Рюд Хисген, Адриан ван дер Вейл

ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ

Значение книги для нашего существования

Ruud Hisgen en Adriaan van der Weel

De lezende mens: De betekenis van het boek voor ons bestaan

Uitgeverij Atlas Contact

Amsterdam | Antwerpen

2022

Издательство выражает признательность Нидерландскому литературному фонду за поддержку этой книги

© 2022 by Ruud Hisgen en Adriaan van der Weel

Originally published by Uitgeverij Atlas Contact, Amsterdam

© И. М. Михайлова (введение, глава 1–4), перевод, 2025

© Е. Б. Асоян (глава 4–8, эпилог), перевод, 2025

© Клим Гречка, оформление обложки, 2025

© Издательство Ивана Лимбаха, 2025

* * *

Я читаю, следовательно я существую.

Вариация на тему Декарта

…читать нужно учиться, как нужно учиться видеть и учиться жить.

Винсент ван Гог. Письма{1}

Мы должны действовать, осознавая, что каждый переломный момент (он же поворотный пункт) — это и миг во времени, и точка в пространстве: в этот миг полезно остановиться и оглянуться, но в этом месте нельзя стоять и ждать, что будет.

Рамсей Наср. Основания

Введение

Ода матросам книжного моря

Никогда не сбиваясь с пути, под защитой книжных обложек, даже когда мир захлопнут, когда не осталось свобод и глаза наши устали от сидения в темной клетке, вы даруете нам яркий свет чтения и морские просторы, вы — матросы книжного моря. <…>

Никогда не сбиваясь с пути, собирая принесенные волнами истории, спеша от страницы к странице, неуемные в поисках, день-деньской вы смотрите на корешки книг и на лица — и все корешки вам знакомы, все тексты и люди любимы.

Марике Лукас Рейневелд,

стихотворение было опубликовано в Twitter 29 апреля 2021 в 7:59

Перемещаясь туда-сюда между миром бумажных текстов и информацией в интернете, мы вдруг останавливаемся перед книжным шкафом. Слушая музыку, льющуюся к нам в комнату из компьютера, мы задаемся вопросом, почему от всех пластинок, кассет и дисков мы давным-давно избавились, а книги так и стоят у нас на полках. Зачем нам эти тонны бумаги, занимающие столько места, и долго ли мы собираемся их хранить? Если мы завтра же их выкинем и в комнате станет больше места и меньше пыли, заживем ли мы тогда другой жизнью, станем ли другими людьми? Будем ли скучать по нашим старым пыльным друзьям? Если у нас не останется книжного шкафа, то, может быть, что-то сотрется из нашей памяти — или же мы просто-напросто обзаведемся, так сказать, электронным книжным шкафом, еще более вместительным? Приведет ли изменение способа чтения к изменениям в нашем мышлении? Имеет ли значение, по каким буквам скользит наш взгляд: по буквам на бумаге или на экране? Ведь чтение в любом случае остается чтением?

Хотя в наше время мы можем сделать почти все на свете с помощью компьютера, для многих людей, выросших с книгами, расстаться с книжным шкафом — слишком решительный шаг. «Расставание — маленькая смерть», поэтому мы предпочитаем не спешить. Несмотря на достижения в цифровом мире, о важности бумажных книг, книжных магазинов и библиотек для нашего общества можно судить по краткой эйфории, царившей после отмены локдауна из-за коронавируса 28 апреля 2021 года. На следующее утро поэт и прозаик Марике Лукас Рейневелд разместил твит со всевозможными сердечками: «Я написал оду матросам книжного моря, героям книготорговли. Вчера снова открылись книжные магазины!» Стихотворение воспевает процесс чтения как чудо. Голландцы, которые по-прежнему любят читать бумажные кни-ги, хотя все остальное уже давно делают на своих смартфонах, пришли в восторг от такой прекрасной новости.

Ненадолго, совсем ненадолго, смолкли озабоченные голоса, годами твердившие о падении интереса к чтению, утрате навыков чтения и малограмотности среди молодежи, о снижении числа покупателей в книжных магазинах и читателей в библиотеках, а также о плачевной ситуации с обучением чтению в школах. Голландцы ненадолго вспомнили о том, какое это волшебное ощущение — бродить по морскому берегу, «собирая принесенные волнами истории», как сформулировал Рейневелд. Но через несколько недель народ забыл о горестях короны и с излишним простодушием решил, что вернулась нормальная жизнь, так что ощущение магии чтения снова сошло на нет.

Когда-то, примерно 6000 лет назад, наши предки изобрели систему фиксации информации. Началось все с права собственности, договоров купли-продажи и сбора налогов, но очень быстро оказалось, что эта система пригодна также для множества других, куда более изысканных целей. Она разрослась и стала средством сохранения мифов и рассказов об исторических событиях, а также способом кодификации законов. На протяжении тысячелетий этот могущественный инструмент оставался в руках немногих посвященных — владеющей грамотой элиты.

В нашем компьютеризированном обществе умение писать перестало быть чем-то магическим. Грамотность стала всеобщей, оттого бросаются в глаза только те случаи, когда кто-то не умеет читать и писать, оттого что плохо учился в школе и забыл все за ненадобностью или из-за нарушений интеллекта. Да это и неудивительно, что безграмотность бросается в глаза. Ведь умением читать овладевают абсолютно все, причем в таком раннем возрасте, что взрослыми мы уже не задумываемся о том, к какому поразительному явлению мы на самом деле причастны. Мы все читаем и пишем, чем дальше — тем больше.

В наши дни мы читаем преимущественно с экрана нашего постоянного и любимого спутника жизни — смартфона. Мы ищем информацию в «Википедии», следим за новостями или просматриваем твиты мировых лидеров, читаем электронные книги. Да и пишем мы без конца: шлем имейлы, сообщения в WhatsApp, делаем заметки, реагируем на блоги, размещаем комментарии, сочиняем фанфики и тому подобное.

Теперь все без каких-либо ограничений выражают свое мнение обо всем, что приходит на ум. Если поразмыслить над нашей привычкой писать без удержу, то сразу станет ясно, что теперь письмо имеет совсем другое значение, чем шесть тысяч лет назад в Месопотамии. Когда-то записывались только те истории, которые были по-настоящему важны для людей и целых культур. А теперь любой человек сообщает в соцсетях, блогах и по WhatsApp буквально обо всем, что с ним происходит.

Причем сообщает он о своей жизни не только с помощью текста. Наш смартфон предоставляет очень много возможностей. Мы фотографируем, снимаем видео, пользуемся навигатором, распоряжаемся финансами, слушаем музыку и аудиокниги, записываем звуки, ищем расписание общественного транспорта, смотрим погоду и так далее и так далее. С помощью этого девайса мы можем даже звонить, хотя делаем это все реже. В очередной раз выясняется, что сложное технологическое устройство на практике применяется не для тех целей, о которых думали его создатели.

Информация о том, как именно мы использовали смартфон, записывается не только тогда, когда мы этого хотим, но и когда мы об этом не думаем: постоянно, по умолчанию, теми цифровыми системами, которыми мы пользуемся просто в силу того, что владеем смартфоном. И это должно вызывать беспокойство. Так что, собственно говоря, между месопотамской культурой и нашей много общего. Недоступные нашему пониманию цифровые системы, которым мы доверили все наше существование и которые фиксируют каждый сделанный шаг, для нас, непосвященных, столь же таинственны, как и письмо для большинства древних месопотамцев.

Эту непостижимость хорошо иллюстрирует дело вдовы ван Сеггерена. В 2019 году Йессика Б. была осуждена за убийство мужа Тьерда ван Сеггерена, совершенное в 2017 году. Доказательством преступления послужили данные, сохранившиеся в мобильных телефонах супругов. На основании сотен фотографий, поисковых запросов в Google, напоминаний о встречах, записанных в электронном календаре, сообщений в мессенджере Facebook{2}, эсэмэсок и сведений о телефонных звонках полиция смогла составить картину произошедшей драмы. К тому же полиция восстановила все перемещения супружеской пары, так что стало точно известно, кто где находился в ту роковую ночь в июле 2017 года. У Йессики не получилось стереть свои электронные следы, так как она понятия не имела, где их искать.

В истории взаимоотношений людей и текстов отчетливо заметны три закономерности. Первая заключается в том, что благодаря появлению все более совершенных технологий мы с каждым годом создаем все больше и больше текстов. А чем больше появляется текстов, тем больше мы читаем. Пять веков назад изобретение печатного станка привело к взрывному росту тиражей книг и к появлению таких СМИ, как газеты и журналы. Почти сразу же послышались жалобы на то, что мозг не в силах вместить столько знаний. В компьютеризированном мире дело обстоит еще хуже. Невообразимый рост общего количества текстов, числа участников мирового текстооборота и скорости коммуникации ни с чем не соизмерим. Мы все стали писателями, и не существует никаких тормозов, чтобы ограничить количество и качество того, что мы делаем достоянием публики. Издателей и редакторов, которые еще недавно служили фильтром, мы отправили в отставку. Мы сами выкладываем все, что хотим, на доступную для всех и каждого витрину интернета.

Все более разностороннее применение компьютеров и смартфонов приводит к неуклонной «текстуализации» нашей повседневной жизни. Наше взаимодействие с окружающими (включая живое общение и телефонные разговоры) чаще и чаще принимает форму обмена текстами. То же самое с распоряжением финансами и покупками. Вместо того чтобы разговаривать с людьми, мы всё делаем с помощью смартфонов.

Вторая закономерность — это неуклонное снижение долговечности тех носителей, на которых мы сохраняем наши тексты. Если шесть тысяч лет назад это были камень и глина, то в Средние века их сменили пергамент и бумага, а теперь и вовсе цифровой экран. Сейчас нас подводит в первую очередь быстрое устаревание операционных систем и систем кодирования, а также софта. Кроме того, та легкость, с которой мы можем менять и стирать тексты в компьютере, ведет к их недолговечности, сколько бы нас ни убеждали, что в цифровом универсуме ничто никогда не потеряется. Не случайно такая платформа, как Snapchat, быстро обрела огромную популярность.

Третья закономерность тесно связана с первыми двумя, а именно: мы все меньше и меньше ожидаем, что текст может долго сохранять актуальность с точки зрения содержания. Соответственно, мы уже не ждем, что написанное нами столь цен-но, что сохранится в веках. Всего двести лет назад Виктор Гюго (1802–1885) называл изобретение книгопечатания в середине XIV века величайшим событием в истории, потому что благодаря ему человеческая мысль стала как никогда вечной и нетленной. На протяжении долгого времени считалось само собой разумеющимся, что написанный текст является залогом бессмертия и автора, и его героев, — мысль, способная в наши дни вызвать только улыбку.

Эти три закономерности касаются только текста. Но, в отличие от прежних способов записи, компьютер, как мы уже отмечали, не ограничивается созданием текстов: мы ежедневно сталкиваемся с компьютеризацией всех областей жизни. Тем самым компьютерная революция столь грандиозна по своим масштабам, что мы просто не в состоянии представить себе ее последствия.

Между тем наш мир — мир постепенного заката «Книжного Миропорядка» — нельзя назвать полностью цифровым. Наш сегодняшний менталитет гибриден, ибо состоит из двух способов мышления: один является результатом многовековой традиции бумажных книг, а второй возникает на основе совсем других свойств, присущих цифровой среде. И никто не знает, что делать с этой гибридностью. Не вызывает сомнения, что цифровая часть нашей жизни разрастается так быстро и неудержимо, что становится доминирующей.

Важно ли, на каком носителе мы читаем? Ведь чтение — это всегда чтение? Последние исследования показали, что роль носителя очень велика. Читая текст с экрана, мы воспринимаем его менее серьезно, чем тот же самый текст на бумаге. Это происходит оттого, что цифровой мир заставляет нас и читать, и осмыслять прочитанное совсем по-другому: главное — намного быстрее, но, соответственно, менее вдумчиво. Вдумчивое чтение возникает только в случае более длинных и сложных текстов, которые мы встречаем в книгах.

Не менее актуален и вопрос о том, не утрачивает ли чтение в современном обществе свою важность. Вопрос кажется риторическим, но мы должны его задать. Ни у кого нет сомнений, что уметь читать необходимо. Но насколько важно искусство чтения для нашего общества и почему именно — об этом мы знаем совсем мало. Почти во всех великих культурах бытует миф о божественном происхождении письма, но не мифы определяют наше сегодняшнее отношение к письменности.

Мы живем в культуре всеобщей грамотности, но, как ни удивительно, этого не осознаем. Во всяком случае, мы уже не проявляем к чтению и письму должного почтения. Чтение стало для нас практическим навыком, необходимым условием для функционирования в обществе. Это же само собой разумеется! Мы овладели навыком чтения в дет-стве и потом на протяжении всей жизни им пользуемся. Когда мы хотим получить новый паспорт или прочитать на упаковке информацию о том или ином продукте питания, когда мы заполняем бюллетень для голосования или налоговую деклара-цию или хотим заявить о себе в соцсетях, мы не можем обойтись без умения читать и писать. Но мы редко задумываемся об этом, как и о том, что значит искусство чтения. Польза, приносимая грамотностью, простирается намного дальше, чем жизнь каждого из нас. Грамотности мы обязаны почти всеми достижениями нашей культуры. Наша правовая система, демократия, образование, наука — без печатного слова все эти достижения были бы немыслимы. Наше мышление, сознание, наша память в огромной мере находятся под влиянием письменных текстов.

Мы редко об этом задумываемся, но история нашей культуры и мир, в котором мы живем, в огромной мере созданы текстами. Форма и содержание текста, с одной стороны, и знания и мышление, которыми мы владеем благодаря текстам, — с другой, теснейшим образом переплетены. Вся наша культурная эволюция зафиксирована в окутывающей наш мир сети текстов. Тексты — это записанные буквами следы деятельности человеческого сознания.

Между тем грамотность по-прежнему не дается нам даром. От природы человек не умеет читать и писать. Каждый из нас потратил много сил, чтобы этому научиться, да и всю нашу культуру грамотного общества мы строили с огромным трудом. Следовательно, эту культуру — какое бы определение мы ей ни дали — следует поддерживать осознанно и старательно. Если, конечно, мы хотим, чтобы она сохранилась, что не разумеется само собой. Ведь поддерживать ее становится все труднее и труднее по мере того, как ослабевает наш пиетет к грамотности, и по мере того, как в цифровом мире обретает силу «ментальный фастфуд»[1]. Ведь с письменным текстом на экране конкурируют такие «простые для восприятия» формы информации, как изображение и звук. Мало сказать — конкурируют: с целью увеличения доходов большие интернет-компании сознательно используют различные приемы, чтобы «подсадить» пользователей. Такое впечатление, что в ход идет буквально все, что может помешать чтению.

Тот факт, что чтению длинных и сложных текстов в наши дни придается все меньшее значение, внушает писателям, издателям и книготорговцам серьезные опасения. Скорость и масштабность цифровой революции превышают любые мыслимые ожидания. При всем значении чтения в современном мире, который целиком и полностью держится на письменном слове, именно чтение длинных и сложных текстов способно обогатить человека как личность. Установлено, что чтение художественной литературы включает наше воображение и развивает умение сопереживать другим. Эмпатия — способность понимать, что происходит в голове у другого человека, — наиважнейший социальный навык. Кажется парадоксальным, что с помощью чтения развиваются социальные навыки, ведь читаем мы обычно в одиночестве. Мир, созданный писателем, каждый читатель воссоздает и пересоздает в своем воображении. Читая, мы проживаем не только свою жизнь, но и жизни других людей — жизни, которые могли быть нашими, жизни героев, решающих вопросы, с которыми и мы можем столкнуться. Как бы мы поступили в такой же ситуации, столь же высоконравственно, как герой книги, или нет? А мы сумели ли бы вовремя остановиться и не совершить ту ошибку, которую делает он? Читая, мы учимся на образцах и на жизненном опыте других — учимся по-настоящему, хотя герои вымышленные.

Чтение прививает навык сосредоточивать внимание на одном предмете. К тому же, что особенно важно в информационном водовороте интернета, чтение предоставляет возможность на какое-то время укрыться от постоянного призыва цифровых медиа обратить внимание на тысячу вещей. Чтение помогает нам оставаться хозяевами своей жизни.

Первый тезис нашей книги состоит в том, что мы недостаточно осознаем, какую огромную роль играет чтение для нашего умения мыслить, а тем самым и для нашего собственного благополучия и благополучия всего общества. Второй тезис таков: для нашего мышления важно не только умение читать, но и способ чтения. Способ чтения во многом определяется технологическим развитием. Глиняные таблички, свитки, печатные страницы, экраны: каждый новый этап развития технологии вел к изменению в способах чтения и мышления. Цифровые технологии, все более и более доминирующие в нашей жизни, оказывают отрицательное воздействие на качество нашего мышления. Третий тезис заключается в утверждении, что чтение и письмо служат иллюстрацией нашей неспособности держать под контролем последствия технологических процессов и их влияния на общество. Хотя все технические новшества изобретаем мы сами, наша власть над ними, как выясняется, лишь иллюзия. Сила личности оказалась весьма мала. История показывает, что мы едва ли способны влиять на ее ход.

В многотысячелетней культурной эволюции человека вновь настал период, когда технология письма переживает головокружительные изменения. Сегодня главный вопрос: что нас ждет вследствие замены чтения с бумаги чтением с экрана. К каким изменениям в процессе чтения и в нашем мышлении это приведет? В этой книге мы вовсе не собираемся делать мрачные предсказания. Но мы полагаем, что общество взирает на цифровизацию жизни чересчур равнодушно. При этом у большинства жителей планеты происходящие изменения в нашем читательском поведении почти не вызывают озабоченности.

«Новое чтение» окажет большое влияние на наше мышление, нашу идентичность, наше образование и наше общество. Государственные инстанции, те, кто отвечает за образование, школьные учителя и преподаватели вузов — все они должны отдавать себе отчет в возникновении «экранной культуры». Только тогда мы сможем ответить на вызовы будущего.

В книге «Средство коммуникации как массаж»{3} (1967) философ Маршалл Маклюэн (1911–1980) пишет о том, что мы даже представить себе не можем, каковы масштабы происходящей у нас на глазах «электрической» революции, — в первую очередь в связи с распространением телевидения. Чтобы показать опасность этой революции для всего мира, он даже придумал неологизм worldpool — «мировой водоворот» — составленное из слова world «мир» и второй части слова whirlpool «водоворот». В наши дни наблюдается настоящий «мировой водоворот» информации, где место телевидения заняли экраны цифровых устройств. Теперь именно они, являясь вездесущим средством коммуникации, воздействуют на наше мышление. Благодаря своей вездесущности и вытекающей из нее, как ни парадоксально, незаметности это средство массовой информации влияет на наш мозг с небывалой силой. Но, как и в случае любой технической революции, непредвиденные побочные эффекты могут оказаться важнее, чем основной, запланированный эффект. Именно оттого, что они побочные и что мы о них не подумали заранее, мы почти не замечаем их воздействия на нас.

Единственный путь к тому, чтобы научиться хоть как-то держать цифровую революцию под контролем, — это понять ее механизм. Маклюэн пишет:

Благодаря способности посмотреть на свое бедственное положение со стороны моряк из рассказа Эдгара Аллана По «Низвержение в Мальстрём» сумел разобраться в том, как работает водоворот, и ему удалось спастись. Мы можем использовать эту стратегию, чтобы разобраться в нашем бедственном положе-нии, в механизмах действия нашего электронного водоворота[2].

Разобраться в нынешнем бедственном положении и предотвратить беду: ради этого мы написали нашу книгу.

В книге мы много будем говорить о письменности и о самом процессе письма. Если чтение и письмо суть действия зеркальные, то письменность и есть само зеркало. История письменности — это в первую очередь история технологий: история длинного ряда технических усовершенствований и новшеств. От пиктограммы к алфавиту, от глиняных дощечек к компьютерному экрану. А вот история чтения принадлежит к сфере общественного развития. Мы вовсе не хотим сказать, что технологии здесь не играют роли, напротив. Как мы увидим, именно свойства, присущие разным технологиям фиксации текстов, и оказывают воздействие на жизнь общества. Социальные последствия каждой такой технологической смены представляют для нас главный интерес в данном исследовании.

Эти последствия взаимосвязаны с разветвленной и постоянно видоизменяющейся системой институтов и поведенческих привычек, а также с общепринятыми нормами и ценностями, проистекающими из способов письма. Влияние данной системы на роль чтения в повседневной жизни мы решили описать другим способом. Это-то и есть самое трудное в стоящей перед нами задаче. Именно потому, что взаимосвязь между технологией письма и характером данной системы не самоочевидна, мы решили сосредоточить внимание не на истории письменности, а на социальной истории чтения, на том, как чтение меняет человека и человечество.

Когда в античном мире достаточно широкий круг людей научился записывать тексты, началась первая научная революция[3]. Язык, зафиксированный в текстах, сработал как рычаг, разом поднявший наш интеллект. Вскоре после изобретения книгопечатания с помощью свинцовых литер произошла вторая научная революция[4]. Благодаря распространению письменности, а позднее и книгопечатания мы стали очень точно фиксировать собранные нами знания и представления о мире, а также о нашем месте в нем. Накопление и хранение знаний расширяет и укрепляет тот фундамент, на котором следующее поколение может строить здание своей науки. После письменности и книгопечатания настал черед цифровых технологий. Они принесли с собой очередное гигантское разрастание объема сохраняемых знаний. Но есть существенное различие: сегодня мы не можем говорить о фиксации знаний. Во всемирном водовороте противоречащих друг другу фактов и мнений все непрерывно течет и изменяется, здесь не существует никакой иерархии, нам не за что ухватиться. От человека требуется большое интеллектуальное усилие, чтобы не утонуть в этом водовороте из текстов, находящихся в текучем изменяющемся состоянии.

Перемещаясь туда-сюда между миром бумажных текстов и информацией в интернете, мы вдруг останавливаемся перед книжным шкафом. Слушая музыку, льющуюся к нам в комнату из компьютера, мы задаемся вопросом, почему от всех пластинок, кассет и дисков мы давным-давно избавились, а книги так и стоят у нас на полках. Зачем нам эти тонны бумаги, занимающие столько места, и долго ли мы собираемся их хранить? Если мы завтра же их выкинем и в комнате станет больше места и меньше пыли, заживем ли мы тогда другой жизнью, станем ли другими людьми? Будем ли скучать по нашим старым пыльным друзьям? Если у нас не останется книжного шкафа, то, может быть, что-то сотрется из нашей памяти — или же мы просто-напросто обзаведемся, так сказать, электронным книжным шкафом, еще более вместительным? Приведет ли изменение способа чтения к изменениям в нашем мышлении? Имеет ли значение, по каким буквам скользит наш взгляд: по буквам на бумаге или на экране? Ведь чтение в любом случае остается чтением?

Хотя в наше время мы можем сделать почти все на свете с помощью компьютера, для многих людей, выросших с книгами, расстаться с книжным шкафом — слишком решительный шаг. «Расставание — маленькая смерть», поэтому мы предпочитаем не спешить. Несмотря на достижения в цифровом мире, о важности бумажных книг, книжных магазинов и библиотек для нашего общества можно судить по краткой эйфории, царившей после отмены локдауна из-за коронавируса 28 апреля 2021 года. На следующее утро поэт и прозаик Марике Лукас Рейневелд разместил твит со всевозможными сердечками: «Я написал оду матросам книжного моря, героям книготорговли. Вчера снова открылись книжные магазины!» Стихотворение воспевает процесс чтения как чудо. Голландцы, которые по-прежнему любят читать бумажные кни-ги, хотя все остальное уже давно делают на своих смартфонах, пришли в восторг от такой прекрасной новости.

Ненадолго, совсем ненадолго, смолкли озабоченные голоса, годами твердившие о падении интереса к чтению, утрате навыков чтения и малограмотности среди молодежи, о снижении числа покупателей в книжных магазинах и читателей в библиотеках, а также о плачевной ситуации с обучением чтению в школах. Голландцы ненадолго вспомнили о том, какое это волшебное ощущение — бродить по морскому берегу, «собирая принесенные волнами истории», как сформулировал Рейневелд. Но через несколько недель народ забыл о горестях короны и с излишним простодушием решил, что вернулась нормальная жизнь, так что ощущение магии чтения снова сошло на нет.

Когда-то, примерно 6000 лет назад, наши предки изобрели систему фиксации информации. Началось все с права собственности, договоров купли-продажи и сбора налогов, но очень быстро оказалось, что эта система пригодна также для множества других, куда более изысканных целей. Она разрослась и стала средством сохранения мифов и рассказов об исторических событиях, а также способом кодификации законов. На протяжении тысячелетий этот могущественный инструмент оставался в руках немногих посвященных — владеющей грамотой элиты.

В нашем компьютеризированном обществе умение писать перестало быть чем-то магическим. Грамотность стала всеобщей, оттого бросаются в глаза только те случаи, когда кто-то не умеет читать и писать, оттого что плохо учился в школе и забыл все за ненадобностью или из-за нарушений интеллекта. Да это и неудивительно, что безграмотность бросается в глаза. Ведь умением читать овладевают абсолютно все, причем в таком раннем возрасте, что взрослыми мы уже не задумываемся о том, к какому поразительному явлению мы на самом деле причастны. Мы все читаем и пишем, чем дальше — тем больше.

В наши дни мы читаем преимущественно с экрана нашего постоянного и любимого спутника жизни — смартфона. Мы ищем информацию в «Википедии», следим за новостями или просматриваем твиты мировых лидеров, читаем электронные книги. Да и пишем мы без конца: шлем имейлы, сообщения в WhatsApp, делаем заметки, реагируем на блоги, размещаем комментарии, сочиняем фанфики и тому подобное.

Теперь все без каких-либо ограничений выражают свое мнение обо всем, что приходит на ум. Если поразмыслить над нашей привычкой писать без удержу, то сразу станет ясно, что теперь письмо имеет совсем другое значение, чем шесть тысяч лет назад в Месопотамии. Когда-то записывались только те истории, которые были по-настоящему важны для людей и целых культур. А теперь любой человек сообщает в соцсетях, блогах и по WhatsApp буквально обо всем, что с ним происходит.

Причем сообщает он о своей жизни не только с помощью текста. Наш смартфон предоставляет очень много возможностей. Мы фотографируем, снимаем видео, пользуемся навигатором, распоряжаемся финансами, слушаем музыку и аудиокниги, записываем звуки, ищем расписание общественного транспорта, смотрим погоду и так далее и так далее. С помощью этого девайса мы можем даже звонить, хотя делаем это все реже. В очередной раз выясняется, что сложное технологическое устройство на практике применяется не для тех целей, о которых думали его создатели.

Информация о том, как именно мы использовали смартфон, записывается не только тогда, когда мы этого хотим, но и когда мы об этом не думаем: постоянно, по умолчанию, теми цифровыми системами, которыми мы пользуемся просто в силу того, что владеем смартфоном. И это должно вызывать беспокойство. Так что, собственно говоря, между месопотамской культурой и нашей много общего. Недоступные нашему пониманию цифровые системы, которым мы доверили все наше существование и которые фиксируют каждый сделанный шаг, для нас, непосвященных, столь же таинственны, как и письмо для большинства древних месопотамцев.

Эту непостижимость хорошо иллюстрирует дело вдовы ван Сеггерена. В 2019 году Йессика Б. была осуждена за убийство мужа Тьерда ван Сеггерена, совершенное в 2017 году. Доказательством преступления послужили данные, сохранившиеся в мобильных телефонах супругов. На основании сотен фотографий, поисковых запросов в Google, напоминаний о встречах, записанных в электронном календаре, сообщений в мессенджере Facebook{2}, эсэмэсок и сведений о телефонных звонках полиция смогла составить картину произошедшей драмы. К тому же полиция восстановила все перемещения супружеской пары, так что стало точно известно, кто где находился в ту роковую ночь в июле 2017 года. У Йессики не получилось стереть свои электронные следы, так как она понятия не имела, где их искать.

В истории взаимоотношений людей и текстов отчетливо заметны три закономерности. Первая заключается в том, что благодаря появлению все более совершенных технологий мы с каждым годом создаем все больше и больше текстов. А чем больше появляется текстов, тем больше мы читаем. Пять веков назад изобретение печатного станка привело к взрывному росту тиражей книг и к появлению таких СМИ, как газеты и журналы. Почти сразу же послышались жалобы на то, что мозг не в силах вместить столько знаний. В компьютеризированном мире дело обстоит еще хуже. Невообразимый рост общего количества текстов, числа участников мирового текстооборота и скорости коммуникации ни с чем не соизмерим. Мы все стали писателями, и не существует никаких тормозов, чтобы ограничить количество и качество того, что мы делаем достоянием публики. Издателей и редакторов, которые еще недавно служили фильтром, мы отправили в отставку. Мы сами выкладываем все, что хотим, на доступную для всех и каждого витрину интернета.

Все более разностороннее применение компьютеров и смартфонов приводит к неуклонной «текстуализации» нашей повседневной жизни. Наше взаимодействие с окружающими (включая живое общение и телефонные разговоры) чаще и чаще принимает форму обмена текстами. То же самое с распоряжением финансами и покупками. Вместо того чтобы разговаривать с людьми, мы всё делаем с помощью смартфонов.

Вторая закономерность — это неуклонное снижение долговечности тех носителей, на которых мы сохраняем наши тексты. Если шесть тысяч лет назад это были камень и глина, то в Средние века их сменили пергамент и бумага, а теперь и вовсе цифровой экран. Сейчас нас подводит в первую очередь быстрое устаревание операционных систем и систем кодирования, а также софта. Кроме того, та легкость, с которой мы можем менять и стирать тексты в компьютере, ведет к их недолговечности, сколько бы нас ни убеждали, что в цифровом универсуме ничто никогда не потеряется. Не случайно такая платформа, как Snapchat, быстро обрела огромную популярность.

Третья закономерность тесно связана с первыми двумя, а именно: мы все меньше и меньше ожидаем, что текст может долго сохранять актуальность с точки зрения содержания. Соответственно, мы уже не ждем, что написанное нами столь цен-но, что сохранится в веках. Всего двести лет назад Виктор Гюго (1802–1885) называл изобретение книгопечатания в середине XIV века величайшим событием в истории, потому что благодаря ему человеческая мысль стала как никогда вечной и нетленной. На протяжении долгого времени считалось само собой разумеющимся, что написанный текст является залогом бессмертия и автора, и его героев, — мысль, способная в наши дни вызвать только улыбку.

Эти три закономерности касаются только текста. Но, в отличие от прежних способов записи, компьютер, как мы уже отмечали, не ограничивается созданием текстов: мы ежедневно сталкиваемся с компьютеризацией всех областей жизни. Тем самым компьютерная революция столь грандиозна по своим масштабам, что мы просто не в состоянии представить себе ее последствия.

Между тем наш мир — мир постепенного заката «Книжного Миропорядка» — нельзя назвать полностью цифровым. Наш сегодняшний менталитет гибриден, ибо состоит из двух способов мышления: один является результатом многовековой традиции бумажных книг, а второй возникает на основе совсем других свойств, присущих цифровой среде. И никто не знает, что делать с этой гибридностью. Не вызывает сомнения, что цифровая часть нашей жизни разрастается так быстро и неудержимо, что становится доминирующей.

Важно ли, на каком носителе мы читаем? Ведь чтение — это всегда чтение? Последние исследования показали, что роль носителя очень велика. Читая текст с экрана, мы воспринимаем его менее серьезно, чем тот же самый текст на бумаге. Это происходит оттого, что цифровой мир заставляет нас и читать, и осмыслять прочитанное совсем по-другому: главное — намного быстрее, но, соответственно, менее вдумчиво. Вдумчивое чтение возникает только в случае более длинных и сложных текстов, которые мы встречаем в книгах.

Не менее актуален и вопрос о том, не утрачивает ли чтение в современном обществе свою важность. Вопрос кажется риторическим, но мы должны его задать. Ни у кого нет сомнений, что уметь читать необходимо. Но насколько важно искусство чтения для нашего общества и почему именно — об этом мы знаем совсем мало. Почти во всех великих культурах бытует миф о божественном происхождении письма, но не мифы определяют наше сегодняшнее отношение к письменности.

Мы живем в культуре всеобщей грамотности, но, как ни удивительно, этого не осознаем. Во всяком случае, мы уже не проявляем к чтению и письму должного почтения. Чтение стало для нас практическим навыком, необходимым условием для функционирования в обществе. Это же само собой разумеется! Мы овладели навыком чтения в дет-стве и потом на протяжении всей жизни им пользуемся. Когда мы хотим получить новый паспорт или прочитать на упаковке информацию о том или ином продукте питания, когда мы заполняем бюллетень для голосования или налоговую деклара-цию или хотим заявить о себе в соцсетях, мы не можем обойтись без умения читать и писать. Но мы редко задумываемся об этом, как и о том, что значит искусство чтения. Польза, приносимая грамотностью, простирается намного дальше, чем жизнь каждого из нас. Грамотности мы обязаны почти всеми достижениями нашей культуры. Наша правовая система, демократия, образование, наука — без печатного слова все эти достижения были бы немыслимы. Наше мышление, сознание, наша память в огромной мере находятся под влиянием письменных текстов.

Мы редко об этом задумываемся, но история нашей культуры и мир, в котором мы живем, в огромной мере созданы текстами. Форма и содержание текста, с одной стороны, и знания и мышление, которыми мы владеем благодаря текстам, — с другой, теснейшим образом переплетены. Вся наша культурная эволюция зафиксирована в окутывающей наш мир сети текстов. Тексты — это записанные буквами следы деятельности человеческого сознания.

Между тем грамотность по-прежнему не дается нам даром. От природы человек не умеет читать и писать. Каждый из нас потратил много сил, чтобы этому научиться, да и всю нашу культуру грамотного общества мы строили с огромным трудом. Следовательно, эту культуру — какое бы определение мы ей ни дали — следует поддерживать осознанно и старательно. Если, конечно, мы хотим, чтобы она сохранилась, что не разумеется само собой. Ведь поддерживать ее становится все труднее и труднее по мере того, как ослабевает наш пиетет к грамотности, и по мере того, как в цифровом мире обретает силу «ментальный фастфуд»[1]. Ведь с письменным текстом на экране конкурируют такие «простые для восприятия» формы информации, как изображение и звук. Мало сказать — конкурируют: с целью увеличения доходов большие интернет-компании сознательно используют различные приемы, чтобы «подсадить» пользователей. Такое впечатление, что в ход идет буквально все, что может помешать чтению.

Тот факт, что чтению длинных и сложных текстов в наши дни придается все меньшее значение, внушает писателям, издателям и книготорговцам серьезные опасения. Скорость и масштабность цифровой революции превышают любые мыслимые ожидания. При всем значении чтения в современном мире, который целиком и полностью держится на письменном слове, именно чтение длинных и сложных текстов способно обогатить человека как личность. Установлено, что чтение художественной литературы включает наше воображение и развивает умение сопереживать другим. Эмпатия — способность понимать, что происходит в голове у другого человека, — наиважнейший социальный навык. Кажется парадоксальным, что с помощью чтения развиваются социальные навыки, ведь читаем мы обычно в одиночестве. Мир, созданный писателем, каждый читатель воссоздает и пересоздает в своем воображении. Читая, мы проживаем не только свою жизнь, но и жизни других людей — жизни, которые могли быть нашими, жизни героев, решающих вопросы, с которыми и мы можем столкнуться. Как бы мы поступили в такой же ситуации, столь же высоконравственно, как герой книги, или нет? А мы сумели ли бы вовремя остановиться и не совершить ту ошибку, которую делает он? Читая, мы учимся на образцах и на жизненном опыте других — учимся по-настоящему, хотя герои вымышленные.

Чтение прививает навык сосредоточивать внимание на одном предмете. К тому же, что особенно важно в информационном водовороте интернета, чтение предоставляет возможность на какое-то время укрыться от постоянного призыва цифровых медиа обратить внимание на тысячу вещей. Чтение помогает нам оставаться хозяевами своей жизни.

Первый тезис нашей книги состоит в том, что мы недостаточно осознаем, какую огромную роль играет чтение для нашего умения мыслить, а тем самым и для нашего собственного благополучия и благополучия всего общества. Второй тезис таков: для нашего мышления важно не только умение читать, но и способ чтения. Способ чтения во многом определяется технологическим развитием. Глиняные таблички, свитки, печатные страницы, экраны: каждый новый этап развития технологии вел к изменению в способах чтения и мышления. Цифровые технологии, все более и более доминирующие в нашей жизни, оказывают отрицательное воздействие на качество нашего мышления. Третий тезис заключается в утверждении, что чтение и письмо служат иллюстрацией нашей неспособности держать под контролем последствия технологических процессов и их влияния на общество. Хотя все технические новшества изобретаем мы сами, наша власть над ними, как выясняется, лишь иллюзия. Сила личности оказалась весьма мала. История показывает, что мы едва ли способны влиять на ее ход.

В многотысячелетней культурной эволюции человека вновь настал период, когда технология письма переживает головокружительные изменения. Сегодня главный вопрос: что нас ждет вследствие замены чтения с бумаги чтением с экрана. К каким изменениям в процессе чтения и в нашем мышлении это приведет? В этой книге мы вовсе не собираемся делать мрачные предсказания. Но мы полагаем, что общество взирает на цифровизацию жизни чересчур равнодушно. При этом у большинства жителей планеты происходящие изменения в нашем читательском поведении почти не вызывают озабоченности.

«Новое чтение» окажет большое влияние на наше мышление, нашу идентичность, наше образование и наше общество. Государственные инстанции, те, кто отвечает за образование, школьные учителя и преподаватели вузов — все они должны отдавать себе отчет в возникновении «экранной культуры». Только тогда мы сможем ответить на вызовы будущего.

В книге «Средство коммуникации как массаж»{3} (1967) философ Маршалл Маклюэн (1911–1980) пишет о том, что мы даже представить себе не можем, каковы масштабы происходящей у нас на глазах «электрической» революции, — в первую очередь в связи с распространением телевидения. Чтобы показать опасность этой революции для всего мира, он даже придумал неологизм worldpool — «мировой водоворот» — составленное из слова world «мир» и второй части слова whirlpool «водоворот». В наши дни наблюдается настоящий «мировой водоворот» информации, где место телевидения заняли экраны цифровых устройств. Теперь именно они, являясь вездесущим средством коммуникации, воздействуют на наше мышление. Благодаря своей вездесущности и вытекающей из нее, как ни парадоксально, незаметности это средство массовой информации влияет на наш мозг с небывалой силой. Но, как и в случае любой технической революции, непредвиденные побочные эффекты могут оказаться важнее, чем основной, запланированный эффект. Именно оттого, что они побочные и что мы о них не подумали заранее, мы почти не замечаем их воздействия на нас.

Единственный путь к тому, чтобы научиться хоть как-то держать цифровую революцию под контролем, — это понять ее механизм. Маклюэн пишет:

Благодаря способности посмотреть на свое бедственное положение со стороны моряк из рассказа Эдгара Аллана По «Низвержение в Мальстрём» сумел разобраться в том, как работает водоворот, и ему удалось спастись. Мы можем использовать эту стратегию, чтобы разобраться в нашем бедственном положе-нии, в механизмах действия нашего электронного водоворота[2].

Разобраться в нынешнем бедственном положении и предотвратить беду: ради этого мы написали нашу книгу.

В книге мы много будем говорить о письменности и о самом процессе письма. Если чтение и письмо суть действия зеркальные, то письменность и есть само зеркало. История письменности — это в первую очередь история технологий: история длинного ряда технических усовершенствований и новшеств. От пиктограммы к алфавиту, от глиняных дощечек к компьютерному экрану. А вот история чтения принадлежит к сфере общественного развития. Мы вовсе не хотим сказать, что технологии здесь не играют роли, напротив. Как мы увидим, именно свойства, присущие разным технологиям фиксации текстов, и оказывают воздействие на жизнь общества. Социальные последствия каждой такой технологической смены представляют для нас главный интерес в данном исследовании.

Эти последствия взаимосвязаны с разветвленной и постоянно видоизменяющейся системой институтов и поведенческих привычек, а также с общепринятыми нормами и ценностями, проистекающими из способов письма. Влияние данной системы на роль чтения в повседневной жизни мы решили описать другим способом. Это-то и есть самое трудное в стоящей перед нами задаче. Именно потому, что взаимосвязь между технологией письма и характером данной системы не самоочевидна, мы решили сосредоточить внимание не на истории письменности, а на социальной истории чтения, на том, как чтение меняет человека и человечество.

Когда в античном мире достаточно широкий круг людей научился записывать тексты, началась первая научная революция[3]. Язык, зафиксированный в текстах, сработал как рычаг, разом поднявший наш интеллект. Вскоре после изобретения книгопечатания с помощью свинцовых литер произошла вторая научная революция[4]. Благодаря распространению письменности, а позднее и книгопечатания мы стали очень точно фиксировать собранные нами знания и представления о мире, а также о нашем месте в нем. Накопление и хранение знаний расширяет и укрепляет тот фундамент, на котором следующее поколение может строить здание своей науки. После письменности и книгопечатания настал черед цифровых технологий. Они принесли с собой очередное гигантское разрастание объема сохраняемых знаний. Но есть существенное различие: сегодня мы не можем говорить о фиксации знаний. Во всемирном водовороте противоречащих друг другу фактов и мнений все непрерывно течет и изменяется, здесь не существует никакой иерархии, нам не за что ухватиться. От человека требуется большое интеллектуальное усилие, чтобы не утонуть в этом водовороте из текстов, находящихся в текучем изменяющемся состоянии.

Структура книги

Сегодня множество вопросов, связанных с чтением, вызывают беспокойство. Некоторые мы назовем — малограмотность, дислексия и безграмотность, — но подробно останавливаться на них не будем. Нас интересует в первую очередь не важность различных нарративов и не знание литературы. Но не оттого, что мы считаем эти аспекты малозначительными — наоборот! — а оттого, что мы выбрали другой угол зрения на проблему чтения. Книга посвящена тому, сколь бесконечно важно чтение для нашей культуры и мышления, что меняет в читательских привычках развитие цифровых технологий, каковы последствия этих изменений для мышления и можно ли на эти изменения повлиять.

В девяти разделах книги будут рассмотрены следующие вопросы.

1. Без чтения и грамотности современное общество не могло бы существовать. Чем детальнее мы пытаемся рассмотреть этот сложный феномен, тем неуловимее он оказывается. Чтение сделало нас теми, кто мы есть, каждого из нас в отдельности и все человечество в целом, но что такое чтение и почему мы читаем — это загадка. Потому мы и должны выяснить, чем является чтение для нас.

2. Несмотря на огромную важность чтения для человечества в целом и для отдельной личности, оно остается загадочным явлением. Говорить и слушать ребенок учится легко, но для овладения чтением и письмом необходимо приложить большие усилия. Что же такое чтение и как именно происходит этот процесс?

3. Чтение возникло всего лишь 400 поколений назад, в то время как люди живут на земле уже несколько миллионов лет и около миллиона лет умеют разговаривать. Как возникли чтение и письмо и как они смогли за такое короткое время занять столь важное место в нашей культуре, что с конца XIX века ее по праву можно назвать «книжной культурой»? Без изобретения Гутенберга победоносное шествие печатной книги было бы невозможно.

4. Возникновение книжной культуры естественным образом привело к появлению широкого диапазона способов применения текстов. Но чего мы не осознаем, так это влияния чтения на нас самих. В этом смысле «вдумчивое чтение» можно считать высшей формой общения с текстом, так как оно лучше всего оттачивает наше мышление.

5. Сегодня книжная культура идет на спад. На протяжении ХХ века книга и даже текст как средство коммуникации по ряду причин стали отходить на второй план. Чтение не утрачивает своей значимости, но книжная культура сменилась экранной и соответственно изменилось наше читательское поведение.

6. Нынешний кризис, в особенности отвыкание людей от вдумчивого чтения, заставляет нас поразмыслить о важности чтения. Что мы можем потерять, что мы можем приобрести? Вдумчивое чтение требует инвестиции времени и усилий. Готовы ли мы к такой инвестиции?

7. Возникает вопрос: что нам делать — в первую очередь как отдельным личностям, но и как обществу в целом, — чтобы заставить себя и других взяться за чтение книг.

8. Заключение: вдумчивое чтение, будучи необходимым условием для развития умения мыслить, должно сохранить свои позиции в нашей культуре.

9. Те уроки, которые следует извлечь из наших рассуждений, мы подытожим в 22 тезисах о чтении.

Глава 1. Почему так важно читать?

Ты сидишь в классе — и тут приходит озарение. Бездушные черные закорючки, выстроившиеся на странице неподвижными рядами, начинают оживать. Туман медленно рассеивается, и ты входишь в мир, создаваемый этими значками. Да, конечно, ты уже бывал в нем раньше, но только за руку с мамой, читавшей тебе вслух. А теперь ты можешь путешествовать по этому безграничному миру сам, когда тебе захочется.

Общество, основанное на текстах

Когда-то человек думал, что он — венец творения, что он стоит выше всех прочих животных, не говоря уже о растениях, насекомых и низших формах жизни. Человек — властелин и хозяин природы… Этим заблуждением мы обязаны рассказу о сотворении мира в Библии, согласно которому Бог создал людей, чтобы они владычествовали «над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт 1, 26). Но на протяжении ХХ века мнение человека о себе становилось все ниже и ниже — как ни иронично, именно в результате накопленных им знаний. Мы уже не можем не признать, что наша уникальность вовсе не столь безоговорочна, как считалось тысячелетиями. Животные тоже умеют использовать различные предметы для добывания пищи, делать дедуктивные умозаключения и строить социальные отношения, похожие на отношения в человеческом обществе. Любовь и дружба, горе и скорбь, обман, верность и даже юмор — вот некоторые элементы нашего поведения, которые присущи и животным. Выяснилось, что даже язык, которым человек долго гордился как своим уникальным достижением, вовсе таковым не является. Оказалось, что, например, дельфины (ультразвуковыми сигналами) и шимпанзе (жестами) пользуются системами коммуникаций, сходными с человеческим языком. Различия между человеком и другими видами животных носят градуальный характер. Однако в нашей жизни все же имеется ряд компонентов, свойственных только человеку. Мы одни умеем мыслить абстрактными символами, мы одни обладаем способностью к созерцанию и спекулятивному мышлению, позволяющим нам думать о предметах, реально не существующих, или о том, что это значит — иметь сознание. В этом ряду особых достижений, связанных с высокой организацией нашего мозга, стоит также предмет данной книги — владение письменной формой языка, то есть умение читать и писать.

Умение человека читать и писать — поистине выдающееся достижение, хоть мы этого порой и не замечаем. Через пять тысячелетий после возникновения письменности Галилео Галилей (1564–1642) назвал письмо венцом изобретений человечества. О его восхищении красноречиво свидетельствует следующее высказывание:

Каким блистательным, вознесшимся выше всех прочих грандиозных изобретений, был разум того, кто нашел способ сообщать свои глубочайшие мысли любому другому человеку, в том числе сколь угодно удаленному в пространстве или во времени! Способ разговаривать с людьми, находящимися в Индии, или с теми, кто не родился и не родится еще через тысячу или десять тысяч лет! Причем делать это так просто! Всего лишь за счет различного расположения двадцати буковок на листе бумаги. Это поистине венец всех поразительных изобретений человечества[5].

Нельзя сказать, что до появления письменности мы не умели думать, но чтение и письмо дало гигантский толчок к развитию нашего мышления. Они позволяют нам видеть отчетливо и объективно такие вещи, которые до этого были субъективными и трудноуловимыми. Чтение дает нашим размышлениям о других, о самих себе, о нашем происхождении и о будущем новую, острую фокусировку. За те пять тысяч лет, что человечество читает надписи на глиняных дощечках, бересте, камнях, пергаменте, бумаге и прочих носителях, сформировалась наша культура. Именно чтением определяется наша идентичность и как биологического вида Homo sapiens, и как индивидуума. Не зря мы делим прошлое на предысторию, о которой не существует письменных источников, и историю, зафиксированную в письменности. Такое событие, как изобретение письма, стоит в одном ряду с другими первостепенными вехами: возникновением языка, освоением огня, зарождением сельского хозяйства, появлением денег; все это — важнейшие достижения в человеческой истории. За те пять с лишним тысячелетий, что мы умеем писать, в разных точках мира было изобретено бесчисленное множество способов письма. Пять тысяч лет: на первый взгляд, это очень много, но в общей картине эволюции человека невероятно мало. Ибо язык возник в интервале между двумя миллионами (первые Homo) и двумястами тысячами (Homo sapiens) лет назад. Так что, если сравнивать с языком, то письменность — явление молодое. И уже совсем новое явление — это широкое (но отнюдь не повсеместное) распространение грамотности, которое можно датировать концом XIX века, то есть не более десяти поколений назад. Многие языки мира не имеют своей письменности. Но в нашем случае письменная форма языка давно стала чем-то само собой разумеющимся. Более того: если сначала умение читать и писать открывало перед человеком новые горизонты и возможность избавиться от множества ограничений, то уже вскоре грамотность сама приобрела принудительный характер. С XIX века каждый ребенок обязан учиться читать и писать. Человек, не знающий грамоты, становится гражданином второго сорта.

В наше время надоело слушать рассуждения о том, что люди читают слишком мало и слишком плохо, теряя навык чтения, что вызывает тревогу (Глава 6). Все свято верят в важность чтения. Но мы не отдаем себе отчета в том, до какой степени именно чтение сформировало человека как индивидуума и человеческое общество в целом. Ведь почему чтение так важно? Потому что, если ты не научишься читать, ты не сможешь полноценно функционировать в современном обществе. Это мы все понимаем. Но почему? Зачем именно надо читать? Что нам это дает?

Когда в Нидерландах заводят речь об утрате навыков чтения, то чаще всего начинают сокрушаться по поводу незнания литературы. Хотя, как мы продемонстрируем ниже, это только малая часть большой проблемы, литература, несомненно, очень важна, ибо в литературе зафиксировано наше видение мира, наши истории о жизни. Для человечества и для культуры характерно рассказывание историй. Это то, что больше все любит делать наш мозг. Положите на стол две фотографии — и мозг тотчас начнет выдумывать про них истории. Независимо от того, действительно ли между фотографиями есть какая-то связь или эта связь лишь предполагается, наш мозг автоматически начинает вырабатывать варианты причинно-следственных отношений между ними. Создание историй, вероятно, давало человеку какие-то эволюционные преимущества. В любом случае существуют указания на то, что без таких историй мы не смогли бы настолько социализироваться, чтобы вместе жить и вместе работать в городах-миллионниках[6].

Чтобы понять, насколько важны для нас тек-сты, надо смотреть гораздо шире. Со второй половины XIX века книги, журналы и газеты представляют собой важный способ оповещать мир о новых знаниях. Все результаты измерений и наблюдений, все глубокомысленные рассуждения, все плоды человеческого творчества были занесены в книги и влиты в грандиозную постройку, возводимую человечеством во славу собственного разума. Фундамент этой Вавилонской башни был заложен сразу после возникновения письменности. С изобретением книгопечатания строительство пошло ускоренными темпами, а с XIX века башня стала расти чересчур стремительно. Если до этого взбираться на верхние этажи разрешалось только элите, знавшей грамоту, то теперь туда полезли все. Рост популярности чтения сопровождался безудержным оптимизмом, ведь чтение — ключ к знаниям, а знания делают человека сильным, помогая справиться с непредсказуемыми жизненными ситуациями. Образованность, саморазвитие, эмансипация, движение вперед в области политики, экономики, культуры: грамотность обещала человечеству лучшее будущее.

Из-за возрастающей доступности книг и периодики этот параллельный «мир текстов» вышел из берегов и уже не поддается контролю. После изобретения книгопечатания, а в еще большей мере после распространения грамотности в XIX веке и распространения цифровых носителей в последние десятилетия количество книг и прочих текстов растет с головокружительной скоростью. Школь-ное образование переживает кризис, ибо по мере роста суммы наших знаний детям все труднее учиться в них ориентироваться и находить себе применение в непрерывно меняющемся обществе. Школьная программа становится все более напряженной.

Представление о важности чтения в наше время кажется чем-то само собой разумеющимся, но так было не всегда. Отнюдь не все были убеждены в том, что распространение грамотности — благое дело. Некоторые открыто сомневались в том, обладают ли «широкие массы» достаточной интеллектуальной и моральной зрелостью, чтобы получить свободный доступ к знаниям. В XIX веке многие интеллектуалы высказывали опасения, что массовая грамотность, массовое среднее образование и, как результат, массовая культура будут не так уж полезны для общества.

Как раз в этот самый критический момент грянула Первая мировая война, принесшая огромное разочарование. Может быть, ваша хваленая образованность, ваше саморазвитие, эмансипация и движение вперед как раз и ввергли человечество в этот ад на земле? Надежда на то, что Первая мировая война была случайным феноменом, издержкой мировой истории, призванной преподать нам урок, улетучилась с началом Второй мировой войны. Оказалось, что как союзники, так и нацисты весьма успешно пользовались плодами всеобщей грамотности, существующей к этому времени во всей Европе. Но грамотность не смогла смягчить ужасы войны ни на йоту, не говоря уже о том, чтобы ее предотвратить.

Вопреки всем сомнениям относительно полезности языка и грамотности джинн был выпущен из бутылки. Письменный текст, а тем самым и чтение оказались вплетены в сложнейшую ткань общественной жизни. Если бы письменных текстов не существовало, общественная жизнь не могла быть столь многообразной. Необходимым условием для функционирования в социуме была и есть грамотность. А чтобы стать грамотным, необходимо учиться в школе, где все обучение базируется на умении читать и писать. Это умение служит основой жизнедеятельности не только для общества, но и для школьного образования. Ведь по всем предметам написаны учебники, которые школьники обязаны читать.

Не менее важно и то, что массовое умение читать и писать создавало условия для невиданной ранее политической и социальной эмансипации. Формирование демократии шло рука об руку с приобщением широких слоев общества к грамотности. Без этого демократия не могла бы расцвести, ведь ее важнейшие институты — высшее образование, суды и наличие управленческого аппарата. Без малейшего преувеличения можно сказать, что современная демократия — прямой продукт всеобщей грамотности, возникшей в конце XIX века.

Между тем другие информационные средства — кино, радио, телевидение — дожидались своего часа. Они идеально подошли для выполнения новостных и развлекательных функций, поэтому быстро завоевали популярность. Письменный текст утратил монополию на распространение знаний и информации. В школах также попробовали экспериментировать с новыми медиа. Уже в 1913 году Томас Эдисон (1847–1931) заявил, что «школьные учебники скоро окажутся вчерашним днем», ибо «стало возможным преподавать все области человеческого знания с помощью кино». В 1960-х годах многие поверили, что в современных школьных классах радиоприемники и телевизоры будут таким же привычным предметом обстановки, как школьная доска. Именно телевизор за короткое время стал пользоваться огромной популярностью. В Американском Самоа, например, было решено использовать телевидение для решения проблемы нехватки учителей. В результате в 1966 году четверо из пяти самоанских школьников занимались просмотром телепередач от трети до четверти времени, проводимого в школе.

Тем не менее оказалось, что учебники играют все же более важную роль, чем думали многие. Несмотря на сомнения насчет экспрессивного потенциала языка, несмотря на разочарование вследствие Первой мировой войны в представлении о грамотности как залоге цивилизованного мира, несмотря на привлекательность новых медиа и попыток использовать их в школе, ядром школьного образования остались учебники. В 1973 году на Самоа также было решено прекратить эксперимент с телевидением.

Все множество человеческих знаний по-прежнему сохраняется в первую очередь в письменной форме. Хотя существуют и другие способы узнать что-то новое, например с помощью движущихся кадров или звука, письменный текст оказался самым надежным средством передачи информации. Значения языковых единиц могут быть зафиксированы письменно, например в учебниках и словарях, к которым может обратиться любой умеющий читать. За счет этого текст способен передавать смыслы достаточно ясно и однозначно. Те, кто утверждают, что одна картинка может сказать больше, чем тысяча слов, подразумевают, скорее всего, описание чего-то словами. Ибо теории, понятия, абстракции и правила, равно как приказы и запреты, либо не могут быть выражены в картинках, либо весьма неотчетливо. Дэвид Олсон (1935) приводит в своей великолепной книге «Бумажный мир» (1994) отличный пример. Как можно выразить рисунком заповедь «не убий»?[7]

Когда общая грамотность достигла критиче-ской массы, ничто уже не могло вызвать сомнения в первостепенной важности письменного языка. Эта центральная позиция в наши дни настолько непоколебима, что без письменных текстов и, соответственно, всеобщей грамотности наше бытие уже немыслимо.

Записанная ацтекским пиктографическим письмом пятая (что понятно по числу кружочков) заповедь: не убий.

В этом объявлении, состоящем из четырех «строк», британский губернатор Джордж Артур (1784–1854) постарался с помощью пиктограмм донести до безграмотных аборигенов мысль о равенстве всех людей перед законом. Любой, кто совершит в Земле Ван-Димена (нынешней Тасмании) насильственное преступление, получит наказание, будь это австралийский абориген или европеец-колонист.

Сложность письменного языка

Текст позволяет накапливать чрезвычайно сложную информацию, а также ею обмениваться. Поскольку в наши дни считается само собой разумеющимся, что (почти) все люди умеют читать, мы с легкостью забываем, насколько поразительна эта способность нашего мозга. Как хорошо, что наш мозг столь силен, думаем мы, иначе об этом самом чтении мы бы и помыслить не могли. Но правда ли дело обстоит именно так? Действительно ли человек научился выражать свои мысли и чувства с помощью языка в результате какого-то качественного скачка в развитии мозга? Или наоборот: причиной такого прорыва послужили возможности языка? Наука пока не дала ответа, но постепенно накапливается все больше доводов в пользу второго сценария: именно язык вызвал значительное увеличение вместимости человеческого мозга. Так что давайте помнить об этом сценарии, когда будем стараться проследить, насколько сложным процессом является чтение.

Чтение — несомненно, нечто большее, чем практическая способность расшифровывать текст. Чтение определяет принцип, лежащий в основе мышления индивида и его общения с другими, и, соответственно, тот принцип, на основе которого упорядочено наше общество. Для того чтобы понять феномен чтения во всем его богатстве, требуется огромное множество научных дисциплин. Если вы хотите составить представление о том, с какой головокружительной скоростью пополняются наши знания о феномене чтения, вы можете познакомиться с идеями ученых, работающих в области педагогики и психологии (Willingham D. The Reading Mind: A Cognitive Approach to Understanding How the Mind Reads, 2017), философии (Worth S. In Defense of Reading, 2017), книговедения (Lyons M. A History of Reading and Writing in the Western World, 2010), нейронауки (Dehaene S. Reading in the Brain: The Science and Evolution of a Human Invention, 2010), литературоведения и медиаведения (Puchner M. The Written World: How Literature Shaped History, 2017), биологии, библиотековедения, информационной науки и лингвистики (Baron N. How We Read Now: Strategic Choices for Print, Screen, and Audio, 2021), социологии (Furedi F. Power of Reading: From Socrates to Twitter, 2015), типографики (Unger G. Terwijl je leest, 2006) и так далее. Поскольку чтение — исключительно сложный процесс, нам будет трудно логично изложить все актуальные сведения о нем простыми словами.

То, что мы называем чтением, представляет собой значительный набор способов взаимодействия с текстами, например: изучение и запоминание, наслаждение приглашающим голосом рассказчика, распознавание оттенков значения, анализ системы доказательств, сопоставление, перечитывание уже известного и т. п. Так что дело далеко не только в том, умеет ли человек читать: кроме базового навыка, грамотность подразумевает еще множество измерений. К тому же сколько читателей, столько и индивидуальных читательских стилей, привычек и предпочтений[8].

К этому добавляется содержание читаемых нами текстов. Чем сложнее текст, тем большим набором специфических навыков должен обладать читатель, чтобы его понять. Степень сложности часто зависит от темы, но и простой с виду текст окажется сложным, если пытаться понять его глубоко. Роман, описывающий психологические тонкости взаимодействия между людьми, предъявляет к читателю высочайшие требования, как в плане социальной когниции, так и в плане языка: необходим богатый словарный запас и нарратологический кругозор. Среди всех типов текстов художественная литература — самый большой челлендж.

Что именно делает художественную литературу сложной? При ее чтении надо уметь распознавать оттенки серого, а не только черно-белую схему. Литература заставляет читателя смириться с тем, что на свете существуют не только герои и негодяи. В художественном тексте смелый герой может быть одновременно и сорвавшимся с цепи грубияном, и трусом. Бессовестный стяжатель может оказаться заботливым отцом. Чтобы вынести суждение о литературном персонаже, нужно проявить к нему столько же внимания и эмпатии, сколько при общении с человеком из плоти и крови. Привлекательность художественной литературы во многом состоит именно в том, что она открывает нам глаза на тонкости, которые делают нас людьми.

Кроме того, существует огромное количество разных носителей текстов. В наши дни мы часто противопоставляем друг другу бумагу и экран. Но каким бы естественным ни казалось это противопоставление, оно вводит нас в заблуждение. Чтение текстов на электронных носителях — от твитов и блогов через «Википедию» до электронных книг и Facebook — подразумевает столько же подходов к технике восприятия информации (см. Coiro, 2020), сколько и работа с бумажными текстами, а то и еще больше.

Хотя эта книга посвящена в основном чтению письменных текстов, нельзя забывать, что есть и другие способы восприятия вербальной информации. Все эти «новые медиа», изобретенные в XIX и ХХ веке, существуют по сей день и даже приобрели электронные эквиваленты; они занимают свою нишу в широкой палитре медиасредств, находящихся в нашем распоряжении. Все большую роль начинают играть аудиокниги. Их популярность заметно возросла особенно в последние годы. Слушание аудиокниг — это, разумеется, не то же самое, что чтение. Попросту говоря, чтобы слушать аудиокнигу, необязательно быть грамотным: для этого не надо учиться читать. Но даже если говорить только о чтении глазами, то следует отметить, что в большинстве текстовых медиа нам предлагается далеко не только текст. Используются иллюстрации, таблицы, графики, диаграммы или, в случае электронных носителей, видео и аудиоматериалы. Эта множественность средств превращает чтение — как по бумаге, так и с экрана — в очень сложный процесс. Читатели должны уловить связь между информацией в письменном виде и информацией во всех других модусах или формах.

Неудивительно, что в связи с умением читать у людей порой возникают самые разнообразные проблемы. Наиболее известная из них — дислексия — является сложностью технического характера, когда человек испытывает трудности при расшифровке букв{4}. А вот умение читать по-настоящему вдумчиво — это огромный интеллектуальный челлендж, как для детей, так и для взрослых и даже для членов академического сообщества. Научиться читать по-настоящему вдумчиво — это нечто большее, чем простая расшифровка букв и слов, на обучение вдумчивому чтению человек затрачивает уйму мыслительных усилий. Короткого пути не существует, единственный способ — много лет ходить в школу. Но даже если вы научились читать, это все равно останется трудным делом на протяжении всей вашей жизни. Кто не упражняется в чтении регулярно, тому читать тяжелее, ибо человек утрачивает способность читать углубленно и получать от этого удовольствие.

В повседневной жизни большинство людей не отдают себе отчета в том, насколько сложным является процесс чтения. А тот, кто это понимает, например, по долгу службы, не может подавить в себе инстинктивного желания несколько упростить тексты. Стоит оглянуться, и мы увидим со всех сторон тенденцию к упрощению письменного языка, к нивелированию индивидуальных авторских черт, чтобы все без труда читалось и поддавалось машинному переводу.

В Нидерландах издательство «Коммуникация без проблем» (Eenvoudig Communiceren) издает «переводы» книг на простой язык, предназначенные для людей, которым трудно читать. Замену текстов картинками, видео- и аудиоматериалами тоже можно считать упрощением, так как при этом отпадает необходимость уметь читать. Разумеется, «переводчиками» руководят благие намерения. Однако при подобном упрощении они нередко упускают из виду, что текст лишается выразительности. К тому же исследование показало, что, как это ни парадоксально, отсутствие в упрощенных текстах слов-связок (во-первых, далее, поэтому и др.) приводит к худшему пониманию. «Проще» — не всегда значит «понятнее».

Главная цель обучения чтению — овладение базовой грамотностью. Мы должны научиться расшифровывать текст в б-у-к-в-а-ль-н-о-м смысле слова. Далее базовая грамотность может служить трамплином к тому, чтобы этот поначалу трудный процесс дешифрования превратился в сноровку. Чем большую сноровку вы приобретете, тем меньше будет напрягаться ваш ум при расшифровке букв, слов, фраз. Когнитивную деятельность тогда можно будет направить на более «высокие» уровни чтения, такие как критическое восприятие содержания и языка и умение схватывать тонкие смысловые оттенки, подтексты и противопоставления. Даже опытные читатели упражняются в улавливании этих «высоких» уровней на протяжении всей жизни.

Вальтер Беньямин и ностальгия по первым шагам в чтении

Многие голландцы старшего поколения хранят ностальгические воспоминания о таблице с картинками, по которой они учились в детстве читать, со словами Aap (обезьяна), Noot (орех), Bok (козел) и так далее. Немецкий философ и эссеист Вальтер Беньямин (1892–1940) ощутил очарование букв, слов и фраз с помощью «Lesekasten» — «ящика для чтения», который можно сравнить с русскими «кассами букв и слогов». Крышку этого ящичка, в котором хранились буквы, написанные на отдельных карточках, поднимали и оставляли в вертикальном или слегка наклонном положении. Ученик выбирал нужные ему буквы и составлял из них слова, вкладывая карточки в длинные горизонтальные ячейки с внутренней стороны крышки.

…Ничто не вызывает у меня столь сильной тоски, как детская наборная касса. В ней были маленькие квадратики, и на каждом — буква, написанная готическим шрифтом, отчего по сравнению с печатными буквами они казались более юными, девически нежными. Они грациозно укладывались на наклонном ложе, каждая — само совершенство, а все вместе они строго блюли свой строй, в согласии с правилами ордена, объединявшего их как сестер, — слóва. Меня восхищало, что с этой дивной красотой сочеталась у них большая непритязательность. Все мое детство жило в жесте, каким я вставлял букву за буквой в прорезь, где они должны были выстраиваться в слова. Этот жест иной раз может пригрезиться моей руке, но она никогда уже не пробудится, чтобы совершить его наяву. Точно так же я могу увидеть во сне, как когда-то учился ходить. Да только ничего это не даст. Я умею ходить, а вот учиться ходить — это мне уже не дано[9]{5}.

Благодаря такому ящику овладение чтением становилось физическим действием. Беньямин иногда видит во сне, как его рука расставляет буквы с внутренней стороны крышки. Но точно так же как он уже больше не может научиться ходить, он не может заново пережить радость обучения чтению.

Словосочетание «более высокие уровни чтения» нуждается в пояснении. Это не научное понятие, равно как и столь часто используемое словосочетание «вдумчивое чтение» (называемое также внимательным чтением с погружением, подробнее см. Гл. 4). Вместо того чтобы спорить о точном значении этих двух терминов, лучше согласимся c тезисом, что существуют разные способы взаимодействия с текстом и что всякий раз мы выбираем, каким из них воспользоваться в зависимости от характера текста и от того, что именно мы надеемся из него извлечь. Каким бы образом мы ни взаимодействовали с текстом, чтение всегда будет требовать от нас некоего когнитивного усилия, и для человека, который хочет быть полноценным членом общества стопроцентной грамотности, важны все способы. Ту или иную стратегию чтения мы всегда должны выбирать осознанно.

Простоты ради выделим три.

1. Во-первых, это знаменитое «вдумчивое чтение». В этом случае человек читает неспешно, вникая в текст и осознанно «пропахивая» его от начала до конца. Чтобы проникнуть в глубину, приходится пустить в дело все свое аналитическое и критическое начало. Иногда бывает необходимо снизить темп чтения, иногда текст требует от вас упорства и заставляет по несколько раз перечитывать отдельные его фрагменты. Примером текстов, требующих глубокого чтения, могут служить юридические документы. Неправильная постановка запятой или ошибочное словоупотребление могут оказаться губительными для одной из сторон судебного разбирательства. Но намного интереснее, когда сложность текста формируют тонкости его содержания, призывающие вас как читателя внимательно вдумываться в каждую фразу. Поверхностное чтение знаменитой книги Чарльза Дарвина (1809–1882) «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь» (1859) неоднократно приводило к неправильному пониманию использованного Дарвином выражения «survival of the fittest», которое интерпретировалось как нечто вроде закона природы — «побеждает сильнейший». На самом деле Дарвин имел в виду «выживание наиболее приспособленного» в том смысле, что организм имеет больше шансов выжить, если он приспособился к определенной экологической нише.

Вдумчивое чтение представляет собой тем самым нечто совсем иное, чем полное погружение в текст, о котором мы будем говорить в третьем пункте (см. ниже): «читатель поглощен текстом». Как ни парадоксально, для того чтобы проникнуть в текст достаточно глубоко, необходимо смотреть на него с некоторого расстояния. Если мы позволим тексту себя увлечь, это помешает пониманию. Вдумчивого чтения от нас требуют именно сложные, а не увлекательные тексты. Хотя данная стратегия, по-видимому, не так распространена, она является идеальным способом чтения.

Способность анализировать и критиковать неотъемлема от политического участия в жизни демократического общества. Критическая манера чтения подразумевает, что человек не принимает прочитанное за чистую монету с первого взгляда. Умеющий читать критически осознает, что на свете существует огромное количество дезинформации, политических и идеологических стереотипов, что авторы могут стремиться к манипуляции. Поэтому необходимо пристально следить за логикой, контролировать правильность выводов и аналогий и проверять источники информации. Все это заодно тренирует умение сосредоточиться[10].

Иногда особенно важно читать медленно и перечитывать отдельные фрагменты не только для того, чтобы выявить скрытые уровни текста, но также чтобы сознательно контролировать процесс чтения. От читателя требуется два вида настойчивости. При чтении длинных текстов (т. н. long-form) настойчивость нужна для того, чтобы следить за развитием текста во всей его сложности. При чтении в интернете настойчивость нужна для того, чтобы не отвлекаться. Всем знакома ситуация, когда по прошествии некоторого времени человек с трудом вспоминает, что именно он ищет. Вы успели просмотреть уйму сайтов, пройти по линкам к интересным фотоматериалам, текстам и аудиофайлам, которые уводят вас все дальше и дальше от цели.

2. Вторая базовая стратегия чтения — это «пролистывание», то, что по-английски называют skimming или scanning («просмотровое или выборочное чтение»). Вы просто проглядываете текст, быстро переворачивая страницы и выискивая глазами ключевые слова. Такой способ чтения распространился в ту пору, когда людей завалило печатной продукцией. В наши дни «пролистывание» (ср. англ. browsing) ассоциируется в первую очередь с интернетом. Исследования методом айтрекинга показали, что на экране компьютера мы обычно читаем до конца только первую строку, а остальную часть текста просматриваем по F-паттерну. Иными словами, в каждой строке мы прочитываем чаще всего только первое слово, лишь изредка несколько. Изменчивый мир постоянно обновляющихся текстов на экранах цифровых устройств читать иначе невозможно. Но в Главе 6 мы увидим, что такая стратегия чтения распространяется и в скором времени может занять центральное место, став основной. Когда мы имеем дело с длинными текстами, мы тоже нередко пытаемся прочитать их подобным образом.

3. Между стратегиями вдумчивого чтения и пролистывания находится иммерсивное чтение, или чтение «с погружением». Это значит, что мы, как и в случае вдумчивого чтения, прорабатываем весь текст, но менее логически осмысленно. Мы воспринимаем его менее критически и менее аналитически, при этом читаем обычно быстрее, чем при глубоком чтении. Между вами и текстом не остается никакого расстояния: вы ныряете в него и плывете по течению. Иммерсивное чтение, таким образом, не требует от читателя дисциплины и упорства. Иммерсивное чтение наиболее типично для длинных текстов. Ибо не все длинные тексты требуют сосредоточения, как при вдумчивом чтении. Во всяком случае, мы не чувствуем никакого напряжения, когда книга настолько увлекательна, что мы забываем об окружающем нас реальном мире и полностью погружаемся в параллельный мир текста. Хоть мы и читаем внимательно, а то и сосредоточенно, мы делаем это оттого, что нам хочется отвлечься и отдохнуть. Примером может служить чтение триллера. Если сюжет по-настоящему увлекателен, вы не можете оторваться от книги, пока не дочитаете до самого конца и не узнаете развязку.

Эти три стратегии, разумеется, взаимосвязаны. Например, пролистывание нередко предшествует иммерсивному или вдумчивому чтению. Мы пролистываем множество текстов, чтобы выбрать тот, который заслуживает нашего внимания и неторопливого чтения. Например, если вы на вокзале хотите купить себе журнальчик для чтения в пути, вы боитесь ошибиться. Вы пролистываете несколько журналов в надежде увидеть какой-то текст, на который будет не жалко потратить время и деньги. Обычно разные типы чтения переходят один в другой самым естественным образом. Вы используете ту или иную стратегию в зависимости от цели чтения и от характера текста. Начнем с последнего: чаще всего обсуждаются две категории текстов, а именно лонгрид и литература.

В спорах о важности чтения в нашем обществе всеобщей грамотности чтение обширных текстов, то есть книг, приобретает особый статус и привлекает особое внимание. Вот как об этом говорится в «Ставангерской декларации о будущем чтения» (2019): «Чтение длинных текстов неоценимо для когнитивного развития: навыка концентрации внимания, увеличения словарного запаса и улучшения памяти»[11]. Книги можно читать иммерсивно или вдумчиво, но Ставангерская декларация подчеркивает, что чтение длинных текстов имеет самостоятельную ценность, независимо от того, как их читают. Часто, хоть и не всегда, длинные тексты бывают одновременно и сложными. Вспомним Литературу с большой буквы или нон-фикшн, в первую очередь социально-критические, исторические книги или биографии. Ибо существуют предметы, слишком трудные для того, чтобы их можно было вкратце изложить в статье на нескольких страницах. Сложные тексты предназначены скорее для вдумчивого, чем для иммерсивного, чтения.

Перейдем к вопросу о цели чтения. Все цели, о которых принято говорить в статьях по данной теме, легко разделить на три типа: приобретение знаний (учебные цели), получение информации новостного характера (чтобы быть в курсе событий) и отдых. Но в наше время стремления к эффективности, когда все без конца ищут информацию целенаправленно, мы испытаем облегчение и чувство свободы, если позволим себе отойти от схемы и почитать что-нибудь просто так. Чтение не обязательно должно вести к какому-то «результату». Можно пуститься в приключения, сделать какое-то неожиданное открытие — а также случайно найти новые пункты назначения для целенаправленного чтения. Если рассматривать чтение как занятие с открытым концом, можно принять вызов автора и вступить в мысленный диалог с ним или с его книгой.

Чтобы в процессе чтения — неважно, бумаж-ных или электронных текстов — оптимально согласовать между собой конкретную ситуацию чтения, требования текста и нашу готовность пойти навстречу этим требованиям, мы должны обладать гибкостью и, так сказать, метакогнитивными читательскими навыками. Иными словами, надо отдавать себе отчет в том, что, зачем и почему ты читаешь, и достаточно ли хорошо ты читаешь, чтобы понять текст и воздать ему должное. Ибо важно постоянно учиться читать на все более высоком уровне, чтобы в итоге превратиться в «опытного читателя» (англ. resilient reader)[12]. В основе этого опыта лежит владение широким диапазоном подходов к чтению. Опытный читатель умеет сознательно выбрать заслуживающий его внимания текст (на бумаге или других носителях), тонко применить в конкретной ситуации свои читательские навыки и постоянно спрашивать себя, достаточно ли глубоко он понимает текст[13].

Чтобы быть полноценным членом современного демократического общества, важно уметь читать на высоком когнитивном уровне, а вот умение писать, как выясняется, менее важно. Так что люди в принципе должны уделять больше внимания именно чтению — но ведь без умения писать научиться вдумчиво читать намного труднее, а то и невозможно. Человек, который умеет писать, понимает намного лучше, что текст всегда несет тот или иной месседж и что довести его до сознания читателя не так-то просто.

О том, как на протяжении веков чтение занимало все более важное место в культуре и потому должно было соответствовать самым высоким ожиданиям, мы расскажем в Главе 3. Здесь же остановимся на относительно недавно полученных результатах исследований, показывающих, сколь огромную роль сыграло и продолжает играть чтение в формировании человечества, — а значит, почему чтение так важно и для индивидуума, и для всего общества.

Чтение важно для каждого из нас

Чтение делает нас той личностью, которой мы являемся. Человек — это то, что он читает, и то, как он читает. Мы не хотим сказать, что приводимые ниже способности человеческого разума можно приобрести только с помощью чтения. Большинство из них — если не все — иногда формируются и другим путем. Но перечень типов благоприятного воздействия, оказываемых на наш мозг таким необычайным и сложным видом деятельности, как чтение, поистине уникален.

Во-первых, чтение доставляет удовольствие. Это удовольствие может быть чисто эмоциональным. Если человек полностью погружается в чтение, то нет сомнений, что речь идет о положительных эмоциях. Но погружение — не единственный способ испытать приятное ощущение от чтения. Радость способен доставлять и когнитивный аспект. Например, если вы верите, что чтение поможет вам разрешить какую-то проблему или понять трудную мысль.

Чтение не только доставляет удовольствие, но и приносит разнообразную пользу, способствуя развитию следующих навыков и способностей:

— умения читать;

— пассивного владения языком (расширение словарного запаса, более глубокое понимание текста);

— концентрации внимания;

— умения вжиться в мысли и чувства другого человека (эмпатия);

— воображения;

— мышления.

Утверждение, что чтение способствует развитию навыка чтения, звучит, возможно, тавтологией, но таковой не является. По мере развития навыка чтения человек приобретает все больший читательский опыт и умение все лучше и лучше понимать текст. Навык чтения вырабатывается по направленной вверх спирали[14].

Неудивительно, что в диссертации С. Фавир «Индивидуальные различия во владении синтаксисом и обработка информации», недавно защищенной в Нидерландах, приводятся доказательства того, что чем больше человек читает, тем лучше он знает правила нидерландской грамматики[15]. У заядлых книгочеев всегда богаче словарный запас. Длинные художественные тексты и серьезные научно-популярные книги развивают наше знание языка в большей мере, чем тексты попроще и покороче, типа новостных сообщений и так называемой жанро-вой литературы. Чтение помогает человеку понять, как можно оригинально разнообразить язык, используя стилистические приемы, например метафору.

Как мы только что видели, чтение литературных текстов — а также, например, биографий — учит нас вживаться в образ мыслей и чувств другого человека[16].

Тексты — важнейший источник историй, которые как ничто иное развивают воображение. Это одна из причин, почему в «грамотных» культурах чтение — и вообще во всех культурах рассказывание историй — играет такую важную роль в воспитании детей. Самый простой уровень — использование воображения для додумывания деталей, о которых в тексте не сказано. Возьмем, к примеру, две строфы из цикла Анни Шмидт (1911–1995) «Овечка Вероника».

«Давайте-ка устроим пир, — Вероника сказала, —

Давайте-ка устроим пир у милых дам Мирам.

Пусть каждый что-то испечет (рецепты из журнала),

Мы дружно вместе все съедим и вкусно будет нам». <…>

Взяв молока, яиц, муки и соли так с мизинчик,

Пекла Вероника блины и клала их рядком.

— Вот чудо! — пастор произнес, — скорей мне дайте блинчик!

— Нет, — отвечала фрау Мирам, — есть будем за столом.

С какой интонацией произносили свои реплики пастор и фрау Мирам, на какой сковородке пекла блины овечка Вероника, как пахли ее блины и были ли они румяными — все это мы додумываем сами.

Но воображение — это нечто большее, чем додумывание внешних деталей. Имманентное свойство человеческого ума — составлять из обрывков информации логичный нарратив. Дайте человеку вместо двух фотографий коротенький текст: «Продаются детские ботиночки, неношеные» — и он придумает сюжет. Этот текст приписывается Хемингуэю, который якобы выиграл пари о том, что сможет написать рассказ из шести слов (по-английски это «For sale, baby shoes, never worn»). Некоторые писатели играют с этим свойством читателей и нарочно сообщают ему минимум информации, заставляя приложить усилия для выстраивания истории на основе лоскутков сюжета. Это делает, например, Сэмюэл Беккет (1906–1989) в новелле «Худшему навстречу» («Worstward Ho», 1983). В тексте объемом всего десять страниц (4500 слов) использовано не более 410 знаменательных слов: Беккет предлагает лишь скелет, на котором не осталось ни кусочка мяса. Читатель должен сам придумать связный рассказ.

Если у читателя появляется ощущение, что автор дает ему слишком мало информации, он может рассердиться и отложить книжку. Но точно так же может рассердить и обратное: когда писатель дает слишком много информации, возможно, от нехватки мастерства или, например, чтобы заставить читателя ему поверить. Но как бы подробно ни описывался персонаж, читатель всегда видит что-то свое. Читая, каждый невольно создает у себя в голове собственную картину. Более того: на основе поступков героя книги мы логически выстраиваем для себя его характер. Как могла Эмма Бовари из романа Флобера (1821–1880) вступить в связь с Родольфом Буланже? Мы вживаемся в героя и представляем, как бы мы поступили на его месте. Был ли поступок Эммы не только попыткой избавиться от удушающих оков законного брака, но и моральным падением? Кто и на основе чего может об этом судить? Читая книги, мы живем и собственной жизнью, и жизнью других людей. Мы представляем себе другие жизни, которые могли бы прожить. Точно так же как это происходит при встрече с людьми из плоти и крови, при чтении мы прислушиваемся к другим: вдумываясь в мотивы их поступков и решений, развиваем собственный голос и осознаем самих себя.

Следовательно, чтение можно рассматривать как безопасный способ изучить собственные возможности и нащупать свои границы. Выдуманные истории позволяют нам познакомиться вплотную с бóльшим количеством людей и вдуматься в бóльшее количество мотивов их поведения в разных обстоятельствах. Благодаря этому мы можем представить себе различные сценарии собственной жизни. Мы учимся познавать себя, свои мотивы и чувства, чтение колоссально расширяет тот резервуар, из которого мы черпаем понимание, необходимое для совершения поступков. В этом смысле чтение выполняет роль, во многом близкую к роли тех игр — в основном социального характера, — которые столь мастерски описал Йохан Хейзинга (1872–1945) в книге «Homo ludens» (1938). Чтение — не единственный способ развивать наше умение вживаться в других людей, влезать в их шкуру и приобретать жизненные навыки, но, благодаря сочетанию с прочими преимуществами, это, несомненно, самый привлекательный способ.

Не менее важно и то, что текст позволяет нам как бы выделить один фрагмент из жизненного водоворота. И этот фрагмент не только предстает как нечто целостное, но и учит читателя различать, чтó в жизни главное, а чтó — второстепенное. Текст структурирует реальность и, что приятно, упорядочивает хаос существования. Вероятно, тем самым чтение рождает в нас ощущение, что мы можем контролировать собственную жизнь, — а ведь это важнейшая составляющая нашего душевного покоя. Чтение дает ощущение контроля над ситуацией в большей мере, чем другие источники информации. Нам так легко взять и перелистать книгу назад, чтобы перечитать несколько страниц, мы в любой момент можем прерваться, а потом продолжить чтение. Благодаря этому знакомство с миром книги происходит в подходящем для нас темпе и на наших условиях. Человек читающий является режиссером той кинокартины, которая перед ним разворачивается, чего в случае аудиокниги или настоящего кинофильма не происходит.

Таким образом, чтение художественной литературы имеет решающее значение для нашего умения понять самих себя и создать представление о том, в чем мы видим смысл жизни.

Чтение играет важнейшую роль для нашего умственного развития. Письменный язык — мощный инструмент для процесса мышления, это инструмент, расширивший наши мыслительные возможности. Драматическая жизнь американской писательницы Хелен Келлер (1880–1968) позволяет понять, как тесно наше мышление связано с языком. В полтора года девочка перенесла заболевание, в результате которого стала слепоглухонемой. Когда ей было около семи лет, к ней пригласили учительницу, научившую ее общаться с миром с помощью пальцев и ладони. Учительница как бы писала у малышки на ладони слова, прикладывая сложенные по-разному пальцы. Каждое положение пальцев соответствовало одной букве алфавита. Метод имел успех, Келлер стала первым слепоглухонемым человеком в мире, окончившим среднюю школу, а в 1904 году она получила диплом с отличием в Рэдклифф-колледже (Гарвардский университет).

В автобиографической книге «Мир, в котором я живу» (1908) она описала первые семь лет своей жизни, пока она не владела никаким языком, как период полной замкнутости в самой себе:

До появления учительницы я не осознавала, что существую. Я жила в мире, который был не-миром. Мне никогда не удастся правильно описать то бессознательное, но все же сознательное время, в котором ничего не было. Я не знала, что я что-то знаю, что я живу и действую, что у меня есть желания. У меня не было ни воли, ни разума. Мне были ведомы лишь слепые природные стимулы, подталкивавшие меня к предметам и действиям. <…> Моя внутренняя жизнь являла собой полную пустоту без прошлого, настоящего или будущего, без надежды и ожидания, без удивления, без радости, без веры.

Хелен выучила английский язык, «читая» знаки, которые учительница «писала» на ее ладони. Благодаря этим прикосновениям она начала думать и научилась отвечать учительнице по этой же системе.

Поскольку я не умела думать, я не могла сравнивать одно ментальное состояние с другим. То есть я не осознавала, что у меня в мозгу что-то изменялось или шел какой-то процесс, пока со мной не начала заниматься моя учительница. Я ощущала только острое желание поскорее получить то, что мне хотелось, а для этого надо было использовать те движения пальцами, которым она меня учила. Я думала только о предметах, кроме предметов, мне ничего не было нужно. Перелом произошел в тот момент, когда я поняла значение слов «я» и «мне», обнаружила, что я есть нечто. Я начала думать. У меня впервые возникло сознание. <…> На ощупь, неуверенно, я постепенно поняла, кто я такая, а когда мне стало ясно, что и другие люди испытывают такие же чувства, я начала медленно, но верно конструировать мой мир, мир людей и Бога.

Без языка не существует сознания или мышления, а мир без языка — это, используя выражение Хелен Келлер, не-мир. В нормальной ситуации язык — условие для возникновения текста. В случае слепой и глухой Келлер язык и текст (в форме «пальцевого алфавита») полностью совпадали. Текст — написанный и прочитанный — был единственной формой существования языка, позволявшей ей обмениваться информацией. Между устной речью и письменным текстом имеется то различие, что текст позволяет нам передать знания более сложные, причем с намного большей точностью. Без текстов не были бы возможны никакие научные революции. Точность развилась, несомненно, благодаря тому, что письменный текст имеет свойство объективации. Ведь когда мы читаем, мы держим в руках некий объект в буквальном смысле слова. Информацию, зафиксированную в одном тексте, мы легко можем сравнить с информацией в другом. То есть чтение предоставляет нам отличную возможность оценивать разные точки зрения. Тем самым оно стимулирует логическое, критическое и научное мышление.

Перечисляя аспекты положительного воздействия чтения на человека, отметим, что множество исследований доказало существование интересных и порой неожиданных корреляций между чтением и другими сторонами человеческой жизни. Так, чтение ради удовольствия способствует поддержанию общего ощущения благополучия. Чтение снимает напряженность, избавляет от чувства одиночества и снижает вероятность впадения в депрессию[17]. Чтение (в особенности — книг) коррелирует со следующими факторами нашей жизни:

— успехи в школе и в университете;

— социально-экономическое положение;

— душевное здоровье;

— продолжительность жизни[18].

Выясняется, что если в доме есть книги, то дети, выросшие в этой среде, получат образование более высокого уровня и в дальнейшем достигнут более высокого экономического положения, чем дети из дома без книг. Наличие книг в доме, как ни парадоксально, коррелирует с уровнем компьютерной грамотности. В проведенном исследовании не акцентировалось, что дети читали эти книги, хотя следует предположить, что книги не хранились в пыльном чулане, а занимали в доме видное место. Что их, например, читали вслух или по ним учились, в любом случае, так или иначе, время от времени снимали их с полки.

Разумеется, говоря о корреляциях, то есть о сопряженности явлений, всегда задаешь себе вопрос: что тут первично, а что вторично? Оттого ли человек обзаводится книгами, что он психически здоров, или это чтение книг ведет к душевному равновесию? Оттого ли человек обзаводится книгами, что он умен и любознателен от природы, или чтение книг делает его еще более умным и любознательным? Эти и другие вопросы о том, что здесь причина, а что следствие, — интереснейшая область для исследований. К сожалению, ответить на них однозначно до сих пор никому не удалось. Тем не менее множество положительных корреляций позволяет сделать вывод, что чтение книг обогащает жизнь в очень многих отношениях.

К приведенному перечню благоприятных явлений можно добавить еще один аспект, которому уделяется незаслуженно мало внимания. Что, впрочем, неудивительно, так как это такой же «побочный эффект» чтения, как и описанный выше навык мыслить аналитически. Мы имеем в виду «когнитивное терпение», некую дисциплину ума, позволяющую читателю в течение длительного времени оставаться сосредоточенным на неподвижном предмете, не издающем звуков и воздействующем на центр удовольствия в нашем мозгу исключительно косвенным образом (через свое содержание). Когнитивное терпение — это понятие, трудно поддающееся определению. К тому же доказать научно, что данное явление связано с чтением книг, весьма трудно. Но, скорее всего, так оно и есть, ведь на свете не существует другого вида деятельности, который требовал бы от нашего нетерпеливого мозга столько когнитивного терпения и которым бы занималось столько народу.

А также для общества в целом

Чтение имеет отношение к коммуникации с окружающими. Чтение ведет к изменениям. Чтение преображает. Чтение — это не только средство превращения одного человека в индивидуальность, оно формирует собрание индивидуальностей, каковым является наше демократическое общество.

Наше общество всеобщей грамотности очень молодо: оно возникло лишь несколько поколений назад. Революция в образовании, на основе которой оно появилось, началась в XIX веке. Фундаментом этой революции послужило представление о книге как об идеальном источнике объективных знаний, представление, родившееся в XVIII веке, в эпоху Просвещения. За прошедшие два века грамотность стала в нашем глобальном мире одним из базовых навыков. Соответственно, умение читать — неотъемлемая часть благополучия, которая необходима для человеческого развития[19].

Как великолепно показал Юваль Харари в книге «Sapiens: краткая история человечества», люди обязаны своим существованием умению действовать сообща. Секрет успеха человеческой культуры заключается в сотрудничестве. А лучшей школой для воспитания человека как социального существа служат прочитанные истории. Чтение литературы учит каждого из нас быть не просто человеком, но и членом социума, способным взаимодействовать с большим количеством себе подобных. Оно развивает в нас эмпатию и понимание того, что люди бывают разные. Особенно чтение художественной литературы формирует необходимую для жизни в социуме силу воображения и раздвигает границы мышления. Способность понять другого человека идет на благо при налаживании связей. Она способствует нашему взаимодействию в обществе, помогая нам как индивидам выстраивать свое поведение. Разумеется, того же результата можно достичь с помощью иных средств, а также по мере приобретения непосредственного жизненного опыта, но чтение — наиболее надежный путь. Чтение — средство долгодействующее, весьма интенсивное и лучше, чем что-либо, развивающее воображение.

Мы видели, что чтение текстов во всей своей сложности и объективности сыграло большую роль в развитии нашего мышления. Эта же самая объективность — возможность положить два текста рядом друг с другом — позволяет нам оценивать различные точки зрения. Умение читать есть условие существования в демократическом обществе таких важных институций, как наука, судопроизводство и образование. Как и религия, данные институции стоят на прочном фундаменте, построенном из книг.

Точно так же как на уровне индивидуума, на уровне социума существуют интересные корреляции между чтением (в первую очередь книг) и общественной жизнью. Например, с чтением оказываются связаны:

— большая социальная интеграция;

— меньшая преступность[20].

Современное динамичное информационное общество страдает поверхностностью, подвержено манипуляциям, а также характеризуется снижением разнообразия читательских стратегий, особенно пренебрежением вдумчивым чтением. То, что треть населения Европы находится на пути к утрате навыка чтения, не может не вызывать тревогу. Ведь умение читать необходимо для полноценного участия в демократических обсуждениях и в демократическом принятии решений.

Взаимное влияние

Точно так же как устная форма языка увеличила объем нашего мозга, умение читать книги развило и заострило наши интеллектуальные способности. Тем самым чтение стало не только инструментом для приобретения знаний, но и способом мышления. И этот способ мышления сделал общество, в котором мы живем, таким, какое оно есть. Множество качеств, тесно связанных с использованием письменного языка, такие как логика и объективность (вспомним о правосудии), легли в основу системы ценностей современной демократии. Иными словами, демократия возникла не на ровном месте. Она базируется на ценностях, сопряженных с письменностью, особенно с чтением книг. Где было бы наше передовое общество без когнитивного терпения, которому мы научились за прошедшие века?

Чтение позволяет оперировать сложной информацией и дает опору для мысли, чтение развивает воображение. Читая длинные тексты, мы тренируем терпение, дисциплину и умение сосредоточить внимание. Без воздействия на каждого из нас этих и других «побочных эффектов» грамотности наше высокоразвитое демократическое общество не смогло бы возникнуть. Длинный список благ, дарованных нам чтением, поистине великолепен. Это настоящая ода человеческому разуму. Но получение этих благ нашим книгоцентрическим обществом имеет и оборотную сторону: мы стали полностью зависимы от чтения. Как бы то ни было, владеть лишь основами чтения в нашем высокоразвитом демократическом обществе недостаточно. К читательским навыкам предъявляются все более высокие требования. Из этого порочного круга (чтение как основа возникновения нашего общества, требующего от своих членов умения читать) не вырваться. Впрочем, можно ли этот круг назвать порочным? Может быть, он, наоборот, благотворный?

Огорчительно наблюдать, сколь резко мы утратили в последнее время умение читать. Чтение делает нас теми, кто мы есть, каждого в отдельности и наш биологический вид в целом. В то же время само чтение, а также поддержание этого навыка требуют нашего времени и наших сил. Сколько бесценных месяцев и даже лет нашей жизни мы вложили в это занятие!

Как было сказано выше, до сих пор не установлено, что такое чтение и зачем мы читаем. Следовательно, нам, ради самих себя, надо разобраться, что именно может дать нам чтение. Первый шаг — хорошенько понять, как происходит этот таинственный процесс.

Глава 2. Как именно происходит чтение?

Фрейд: «…Я размышлял о чтении книг. О, это постоянное стремление интеллектуалов — залить себе в мозг все существующие знания через отверстие в радужной оболочке диаметром каких-то три миллиметра».

Брейер улыбнулся: «Какой дивный образ! Шопенгауэр и Спиноза, дистиллированные, сгущенные и залитые через зрачок по глазному нерву прямо в нашу затылочную долю».

Разговор между Зигмундом Фрейдом и Йозефом Брейером осенью 1882 г. Из книги Ирвина Ялома «Когда Ницше плакал»

Что же это за таинственный процесс, который мы называем чтением, и с чем он сопряжен? В историях о культуре чтения нет недостатка. Их авторы стараются показать общественную значимость чтения как вида культурной деятельности и динамику этой значимости на протяжении веков. Иногда внимание уделяется читательским привычкам разных социальных групп и даже — если об этом имеются свидетельства — отдельных индивидов. Но и тогда цель состоит в том, чтобы выяснить, как читательские привычки групп соотносятся со значимостью чтения для всего общества. Процесс чтения как таковой остается в забвении. Лишь компьютерные новшества последних десятилетий изменили ситуацию. Ибо возник вопрос, отличается ли чтение с экрана от чтения бумажных книг, а если отличается, то в чем и насколько. Благодаря возникновению этого вопроса за относительно короткое время удалось собрать немало информации о том, как именно происходит чтение с точки зрения физиологии, когнитивистики и психологии.

Чтобы научиться читать, человеку не требуется особой одаренности. Если в первом классе мы, возможно, испытывали трудности, то потом пользуемся этим навыком с легкостью. Создается впечатление, будто бы это проще простого. Однако проведенные исследования демонстрируют, насколько это необыкновенно: и сам процесс, и производимое им на нас многообразное воздействие. В данной главе мы расскажем о трех аспектах чтения: в чем состоит сам этот процесс, что делает данный вид деятельности возможным и каким образом он влияет на читателя.

1. Чтение как процесс

Чтение буквенного текста есть навык расшифровки закодированного сообщения. Этот сложный процесс начинается в тот момент, когда человек берет в руки некое письменное произведение, и заканчивается тем воздействием на мозг, которое оказало чтение, и прямо сейчас, и в долгосрочной перспективе. Навык чтения кажется на первый взгляд всего лишь приобретенной сноровкой: такой же, как катание на велосипеде, приготовление пищи, устный счет, игра на фортепиано или кувырок. Сначала у нас ничего не получается, а после тренировки кажется простым делом. Отличие чтения от кувырка и стойки на голове заключается в том, что умение читать, равно как и умение говорить, навсегда изменяет наши когнитивные отношения с самими собой, с окружающими и с миром. Умение читать невозможно приостановить. Несколькими строчками ниже вы увидите текст, написанный курсивом. Попробуйте его не читать, а воспринять просто как картинку. Сосредоточьте внимание на форме букв, постарайтесь увидеть только изящные изогнутые линии и ритмичность интервалов между словами:

Кто написал — не знаю, а я, дурак, читаю.

У вас не получилось не прочитать эти строки. Наш мозг автоматически превращает буквы в осмысленный текст. Вновь и вновь. Из-за умения читать в нашем мозгу пролегли провода и кабели, сделавшие нас другими людьми. Мы просто-напросто не можем не читать.

Чтение изменило нас столь же существенно, как на более ранней стадии умение говорить. Язык (в его устной форме) мы можем рассматривать как некий вирус — или, чтобы это звучало оптимистичнее, — как «симбионт», то есть организм, образующий с человеком симбиоз. То, как язык живет в нашем мозгу, можно сравнить с тем, как у нас в кишечнике живут микробы, способствующие перевариванию пищи. Без микробов в кишечнике человек не мог бы усваивать съеденное. Без языка человек беспомощен, без поддержки со стороны себе подобных человек не выжил бы. Симбионт и организм-хозяин сосуществуют таким образом, что один организм получает преимущества от присутствия другого: симбиоз взаимовыгоден. Примером симбиоза является сосуществование грибов и микроскопических зеленых водорослей, вместе образующих лишайники[21]. Вопрос о том, считаем ли мы, что наш мозг колонизован языком, или радуемся присутствию этого чужака, нерелевантен. Язык — или в любом случае генетическая предрасположенность к использованию языка — это фактор эволюции, способствовавший выживаемости нашего биологического вида. Вполне вероятно, что наш мозг по размеру столь значительно превосходит мозг других млекопитающих именно в результате возникновения языка. То есть у человека очень высок коэффициент энцефализации: относительный размер мозга, наблюдаемый у конкретного вида, по сравнению с ожидаемым размером мозга у животного с таким размером тела.

Язык — это явление культуры, а не эволюции. Никакого «гена языка» не существует. Однако возникшая в ходе эволюции генетическая предрасположенность к использованию языка позволяет человеку его выучить. Более того, каждый человеческий детеныш оказывается «инфицирован» языком-симбионтом и должен жить с ним до тех пор, пока болезнь или смерть их не разлучит. Изучение языка начинается еще до рождения, во чреве матери, так что мы рождаемся с зачатками знания. Одним из первых аспектов языка, воспринимаемых зародышем, является просодия (ритм, интонация и громкость). Именно просодию родного языка можно различить в первых звуках, издаваемых детьми сразу после рождения.

Зародыш начинает слышать с 24-й недели. <…> Звуки, проникающие сквозь стенки матки, важны для развития его слуховой системы. В материнском чреве дети слышат сердцебиение — их первый метроном — и голос матери, а также звуки, связанные с ее пищеварением. <…> Записав частоту сердцебиения у зародыша, ученые пришли к выводу, что в третьем триместре беременности дети уже отличают голос матери от других голосов и звуки родного языка от звуков других языков. Новорожденные явно предпочитают голос и язык матери, а также стишки, песенки и т. п., которые она читала вслух и пела до их рождения. <…> То есть уже в утробе матери они начинают усваивать ряд аспектов той культуры, в которой окажутся после рождения[22].

Эксперименты американской исследовательницы японского происхождения Утако Минай и ее ассистентов, мониторивших сердцебиение 24 восьмимесячных зародышей, показали, что дети еще до рождения отличают английский язык от японского. Оказалось, что они восприимчивы к просодическим различиям между языками. Данный эксперимент показал, что в мозгу у младенца уже при рождении имеется несколько маленьких кирпичиков — фундамент языковых навыков[23].

Без целенаправленных усилий, просто слушая разговоры вокруг, дети естественным образом осваивают язык окружающих. С первых же дней после рождения малыша мы отвечаем на его крик и гуление, используя язык, и так до тех пор, пока ребенок не начнет им пользоваться не хуже нас. Чтобы научиться говорить легко и свободно, ребенок должен освоить язык до шестилетнего возраста. До девяти лет он легко может овладеть еще несколькими языками, после девяти-десяти лет это станет сложнее. Новорожденные узнают просодию только родного языка, а на иностранные не реагируют[24]. Поскольку мы осваиваем язык в столь раннем возрасте, можно сформулировать правило: кто овладел языком, будет владеть им всегда, или, точнее: мозг, развившийся благодаря языку, уже не вернется в доязыковое состояние.

Обычно человеческий детеныш осваивает родной язык автоматически, ибо не существует таких культур и народов, которые обходились бы без речевой коммуникации. В естественной обстановке человек не может не выучить язык. Исключениями являются только «дети-маугли»: те, кто вырос среди животных или в заточении, в полной изоляции от людей, не услышав речь до того возраста, когда овладевать родным языком стало поздно.

История «дикого мальчика» питера

На фасаде паба «Дикарь», расположенного на Бедфорд-стрит в Норвиче (Великобритания), имеется голубая табличка, напоминающая прохожим о том, что осенью 1751 года здесь был арестован таинственный черноволосый мужчина. Все полагали, будто это бродяга или нищий. Говорить он не мог и выражал свои чувства с помощью странного бурчания. Кем же он был?

Когда этот сорокалетний мужчина по имени Питер, не способный к коммуникации с людьми, был одиннадцатилетним мальчиком, его нашли на лугу близ города Хамельн, в Германии. Голый грязный ребенок, с длинными жирными волосами и отросшими ногтями, умел только рычать и пищать. Король Великобритании и Ирландии Георг I (1660–1727), сам родом из Германии, заинтересовался этим одичавшим созданием и в 1726 году взял его с собой в Лондон. Здесь маленький маугли оказался в центре внимания английской аристократии. Шотландский ученый и писатель Джон Арбетнот попытался его чему-то научить, но, кроме музыки, ребенок ни к чему не проявил интереса.

После смерти короля Георга I Питера отправили на ферму в деревне Нортчерч в Хартфордшире, откуда он в 1751 году сбежал, после чего и был пойман в Норидже, в 180 километрах от Хартфордшира, и водворен обратно на ферму. Там он и умер в возрасте семидесяти трех лет.

История Питера — одичавшего ребенка, выросшего вдали от людей и не научившегося говорить, привыкшего, подобно дикому зверю, питаться птицами и сырыми плодами, поражает воображение. Сегодня известно около тридцати случаев обнаружения «детей-маугли». В XVIII веке шведский биолог и врач Карл Линней (1707–1778) ошибочно отнес их к категории Homo ferus, к неполноценному подвиду людей. Самый известный из Homo ferus — Каспар Хаузер, немецкий найденыш, живший в XIX веке.

Что касается письменной формы языка, дело обстоит иначе. Чтение и письмо сделали человека абсолютно уникальным биологическим видом. Только теперь мы добрались до явления, принципиально отличающего нас от других животных. Умение читать и писать не является врожденным и, в отличие от умения говорить, не вырабатывается автоматически. Письменность — сравнительно недавнее достижение культуры. Соответственно, письменность — менее универсальное явление, чем язык: большинство языков не имеют письменности, и далеко не все люди владеют грамотой. Если для освоения устной речи достаточно просто иметь слух, для освоения чтения и письма одного зрения недостаточно. Овладение грамотой — трудный процесс, требующий долгих лет учебы в школе. В наше время почти все умеют читать и писать. Тем самым письмо также стало чем-то вроде симбионта нашей культуры. Мы рассматриваем чтение и письмо как нечто обязательное, людей безграмотных мы считаем социально неполноценными. В обществе всеобщей грамотности безграмотные люди подвергаются стигматизации.

У ребенка, овладевшего грамотностью, мозг начинает функционировать по-новому. Грамотность создает в мозгу новые мостики между устной речью и языком как зрительной системой{6}. Наше умение и говорить, и читать, и писать само по себе изменяет наше когнитивное восприятие мира. Кроме того, каждый человек меняется в зависимости от того, что именно он читает. Наш мозг меняется под воздействием всякого приобретаемого нами опыта. В том числе под воздействием книг. Чтобы отдать должное той роли, которую играет чтение, о грамотности правильнее было бы говорить не как о «навыке», а как о «великом достижении». Однако поскольку принято употреблять слово «навык», мы последуем сложившейся традиции, но при этом будем неизменно осознавать, сколь грандиозные когнитивные и культурные последствия имеет овладение данным «навыком».

То, что при чтении требуется включение когнитивных функций, не вызывает сомнения. Ведь мы, как правило, знакомимся с фактами и мыслями, новыми для нас. То, что чтение имеет также перцептивную сторону, тоже само собой разумеется. Если не считать шрифта Брайля или использования «пальцевого алфавита», с помощью которого научилась читать слепоглухонемая Хелен Келлер, мы всегда используем зрение. Когниция и перцепция — это функции мозга, которые мы задействуем при бессчетном множестве других видов деятельности. Но чтобы читать, наш мозг должен производить еще две специфичные операции, которым надо целенаправленно учиться. Их освоение дается не так уж легко. Во-первых, мы должны расшифровать знаки, называемые буквами. Во-вторых, мы должны уметь сосредоточивать внимание. Без достаточной дисциплины мы не можем заставить наши глаза скользить по буквам, из которых складываются слова, а потом предложения. Нам приходится напрягаться не только пока мы учимся читать, но и после овладения этим навыком: чтение всегда требует напряжения внимания. Правда, фокус его со временем смещается: если в начале мы осознанно концентрируемся на технических аспектах — направлении письма, расшифровке буковок и других условных знаков: пробелов, переносов, — то потом мы упражняемся в беглости чтения и расширении собственного словарного запаса. Сколько бы мы ни тренировали мозг, чтение невозможно довести до такого же автоматизма, как, например, подъем по лестнице. Поднимаясь по лестнице, лучше не задумываться, как это происходит, а то споткнетесь. А при чтении спотыкается порой даже самый опытный человек. Любой читатель может вдруг подумать о чем-то постороннем, так что ему придется перечитать фразу, а то и целый абзац.

Расшифровка знаков

Процесс расшифровки закодированного в буквах (или других письменных знаках) сообщения на сегодняшний день изучен досконально. Лучшее описание этого дал, несомненно, французский нейробиолог Станислас Деан (р. 1965) в книге «Чтение в мозгу» («Reading in the Brain», 2009). Книга легко читается, при этом приводимый автором анализ современных научных достижений в данной области отличается глубиной[25].

Чтобы понять, насколько уникальным навыком является чтение, для начала надо признать, что при чтении у нас в мозгу происходит не один, а сразу два процесса: зрительный (визуальный) и слуховой (аудиальный). Обучение чтению на родном языке по сути сводится к тому, чтобы увязать в голове информацию о звуках речи (которой мы располагаем, ибо уже научились говорить) с информацией о форме букв[26]. То есть при чтении мы преобразуем визуальную информацию (графемы или буквы) в аудиальную (фонемы или звучание букв). Чем больше мы читаем, тем легче происходит декодирование и тем больше слов мы привыкаем распознавать в графической форме, не активируя их звучание:

При чтении в нашем распоряжении имеются два пути обработки информации, дополняющие друг друга. Если слова написаны согласно четким орфографическим правилам и являются редкими или новыми для нас, мы предпочитаем идти «фонологическим путем», то есть сначала расшифровываем группу букв, затем произносим их про себя, и тогда нам становится понятно значение получившегося звукового ряда (если таковое имеется). И наоборот, если перед нами слова, которые часто встречаются или пишутся не так, как слышатся (например, «сеВодня» или «отчеВо»), мы идем прямым путем, то есть сразу опознаем слово и понимаем его значение, а потом используем эту лексическую информацию, чтобы сообразить, как оно произносится[27].

В активировании этого беззвучного голоса с помощью визуального ввода данных как раз и состоит принципиальное отличие чтения письменного текста от восприятия устной речи. Присутствие в тексте этого беззвучного голоса настолько поражало читателей в архаичные времена, что чтение казалось им сродни волшебству. Или колдовству, как в VI песни «Илиады», в которой Беллерофонт везет в Ликию к Иобату складную дощечку, на которой Прет начертал «злосоветные знаки», содержащие просьбу убить Беллерофонта. Как упоминалось в Главе 1, Галилей в XVII веке все еще испытывал лирические чувства по поводу того, что письменный текст — это «способ разговаривать с людьми, находящимися в Индии, или с теми, кто не родился и не родится еще через тысячу или десять тысяч лет!» Да и Шекспир (1564–1616) замечал 400 лет назад, что человек, читая про себя, «слышит» отзвук слов в своей голове. В заключительных строках сонета 23[28] он призывает возлюбленную учиться слушать глазами, чтобы узнать о любви поэта:

Любви безмолвной речь учись читать,

Умей, глазами слыша, — понимать.{7}

«Слот для букв»

«Слушание ушами» активирует речевой центр в мозгу напрямую. А «слушание глазами» (то есть чтение) происходит при посредстве того, что Станислас Деан назвал «слотом для букв». Это область в зрительной коре головного мозга, где осуществляется распознавание визуального облика составляющих слово букв (графем), которые затем преобразуются в звуки (фонемы). Буквенные знаки распознаются как визуальная информация, подаваемая с помощью контраста между светлым и темным либо между разными цветами. Хрусталик проецирует эти знаки на сетчатку. Из всей сетчатки только центральная ямка (fovea centralis), находящаяся в середине желтого пятна (macula lutea) и захватывающая лишь 15 градусов от нашего поля зрения, обладает достаточной разрешающей способностью, чтобы передать эту визуальную информацию в мозг, который переработает ее в слова и в конечном счете в осмысленные фразы.

Чтобы центральная ямка получала обладающие значением визуальные единицы, наши глаза двигаются по строкам текста мелкими рывочками, которые называются саккады. За каждой саккадой следует краткая фиксация, в течение которой мозг распознает от 10 до 12 букв. Фиксация продолжается ровно столько времени, сколько требуется мозгу для такого распознавания. Чем сложнее текст, тем чаще происходят саккады и тем меньше букв распознается за одну фиксацию. «Сложность текста» — понятие относительное, большую роль здесь играют опытность, словарный запас и языковая компетентность читателя.

Современному читателю следует научиться еще и таким движениям глаз, при которых они могут охватить фрагменты текста большие, чем одна строка. Эти движения зависят от системы письма. Тексты на арабском и иврите читаются справа налево; тексты, написанные латиницей или кириллицей, читаются слева направо, китайские и японские тексты часто читаются сверху вниз. В нашем случае глаза выполняют саккады по форме буквы z. Сначала глаза двигаются по строке слева направо (верхняя горизонталь z), затем, дойдя до конца строки, двигаются одновременно вниз и влево (наклонная линия z), к началу новой строки, и по новой строке снова вправо (нижняя горизонталь z){8}. Натренированный читатель, научившийся оптимизиро-вать движение глаз, может читать со скоростью 400–500 слов в минуту.

Идентификация «имени» слова (ряда букв, стоящих в определенной последовательности и составляющих одно слово) — один из самых сложных процессов, происходящих в той части мозга, которая обрабатывает письменные и устные тексты[29]. Для перехода от букв к словам и значениям слов наш мозг использует невероятно эффективный процесс параллельной обработки данных. На нижнем уровне производится распознавание букв по тем графическим элементам, из которых они состоят. На следующем уровне по расположению букв распознаются слова. И в конце концов эти слова сопоставляются с гигантским запасом значений, хранящимся в нашем внутреннем вокабулярии.

При чтении в мозгу человека происходит целый ряд процессов — одновременно, соревнуясь друг с другом. На низшем уровне (на схеме нижняя строка) нейроны обрабатывают элементы, из которых составлены буквы (на схеме средняя строка). Эти буквы на высшем уровне складываются в слова (на схеме верхняя строка): их и должен распознать читатель. Те связи, которые заканчиваются шариком, мозг быстро отвергает, а те, которые заканчиваются стрелочкой, принимает. Иллюстрация заимствована из книги Станисласа Деана «Чтение в мозгу» и представляет собой упрощенный вариант модели, которую в 1981 г. впервые представили Джей Макклелланд и Дэвид Румельхарт.

Перепрофилирование нейронов

Второе недавнее достижение в изучении процесса чтения заключается в понимании того, что наша способность читать связана с «перепрофилированием нейронов» (в терминологии Станисласа Деана). Было обнаружено, что у всех людей, на каком бы языке мира они ни говорили, «слот для букв» всегда находится в одной и той же области мозга. Данный факт весьма примечателен в контексте наших знаний о бесконечной пластичности мозга{9}. Он указывает на то, что область, используемая мозгом для распознавания букв, до появления письма выполняла какую-то аналогичную функцию, важную для эволюции нашего биологического вида. Эта древняя функция заключалась в «чтении» местности и звериных следов или выражения человеческого лица. Такое «чтение» было важным для наших предков. Оно требовалось для охоты, для раннего распознавания угрозы вражеского нападения и для ориентации на местности, не нанесенной на карту. Для охотников-собирателей столь детальное знание местности, подразумеваемое словом «чтение», было условием для выживания. С возникновением более крупных общностей людей, сначала сельскохозяйственных, затем городских, зависимость человека от умения считывать мир природы стала неуклонно снижаться[30]. Однако та специализированная область мозга, которую задействовали наши предки-приматы для распутывания следов зверей, оказалась идеально подходящей для чтения. То есть можно утверждать, что наша способность к чтению, равно как и наша способность говорить, заложена в нас эволюционно. Так что процесс чтения своими корнями уходит в буквальном смысле слова в первобытную природу.

Потребность в письменной коммуникации существовала не всегда и не везде — собственно, как и в наше время. Письменность возникла в трех точках мира:

— почти 6000 лет назад в Месопотамии;

— 3500 лет назад в Китае;

— 2700 лет назад в Центральной Америке.

Можно заметить, что разброс по времени относительно невелик. Во всех трех точках сложились большие сообщества людей, живших весьма сконцентрированно, что способствовало развитию сложных социальных связей. Это были народы, перешедшие от охоты и собирательства к земледелию. Вероятно, данную закономерность можно сформулировать и в обратном направлении: отсутствие письменности в других точках мира объясняется тем, что для чтения требовалось перепрофилирование определенной области мозга. А во многих культурах эти области мозга продолжали использоваться «по назначению», чтобы выживать среди дикой природы, которую необходимо было внимательно «читать»[31].

До недавнего времени умение писать от руки требовалось от каждого, кто учился грамоте. Далеко не у всех была пишущая машинка или тем более типографский станок. Разумеется, от руки записывались номера телефонов и составлялись списки покупок перед каждым походом в магазин. С распространением всевозможных гаджетов ситуация изменилась. Поэтому нередко можно услышать предложения прекратить учить детей писать от руки. Аргумент: часто ли мы пишем от руки в век, когда в каждом телефоне есть встроенная клавиатура? Если дети с младенчества играют в смартфоны и планшеты, то они умеют тыкать по клавиатуре задолго до начала обучения письму. На первый взгляд, рассуждение логичное. Писать тексты от руки — технически весьма сложное дело, мы тратим годы нашей жизни, чтобы овладеть этим навыком. Не лучше ли использовать это время на что-нибудь другое?

Ответ, по всей видимости: нет. Весьма вероятно, что, пока мы учимся писать от руки, мы тем самым учимся лучше читать. Работа «слота для букв» заключается в том, чтобы мозг сумел распознать абстрактные базовые очертания буквы в тысячах вариантов ее написания. Для выработки навыка быстрого распознавания букв важно, чтобы человек уже в детском возрасте видел как можно больше вариантов их написания в текстах[32]. Когда человек учится писать своей собственной рукой, он лучше ощущает границу между случайными искажениями в начертании одной и той же буквы — и сознательным изменением элементов, превращающим написанное в другую букву[33].

УЧИТЕЛЬ ДЕ БРЕЙ ПРОВОДИТ УРОК ПИСЬМА

Де Брей начал урок, прочитал текст вслух, велел написать изложение. <…> Садовник ходил по проходу между грядками, смотрел на склонившиеся над тетрадями головки цветов. Он всматривался в страницы, по которым скользили перья. Потом снова увидел людей. Учитель видел, как постепенно рождается рукописный текст, таинственное явление, подвластное только людям. Он удивился этой неожиданной мысли. Мадонночка писала, как курица лапой, ее сестра выводила что-то несуразное, большими беспомощными буквами, съезжавшими со строки. Князь писал так, как писал бы землекоп. Изящный почерк был только у Жерома Флео. Это невероятно разозлило Де Брея. Он подчеркнул жирной линией несколько слов в его тетради, не так уж и неправильно написанные. Юный красавчик взглянул на него с холодным недоумением (Фердинанд Бордевейк. Бинт, 1934).

Недавние исследования показали, что в случае китайского или японского языка (с десятками тысяч иероглифов) умение писать от руки является важным фактором для поддержания навыка чтения. В Китае в результате распространения печатающих устройств с их ограниченной клавиатурой количество иероглифов, активно используемых носителями языка, неуклонно сокращается. Это же относится и к японскому языку. При использовании системы пиньинь звучание иероглифов, переданное латинскими символами, легко вводится на компьютере с помощью обычной западной клавиатуры. Чем больше китайских детей привыкают к этой системе, тем хуже становится их умение читать иероглифы. Ибо, используя пиньинь, они перестают воспроизводить визуально-графические элементы иероглифов, и пассивное знание этих элементов соответственно снижается[34]. Это показывает, насколько моторный навык писания от руки важен для такого когнитивного процесса, как чтение[35]. Поскольку алфавитное письмо, независимо от конкретного языка, обходится всего лишь 50–60 знаками (включая заглавные буквы и знаки препинания), рассматриваемая взаимозависимость проявляется менее наглядно. Однако принцип остается тот же: если мы совершим массовый переход от обучения писать от руки к печатанию на клавиатуре, то это, по всей видимости, отрицательно отразится на нашей способности распознавать абстрактные базовые очертания букв. Следует учитывать также и эффект запоминания. Когда студенты пишут конспекты от руки, а не печатают на компьютере, обучение происходит более успешно[36]. Кроме того, писание от руки способствует развитию мелкой моторики. Пусть это и побочный эффект, но его тоже стоит принимать во внимание. С учетом всего вышесказанного, следует еще хорошенько подумать, разумно ли будет отказаться от обучения детей письму.

Морфемы, фонемы и графемы

Благодаря письменности мы можем воспринимать язык не только с помощью слуха, но и с помощью зрения, передающего увиденное в мозг. Однако происходит это не идеально. Все существующие системы письменности можно расклассифицировать по типам знаков. Один знак способен соответствовать или целому слову, или морфеме (наименьшей значимой единице языка), или слогу, или фонеме (минимальной смыслоразличительной единице языка). Каждый тип письма требует от мозга определенного набора навыков. Знание морфем помогает человеку разбить сложные слова на понятные элементы, например «само-учи-тель», но буквенно-звуковой алфавит не дает нам подсказок[37]. Силлабический тип письменности помогает читателю различать слоги, но не фонемы. На самом деле отдельно стоящих фонем и слогов в реальности не существует. Хотя это и полезные понятия, но они — выдуманные абстракции, существующие только в том случае, если существует письмо[38]. На самом деле можно сказать, что до изобретения письменности не было и слов — впрочем, и с изобретением письменности слова появились не сразу, ибо scriptio continua — принцип записи классических греческих и латинских текстов — не отделял слова друг от друга интервалами. Если попытаться понять незнакомый язык, то самое трудное — это выделить в непрерывном звуковом потоке дискретные слова, притом что в культурах с алфавитной письменностью именно слово воспринимается как исходная единица для изучения иностранных языков.

Как уже было упомянуто, при чтении и распознавании слов происходит двоякий когнитивный процесс. Но смысл написанного содержится не только в буквах, но и в других элементах. Далее в этой главе мы покажем, что элементы полиграфии — расположение букв на странице и виды шрифта — также влияют на наше восприятие текста.

Читать — значит отгадывать и слушать

Расшифровывание букв, то есть чтение, — отнюдь не равномерное и прямолинейное занятие. Ошибочно утверждать, что мы распознаем значки, а потом складываем обозначаемые ими звуки вместе и в итоге узнаем слово. Возможно, по такой схеме действует ребенок, когда учится читать. Но если так будет читать взрослый, он сойдет с ума. Это будет слишком долгое и утомительное занятие. Мы умеем читать довольно быстро, потому что многое угадываем заранее. Мы догадываемся не на ровном месте, а на основе предварительных знаний о том, как выглядят слова, — знаний, сформировавшихся благодаря нашему читательскому опыту, хотя иногда мы и попадаем впросак. Например, если мы увидим слово «комплемент», то первым делом подумаем о произнесенных любезностях, а не о лингвистическом или экономическом термине, потому что слово «комплимент» мы слышим и употребляем намного чаще, чем «комплемент».

Догадаться, какое слово имеется в виду в том или ином случае, нам позволяет контекст, а облик слова подтверждает нашу догадку. Например, в русском языке контекст необходим для различения омографов — слов с одинаковым написанием, но с разным ударением, таких как виски´ и ви´ски или óрган и оргáн. Когда мы видим эти слова в составе словосочетания — например, «седые виски´» и «ирландское ви´ски» или «человеческий óрган» и «оргáн в церкви», — наш мозг легко отвергает одно возможное прочтение и выбирает другое. Разумеется, это происходит лишь в том случае, когда соответствующие слова входят в наш словарный запас. Чем старше мы становимся и чем больше наш читательский опыт, тем богаче словарный запас. У взрослого человека он легко может достигать 50 000 слов. Наш мозг с огромной скоростью выбирает из него нужное слово, чтобы поставить его на правильное место. Богатый читательский опыт позволяет нам быстрее читать. В начальной школе часто говорят о развитии «беглости чтения»[39].

Успешному и быстрому декодированию письменного сообщения способствует мысленное воспроизведение звучания фразы. Ее интонация и мелодия. Поэт Билли Коллинз рассказывает, что у него это происходит автоматически: «Когда читаешь в тишине, то стихотворение звучит у тебя в голове, потому что череп — это маленький концертный зал»[40]. Во время чтения мы слышим голоса почти всегда. У англо-американского поэта Кристофера Хитченса (1949–2011) в 2010 году был обнаружен рак пищевода, в результате чего он лишился голоса. И только тогда он понял, насколько важен был голос для поддержания контакта с читателями. Не только потому, что он не смог больше выступать перед публикой и участвовать в дискуссиях, но потому, что голос определял характер его писательской работы. В начале карьеры кто-то дал ему важный совет, которым он охотно делился с начинающими авторами: все, что ты пишешь, надо сначала прочитать вслух другому человеку. Это поможет сделать текст более живым и найти собственный неповторимый голос: «Find your own voice»[41]. Известный нидерландский журналист Михил Криларс (род. 1961) также пишет о голосе, который слышит при чтении. В колонке о своей любви к чтению он рассказывает о том, что увлекся английским писателем Ивлином Во (1903–1966) «благодаря телевизионному сериалу по его роману „Возвращение в Брайдсхед“… С тех пор всякий раз, когда я читаю английские романы, мне слышится меланхоличный голос актера Джереми Айронса»[42].

ЧТО МЫ СЛЫШИМ, ЧИТАЯ ПРО СЕБЯ?

ЭКСПЕРИМЕНТ

Когда мы читаем «про себя», то есть «беззвучно», значит ли это, что в голове ничего не звучит? Или мы все же что-то слышим? Поставим эксперимент. Попробуем читать текст таким образом, чтобы в голове стояла полная тишина. Не получается, да? Какой-то голос все равно произносит слова. Чей это голос? Наш собственный? Конечно, а чей же еще?! Но попробуем почитать тексты различных типов. Прочитаем газетную статью, а потом, например, стихотворение Хюго Клауса.

Посылка

Стихи ложатся на бумагу, зевнув.

Не могу к этому не привыкнуть. Они здесь

Достаточно пожили.

Всё. Гоню их из дома, не дожидаясь,

пока у них остынут стопы.

Хочу, чтобы они своим гомоном не мешали

мне слышать гудение солнца

или гул моего сердца, предательской твердеющей губки.

Мои стихи трахаются не так, как все,

бормочут глупости или важничают, будто благородные.

Зимой у них трескаются губы,

весной они лежат пластом, едва потеплеет,

и затем портят мне все лето,

А осенью от них пахнет женщинами.

Всё! На протяжении еще двенадцати строк

пусть побудут под моей опекой,

но потом — вот вам, получайте пинок под зад

и валите подальше, стихи-прохвосты,

и развлекайте там десяток-другой стихоманов

да сонного рецензента.

Шагайте же своими стихотворными стопами,

вы еще мало топтали землю-матушку,

в которой могилы смеются при виде своих постояльцев,

лежащих один поверх другого.

Хромайте же к той,

кого я еще не знаю[43].

В этом стихотворении 1985 года Клаус говорит о своих стихах как о живых существах. Он воспринимает их как своих детей, своих наследников. Они занимаются любовью, «бормочут глупости или важничают, будто благородные», они по-разному реагируют на времена года, «осенью от них пахнет женщинами». Они стали независимыми от их создателя, мешают ему в его спокойной домашней жизни, но не спешат покинуть родительский кров. Поэт силком выгоняет их на улицу, чтобы они зажили самостоятельно.

В стихотворении «Посылка» упоминаются все ощущения, воспринимаемые органами чувств, кроме вкуса: зрительные, обонятельные, осязательные, кинестетические… и, главное, слуховые. Но что слышит читатель? Ритм и гармонию звуков? Или раздражающее скрежетание согласных, строки без рифм, без размера, потому что ему не нравится это стихотворение или он вообще терпеть не может современную поэзию? А вы сами, слышите ли вы мелодию и хочется ли вам спеть этот текст? Или вы слышите голос вашего учителя по литературе, который всегда так красиво читал стихи? Или вы слышите свой собственный голос, возможно особенно торжественный, потому что вы представляете себе, что вы актер?

Посмотрите на YouTube запись того, как это стихотворение читает его автор Хюго Клаус. Затем снова прочитайте текст глазами. Теперь вы, скорее всего, услышите голос Хюго Клауса. Голос поэта, умершего в 2008 году в возрасте 75 лет, уже поселился у вас в голове. Если вы когда-нибудь еще раз перечитаете это стихотворение, то, скорее всего, снова услышите этот же голос.

Расположение текста на странице (макет страницы)

Поэзия — «нерациональное использование книжных страниц». Пусть это определение и шуточное, но оно точно описывает впечатление читателя при взгляде на стихотворение. Тот, кто читает книгу, редко осознает, что его проводником по тексту служит типографика. Расположение слов на прямоугольной плоскости сообщает читателю, по какому книжному ландшафту пролегает его путь. Если строчки кончаются далеко от правого поля — то перед нами, скорее всего, стихотворение. Стихи мы читаем по строкам и строфам. В случае романа текст заполняет страницу полностью, от левого верхнего угла до правого нижнего, исключением служат поля, красные строки, выделяющие абзацы, и незаполненное пространство вокруг названий глав. Подача текста на странице может быть и не линеарной, как, например, в словарях и справочниках, где заголовки статей, использование полужирного шрифта, курсива и т. п. помогают найти нужное место. Постраничные сноски, характерные для научных изданий, также выделяются типографским способом: они печатаются внизу страницы более мелким шрифтом. Читатель понимает, что в них дана дополнительная информация, и он может в нужный момент к ней обратиться или, наоборот, пропустить ее. Кроме того, макет страницы часто помогает идентифицировать главы в книге, просмотреть список, данный в столбик, распознать жанр — например, короткие строки говорят о том, что перед нами поэзия, а напечатанные выделяющимся шрифтом ремарки — о том, что драма. Более крупный шрифт, чем остальные буквы на странице, говорит о том, что мы читаем название главы. Если определенные слова или фразы выделены курсивом, это значит, что автор хочет придать им бóльшую выразительность. Расположение текста на странице способствует процессу чтения, не только структурируя текст, но и добавляя те или иные семантические оттенки: форма говорит о содержании. Все это упрощает задачу читателя. Впрочем, авторы тоже любят использовать графические приемы, чтобы донести до читателя свою мысль более ясно.

Оформители книг и сами писатели нередко играют с читателями при помощи типографских средств. Прозаик Лоренс Стерн пользуется такой возможностью в своем «Тристраме Шенди», а поэты-авангардисты Пауль ван Остайен и Филиппо Маринетти — в визуальной поэзии. Эти игры возможны благодаря существованию общепринятых типографских правил, которые мы усвоили в детстве, но о которых не задумываемся. Зная, что читатель привык к правилам, автор может пустить его по ложному следу. Возьмем текст, напечатанный на предыдущей странице. Можете ли вы догадаться, к какому жанру он принадлежит?

Если мы расположим текст согласно общепринятым правилам, то форма подскажет, каково его содержание, как это ясно видно на с. 66.

С. 64. Можете ли вы догадаться, что это за текст?

С. 66. Это тот же самый текст, что и выше, точно так же не поддающийся чтению, но по расположению строк которого понятно, что это письмо.

КАК ПРОЧИТАТЬ «ЗАКОРЮЧКУ»:

СТЕРН И ЕГО НЕВЕРБАЛЬНЫЕ ШУТКИ

Писатель как бы беседует с читателем, с незнакомцем. Писатель рассказывает историю и хочет, чтобы его книгу читали. Он хочет, чтобы его понимали и чтобы читатель не был разочарован. Поэтому писатель старается как можно лучше формулировать свои мысли. Это непростая задача — передать словами все, что хочешь донести до читателя, без потери информации.

Одним из первых писателей-романистов, осознавших, что с помощью языка удается выразить не все, что хотелось бы, был Лоренс Стерн (1713–1768). В романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1759–1767) он остроумно описал, с какими трудностями сталкивается писатель, стремящийся дать максимально подробное изображение событий и впечатлений. Стерн выдумал ряд оригинальных способов выразить мысли, которые не умещаются в слова. Так, на одной странице вместо слов мы видим только большой черный прямоугольник, изображающий траурные мысли, некоторые страницы оставлены пустыми (чтобы показать, что не происходит ничего интересного), а в IХ части, в Главе 4, он и вовсе рисует закорючку, иллюстрирующую витиеватый аргумент. Закорючка показывает читателю, какую фигуру капрал Трим нарисовал в воздухе тростью, рассуждая о преимуществах свободной жизни неженатого мужчины, не ведающего доставляемых браком трудностей:

«— Когда человек свободен, — с этими словами капрал описал в воздухе концом своей палки такую линию:

Тысячи самых замысловатых силлогизмов моего отца не могли бы доказать убедительнее преимущество холостой жизни»{10}.

Макет издания

Макет издания — это то оформление книги, в каком издательство поставляет ее на книжный рынок. Умение читать книгу как нечто цельное — не совсем то же, что умение читать текст. Хотя разумеется, что существующий на плоскости макет страницы и трехмерный макет издания — вещи взаимосвязанные. Макет страницы призван помочь читателю в расшифровке текста, а макет издания — помочь потенциальному читателю или покупателю быстро составить представление о характере текста. То есть и тот и другой сообщают нам нечто о содержании. Роман Джеймса Джойса «Улисс», впервые опубликованный в Париже в 1922 году, в Великобритании долго оставался запрещенной книгой. Первое издание в Великобритании вышло в 1936 году в издательстве Bodley Head. Этот толстый том в добротном переплете стоил 6 фунтов 60 центов, то есть неслыханно дорого, и показывал всем своим видом, что перед нами чрезвычайно солидное произведение, обладающее высокими литературными достоинствами. Директор издательства Аллен Лейн (который в 1935 году основал также знаменитую фирму Penguin Books) принял решение опубликовать «Улисса» еще в 1934 году. Задержка с выходом книги произошла из-за опасения хозяина типографии, что роман будет признан порнографическим и на всех причастных к его изданию подадут в суд. Так оно и произошло. Однако Аллен Лейн своевременно поговорил со своим другом, работавшим в прокуратуре, и объяснил ему, что «Улисс» издан ограниченным тиражом (limited edition), не для широкой публики. Тираж, действительно, составлял всего 1000 экземпляров, подписанные экземпляры стоили, как уже говорилось, 6,60 фунта стерлин-гов, неподписанные — 3,30. В то время обычные книги стоили вдвое, а то и вчетверо дешевле. Сочетание цены и ограниченного тиража книги оказалось для прокурора достаточным аргументом, чтобы пообещать, что дело будет прекращено. Ведь благодаря солидности оформления и высокой цене было ясно, что простой народ, о нравственности которого заботились власти, не получит доступа к роману. Так что Аллен Лейн сделал крайне хитрый ход. После того как первому изданию был дан зеленый свет, прокуратура уже не стала вмешиваться, когда Лейн выпустил второе издание, большим тиражом, в более демократичном оформлении, по существенно более низкой цене.

Вообще, от оформления книги зависит то, какой круг потенциальных читателей захочет ее приобрести. По формату издания и по использованным при производстве книги материалам можно сразу же отличить атлас от сборника стихов, журнал от словаря, покетбук от книги в дорогом переплете. Можно сказать, что характер макета объединяет читателей соответствующей книги в некое виртуальное сообщество: сообщество покупателей, для которых предназначено данное издание.

2. Чтение как физический процесс

Информацию, содержащуюся в макете книги и в макете страницы, мы воспринимаем неосознанно. Если текст не слишком сложен, а читатель достаточно хорошо умеет читать, то и содержание текста тоже воспринимается автоматически. Но чем труднее текст, тем больше дисциплины требуется от читателя, чтобы не отвлекаться от чтения. Все начинается с глаз. Видеть — значит замечать различия. Если вы не шевелясь неподвижным взглядом долгое время смотрите на застывший объект, то вскоре вам становится скучно. Но если хотя бы один из трех перечисленных объектов приходит в движение, между поступающими на сетчатку картинками возникают различия, которые отмечает наш мозг, и включается внимание. Во время чтения читатель и текст остаются на месте. Активны только глаза: они сканируют строки, совершая вышеописанные саккадические движения, охватывая порой по несколько букв зараз. От нас требуется дисциплина, чтобы, ни на что не отвлекаясь, скользить глазами по строчками и чтобы сосредоточить наше когнитивное внимание на декодировании букв с последующим распознаванием их комбинаций как слов, имеющих языковое значение.

Уметь читать хорошо — это значит уметь читать внимательно. Человеку трудно заставить себя подолгу концентрировать внимание на чем-то одном. Поскольку чтение требует от человека внимания и сосредоточенности, а дети учатся читать в весьма юном возрасте, имеются все основания полагать, что важным побочным эффектом овладения чтением является навык концентрации внимания. Все начинается со слов учителя «сидите спокойно и будьте внимательны». На первый взгляд кажется, что цель учителя, произносящего эти слова, — поддерживать дисциплину в классе. Но речь идет не о простом послушании: человек, физически не способный сидеть на месте, не станет хорошим читателем. Даже если учитель думает лишь о поддержании дисциплины, он называет два условия, необходимые для чтения. Читатель должен подчиняться власти текста. Привычка к чтению создает некую «инфраструктуру души»[44]. Имеется в виду готовность следовать неписаным правилам культуры чтения, а также признавать общественную значимость этой культуры.

Таким образом, умение расшифровывать буквы и не отвлекаться от чтения — это вопрос навыка. Поскольку чтение — явление культурное, а не эволюционное, мы сначала должны этот навык выработать, а потом поддерживать. Кто не тренирует этот важный для нашей культуры навык, может его утратить и скатиться до уровня человека «малограмотного», как мы это обычно называем. Опасность скатиться до такого уровня особенно велика в отношении умения писать.

В техническом плане чтение на протяжении всей истории происходило, на первый взгляд, одинаково. Независимо от типа письма или от технологии печати, мозг использует все тот же самый «слот для букв», чтобы расшифровывать одни и те же — или почти одни те же — визуальные коды (буквы или иероглифы), находить соответствующие им фонемы и далее значение слов. Но видимость обманчива. В техническом плане чтение определяется также физическим состоянием человека, которое обычно недооценивается, а ведь оно мо-жет существенно изменяться, например, в зависимости от того, читаем ли мы текст на бумаге или на экране[45].

Воплощенное познание{11}

Чтение обычно рассматривается как чисто ментальное занятие. Такой подход не уделяет должного внимания роли тела в когнитивных процессах. Современные исследования указывают на то, что тело — это нечто большее, чем материальная оболочка, внутри которой мозг реализует свою когнитивную функцию. Мы являемся организмами, у которых есть тело, и воспринимаем нашу жизнь как существа из плоти и крови[46]. Пока мы читаем описание того или иного чувственного восприятия, у нас активизируются те доли мозга, как если бы мы реально испытывали данные ощущения[47]. И наоборот: исследования показали, что мы читаем не только глазами и мозгом, но и другими частями тела, особенно часто руками и пальцами. При реальном перелистывании страниц бумажной книги или виртуальном в случае книги электронной особенно важны тактильные и хаптические ощущения. Нам приходится осваивать все действия, связанные с чтением. Если ребенок, чтобы перелистнуть страницу, с детства привыкнет проводить пальцем по экрану, он не будет знать, как надо листать страницы в материальном мире бумажных книг.

Умственная активность проявляется во многообразнейшем взаимодействии между телом и духом и порой включает объекты окружающего мира. Чтение — это совместная деятельность множества элементов организма: глаза сотрудничают с мозгом и с руками, перелистывающими страницы для обеспечения непрерывного чтения, руки ощущают вес книги, а тело поддерживает все вместе. В связи со знаменитым вопросом о том, где заканчивается «я» слепого человека, ощупывающего свой путь тростью, британский ученый Грегори Бейтсон (1904–1980) еще в 1973 году предложил тезис о расширенном разуме (extended cognition). Благодаря трости осязание заменяет слепому зрение. Это значит, что мозг воспринимает трость как часть тела. Подобное ощущение испытывают опытные автомобилисты.

Чем более опытен читатель, тем реже он замечает, что в чтении участвует все его тело. По выражению американского исследователя Томаса Маклафлина, для читателя тренировка важна не менее, чем для баскетболиста. Баскетболист, который вынужден сосредоточивать внимание на технике ведения мяча, не может в полной мере сконцентрироваться на стратегии игры[48]. Натренированные читатели склонны недооценивать свои навыки — именно потому, что они так хорошо привыкли просто сидеть и читать, скорее всего, еще в юном возрасте. А не потому, что специально в этом упражнялись. Они лишь имитировали читающих взрослых, в первую очередь родителей и учителей. Подобная социализация ведет к выработке того, что Бурдье назвал словом «эксис» (hexis): системы телесных схем поведения, телесного «габитуса»[49].

Носитель информации, поза читателя и окружающая обстановка

Процесс чтения зависит также от позы, в которой читает человек, и носителя, на котором зафиксирован текст. Носителем может быть, например, бумага или экран. В нашем обществе грамотности мы все читаем непрерывно. Хотим мы того или нет, мы постоянно сталкиваемся с текстами: на вывесках, этикетках, надписях, инструкциях по применению, формулярах и т. п. В большинстве случаев тексты попадаются нам на глаза случайно, и мы начинаем их читать автоматически, сами того не замечая. Но чем длиннее текст, тем более осознанным становится наше решение потратить или не потратить на него время, приняться или не приняться за чтение.

ПРОБЛЕМЫ С ЧТЕНИЕМ У МАЛОГРАМОТНЫХ

Научиться читать можно в любом возрасте. Но это требует напряжения. Все дети, которые еще только учатся читать и писать, знают, как непросто сложить из букв алфавита понятные слова. Однако для взрослых, не владеющих грамотностью, но твердо решивших стать частью современного читающего мира, это еще труднее. Люди грамотные даже не могут себе представить, насколько это тяжело. Но тех, кому удается пройти через все тернии, ждет награда. В письме к принцессе Лаурентин{12}, покровительнице «Фонда по борьбе с малограмотностью», человек по имени Фре Мюрман описывает, насколько выросла его вера в себя, когда он в возрасте 59 лет выучился читать. Теперь он сам хозяин своей жизни и у него появилось много новых знакомых.

По приводимому ниже письму Берта Деркса мы можем представить себе, как воспринимает буквы и алфавит взрослый человек, постигающий азы грамотности.

Принцессе Лаурентин

Я часто прихожу в замешательство, когда хочу что-нибудь написать. Это происходит из-за особенно трудных букв, которые роятся и путаются у меня в голове, когда я пытаюсь составить слово.

И когда иду по улице.

Вывески ничего мне не говорят.

Чтобы сообразить, какие нужны буквы, когда я пишу, мне требуется слишком много времени, слова ничего не подсказывают.

Пока я Вам пишу это письмо, мне трудно написать правильные слова, потому что я не могу найти правильные буквы.

Алфавит — это как курятник, где все куры сидят в рядок на насесте.

Но когда хочешь написать слово, в курятник приходит лиса, и весь алфавит перемешивается[50].

Как мы готовимся к чтению? (Вопрос о том, что именно мы читаем, будет рассмотрен ниже.) Выбрав книгу, мы определяемся с местом чтения: какая в этом месте обстановка, есть ли отвлекающие факторы? Чаще всего мы читаем в кровати, возможно, именно потому, что там нас, скорее всего, не будут отвлекать[51]. Для большинства людей чтение ассоциируется с отдыхом. Аргумент в пользу чтения в постели: 43 % англичан считают чтение на ночь полезным для сна[52], 85 % голландцев полагают, что чтение снимает напряжение.

Оттого что чтение требует огромной сосредоточенности, любой отвлекающий фактор может нам сильно помешать. Если нас отвлекает звук, то важен характер и сила этого звука. В наши дни мы читаем вслух преимущественно детям, а в остальных случаях, как правило, про себя — в отличие от Средневековья, когда все читали только вслух. Звуки будут отвлекать нас в разной мере в зависимости от жанра и степени сложности текста, а также от душевного состояния и читательского опыта. Если мы читаем с увлечением, нырнув в захватывающий сюжет романа или повести, либо просматривая интернет, то мы предъявляем к окружающей обстановке меньше требований, чем когда вгрызаемся в сложные тексты, такие как научные статьи или стихи, для которых необходима концентрация внимания. Читая, мы всегда переносимся в другой мир, за пределы того, где мы находимся в данный момент. Некоторые читатели нуждаются в тишине, другие умеют настолько хорошо сосредоточивать внимание, что легко абстрагируются от окружающего шума. Если реальный мир слишком назойлив, читатель не сможет полностью окунуться в мир книги. Больше всего мешают громкие разговоры на понятном языке, в то время как неразборчивый гул множества голосов отвлекает меньше.

Что касается отвлекающих факторов: чтение мы не можем сочетать почти ни с какими другими делами. В отличие, например, от рассматривания картины. Чтение не только требует от нас сосредоточения внимания, но задает работу рукам и глазам. Тем не менее можно назвать несколько важ-ных исключений: во время чтения мы можем есть, пить, курить, сидеть в ванне и слушать музыку. Очень многие — хотя, наверное, не все — любят сочетать чтение с едой. Быть может, не случайно мы используем пищевые метафоры, когда говорим о чтении: «проглотить книгу» и «переварить прочитанное».

Если вы сочетаете чтение с другим видом деятельности — даже просто-напросто со слушанием музыки или с приемом пищи — то вы заставляете свой мозг работать в многозадачном режиме. Умение работать в таком режиме особенно часто приписывается молодому поколению, выросшему с планшетами в руках. Данный вопрос в настоящее время активно изучается. Исследования показали, что работать в многозадачном режиме мозг не способен[53]. Он способен лишь к быстрому переключению с одной задачи на другую (rapid task switching). Это значит, что мы воспринимаем лишь немножко музыки и немножко текста. Когда мы сосредоточиваемся на чтении, музыка отступает на задний план, и наоборот. Впрочем, человеку все же удается вспомнить только что услышанный музыкальный фрагмент или обрывок разговора.

Тот, кто во время чтения ест, либо не в полной мере ощущает вкус еды, либо с некоторым трудом понимает текст. И если читатель умеет полностью концентрироваться на тексте, присутствующим кажется, что он как бы отсутствует. Способность полностью уйти в мир книги, выпасть из реальной жизни, приводит к тому, что читатель на время перестает быть членом окружающего его общества. То, что он отсутствует здесь и сейчас, может быть заметно. И присутствующие могут почувствовать, что он не хочет с ними взаимодействовать, и воспринять это как некую угрозу для себя.

Поза, в которой мы читаем, часто определяется нашим отношением к этому занятию. Тот, кто намерен почитать ради отдыха, скорее всего, ляжет на кровать или на диван либо уютно устроится в кресле. Те же, кто готовится к экзамену, примут несколько более активную позу: сядут за письменный стол, подперев голову руками. Примечательно, что поза влияет на характер нашего чтения, подобно тому как наигранная улыбка улучшает настроение. Приняв активную позу, мы лучше усваиваем прочитанное[54].

ПОЗА ПРИ ЧТЕНИИ

Некоторые люди любят читать стоя или даже прогуливаясь туда-сюда. Многие актеры именно так заучивают роли. В «Гамлете», знаменитой пьесе Шекспира, вельможа Полоний, новый король Клавдий (убивший отца Гамлета) и королева Гертруда (мать Гамлета) рассуждают о том, не сошел ли Гамлет с ума. Полоний говорит:

«Вы знаете, он иногда часами / Гуляет здесь по галерее».

Королева отвечает ему: «Да». И через некоторое время, заметив Гамлета, произносит: «Вот он идет печально с книгой, бедный». И далее следует ремарка:

«Входит Гамлет, читая»[55]{13}

Североирландская писательница Анна Бёрнс (1962) рассказывает в романе «Молочник» (2018), отмеченном Букеровской премией-2018, о девушке, жившей в Белфасте в неспокойные 70-е годы, когда Ирландская республиканская армия то и дело устраивала террористические акты. Чтобы оставаться незаметной в раздираемом конфликтами городе, она выработала для себя необычную линию поведения, которая в итоге сыграла против нее:

«Я часто читала книги во время прогулок. По-моему, это совершенно нормально, но позднее „чтение на ходу“ оказалось отягчающим обстоятельством, выдвинутым против меня. „Чтение на ходу“ было включено в список моих преступлений. <…> Я любила ходить. И на ходу читать, на ходу размышлять».

Распространение цифровых технологий привлекло внимание к другой переменной величине: к носителю текста. То есть к той материальной поверхности, на которой начертаны буквы. Читатель может в любой момент выбрать более удобный для него носитель. До недавнего времени большей популярностью пользовались бумажные книги, в наши дни, когда речь идет о целом ряде жанров, побеждает экран. Принципиальным оказывается вопрос о том, читаем ли мы онлайн, где на экране мельтешит от разной отвлекающей информации, или офлайн, как мы раньше читали бумажные книги или старые модели электронных «читалок». Какими специфическими свойствами обладает тот или иной носитель? Предлагает ли он нам только текст и неподвижную картинку, как это было в случае бумаги, или дополнительные модусы вроде движущегося изображения и звука? Каковы его эргономические показатели? Экраны могут быть рефлективными (как в случае e-бумаги или e-чернил) или со встроенной подсветкой (в случае ЖК-дисплеев). На процесс чтения влияет также уровень разрешения экрана, хотя благодаря современным высоким технологиям этот фактор больше несущественен. Что важно, так это наша сенсомоторика: каждый из носителей информации предъявляет свои требования в отношении позы для чтения[56]. Например, свиток необходимо держать двумя руками, а чтобы читать с экрана, руки нам почти не нужны, разве что один палец для прокручивания и «переворачивания» страниц.

Мотивация: зачем люди читают?

Обычно недооцениваются не только физические аспекты чтения, но и мера мотивированности читателя. То, насколько внимательно мы читаем, зависит от целого ряда факторов. Например, впечатление от прочитанной художественной литературы связано с нашей готовностью нырнуть в мир книги. В психологии такое «ныряние» называют термином «нарративная транспортация» («narrative transportation»). Во время «нарративной транспортации» наша способность размышлять и анализировать текст критически временно подавляется и даже отключается. Тем не менее «нарративная транспортация» является формой внимания и определяет, пусть с нашей стороны и неосознанно, в какой мере в нас просыпается «аффективная эмпатия». Читатели настолько сочувствуют персонажам, что нередко начинают действовать или мыслить так же, как они[57]. Сканирование мозга показывает, что во время чтения о чувственном восприятии активизируются те же участки мозга, что и в том случае, когда это восприятие происходит наяву[58].

Поскольку чтение — это вид мозговой деятельности, требующий от нас напряжения, мотивированность — важный фактор, который определяет, сколько сил и внимания мы готовы ему уделить. По-видимому, в наши дни человечество читает больше, чем когда-либо в истории. Точно сказать трудно, потому что на протяжении веков и десятилетий само определение того, что значит «читать», претерпевало изменения. Если чтением считать расшифровывание записанного с помощью букв речевого высказывания, то большинство членов такого сложного общества, как наше, читает буквально день-деньской: текстовые сообщения, новостные страницы, субтитры в кино, электронную почту, надписи в музеях, рецепты, журналы, книги, формуляры — и так далее. Мы обязаны читать правительственные сообщения, расчетные листки, расписание поездов, таблички с режимом работы магазинов и учреждений и смотреть, что написано на этикетках и на упаковке. Не умея читать, невозможно покупать товары онлайн и пользоваться соцсетями. Для тех, кто не любит читать и читает с трудом, эти новшества XXI века весьма огорчительны. До наступления цифрового периода в жизни человечества умение читать вовсе не было необходимым условием для совершения покупок или поддержания знакомств. Можно было обходиться устным общением. Но в наше время, если вы не владеете грамотой, вам не войти ни в Facebook, ни в Twitter, не зарегистрироваться на Avito или Ozon.

В отношении большинства видов текста картина совершенно ясна, однако их чтение не требует от человека многого. Чтобы покупать товары онлайн или обмениваться электронными письмами, читатель прилагает значительно меньше усилий, чем чтобы читать длинные тексты. Да и в школе ученики в наши дни все реже совершают проры-вы: по программе они обязаны прочитать несколько книг (с каждым годом все меньше). То есть школа как источник внешней мотивации не работает. Однако если мы хотим занимать определенное социально-экономическое положение, от нас может потребоваться весьма значительная читательская активность. Если человек стремится быть в курсе последних событий, он должен читать новости и следить за происходящими в интернете дискуссиями. В академическом мире все только и делают, что читают и пишут. Здесь от чтения зависит вся наша жизнь. Это же можно сказать и о ряде других социальных групп. Но почему чтение может оказаться настолько значимым, что нам будет хотеться читать и читать все новые тексты, даже если это не связано с нашим образованием или работой? Каковы могут быть внутренние мотивы?

Что касается чтения для отдыха и для развития личности, свобода выбора весьма велика. Можно выбирать не только книгу, которую вы хотите прочитать, но и хотите ли вы читать вообще. До распространения средств массовой информации в ХХ веке человек, стремящийся к информации, знаниям и развлечениям, мог получить все это исключительно из книг. Но теперь как для свободного времяпрепровождения, так и для приобретения знаний существует столько возможностей, что значение чтения — во всяком случае длинных текстов — оказалось под сомнением. И тем не менее выясняется, что причин, заставляющих человека читать, не так и мало. В 2012 году нидерландский «Фонд чтения» (Stichting Lezen) сформулировал семь причин, по которым имеет смысл читать художественную прозу и стихи:

— идентификация себя с персонажем

— саморефлексия

— познание мира

— работа воображения

— «погружение» в текст

— достижение литературно-эстетического переживания

— снятие психологического напряжения[59].

«Фонд чтения» пришел к выводу, что в книгах содержатся огромные богатства, но читатель должен уметь их расшифровывать. Чтобы уметь читать, надо учиться, а для этого требуется нечто большее, чем технические навыки и способность понимать прочитанное. Требуется мотивация, а также фантазия, любопытство и собственные читательские предпочтения. Для мотивации чрезвычайно важно, чтобы люди соприкасались с книгами с самого юного возраста. Исследования вновь и вновь показывают, что для развития у человека навыков чтения необходимо, чтобы взрослые читали ему в детстве вслух или читали вместе с ним. Важный аспект при этом — расширение активного и пассивного запаса слов у ребенка. Чтение способствует расширению запаса слов, — и наоборот: владение богатым вокабулярием служит условием для совершенствования навыков чтения.

Что стоит читать?

Большинство слов, которые человек читает в течение жизни, никак не связаны с вопросом: «Что заслуживает нашего внимания?» Достаточно вспомнить перечисленный в параграфе о мотивации список случайных текстов, которые нам приходится читать. Никто не принимает решения вроде «а почитаю-ка я субтитры»: мы решаем посмотреть фильм (игровой, документальный или какой-нибудь сериал), и чтение субтитров происходит само собой. Мы решаем приготовить что-то вкусное и ищем рецепт в интернете. Мы слышим звук мобильного телефона и читаем сообщение, появившееся на экране. Но прежде чем взяться за журнал или за книгу, особенно если она не относится к учебной программе, мы должны сделать выбор. Там, где заходит речь о выборе, что почитать, на первом месте чаще всего стоят жанр и характер содержания, хотя толщина книги и ее сложность также играют роль. Выбор жанра и содержания зависит от нашей мотивации. Кто стремится снять напряжение и отдохнуть, выберет триллер, детектив или любовный роман либо историческую биографию.

Нельзя забывать, что мы осуществляем выбор не в безвоздушном пространстве, что он в большой мере зависит от доступности текстов и от имеющейся книжной инфраструктуры. В нашей стране свободный рынок книг и других текстов. При та-ком богатстве возможностей бóльшую роль играют как коммерческие, так и некоммерческие инстанции: издательства и книжные магазины наряду с библиотеками и рецензентами. Политика властей, например, в форме снижения налогов на печатную продукцию, назначения твердой цены и выделения субсидий направлена на обеспечение разнообра-зия и доступности книг. В некоторых странах доступность текстов значительно более ограниченна и проблематична. Там могут существовать различные формы государственного контроля, вплоть до цензуры, но иногда дело просто в несовершенстве сети книжных магазинов и библиотек, что весьма ограничивает возможность выбора. (Так, есть точка зрения, что успех электронных книг в США отчасти связан с пробелами в книжной инфраструктуре. Действительно, выбор электронных книг в Америке значительно шире, чем, например, в Нидерландах. Тем не менее и там разнообразие предложений на рынке электронных книг отстает от предложений на рынке печатных изданий.)

Активность издательств и книжных магазинов, отвечающих за производство и дистрибуцию соответственно, а также властей как регуляторов в книжном секторе, несомненно, также является фактором, оказывающим существенное влияние на то, что выбирают потребители печатной продукции. Однако то же самое можно сказать о ряде обстоятельств, которых мы почти не замечаем. Особенности книжной инфраструктуры и ее объем определяют не только характер предлагаемых нам текстов для чтения, но и то, какими они нам видятся и, соответственно, как мы к ним относимся. Тексты, которые мы покупаем в книжных магазинах или берем в библиотеке, имеют иной статус, чем тексты, попавшиеся нам в сети. Возможность находить в интернете тексты круглые сутки семь дней в неделю служит, на первый взгляд, интересам читателей. Однако в случае чтения онлайн решающую роль при поисках интересующих нас текстов играет то, что фактически в интернете властвует ограниченное число веб-платформ. К тому же мы можем оказаться в так называемом информационном пузыре (filterbubbel), возникающем из-за алгоритмической предвзятости (Algorithmic Bias). Вдобавок отметим, что к цифровым текстам мы вообще относимся менее серьезно, чем к бумажным, о чем мы уже упоминали выше. Данные явления будут подробно рассмотрены в Главах 5 и 6, где мы остановимся на различиях между бумажным миром и нашими экранами.

3. Воздействие чтения на человека

Итак, мы рассказали о чтении как процессе и чтении как активном действии. Но главное для нас — это влияние чтения на мозг человека. Как и всякий переживаемый человеком опыт, чтение ведет к изменениям в мозгу. Эти изменения мы называем «воздействием». Среди воздействий следует различать те, которые оказывает чтение как вид деятельности, и те, которые оказывает чтение определенного типа текстов.

При чтении текстов того или иного жанра и того или иного содержания мозг подвергается прямому и опосредованному воздействию. Чтение может повлиять на наше настроение, мы можем получить удовольствие как от содержания прочитанного, так и от факта, что мы читали. (Например, мы можем радоваться, что не занялись вместо чтения чем-то более простым — или, наоборот, чем-то более сложным.)

Полученное удовольствие напрямую зависит от того, насколько хорошо мы понимаем текст. Развитию этого навыка способствуют истории с литературной составляющей, то есть художественная литература и беллетризованный нон-фикшн. Ибо тот, кто читает литературу, автоматически и незаметно для себя повышает умение понимать текст. Исследование 250 тысяч подростков из 35 стран — членов Организации экономического сотрудничества и развития, проведенное в 2018 году в рамках Международной программы по оценке образовательных достижений учащихся (PISA), показало, что пятнадцатилетние подростки, заявившие, что читают художественную литературу регулярно, понимают тексты намного лучше, чем их ровесники, читающие ее мало или вообще не читающие. Для развития навыков чтения художественная литература оказалась более полезной, чем нон-фикшн, комиксы, газеты и журналы[60]. Объясняется это среди прочего тем, что длинные нарративные тексты требуют от читателя сосредоточения и вдумчивого чтения, при котором читающий расширяет словарный запас и привыкает к синтаксическому разнообразию романов.

Для чтения нон-фикшн нам нередко приходится сильнее напрягать ум, что способствует развитию познавательных и мыслительных способностей. Что же касается историй (и особенно вымышленных), доказано, что их чтение содействует укреплению способности понимать чужое сознание (Theory of Mind). Мы приобретаем навык вживаться в мысли, чувства и мотивы поведения других людей, что принципиально важно для нашей социализации (см. ниже раздел «Воображение и эмпатия»). Постепенно накапливаются еще некоторые эффекты. Мы учимся: узнаем новое и тренируем умение увязывать имеющиеся у нас знания с новыми фактами. Так мы привыкаем к структурированному мышлению, к дисциплине ума. И наконец, содержание того, что человек читает, — подобно другим жизненным впечатлениям — формирует его как личность. Чтение в огромной мере определяет нашу идентичность — не менее, чем это делает круг нашего общения и приобретенный опыт.

В КЛАССЕ

дети, что учатся читать,

сидят в своих классах

и отдыхают от

волнующих историй

в классе тишина

как между машинами

на парковке

как между деревьями в сквере

учительница с листками

бумаги в руке

встает перед классом

дети, что учатся читать,

развешивают буквы

на просушку

по стенам

зимой учительница

зажигает свечи

и дети, что учатся читать,

поют песни

и красят листки бумаги

в любимые цвета

своего любимого зверя

дети, что учатся читать,

думают о снах

которые придут к ним ночью[61].

Кейс ’т Харт (род. 1944)

Понимание прочитанного

Уметь расшифровать сначала буквы, потом страницы, потом целые книги как объекты — это первая задача. Уметь сосредоточить внимание на этой достаточно сложной для мозга работе — вторая задача. Положим, человек овладел искусством дешифровки и к тому же научился достаточно хорошо концентрироваться на тексте, — но как же происходит процесс понимания фактов и идей? Вероятно, это и есть главный вопрос. Ведь ради этого мы и читаем. Какие когнитивные процессы задействованы при чтении, помимо расшифровывания знаков? Как мы увязываем содержание прочитанного с имеющимися у нас опытом и знаниями?

ЧИТАТЕЛЬ КАК СОАВТОР

Ты сочиняй, мои стихи читая,

Мой текст своими чувствами раскрась,

Пусть кажется, что рифма золотая

В твоем уме сегодня родилась.

Сонет создав, ты счастье приумножил,

Для горя ты теперь неуязвим.

Пока ты мой сонет читал, он ожил

И стал твоим твореньем — не моим.

Но мы с тобой равны — ведь звуков стаи

Я просто услыхал во тьме ночной:

Все те стихи, что я для вас слагаю,

Начертаны природою самой,

На небесах, от края и до края,

А я пишу диктант своей рукой.

А. ван Коллем (1858–1933)

Как ни удивительно, приходится констатировать, что если нам известно, что при овладевании технической стороной чтения мы воспользовались участками мозга, развившимися в процессе длительной эволюции, то для нас до сих пор остается тайной, каким образом мы умудряемся увязывать расшифрованные слова со значением[62]. И это служит дополнительным доказательством сложности процесса чтения. Попытаемся представить себе, как происходит такое соотношение. Читая, мы на основе текста конструируем ментальный образ, имеющий некую структуру. Что это за образ — неясно, но сравнить его можно с мысленной картой той или иной местности, где есть горы и тропы, или с мысленным планом пространств, созданных человеком: квартир или офисов[63]. Не вызывает сомнения, что читатель вносит огромный вклад в создание конкретного смысла текста. Неправильно думать, что текст сам по себе имеет некое «значение», которое писатель в него вложил, а читатель просто-напросто извлек при чтении. Это и подразумевал Ролан Барт (1915–1980), объявив о «смерти автора». По его мысли, в конечном счете только читатель наполняет текст смыслом[64]. Другой французский философ, Мишель де Серто (1925–1986), описывает роль читателя с меньшим пиететом. Он сравнивает читателей с кочевниками, совершающими налеты на территорию автора и уносящими с собой все, что им приглянулось[65]. Английский профессор литературы Джон Кэри (1934) рисует изящную и богатую нюансами картину взаимодействия читателя с автором:

Ни одна книга, ни одна страница никогда не будут для двух читателей одинаковыми. Этим я вовсе не хочу сказать, что читатель фактически является «автором» текста, как модно было утверждать некоторое время назад, ведь пианист, исполняющий Шопена, не есть Шопен. Я хочу с казать, что читатель, равно как и пианист, включен в творческий процесс[66].

Немецкий писатель Томас Манн (1875–1955) понял это уже в юном возрасте, о чем и написал своему школьному товарищу Отто Граутоффу: «В книгах мы всегда видим только самих себя. В этом смысле забавно, что все получают от одной и той же книги одинаковое удовольствие и называют ее автора гением»[67]. Перед всеми читателями лежит один и тот же текст, но вот читатели — разные. Из бесчисленных факторов, обусловливающих различия между читателями, возьмем один: ранее прочитанные книги. Поскольку на свете не существует единой для всех программы по чтению, каждый человек читает свой набор текстов. Совокупность ранее прочитанных им текстов подобна лоскутному одеялу: у каждого индивидуальный комплект лоскутков. На основе этого лоскутного одеяла (о прочих различиях между людьми, таких как сила воображения, знания, компетенции и т. д. и т. п., мы не говорим) читатели создают свое понимание прочитанного. Читатель заполняет все свободное пространство в тексте и создает образы, которые без него так и остались бы лишь потенциально возможными.

Еще одна существенная сложность состоит вот в чем: хотя автор и отправляет свое произведение в мир, это вовсе не значит, что данный текст является идеальным словесным воплощением его мыслей. Ведь текст нельзя сравнить с прозрачным стеклом, через которое человек видит реальность. Преобразование мыслей в структурированный текст неизбежно сопряжено с потерями. В 2016 году, когда в Амстердаме вышел в свет нидерландский перевод книги «Слова без музыки», автобиографии американского композитора Филиппа Гласса (1937), автор дал интервью нидерландской прессе. Он рассказал, что для него самое трудное — это не сочинить музыку, а записать ее нотами. Спонтанное творчество бывает трудно отразить в письме. Для Гласса нетрудно услышать, как звучит его музыка, для него трудно эту музыку записать так, чтобы и другие смогли ее услышать.

Вербализация — это непростой процесс, при котором невозможно достичь однозначного успеха. Любой, кто пытался передать мысль словами, сталкивался с тем, что слова оказывают сопротивление. Иногда они настолько уводят в сторону от первоначальной мысли, что бывает лучше начать все заново. Американский лингвист Рэй Джеккендофф (1945) утверждает — как то утверждал, впрочем, и нидерландский лингвист Карл Эбелинг (1924–2017), — что у человека бывают дословесные мысли. Процесс вербализации этих дословесных мыслей происходит далеко не гладко[68].

Отчасти по этой причине не следует смешивать понятия «грамотность» и «умение читать». Грамотность (умение расшифровывать буквы и слова, из которых состоит текст) — это навык, проанализированный в начале данной главы; умение читать — это культурное завоевание, основанное на этом навыке. Умение читать включает в себя не только умение расшифровывать буквы, но и нечто большее: способность соотнести прочитанное с имеющимися знаниями и контекстом. Для этого необходимо подключить воображение, память, наблюдательность и т. п. В результате человек оказывается в состоянии «читать между строк». То есть он понимает тексты с «двойным дном», когда писатель на что-то намекает или даже подразумевает нечто противоположное тому, что пишет черным по белому. Рассмотрим, например, афоризм Лушье{14}, опубликованный 5 октября 2021 года.

ЧТЕНИЕ КНИГ:

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, ЧТО МЫ МОЖЕМ НАХОДИТЬСЯ В ДВУХ МЕСТАХ ОДНОВРЕМЕННО

Чем лучше мы умеем читать, тем полноценнее сможем воспользоваться прочитанным. Приобретаемые сведения мы можем так или иначе интерпретировать, рассматривать под разными углами зрения, включать в контекст уже известного нам. Важная задача школы — приучить детей к подобному гуманистическому и эвристическому подходу к чтению.

Провести четкую границу между грамотностью и умением читать невозможно: одно плавно переходит в другое. Наш навык чтения нельзя «включить» или «выключить», так не бывает, чтобы здесь мы могли читать, а там нет, чтобы здесь мы были достаточно подкованными, а там нет. Речь идет о той мере, в которой мы владеем искусством чтения. То же касается и обстоятельств, в которых мы читаем. Кроме той ситуации, когда мы сидим в полной темноте — или у нас нет при себе нужных для чтения очков, — невозможно назвать конкретное обстоятельство, определяющее, успешно ли мы читаем текст. На этот процесс влияют сразу несколько факторов. В итоге разные люди могут понять одни и те же тексты по-разному — в когнитивном, социальном, ситуативном и культурном смысле. Наличие огромного количества переменных величин ведет к размытости названной границы.

Воображение и эмпатия

В Главе 1 мы уже видели, насколько успешно такие разные писатели, как Беккет и Хемингуэй, умеют играть на свойстве человека домысливать едва намеченную историю. Когда мы слушаем или читаем какой-то рассказ, мы всегда додумываем его сами. Можно сказать, что во многом именно наше воображение делает нас людьми. Чтение — важнейший источник историй и, следовательно, материала для воображения. Когда мы читаем, мы живем не только своей жизнью, но и представляем себе другие жизни, которые могли бы прожить или которые еще ждут нас впереди, — жизни героев книг. Точно так же как встречи с живыми людьми, чтение учит нас слушать других и помогает выработать собственную позицию благодаря столкновению с логикой и решениями этих людей. Чтение увеличивает тот интеллектуальный и эмоциональный резервуар, откуда мы черпаем знания и чувства, нужные для понимания самих себя и окружающих.

Стремление читателя с помощью книг разобраться в себе не всегда дает положительные результаты. Некритическое вживание в персонажей имеет оборотную сторону. Флобер написал свой первый роман «Госпожа Бовари» не только для того, чтобы поупражняться в новой, реалистической манере письма («Madame Bovary, c’est moi»{15}), но также с целью показать, что чрезмерное увлечение романтической литературой (которую обожала Эмма) может привести к печальным, а то и трагическим последствиям. Начитавшись романов, Эмма не только представляет себе другую жизнь, которую она могла бы прожить, она также пытается жить этой другой жизнью и пускается во все тяжкие. Можно сказать, что в молодости Эмма настолько безоговорочно вжилась в любовные приключения своих любимых героинь, что утратила здравый смысл и рассудительность. На опасность, что читатель в реальной жизни станет руководствоваться воображением, подобно Эмме или Дон Кихоту, впервые указал Платон, и с тех пор ничего не изменилось.

Существует длинная история противоречащих друг другу точек зрения о ценности чтения художественной литературы, точнее сказать, различных жанров художественной литературы[69]. В настоящее время установлено, что чем сложнее произведение, тем более оно обогащает нашу жизнь в ряде важных аспектов[70]. Чтение художественной литературы усиливает эмпатию и укрепляет способность понимать чужое сознание. Важнейшая концепция современной психологии Theory of Mind, то есть «модель психического состояния», описывает, как мы учимся понимать психические состояния себя и окружающих людей. Знаменитый эксперимент, выполненный в нескольких вариантах, показал, что этот важнейший навык человека возникает между вторым и четвертым годом жизни. Ребенок смотрит видео, в котором девочка кладет шоколадку на кухонный стол. В следующей сцене (когда девочка уходит с кухни) мама убирает шоколадку в металлическую банку. В заключительной сцене девочка возвращается в кухню и осматривается. Когда ребенка, который смотрит это видео, спрашивают, что думает девочка о местонахождении шоколадки, ребенок должен поставить себя на место девочки и понять, что та не знает, куда мама переложила шоколадку.

Художественная литература приглашает нас посмотреть на вещи через восприятие книжных персонажей. Тем самым чтение тренирует умение представлять себе внутренний мир наших визави и нащупывать его границы. Такая способность понимать других идет на благо нашим отношениям с окружающими. Тренируя нас как индивидов в выработке своей линии поведения, умение вживаться в других способствует нашему функционированию в обществе[71]. С эмпатией, пробужденной прочитанными историями, сопряжено также стремление человека помогать ближним[72].

Положительное психологическое воздействие чтения на человека — вода на мельницу популяризаторов чтения. Но будет ошибкой полагать, что чтение — единственный способ развивать эмпатию и приобретать другие жизненные навыки. В плане историй о других людях художественная литература предлагает нам то же самое, что и фильмы, телевизионные сериалы, театр и компьютерные игры. Но не вызывает сомнения, что чтение развивает воображение, эмпатию и «модель психического состояния» намного эффективнее уже потому, что каждый читатель создает для себя свой собственный визуальный образ персонажа и его окружения.

Индивидуальность и идентичность

«Содержание вашего книжного шкафа — это часть вашей истории, подобно портретам предков». Это высказывание принадлежит Умберто Эко (1932–2016), однако количество вариаций формулировок мысли о важности прочитанных книг для выработки идентичности человека бесконечно. С одной стороны, чтение можно рассматривать как способ накопить капитал в социальном и символическом плане, с другой стороны, оно формирует мышление и характер человека. Чтение влияет на нашу идентичность двояко: важен сам факт, что мы становимся читателями, и играет роль то, что именно мы читаем. Тем самым чтение — как одинокое занятие, так и коллективное — делает нас частью культуры того или иного социума. Иными словами, чтение содействует выработке как личной, так и групповой идентичности[73].

О том, почему человек должен читать, сказано немало, но особенно часто и убедительно об этом писал немецкий литератор и философ Ханс Блюменберг (1920–1996). Теория книги как главной опоры западной культуры проходит красной нитью через все его произведения. Мы читаем художественную литературу, пишет он, чтобы составить представление о нашей участи в непостижимой реальности. Человек не способен познать реальность. Единственное, что мы можем о ней сказать, — это то, чем она НЕ является. Или, как остро сформулировал философ Людвиг Витгенштейн (1889–1951), «о чем невозможно говорить, о том следует молчать». Мы можем приблизиться к пониманию реальности только окольным путем, через метафоры. Самая известная из них — это метафора пещеры у Платона (~ 428–347 до н. э.): аллегория людской жизни во тьме. Закованный в кандалы узник (метафора человека в подлунном мире) может видеть только тени на стене (метафора того, что мы с нашими ограниченным возможностями познания считаем истиной). Согласно Блюменбергу и Платону, человек живет в мире, где все — не более чем видимость и заблуждение. Но если Платон считал, что человек в какой-то мере способен приблизиться к истине, Блюменберг смиряется с тем, что истина и реальность непостижимы.

Каждый из нас основывает рассуждения о воздействии чтения на человека на личном опыте. Какую практическую пользу оно принесло: изменилось ли благодаря чтению наше мышление? Что мы запомнили из прочитанного? Но в конечном счете эффект от чтения книг может иметь и большое общественное значение. Воздействуя на мышление и сознание, чтение сыграло большую роль в самоопределении человека как личности. Начиная с Ренессанса исследование человеческой личности и ее индивидуальных особенностей, то есть идентичности, происходило в огромной мере благодаря книгам[74]. Мы осознаем свою идентичность через соприкосновение с идентичностью других. Эти другие могут быть как люди, с которыми мы общаемся в реальном мире, так и те, с кем мы сталкиваемся в параллельном книжном мире. Чтение книги — то же самое, что путешествие, дающее нам возможность изучить внутреннюю жизнь других. В параллельном книжном мире мы знакомимся как с персонажами, так и с автором-мыслителем. В своей блестящей книге «Интеллектуальная жизнь рабочих классов Великобритании» (2001) Джонатан Роуз приводит трогательные примеры того, как люди из низших слоев обнаруживали благодаря чтению, что они являются личностями. Так, одна экономка рассказала, как читала роман Томаса Гарди (1840–1928) «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» (1891), где главная героиня тоже родилась в семье рабочего. Во время чтения экономка почувствовала, что и она сама — личность, что и у нее есть человеческое достоинство, чего не хотели признавать хозяева, обращавшиеся с ней так, словно она никто.

В эпоху Просвещения наряду с традицией индивидуального чтения и чтения вслух в семейном кругу или других сообществах (например, в студенческом коллективе или в монастыре) широкое распространение получило также чтение в «публичной сфере» (в терминологии Юргена Хабермаса, 1929). Это вовсе не значит, что данного явления не существовало раньше. Уже римский сатирик Марциал (~ 38–104 н. э.), равно как и Сенека (~ 4–65 н. э.), возмущался тем, что чтение заполонило всю «публичную сферу» Рима и что чтецы донимают его даже во время посещения общественных туалетов и бань[75]. В XVIII веке в Европе возникло множество кофеен, выполнявших функцию «публичной сферы», одновременно как замкнутой, так и имеющей общественную значимость, где посетители обменивались соображениями о прочитанном. Такой обмен знаниями и мыслями был крайне важен для формирования политического общественного мнения. Фактически на его основе и возникла современная демократия.

Интернет или, точнее, Всемирная паутина — это та же самая хабермасовская «публичная сфера» в XXI веке. Всемирная паутина дает возможность выразить свою идентичность еще лучше, чем реальная «публичная сфера». Правда, коммуникация в цифровой среде во многих отношениях коренным образом отличается от коммуникации с помощью бумажных носителей. В интернете информацию не проверяют ни редакторы, ни издатели. Поэтому цифровая коммуникация менее иерархична и позволяет читателям самим брать на себя ответственность за то, что они решают прочитать и насколько всерьез воспримут прочитанное, иными словами, за формирование своей идентичности. И хотя, как мы теперь уже знаем, результат получается не всегда идеальный (например, алгоритмы поисковиков производят предварительный отбор информации на основе данных о наших предыдущих поисковых запросах, из-за чего к нам поступает чересчур однородная информация), формирование нашей идентичности выигрывает благодаря тому, что интернет — улица с двусторонним движением, где все и читают, и пишут.

В то же время чтение как средство формирования идентичности — обоюдоострый меч. Использование книг, например, в процессе школьного образования может оказаться мощным инструментом по деиндивидуализации учащихся. В одно и то же время все школьники проходят один и тот же материал, изложенный с одной единственной точки зрения. Если бы это не называлось образованием, такой способ социализации можно было бы счесть промывкой мозгов. Использование школьных учебников существенно отличается, причем не в лучшую сторону, от устной формы передачи знаний. Если дети получают образование не в той культуре, к которой принадлежат их родители, это может привести к отчуждению внутри семьи[76]. И все же, отчасти благодаря описанному выше лоскутному одеялу нашего читательского опыта, преимущества перевешивают недостатки и чтение способствовало формированию человеческой индивидуальности. Несмотря на все попытки социализации и даже индоктринации (в образовании, религии и пропагандистских кампаниях), западный человек в XXI веке является еще большим индивидуалистом, чем во все предшествующие времена, даже если его поведение на первый взгляд укладывается в общепринятые схемы, налагаемые современным обществом потребления[77].

Чтение как технология мышления

Платон был, вероятно, первым, кто обратил свой взор к чтению и письму в ракурсе философии. Однако его можно упрекнуть в том, что по крайней мере одно важнейшее достоинство письменной формы языка он недооценил: ее способность стимулировать работу разума, столь высоко ценимого греческим философом, превосходящую возможности устной речи. Сейчас нам ясна причина такой недооценки: во времена Платона письмо было новинкой: его учитель Сократ принадлежал еще к устной культуре. Зато после него, менее чем за четыре поколения, чтение и письмо превратились в незаменимые инструменты мышления древнегреческих интеллектуалов. Благодаря Платону письменное слово стало законным орудием мысли в мире науки. Следом за Платоном по пути письменной фиксации мудрости пошел его ученик Аристотель (384–322 до н. э.). Аристотель называл человека единственным животным, владеющим языком — точнее, речью. Но с помощью одной только речи, без использования письма, Аристотель не был бы в состоянии создать свое учение с его энциклопедическим охватом. А без рукописной копии «Илиады» Гомера с правками Аристотеля его ученик Александр Македонский (356–323 до н. э.) никогда не совершил бы своих грандиозных завоеваний и не основал бы Александрию. И тогда один из диадохов Александра (то есть полководцев его армии, вступивших в борьбу за наследие своего царя) Птолемей I не возвел бы в Александрии «Храм муз», ставший за время правления его сына Птолемея II самой большой и полной библиотекой во всем эллинистическом мире. Таким образом, менее чем за сто лет благодаря распространению письменности человеческая память видоизменилась и стала играть новую роль в мыслительном процессе.

Отсутствие культуры письма отражается на характере мышления философов. При сравнении диалектики сократовских диалогов с логикой в сочинениях Аристотеля и философов эллинистического мира становится ясно, что последние были кабинетными учеными. Но за первым изменением, вызванным распространением письменности, последовали другие. На протяжении двух с половиной тысячелетий в технике и в значении письма и чтения изменилось очень многое. И с каждом этапом данного процесса соответственно изменялись возможности и широта нашего мышления, а также роль памяти. В первой половине XII века в культуре письма и чтения почти одновременно возникло три новшества. Во-первых, писари прекратили писать все слова слитно, а начали делать между ними интервалы. Во-вторых, чтение стало применяться в области образования (с целью приобретения знаний). В-третьих, люди научились читать про себя, а не только вслух, как делали это ранее.

В книге «Как вещи изменили разум: теория материального вовлечения» (2013) когнитивный археолог Ламброс Малафурис (1950) почти не уделяет внимания письменности. Но не вызывает сомнения, что его тезис об эволюции мозга и мышления под воздействием используемых человеком орудий труда полностью верен также в отношении письменных принадлежностей уже потому, что данные орудия мы применяем именно для того, чтобы думать. Философ Джон Сёрл (1932) описывает изменения, произошедшие в человеческом сознании после того, как письменность стала элементом культуры. Он рассматривает письмо как важнейший инструмент для формирования человеческой культуры и особенно человеческого мышления — хоть и подчеркивает (на наш взгляд, вполне справедливо), что это было лишь непредвиденным побочным явлением. Он пишет:

Письмо обладает креативной силой, о которой, вероятно, тогда и не думали. Полагаю, что мы не поймем истинного значения революции, произведенной письменностью, если будем ее рассматривать лишь как способ сохранения информации для будущего. Письменность совершила переворот во всей исто-рии рода человеческого в двух областях. Одна из них — создание сложных умственных построений. Владение одной только устной речью ограничивает наши возможности. Мы не способны заниматься высшей математикой и даже выстраивать многоступенчатые философские рассуждения, если не располагаем тем или иным способом записи хода нашей мысли и последующего сканирования записанного. Так что рассматривать письменность только как способ фиксировать факты из прошлого и настоящего для сохранения их до будущих времен недостаточно. Напротив, это очень креативное занятие. Не менее важен и второй аспект: когда мы что-то записываем, мы не только фиксируем нечто имеющееся, но и создаем новые сущности: деньги, производства, власти, сложные формы человеческого сообщества. Для каждой из них письмо играет принципиально важную роль[78].

Иными словами, письменность придала нашему мышлению большое ускорение. Разумеется, нельзя утверждать, что без письменности люди не могли думать, но именно письменность помогает нам осознать, какие новые возможности для логического мышления предоставляет язык[79]. Дело не только в том, что письменный текст сохраняет сказанное. Важно и то, что написанное может передавать информацию другим людям.

С развитием письменного языка значение слов — а тем самым и текстов — становится более четким[80]. Язык становится все более точным и однозначным благодаря словарям, грамматикам и учебникам стилистики. «Письменность превращает нас из людей, умеющих говорить, в людей, владеющих языком»[81]. Создатели письменных текстов учатся более точно формулировать свои мысли. Они все отчетливее осознают, что должны учитывать возможности читателей. Текст должен быть понятен и убедителен сам по себе, чтобы читатель не мог его интерпретировать слишком широко. Написанные слова не обязаны сообщать читателю, как относится к обсуждаемому предмету писатель и что он имеет в виду, но если автор не хочет, чтобы читатель вел себя как кочевники Мишеля де Серто, совершающие налеты на территорию автора и забирающие с собой лишь то, что им приглянулось, он должен ставить читателя в более узкие рамки. А именно — давать понять, излагает ли он на соответствующей странице факты или только строит предположения, рассказывает ли просто о своих наблюдениях или подразумевает нечто более сложное, надо ли те или другие слова понимать в буквальном или переносном значении, как запрет или как разрешение и т. п. История написания и чтения текстов — это в значительной мере история того, как одни учились формулировать свои мысли, а другие понимать письменные формулировки. Хороший текст должен уметь компенсировать то, что потерялось бы, если бы на бумаге были бы просто-напросто записаны произнесенные слова[82].

Таким образом, между читателем и писателем с течением времени возник некий договор о том, насколько читатель свободен в интерпретации текста. Наличие договора вовсе не противоречит тому факту, что последнее слово всегда остается за читателем. Именно это и имел в виду Ролан Барт, заявив о смерти автора. Что бы писатель ни старался вложить в свой текст, читатель не всегда сумеет или захочет понять его намерение. После того как писатель поставил точку и издал свое произведение, оно начинает жить только в головах читателей, а писателю остается лишь стоять в бессилии у боковой линии площадки и смотреть, как читатель гоняет его текст по полю[83].

Письмо, заставив нас осознать, что такое язык, расширило наш языковой инструментарий и тем самым сделало наше мышление более точным. Наше мышление в огромной мере определяется теми концептами, которые возникли в результате чтения и письма. «Письмо и чтение сыграли принципиальную роль в том, что размышления о предметах уступили место размышлениям о представлениях о предмете, то есть человек начинает размышлять о мыслях»[84].

Неправильно считать, что автор излагает на бумаге результаты своих размышлений; сам процесс писания является мыслительным процессом. Мышление — это чтение и письмо одновременно[85]. Чтение и письмо — процессы схожие: при обоих процессах происходит некое осознание, они оба подразумевают возникновение знания. В книге «Сверхрасширение сознания» («Supersizing the Mind») философ Энди Кларк (1957) приводит разговор между лауреатом Нобелевской премии по физике Ричардом Фейнманом (1918–1988) и историком науки Чарльзом Вейнером (1931–2012). Вейнер где-то обнаружил записи Фейнмана и назвал их «отражением его повседневных трудов». На что Фейнман возражает, несколько раздраженно: «На бумаге я по-настоящему работал. Это никакое не отражение. Это и есть работа. Работать надо на бумаге, вот перед вами и лежит та самая бумага. Ясно?»[86] Подобным же образом Войцех Сади (1952) рассказывает о том, что создатель квантовой теории Макс Планк (1858–1947) пришел к квантовой идее не в результате размышлений, его подвели к ней его собственные записи на бумаге:

Хотя новые идеи не могут родиться в уме индивидуального мыслителя просто так — его мышление обусловлено уровнем общественного развития, — эти новые идеи могут отразиться в записях на бумаге. Вспомним одну из версий теории расширенного сознания (extended mind): когда мы что-то записываем, изменяется эпистемическая ситуация (Olson, 1994). Если мышление — это явление социально обусловленное, то выводы, появляющиеся на бумаге, могут не зависеть от намерений индивида.

Субъективно Планк вовсе не собирался вводить в физику понятие кванта; более того, после того как оно появилось у него в записях, он в течение 12 лет пытался изгнать его из научной картины мира. Но это не удалось[87].

Чтение и письмо стали неотъемлемыми спутниками мыслительного процесса. Мыслитель, записывающий свои идеи, одновременно является и своим собственным читателем. Мышление человека, не прибегающего к записям, происходит в форме внутреннего говорения, то есть внутреннего монолога. Напротив, если автор делает записи, он вступает в диалог с самим собой. Мысль видоизменяется, когда через чтение снова возвращается в мозг. Поскольку у автора нет необходимости хранить все мысли в памяти, при поисках формулировок возникает большая свобода действий.

Во время выступления на литературном фестивале Хей-он-Уай в 2014 году Карл Уве Кнаусгор (1968) рассказал, что на создание шести автобиографических романов под названием «Моя борьба» («Min Kamp», 2009–2011) его вдохновила мысль научиться писать так быстро, чтобы возникло ощущение, будто он не пишет, а читает. То есть Кнаусгор захотел быть писателем, читателем и мыслителем сразу. Письмо подстегивает мысли, а чтение этих мыслей ведет к новым мыслям и новым написанным страницам. Тем самым он испытывает нарративную транспортацию, разновидность экстаза. В интервью он рассказал:

Не могу говорить за других писателей, но лично я пишу для того, чтобы создать нечто лучшее, чем я сам. Думаю, это самая глубокая мотивация, и происходит она из моего чувства стыда и ненависти к себе. Работа над книгой не делает меня ни лучше, ни мудрее, ни счастливее, но то, что я создаю, текст, роман, — это нечто вне меня, это объект, более или менее нейтрализованный закономерностями литературы и формы. Настроение, голос, стиль. В тексте все тщательно сконструировано, все продумано. Вот что значит для меня писать: холодная рука и горячий лоб[88].

Когда человек пишет, перечитывает написанное и пишет дальше, он направляет свое мышление в определенное русло. Он может свободно оперировать готовыми фразами, как будто это материальные предметы: анализировать их, перемещать или удалять. Тем самым он проверяет, логично ли его рассуждение, находит новые, неожиданные повороты. При этом ему незачем беспокоиться о том, не потеряется ли мысль. Ведь слова находятся вне его головы, в таком месте, где их всегда можно найти, чтобы освежить в памяти. Письмо превращает высказывания в предметы, которыми можно оперировать. Такая объективация помогает мышлению.

Научиться думать таким способом — это награда за умение читать. Подобное мышление требует напряжения, простых путей нет. Чтение заставляет мозг работать, но именно эта работа и делает его сильным:

Самое примечательное, что есть в чтении, связано с несовершенством книг как носителей информации по сравнению с кино и телевидением. Кино и телевидение — почти идеальные средства коммуникации, ибо передаваемые ими картинки выглядят так же, как то, что они репрезентируют. А печатные слова нет. Печатные слова — это всего лишь черные значки на бумаге. Прежде чем они будут что-то репрезентировать, их надо расшифровать, что может сделать человек, имеющий соответствующий навык. Хотя грамотный человек прочитает текст во мгновение ока, преобразование напечатанного слова в ментальный образ — поразительно сложная операция. Для нее требуется совершенно особый вид воображения, специфичный именно для данного процесса. Если чтение как род деятельности отомрет, то эта сила исчезнет — и последствия будут непредсказуемы. Ибо чтение и культура испокон века шли рука об руку, и мы не знаем, может ли одно существовать без другого. Данный уникальный вид воображения, необходимый для чтения, психологически тесно связан со способностью к формированию индивидуальных суждений и со способностью понимать других людей. Без чтения обе способности могут атрофироваться… Тот, кто привык читать, тотчас заметит, каких усилий требует чтение, как только прекратит это делать. Отложите книгу в сторону и включите телевизор: у вас тотчас появится ощущение релаксации. Оно проистекает из того факта, что часть вашего мозга перестала работать. Зрительные образы попадают вам в голову напрямую. Без усилий с вашей стороны. Это значит, что демократия в обществе, состоящем в основном из телезрителей, глупее, чем демократия в читающем обществе[89].

«Тренируйтесь, читайте!» — таков девиз на протяжении всей нашей жизни. Как мы увидим далее, в современном цифровом мире это требует все больших усилий. Ибо концентрация внимания является упражнением в такой важной когнитивной функции, как ингибиция{16}, предъявляющей высокие требования к лобной доле. Но вот что главное: когнитивное терпение, вырабатывающееся в результате приложенных усилий, дороже золота, и для нас самих, и для той передовой культуры, в кото-рой мы живем.

Глава 3. Возникновение книжной культуры

Письменность — мать ораторов

и отец ученых.

Письменность приятна

и никогда не надоедает.

Письменности научиться нелегко,

но кто ее освоил,

может забыть о страхе.

Старайся овладеть письменностью —

и она обогатит тебя.

Усердствуй в письменности —

и она дарует тебе достаток и изобилие.

Не будь нерадивым в письменности,

не пренебрегай ею!

Письменность — это благополучие в доме,

тайна Энлиля{17}.

…Когда ты был ребенком,

Она приносила тебе страдания,

Когда ты стал взрослым — достаток…

Аноним, клинопись на глиняной табличке[90]

Письмо родилось как прислужник человеческого сознания, но постепенно стало нашим хозяином.

Юваль Харари[91]{18}

Первые письменные тексты были созданы пять с половиной тысяч лет назад на Ближнем Востоке, в Месопотамии. О том, какое магическое значение придавалось письменности, лучше всего говорят многочисленные мифы о ее возникновении. Шумеры считали ее изобретателем ни больше ни меньше, как царя города-государства Урук, который понял, как важно, чтобы его распоряжения могли быть прочитаны в другом месте (и в другое время). Звали этого просвещенного правителя Эн-Меркар. В 3200 году до н. э. Урук насчитывал от 25 до 50 тысяч жителей и был самым большим городом на свете[92]. Неудивительно, что такое поразительное изобретение было сделано именно там. Другой шумерский миф приписывает изобретение письма еще более авторитетной фигуре: верховному богу Энлилю. А вот вавилонцы и ассирийцы верили, что письмо дал людям их бог Набу. Набу почитался как бог мудрости, покровитель писцового искусства, писцов и каллиграфов. В Древнем Египте изобретателем иероглифов называли бога Тота, который слыл историком и секретарем богов, возвестителем их воли, а также основоположником всех наук и искусств. В Южной Америке индейцы майя поклонялись верховному богу Ицамне, который не только создал письменность, но сотворил весь мир и людей. В Китае, напротив, изобретателем письма признавался не бог и не властелин, а древний мудрец Цан Цзе, министр при дворе легендарного правителя Хуан-ди (Жёлтого императора). Благодаря своему уму Цан Цзе научился общаться с обитателями царства богов и предков. Это следует из надписей на гадальных костях (цзягувэнь), использовавшихся уже в исторические времена для предсказаний будущего.

Все эти мифы о происхождении письменности подчеркивают крайне уважительное отношение древних людей к письму и чтению. Быть грамотным — значит принадлежать к избранным. Неудивительно, что Зевс наказал Прометея за то, что тот вместе с огнем похитил у богов и принес людям различные знания, в том числе алфавит. Ибо знание — это сила. Можно поспорить о том, правильно ли люди распорядились знаниями, полученными благодаря Прометею. Но один факт несомненен: алфавит правит миром. Вот как это сказано в Евангелии от Иоанна:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него нáчало быть, и без Него ничто не нáчало быть, что нáчало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков

(От Иоанна Святое Благовествование 1, Синодальный перевод).

Наше общество теснейшим образом связано с текстами, более, чем какое-либо другое в прежние эпохи. Тот, кто хочет занимать в нем заметное место, должен не только уметь писать и читать буквы, он должен уметь читать вдумчиво и критически. До того, как общество стало всецело зависеть от письменности, человечество прошло через много этапов развития. Письмо было изобретено в Месопотамии в IV тысячелетии до н. э., когда и подумать было невозможно, что его роль станет столь всеобъемлющей. В этой главе и в следующей мы расскажем о том, как распространялась письменность, как усложнялась техника письма, но главное — как неуклонно возрастало значение чтения.

Шумерская глиняная табличка, китайская гадальная кость, образец письменности майя

Слева сверху: записанный на глиняной табличке шумерский договор о продаже поля и дома в городе Шуруппаке на берегу Евфрата, на территории современного Ирака (письмо, существовавшее до клинописи).

Слева внизу: записи на гадальной кости (XII век до н. э., времен династии Шан, XVI–XII вв. до н. э.), сделанные с помощью значков, предшествовавших современным иероглифам.

Справа: образец письменности майя на нефритовом кулоне (IV век, коллекция этнографического музея г. Лейдена). Один из самых ранних дошедших до нас примеров логографического письма.

Умеющий читать живет в двух параллельных мирах одновременно. Или, говоря словами Лушье из предыдущей главы, ЧТЕНИЕ КНИГ ЕСТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, ЧТО МЫ МОЖЕМ НАХОДИТЬСЯ В ДВУХ МЕСТАХ ОДНОВРЕМЕННО. В книжном мире чтение — это примерно то же самое, что путешествия в реальном мире. В мире текстов мы становимся причастны к знаниям, опыту и фантазиям огромного множества людей — а в реальной жизни у нас намного меньше знакомых.

Оглядываясь на историю неуклонного и победоносного проникновения письменности в человеческое общество, мы видим два особенно примечательных события, по важности превосходящие все прочие культурно-исторические достижения. Главную роль в них играет Иоганн Гутенберг (1400–1468) — изобретатель книгопечатания, то есть тиражирования текстов с помощью набора свинцовых литер. Оба события радикально изменили наш социум, но ни то ни другое не смогло бы произойти без многотысячелетней предыстории.

Первое из них — это вытеснение преимущественно устного способа мышления преимущественно письменным. Точнее сказать, это было не событие, а длительный эволюционный процесс, происходивший так незаметно, что его трудно проследить. Трудно установить, когда этот процесс начался, ведь «изобретение» письма имело место не единожды, а по меньшей мере три раза, в разное время в разных местах. В нашей части мира речь идет о Месопотамии. Появлению настоящей письменности предшествовало несколько тысячелетий развития протописьменности. Если от момента первого использования письменности мы пробежим по истории семимильными шагами, то увидим сначала значки на глиняных табличках и надписи, навеки вырубленные на тяжеленных камнях, затем записи чернилами на легких, но непрочных свитках, далее мы увидим кодексы{19} (составлявшиеся сперва из восковых табличек, позднее из папируса, еще позднее из пергамента и в итоге из бумаги) и в конце концов доберемся до печатной книги.

В Древнем Риме восковые таблички соединялись с помощью ремешков, так что получалась книга. Современные книги сохранили форму кодекса. Сам термин восходит к латинскому слову caudex, что значит «деревянная дощечка». На фотографии коптский кодекс ~500–700 гг., хранящийся в Метрополитен-музее в Нью-Йорке.

Вследствие изобретения печатного станка в XV веке к чтению и письму постепенно стало приобщаться все больше людей, особенно на севере Европы, где возник протестантизм. Но грамотность в ту пору, в отличие от более позднего времени, еще не была условием для полноценного существования члена общества. Ситуация изменилась после второго важнейшего события: революции в чтении, имевшей место во 2-й половине XIX века. Она стала возможна также благодаря Гутенбергу. Всего за несколько десятилетий грамотой овладело почти все общество, так что европейцы, включая женщин и рабочих, оказались причастны к письменной культуре. Эта революция в чтении привела к возникновению «Книжного Миропорядка»: культуры, в которой печатная книга определяет все социальное устройство:

Книжный Миропорядок подразумевает всеобщее обязательное образование, основанное на использовании учебников и тем самым требующее от учащихся высокого уровня грамотности. Но грамотность требуется от человека не только для получения образования, но и для участия в жизни социума. Грамотность дает человеку доступ не только к знаниям, накопленным в книгах, но и позволяет ему быть в полной мере вовлеченным во все общественные процессы. Ведь для такой вовлеченности человек должен уметь извлекать информацию из газет, журналов, вывесок, руководств по эксплуатации, путеводителей, контрактов, объявлений, билетов, памфлетов, расписаний, программ и прочих печатных текстов. Чем более укрепляется Книжный Миропорядок, тем сильнее мы привыкаем читать письменные тексты как «автомат для чтения», то есть как некий механизм, работающий линеарно и интерпретирующий считанную информацию. Способность читать таким образом можно обозначить словом «метаграмотность»: это умение хорошо понимать отношение между формой и содержанием, а также оценивать статус и ценность печатной информации. К тому же Книжный Миропорядок основан на печатном своде законов и на письменных договорах между людьми и учреждениями. Книжный Миропорядок, как правило, сопряжен с представительной демократией и всеобщим избирательным правом, основанными на идее, что каждый член общества имеет доступ к релевантным знаниям, а также на свободе и плюрализме средств массовой информации. Обычно признаком Книжного Миропорядка является также символический пиетет к книгам, выражающийся, например, в поддержке властями книгоиздательского дела[93].

В результате указанных двух культурно-исторических событий возникло общество, каждый член которого должен уметь читать, чтобы иметь доступ в безграничный параллельный мир, существую-щий на бумаге. Хотя этот мир представляет собой всего лишь тексты, именно он определяет нашу реальную жизнь. Чтобы процветать в Книжном Миропорядке, мы должны не просто уметь читать, мы должны уметь читать вдумчиво, сосредоточенно, терпеливо. Добро пожаловать в Книжный Миропорядок!

Как именно происходили рассматриваемые культурно-исторические события? Вытеснение преимущественно устного способа мышления преимущественно письменным начинается с момента возникновения самой ранней письменности — и даже протописьменности. Это история о том, как письменность с ее особыми преимуществами, во всех вариантах ее существования, постепенно завоевывала человечество.

Самая ранняя письменность

Читать люди начали еще задолго до изобретения письменности — в 5-м тысячелетии до н. э. Наиболее раннее чтение сводилось к распознаванию чего-либо по внешним признакам. Задолго до обучения чтению за школьной партой ребенок тренируется в изучении выражения лица матери. Точно так же древние люди читали звериные следы и тропинки в природе и учились интерпретировать выражения лиц окружающих.

ЗНАЧЕНИЕ И ЭТИМОЛОГИЯ НИДЕРЛАНДСКОГО СЛОВА lezen{20}

В нидерландском языке глагол «lezen» имеет два основных значения: а) «собирать, выбирать, выискивать» и б) «читать». Этимологические словари указывают, что значение (а) предшествовало значению (б), и в готском языке, наиболее близком к общегерманскому языку-основе, слово «lisan» имело только это значение. В индоевропейских языках других групп присутствует этот же корень в этом же значении: в литовском lèsti — «подбирать», в хеттском less — «поднимать», восходящие к праиндоевропейскому les — «собирать, подбирать».

Развитие значения «читать» из «собирать» произошло только в континентальных западногерманских языках (древнесаксонском, древневерхненемецком, средненидерландском) и было позднее заимствовано древненорвежским языком из древневерхненемецкого. Данное развитие произошло, скорее всего, под влиянием латинского языка, где соответствующий латинский глагол «legere», «собирать», уже в классический период использовался в значении «читать текст». Почему в латыни случилось такое расширение семантики «legere», точно неизвестно. Возможно, «читать» воспринималось как «собирать что-то глазами» или «поднимать и вбирать в себя написанное»[94].

Письменность возникла в разное время в трех точках земного шара, никак не связанных друг с другом: сначала в Месопотамии, потом в Китае и, наконец, в Центральной Америке. Это дает основание говорить о письменности как о «конвергентном» явлении, каковым является, например, глаз в биологической эволюции. В процессе эволюции орган зрения — глаз — возник неоднократно: у головоногих (например, у кальмара), у позвоночных (например, у млекопитающих) и у стрекающих (например, у кубомедузы)[95]. Так что люди рано или поздно должны были изобрести письменность — или открыть этот способ передачи информации. Только в случае Китая миф о происхождении письма в какой-то мере связан с реальной историей. Прорицатели наносили знаки на кости животных или панцири черепах{21}, затем нагревали их так, что на внешней поверхности возникал рисунок из трещин. По форме этих трещин предсказывали будущее. Позднее сходные рисунки стали вырезать на поверхности пластрона, и со временем значки, которые первоначально расшифровывали только прорицатели, превратились в китайские иероглифы. Самая ранняя версия китайской письменности называется «письмо на гадальных костях».

Первыми предшественниками письменности были отпечатки глиняных фишек-токенов на небольших глиняных сферах — «конвертах», называемых «булла», — в которых они хранились.

В Месопотамии — где возникла «наша» письменность — история более прозаичная. Там чтение и письмо появились в тот момент, когда мнемонические способности нашего мозга оказались недостаточны для запоминания шквала информации, генерируемой тамошним все более усложняющимся обществом. С распространением сельского хозяйства в ходе Неолитической революции (около 12 000 лет назад) человек начал одомашнивать среду обитания. Аграрная революция привела к тому, что огромное множество людей перестало быть кочевниками. Начали образовываться весьма многочисленные сообщества, такие как постоянно растущие города-государства на Ближнем Востоке. В предшествовавшие времена в памяти надо было хранить лишь мифы и легенды, укреплявшие единство людей, связанных общими верованиями и общей системой ценностей. Благодаря интересным сюжетам мифы и легенды легко выучить наизусть — в отличие от скучных текстов, которыми теперь стали оперировать представители столь прозаичных профессий, как бухгалтеры и налоговики. Самые первые записи с помощью знаков были сделаны для того, чтобы избавиться от необходимости держать в голове данные экономического и административного характера. Письменность стала инструментом контроля за уплатой налогов и предотвращения имущественных споров.

Не оставившие нам своих имен изобретатели самых ранних значков для записи информации жили в городе Уруке (на юге современного Ирака), вероятно, около 3500 года до н. э. — тогда же, когда древние обитатели Европы строили из валунов свои дольмены. Эти изобретатели опирались на многотысячелетнюю традицию использовать глиняные фишки-токены для счета единиц товаров или имущества. Эти фишки изображали продукцию оседлого сельского хозяйства: скот и зерно, пищу и пиво{22}. Их хранили в глиняных сферах, как бы в «конвертах». Пометки на этих конвертах считаются самыми древними предшественниками письменности[96].

Следующий решающий шаг состоял в том, что знак, изначально репрезентировавший предмет реального мира, например «овцу» или «пиво», стал представителем слов, называющих соответствующие предметы. Знаки стали соотноситься с понятиями. При этом выяснилось, что письменность пригодна не только для административных целей. Величайшее открытие состояло в том, что письменность можно применять для записи устной речи. Такая «экзаптация» (использование письменности в дополнительной функции, отличной от первоначальной) имела огромные непредвиденные последствия для человеческой культуры. Самые ранние тому примеры — письма. Но, как показал Херман Ванстипхаут в своем сборнике учебных текстов, предназначавшихся для обучения письму в Древнем Вавилоне, наряду с письмами и упражнениями для тренировки навыка вавилоняне очень быстро стали записывать тексты таких жанров, как загадки и хвалебные песни. Вскоре последовали также сказки, народные песни и законы, ранее передававшиеся от поколения к поколению в устной форме: это и было моментом рождения письменности.

Следующим важным шагом к нашей современной письменности было возникновение алфавита. Алфавит основан на понимании трех базовых элементов: что произносимые нами слова состоят из звуков (гласных и согласных фонем), что передавать эти звуки можно с помощью зрительных символов (графем) и что можно установить четкие правила соотношения между фонемами и графемами. Начиная с греческого алфавита подразумевалось, что одной букве, грубо говоря, соответствует одна фонема. Но на практике это редко оказывается реальным, так как букв обычно оказывается слишком мало, чтобы для каждой фонемы имелась собственная. В наше время существуют языки, в которых число графем равно числу фонем, например испанский, финский, турецкий и итальянский. Существуют также языки, в которых соотношение между графемами и фонемами крайне неоднозначно, например венгерский, французский и английский. Для передачи множества фонем эти языки используют различные комбинации графем. В английском алфавите 26 букв, а фонем 46{23}.

Другие способы кодирования информации

Письменность не только дала возможность кодировать речевые высказывания, но и вдохновила человечество на другие, аналогичные изобретения.

Музыкальная нотация

Хотя греки предпринимали попытки записывать мелодии еще в III в. до н. э., более или менее четкая система музыкальной нотации возникла лишь через тысячу лет, в эпоху Каролингского возрождения (VIII–X вв.). Вместе с папой римским короли государства франков стремились объединить Европу и унифицировать католическое богослужение. До этого в Риме и в Аахене псалмы пелись в разные моменты церковной службы и в разных тональностях. Папе римскому это не нравилось, и потому его епископы придумали способ добиться исполнения гимнов в один и тот же день, в одно и то же время и с одинаковым звучанием. Для этого они изобрели так называемую невменную систему нотации: так началась история нот в Западной Европе. Графемы-невмы указывают, как надо петь определенный слог: сколько его тянуть, ударный он или нет, идет ли мелодия вверх или вниз. На нотном стане, состоящем из 4 линеек, невмы могли быть расположены на линейке, над ней или под ней.

Шифровки

Для тех, кто не научился читать, любой письменный текст — шифровка. Даже если неграмотный человек владеет соответствующим языком, он все равно не сможет прочитать написанный на этом языке текст. Уже вскоре после изобретения письменности люди придумали способы шифровать тексты так, чтобы его не смог прочитать ни один, даже грамотный, человек, если текст ему не предназначен. Более «шикарное» название для этого понятия — «криптография» (от греческого kryptós — «тайна» и graphein — «писать»). Самая древняя дошедшая до нас шифровка — текст, выбитый на камне в Египте около 1900 г. до н. э. В Древнем Риме при Юлии Цезаре шифровки часто использовались для передачи тайных сообщений. Историк и биограф Светоний (~ 69 — ~ 122) рассказывает о том, как Юлий Цезарь (100–44 до н. э.), будучи полководцем, слал депеши своим генералам:

Если он сообщал что-либо конфиденциальное, то записывал это шифром, то есть так изменял порядок букв алфавита, что нельзя было разобрать ни одного слова. Если кто-либо хотел дешифровать послание и понять его значение, то он должен был заменить первую букву алфавита четвертой, а именно, подставлять букву D туда, где написана буква A, и так далее, с другими буквами{24}. (Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей).

Такую шифровку путем подстановки букв называют «шифр Цезаря». Однако известно, что Юлий Цезарь использовал и другие, более сложные методы шифрования. Трудно сказать, насколько нужны были эти шифры, ведь большинство врагов Древнего Рима не умели читать и писать.

Спустя два тысячелетия режиссер Стэнли Кубрик (1928–1999) использовал шифр Цезаря в своем фильме «Космическая одиссея 2001 года» (1968). Своенравный и враждебный компьютер HAL — это, собственно говоря, IBM.

Вначале шумеры писали и читали сверху вниз, позднее стали писать и читать, как мы: слева направо. Как шумерская клинопись, так и китайские иероглифы постепенно стали намного более абстрактными, чем египетские иероглифы с их иконическими изображениями. Даже после начала 2-го тысячелетия до н. э., когда шумерский язык как средство устного общения вышел из употребления, он еще долго продолжал существовать в качестве исключительно письменного языка. И только около I века н. э. клинопись была окончательно вытеснена алфавитом. То алфавитное письмо, какое мы знаем сегодня, было разработано в течение первого и второго тысячелетия до н. э. семитскими народами. Благодаря торговым контактам между соседними государствами идею письма с помощью букв переняли греки, иудеи и арабы, а в итоге и римляне. Техника записи текстов, их хранения и чтения в дальнейшем претерпела существенную эволюцию, но основные формы знаков алфавита изменились незначительно. Хотя алфавиты, произошедшие от этого ближневосточного, во многом различаются, всем им присущи две важные черты: они фиксировали устную речь, придавая ей материальную форму, и они состоят из знаков, которые следует читать один за другим, то есть линеарно.

Линеарность

Как упоминалось в Главе 2, мозг должен привыкнуть к тому, чтобы читать письменный текст по строчкам. Слушание и, соответственно, говорение происходят в реальном времени, которое течет только в одном направлении, от прошлого к будущему. А письмо — это нечто визуальное. Взгляд способен двигаться по любому паттерну: вправо, влево, вверх, вниз. Если мы представим себе, что читаемые нами абзацы — это что-то вроде художественной гравюры, состоящей из случайных черных закорючек на белом фоне, то наш глаз может рассматривать эти закорючки в любых направлениях. Но если мы хотим прочитать текст и понять, что тут написано, — а не просто посмотреть на картинку, созданную природой или человеком, — то мы обязаны скользить глазами по бумаге только в заранее установленном направлении, чтобы правильно расшифровать все знаки и соединить их в слова и фразы. И мы ни под каким предлогом не имеем права отклоняться от этого направления. Чтение принуждает глаза к дисциплине, которая для них совершенно нова.

Материальность: текст как объект

То, что послание, написанное здесь и сейчас, можно прочитать в другом месте и в другое время, долгое время воспринималось как нечто магическое и сверхъестественное. Тот факт, что материальный объект как бы умеет говорить, вызывал трепет и суеверный страх. Предубеждение против письменности характерно не только для «примитивных» народов, склонных к предрассудкам. Благодаря Платону мы знаем, например, что даже его учитель Сократ относился к данному новшеству весьма скептически.

Осуществимость перемещения знаний в пространстве и во времени давала огромные возможности. Эта особенность письменности подчеркивается во всех мифах о ее происхождении и во всех историях. Во многих из них рассказывается о том, как у правителя возникла необходимость передать подробные и точные инструкции своим подданным, находившимся в отдалении. Если в зародышевом состоянии письменность обслуживала исключительно административные нужды, то уже вскоре ее способность играть роль внешней па-мяти стала применяться не только в сфере налогов. В частности, возможность фиксировать денежные суммы и номенклатуру товаров, участвующих в торговых сделках, оказалась бесконечно важной в плане экономики и политики.

В итоге именно материальность такого «говорящего» объекта, как текст, привела к тому, что недоверчивое отношение к письменности сменилось признанием приносимой ею огромной пользы. В отличие от слов, с которыми к тебе обращается человек устно, написанные слова после их восприятия не исчезают. Пожалуй, мы сейчас сказали нечто само собой разумеющееся, но данный факт имел далекоидущие последствия.

Внешняя память

Зафиксированные на материальном носителе знания или иная информация начинают жить самостоятельной жизнью, независимой от человека, обладающего этими знаниями и хранящего их у себя в памяти. На данной основе зарождается совершенно новый тип государственного управления: теперь оно осуществляется аппаратом, состоящим из должностных лиц, действующих в рамках полномочий в соответствии с формальными правилами. Благодаря данной системе, называющейся «бюрократией», начали возникать все более обширные империи. В руках у королей и генералов, светских и религиозных правителей чтение и письмо превратились в не менее мощные орудия власти, чем меч[97].

В дописьменной культуре все, что было важно для общества, имело форму, удобную для запоминания, или наоборот: все, что имело легко запоминающуюся форму, например эпические поэмы, без труда училось наизусть[98]. Из-за возникновения письменности эта зависимость информации от памяти отпала. Сократ был прав, предвидя, что с появлением письменности человеческая память утратит свою решающую роль. Мало сказать, что память теперь сменила свое местонахождение и оказалась вне мозга и вне тела; можно утверждать, что само понятие «память» возникло лишь в связи с грозящей ей со стороны письменности опасностью, точно так же как незадолго до того произошедшая аграрная революция впервые сформировала у человека понятие будущего. Сельское хозяйство заставляло человека заранее планировать проведение посева и уборки урожая. Человек впервые оказался вынужден волноваться о завтрашнем дне[99].

Предупреждения Сократа, разумеется, оказались напрасными. Платон пренебрег мнением своего учителя и записал все, что запомнил из его рассуждений, — в том числе, что весьма иронично, критические высказывания Сократа о письменности в диалоге «Федр». До недавнего времени считалось, что Сократ был не прав и мы можем освободить свой мозг для других задач, если предоставим хранить наши воспоминания некой внешней памяти. Но современная наука признала правоту философа — пусть и частичную. Использование мозга для хранения информации, наоборот, увеличивает его возможности. Все то, что человек помнит, вовсе не «складируется» у него в уме подобно вещам в чулане, знания не занимают места. Согласно испанскому психолингвисту Альберту Косте (1970–2018), международные научные проекты показали, что человеку, знающему два языка, выучить третий язык гораздо проще, чем человеку, знающему лишь один язык, чей мозг, соответственно, менее загружен[100]. Как бы то ни было, Платон был прав, утверждая, что применение письменности приведет к тому, что у нас отпадет необходимость держать свои знания наготове.

Литература, спасающая прошлое от разрушения временем. Луи дю Гернье (1677–1716) изобразил на полках свитки, хотя уже за полтора века до создания этой гравюры было изобретено книгопечатание, так что печатные книги давно стали надежным хранилищем коллективной памяти человечества.

По мере все более широкого распространения письменности люди находили новые способы ее применения — как упомянутую выше возможность фиксировать устную речь. Но чем более важное место в культуре занимала письменность, тем больше начало выявляться разных неожиданных сопутствующих сложностей. Например, обязательное условие для функционирования письменных текстов как внешней памяти — использование материального носителя, а ведь он не может быть вечным. Глина крошится, кожа истлевает, бумага рассыпается. Вместе с носителем исчезает не только форма, но и содержание текста. Кроме того, возник вопрос, кто же является собственником текста как материального предмета. Эти непредвиденные сложности оказали, пожалуй, не меньшее влияние на развитие нашей письменной культуры, чем ее положительные свойства, а именно способность фиксировать знания и служить внешней памятью. Письменность имеет несомненные преимущества и бросает нам неожиданные вызовы.

Недолговечность

С одной стороны, письменность давала людям возможность сохранить для потомков намного больше знаний, а с другой — вела к нам троянского коня, таившего в себе опасность уничтожения этих знаний. Записывая информацию, мы освобождаем память. Но если эта информация содержится в тексте, существующем в одном-единственном экземпляре, она оказывается куда менее защищенной, чем когда она хранилась в коллективной памяти в дописьменной устной культуре. Вода — враг глиняных табличек, а огонь уничтожил в 48 году до н. э. значительную часть свитков в Александрийской библиотеке. Менее театральны, но не менее катастрофичны такие напасти, как плесень и насекомые. Так, Гораций жаловался на то, что папирусные свитки, захватанные множеством рук, пали жертвой прожорливости книжных червей и в итоге умолкли (для него письмена имели голос!)[101].

«Недолговечность»

Страх перед опасностью уничтожения материального носителя информации изящно облек в слова неизвестный английский монах Х века в шутливом стишке о книжном черве — злейшем враге читателей и переписчиков.

Moððe word fræt me þæt þuhte

wrætlicu wyrd þa ic þæt wundor gefrægn

þæt se wyrm forswealg wera gied sumes

þeof In þystro þrymfæstne cwide

ond þæs strangan staþol stælgiest ne wæs

wihte þy gleawra þe he þam wordū swealg[102]

Книжный червь ел слова.

Услышав об таком событии, я подумал, что это странно:

Червь словно тать в ночи пожрал плоды человеческого разума,

Их блестящую формулировку и прочную основу,

Но даже если он бы съел все слова,

Все равно этот вор не поумнел бы ни на йоту.

Вопрос собственности

Произнесенное слово не принадлежит никому, но если его записать, то это меняет дело. Письменный текст можно дать кому-то почитать, а кому-то можно в этом отказать, текст можно украсть, и он может попасть в руки к человеку, для которого он вовсе не предназначен. На протяжении веков последняя ситуация вызывала больше всего беспокойства. У властей, педагогов и моралистов то и дело возникали сомнения в достаточной умственной или эмоциональной зрелости читателей.

Если незнакомые люди вступают в деловые отношения, то возникающие при этом проблемы решаются с помощью денег. Поскольку деньги снимают вопрос о доверии-недоверии, взаимная анонимность не составляет проблемы. То есть деньги — всеобщий эквивалент стоимости, легко переходящий из рук в руки. Во все времена у людей возникали опасения, к чему это может привести, если и тексты будут так же легко переходить из рук в руки. Платон выказывает страх по данному поводу в диалоге «Федр». Он пишет, что говорящий человек знает, к кому обращается, и выбирает соответствующие слова. Но горе, если слова записаны: тут уж хлопот не оберешься, ведь у слов вырастают крылья и они летят куда хотят. Текст будет читать кто угодно, и автор ничего не может поделать. Более того, автор обычно даже знать не знает, кто читает им написанное.

В эпоху устных преданий существовали тайны. Сохранность тайн регулировалась различными табу, за нарушение которых полагалось наказание. Но вследствие материализации текстов доступ к информации приобрел также экономическую сторону, обернувшись вопросом о справедливом распределении ценного имущества. Вопрос о праве собственности на информацию, как мы увидим далее, не разрешен должным образом и в наши дни.

Тексты как материальный объект можно коллекционировать. Их можно инвентаризировать и сортировать: на книжных полках или в списках, библиографиях и энциклопедиях. Таким образом, возникли столь важные институты, как архивы и библиотеки, подобные знаменитой библиотеке при «Александрийском мусейоне». Эта библиотека стала основой живой памяти эллинистического ученого мира. На протяжении нескольких веков она привлекала ученых из всех городов и весей, пока в 48 году до н. э. не погибла в пожаре. В этом хранилище мудрости повышали свою эрудицию, разумеется, только те, кто умел читать. А кто не умел, не мог принимать участия в обмене новейшими знаниями, необходимом для любого, кто претендовал на заметную роль в обществе.

О способах пополнения Александрийской библиотеки шла дурная слава. Библиотекарь собирал рукописи со всего античного мира, причем порой не очень-то честным способом. Гален сообщает, что все корабли, заходившие в Александрийский порт, подвергались тщательному досмотру и что все обнаруженные при этом рукописи конфисковались и отсылались в библиотеку. В обмен владелец рукописи получал только копию. Из Афин александрийский библиотекарь «брал почитать» свитки с произведениями греческих классиков. Но вопреки всем обещаниям он оставлял оригиналы себе, а в Афины посылал копии.

Римский философ Сенека (~ 4–65) возмущался явлением, которое встречается и сегодня, два тысячелетия спустя. Обладание книгой дает возможность ее владельцу не только прочитать ее, но и покрасоваться в лучах славы, окружающей любое книжное собрание — материальное воплощение знаний и культуры. Уже во времена Сенеки книга воспринималась как элемент роскоши, а ее владелец слыл богатым и культурным. Философ жаловался, что люди, не владеющие знаниями в объеме даже начальной школы, украшают книгами свою столовую, вместо того чтобы черпать из них мудрость[103]. Этот символический авторитет книги — один из столпов Книжного Миропорядка. До чего же люди науки любят давать интервью на фоне книжного шкафа! Во время пандемии ковида-19 многие генеральные директора поддались соблазну купить книги, чтобы во время совещаний по Зуму сидеть в красивом интерьере.

Фиксация мысли

Тот, кто записывает мысль, записывает ее в определенной формулировке. За счет этого создаются более или менее объективные формы знания. Ведь фиксация текста как объекта позволяет читателю штудировать текст более основательно, чем устное предание. В то же время запись текста на бумаге имеет и оборотную сторону. В устном диалоге собеседник адаптирует свои слова, порой непроизвольно, порой намеренно, к уровню собеседника и к обстоятельствам. А письменный текст, как образно выражается Сократ в записанном Платоном диалоге, отвечает на все вопросы заинтересованных учеников одно и то же: «Думаешь, будто они (записанные сочинения) говорят как разумные существа, но если кто спросит о чем-нибудь из того, что они говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же»{25} («Федр»).

Так что тексты, говорит Сократ, это не более чем имитация живого диалога. Слова остаются постоянно одни и те же, но об их значении такого не скажешь. Разные люди в разное время могут понять слова по-разному. И даже если тот же читатель перечитывает тот же текст через несколько лет, те же самые фразы могут сказать ему нечто совсем другое. Особенно если момент чтения значительно отстоит во времени от момента написания, новый читатель воспримет словесное произведение иначе. Ибо успел измениться не только язык, но и культура.

Тo read or not to read{26}

Во многих германских и романских языках глагол «читать» восходит к латинскому legere и звучит похоже: lezen (нидерл.), lesen (нем.), lire (франц.), leer (исп.), ler (порт.), leggere (ит.), læse (датск.), läsa (шведск.), lese (норв.). Однако английский язык не стал заимствовать латинское слово и для обозначения понятия «читать» использовал исконно германский корень: прагерм. форма rād (raedanan), от которой в числе прочего произошли: др.-в. — нем. Rāt (совет), нем. Rat, др. — англ. ræd, нидерл. Raad, прагерм. rād восходит к праиндоевр. rei — «рассуждать, считать».

В нидерландском языке глагол «raden» наряду со значением «советовать» имеет также значение «отгадывать», что весьма характерно, ведь в Главе 2 было описано, какую важную роль играет отгадывание в процессе чтения.

Так что по прошествии времени записанный текст с большой долей вероятности может утратить свою релевантность (или, возможно, станет релевантным в новом, непредсказуемом смысле). Так что надо быть предельно осторожными. Возьмем Священные Писания крупных монотеистических религий. Они выполняли важную функцию и имели определенные значения в обстоятельствах, которых теперь уже не существует. Их постоянно комментировали — это всегда происходит со Священным Писанием, — но со временем культурная пропасть становится все шире и глубже. Слишком буквальное понимание священных книг ведет к догматизму и фундаментализму.

Согласно Евангелию, Понтий Пилат после распятия Иисуса прикрепил к кресту табличку с аббревиатурой фразы «Иисус Назарянин, Царь Иудейский». На латыни это выглядит как INRI (Iesus Nazarenus Rex Iudæorum). Когда первосвященник иудейский Анан попросил Пилата удалить эту надпись, тот ответил: «Что я написал, то написал». Фраза Пилата в латинском варианте «Quod scripsi, scripsi» стала крылатой. Ее основное значение — нежелание менять свое намерение. Но в то же время эта крылатая фраза говорит и о проблеме, поставленной на повестку дня Платоном: сочинение, уже написанное, которое автор отдал в общественное пользование, не может быть изменено, даже если автор со временем отказался от своей точки зрения. Авторы постепенно начинают понимать, каким опасностям они себя подвергают, зафиксировав мысли раз и навсегда. Как мы видели в предыдущем параграфе, идеального читателя, способного понять мысли автора на основании текста, не существует, текст будет читать множество незнакомцев, у каждого из которых свой жизненный и читательский опыт. И эти потенциальные читатели живут не только здесь и сейчас, они будут жить и через много лет в разных концах света. Именно потому, что авторы не знают, кому и при каких обстоятельствах попадется на глаза их сочинение, они должны создавать такие тексты, которые, как говорит Платон, не будут «нуждаться в помощи своего отца» и будут способны сами защититься и помочь себе.

Научить текст защищать себя самостоятельно — удачная метафора. Чтобы сделать тексты более самодостаточными, писатели для начала постарались учесть вкусы неведомого читателя, как уже упоминалось в Главе 2. Вот как Сервантес (1547–1616) обращается к читателю в предисловии к роману «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1605–1610):

Свободный от занятий читатель: без клятвы можешь поверить моему желанию, чтобы эта книга, дитя моего ума, была самая прекрасная, самая занимательная и самая совершенная, какую только вообразить можно. Но я не могу противостоять закону природы, по которому всякая вещь производит свое подобие{27}.

(Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский)

Во-вторых, писатели разработали языковой инструментарий, при помощи которого можно лучше бороться с неправильной интерпретацией написанного. Можно даже утверждать, что именно благодаря письменности люди впервые поняли, что такое язык и сколь богатые возможности он предоставляет, если его сознательно использовать как инструмент для достижения цели[104]. Вследствие распространения письменности возникает потребность в стандартизации и кодификации языков. Более того, кодификация вообще может быть осуществлена только с помощью письменности. Наибольшей стандартизации с течением времени подвергается именно письменный язык. Значения слов, непрерывно меняющиеся, — всегда результат долгого общественно-исторического развития[105]. Значения могут быть зафиксированы в словарях, учебниках и справочниках. Поскольку любой, кто умеет читать, имеет возможность заглянуть в регламентирующие язык справочные пособия, письменный язык стал главным средством для недвусмысленной фиксации информации.

Искажения текста

Фиксация словесных произведений в материальной форме подразумевает, что люди — во всяком случае, грамотные — оказываются в состоянии заметить различия между версиями того, что по идее должно было бы быть одним и тем же текстом. Как только тексты фиксируются, сразу же возникают искажения. Чтобы быть уверенным, что никто не исковеркает Слово Божие, автор Апокалипсиса, последней книги Нового Завета в Библии, поместил в конце текста следующее строгое предупреждение:

18 И я также свидетельствую всякому слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей;

19 и если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни и в святом граде и в том, что написано в книге сей (Апокалипсис 22: 18–19).

Иными словами: это текст священный. Не смей его лапать! Если изменишь хоть одно слово, то плохо тебе придется! Разумеется, проку от этого предупреждения было мало. Сколько существуют письменные тексты, столько они подвергаются искажениям.

Взрывной рост количества текстов

Количество текстов, находящихся в обращении, постоянно росло, так что у многих читателей появилось ощущение, что их уже слишком много. В обществе, где существует только устная традиция, каждый человек получал столько информации, сколько ему было необходимо. Оттого что устная информация не материальна и не поддается измерению, у всех членов общества было ощущение, что все знают примерно одно и то же, и люди редко задумывались о существовании знаний, которыми они не владеют (за исключением тайн). С возникновением письменности ситуация меняется. Когда знание облечено в материальную форму и становится видимым, человек понимает, что он, возможно, что-то упускает. Чем необозримее становятся в ходе истории горы продуцируемых обществом текстов, тем сильнее у людей это ощущение. Психическое состояние, в наши дни называемое «Боязнь пропустить интересное» (Fear of missing out; сокр. FОMO), имеет глубокие корни.

Чтение с целью познания

Увеличивающееся количество текстов вело к поиску новых способов обращения с ними. Это было задачей как читателей, так и копиистов. Блаженный Августин (350–430), живший в IV веке, рассказывает в «Исповеди» о своем удивлении при виде Амвросия, епископа Миланского, читавшего не вслух, как все в то время, а про себя:

Когда он читал, глаза его бегали по страницам, сердце доискивалось до смысла, а голос и язык молчали. Часто, зайдя к нему (доступ был открыт всякому, и не было обычая докладывать о приходящем), я заставал его не иначе как за этим тихим чтением. Долго просидев в молчании (кто осмелился бы нарушить такую глубокую сосредоточенность?), я уходил, догадываясь, что он не хочет ничем отвлекаться в течение того короткого времени, которое ему удавалось среди оглушительного гама чужих дел улучить для собственных умственных занятий. Он боялся, вероятно, как бы ему не пришлось давать жадно внимающему слушателю разъяснений по поводу темных мест в прочитанном или же заняться разбором каких-нибудь трудных вопросов и, затратив на это время, прочесть меньше, чем ему бы хотелось. Читать молча было для него хорошо еще и потому, что он таким образом сохранял голос, который у него часто становился хриплым. С какими бы намерениями он так ни поступал, во всяком случае поступал он во благо.

(Св. Августин. Исповедь){28}

Чтение про себя распространилось лишь в XII веке[106]. Важным новшеством, открывшим новую возможность, было использование интервалов между словами[107]. Когда все слова написаны слитно (scriptio continua), читать вслух приходится для того, чтобы разобрать написанное. А когда слова в строке отделены друг от друга, незнакомый текст становится намного более доступным. Это новшество изобрели ирландские и англосаксонские копиисты, работавшие в монастырских скрипториях в VII–IX веках, откуда оно перешло в школы и университеты. Последствия были велики: благодаря интервалам между словами и чтению про себя люди стали читать не только быстрее и, соответственно, больше, но смогли обращаться к более сложным текстам.

До этого практиковалось преимущественно «медитативное чтение», при котором человек погружается в знакомый текст, например, такой, как Библия. Данный способ чтения описал французский философ-схоластик XII века Гуго Сен-Викторский в трактате «Дидаскаликон, или Семь книг назидательного обучения»: «Начинают учение с чтения, а завершают его размышлением <…> И если человек научится через сотворенные вещи размышлять и понимать Творца, душа его равным образом и наукой будет просвещена, и радостным покоем обеспечена»[108]{29}. Для лучшего понимания более сложных и ранее незнакомых текстов возник другой способ вдумчивого чтения: «чтение с целью познания». Этот новый способ чтения подразумевал чтение по буквам.

Кроме использования интервалов между словами, был изобретен еще один новый прием размещения текста на странице, упрощавший чтение книг, из которых читающий должен был черпать знания. Этот прием помогал сделать структуру текста более наглядной. Средневековый клирик хотел, чтобы учебники давали ему возможность тотчас находить нужную информацию, что на латыни называлось statim invenire. Этому помогало вошедшее тогда в употребление расположение материала в алфавитном порядке[109]. По сравнению с иерархически-тематической последовательностью расположения материала алфавитный порядок был довольно-таки произвольным, но зато так было легче разыскать информацию и расширить свои знания.

Тектонический разлом

Чем больше появляется письменных текстов, тем важнее становится грамотность. Возрастает также потребность в новых способах взаимодействия с текстами. Но не надо думать, что письмена быстро вытесняют устную культуру. Долгое время, пока изобретение Гутенберга не одержало окончательную победу, устное слово, рукописи и первопечатные книги продолжали функционировать почти на равных. Какая из этих трех форм существования словесных произведений лучше? Нелепый вопрос. У каждой из них есть свои плюсы и минусы. И все же в культуре то и дело возникают некие рубежи, периоды, когда различные виды коммуникации начинают друг с другом конкурировать. Возьмем, например, знаменитую фразу «Verba volant scripta manent» «(Произнесенное) слово улетает, написанное остается». В 1586 году английский поэт Джеффри Уитни (1548–1601) напечатал в Лейдене сборник эмблематической поэзии на английском языке «A Choice of Emblemes» («Избранные эмблемы»). Одна из эмблем называется «Scripta manent». На переднем плане гравюры, иллюстрирующей стихотворение, изображены аккуратно лежащие на столе и скамье книги, а на заднем плане — рушащиеся каменные дома с колоннами и арками. Стихотворение выражает словами ту же мысль, что легко прочитывается по гравюре:

…Время несется вперед,

Оно пожирает сталь и рушит мрамор:

Но письмена ему неподвластны, что бы оно ни делало,

Письмена остаются такими же, какими были с самого начала мира…

То есть «(произнесенное) слово улетает, написанное остается». Ибо время способно пожрать железо и разрушить мрамор, но как бы оно ни старалось, слово написанное сохраняется. Поступив учиться в Лейденский университет, Уитни соприкоснулся с хорошо развитой культурой книгопечатания, какой в Англии тогда еще не существовало. В Англии стихи либо декламировали друг другу устно, либо записывали от руки. Стихотворение Уитни «Scripta manent» можно рассматривать как оду книге, скорее всего печатной.

В культуре с доминированием устного слова выражение «Verba volant scripta manent» имело бы наверняка противоположный смысл. Его бы трактовали так: «Произнесенные слова разлетаются по миру, а написанное слово остается лежать там, где его написали». Ведь в культуре с доминированием устного слова именно устное слово является живым, а написанное — мертвым. Устное слово подразумевает диалог. Оно приспосабливается к обстоятельствам. Все могут его слышать. В письменной культуре материальность письменности как бы бальзамирует некогда столь живое устное слово и превращает его в мертвеца, которого оживить может только небольшая группка посвященных.

Как мы видели ранее, Сократ, учитель Платона, возмущался свойством письменности фиксировать живое слово, подобно тому как энтомологическая булавка прикалывает редкую бабочку к странице коллекции. На протяжении тысячелетий к такому закреплению слов на том или ином носителе относились как к чему-то сомнительному. В настоящее время мы рассматриваем способность письма сохранять содержание как самое главное и само собой разумеющееся достижение письменности. Вместе с Уитни мы верим, что сказанное устно — унесет ветром, а написанное слово останется навсегда. В нашей культуре, основанной на письменности, тексты вездесущи и легкодоступны. Все, что имеет хоть какую-то важность, а также многое совершенно не важное, записывается на бумаге, печатается в книге, сохраняется, становится доступным для всех умеющих читать. Знания стали чем-то объективным и поддающимся проверке: мы можем установить их характер, объем, происхождение и ценность. С течением времени первоначальное недоверие к такому новому средству передачи информации, как письменность, сменилось глубочайшей верой в его полезность и важность, от повседневных списков покупок до завещаний и законов. Что написано пером, не вырубишь топором. Письменность — универсальная панацея от недолговечности.

Когда и где именно произошел такой переход от устной культуры к письменной, сказать невозможно. О ценности устного, рукописного и печатного слова писало бесконечное множество авторов в разные времена и в разных местах, и мнения их варьируются в широчайшем диапазоне. Чтобы дать общее представление, приведем несколько примеров. Возьмем следующее короткое, но очень яркое стихотворение Сапфо{30}:

Пускай мой стих не больше, чем дыханье,

Но он бессмертен.

Сапфо жила примерно с 630 по 575 год до н. э., когда в Греции только появилась письменность. Не вызывает сомнения, что ее вера в бессмертие живого устного слова осталась непоколебимой.

Через тысячу лет, в VI веке н. э., Исидор Севильский (560–636) дал в книге «Etymologiae» («Этимологии») следующее определение букв:

1. Буквы суть образы вещей, знаки слов, и их сила такова, что вещи, сказанные беззвучно, без голоса, отсутствующими людьми, мы все равно слышим. Буквы доносят до нас слова через глаза, а не через уши.

2. Употребление букв было изобретено для запоминания вещей: чтобы вещи не уходили в забвение, из букв стали составлять цепочки[110].

Значит, и для Исидора письменный текст ценен тем, что способен заменить устную речь. С одной стороны, буквы оживляют слова, даже если голос говорящего отсутствует. С другой стороны, буквы закрепляют слова, чтобы эти слова не оказались в забвении.

Вера в произнесенное слово, превосходящее по силе безжизненное написанное слово, сохранялась долгое время даже после того, как Гутенберг изобрел печатный станок. В апреле 1619 года, через тысячу лет после трактата Исидора и вскоре после похвалы печатной книге Джеффри Уитни, Джон Донн рассуждал в письме к графине Монтгомери о живом и мертвом языке. Дело в том, что графиня попросила прислать ей текст одной из его проповедей. Джон Донн отвечал так: «Я знаю, что написанные вещи — это, по сравнению с произносимыми вещами, мертвые трупы. <…> Но Дух Божий, диктующий слова через говорящего или пишущего и присутствующий в его языке или руке, вновь видит себя (как мы видим себя в зеркале) в глазах и сердцах слушателей и читателей, и этот Дух, всегда равно относящийся к своим равным приверженцам, делает писание и говорение равными средствами наставления»[111]. В принятии письменных и печатных текстов Англия долго отставала от материковой Европы.

Даже в наше время недоверие к письменному языку нет-нет да и поднимет голову. Американская писательница и активистка Ребекка Солнит (род. 1961) пишет:

Всякий раз, когда я записываю какое-то детское воспоминание, я его лишаюсь: оно перестает жить призрачной жизнью воспоминания и обретает четкость написанного текста, оно перестает быть моим, оно утрачивает ту подвижную неоднозначность, что присуща всему живому[112].

Приведенная цитата Солнит идет вразрез с общепринятым представлением о том, что обрывки наших воспоминаний стоит записывать, дабы избежать опасности забвения. Мы уверены, что произнесенные слова улетают, а написанные остаются. Такая уверенность одержала победу далеко не сразу, и трудно представить, что это могло бы произойти без изобретения книгопечатания с помощью свинцовых литер.

Гутенберг

Начиная с XII века письменность проникала во все большее количество областей, в первую очередь в административную, церковную и научную, но за их пределами общение по-прежнему проходило преимущественно устно. Лишь после середины XV века, когда Генсфляйш цур Ладен цум Гутенберг (как звучит его полное имя) представил современникам свое эпохальное изобретение, письмо стало стремительными темпами проникать во все сферы общественной жизни. Благодаря книгопечатанию почти все преимущества письменной формы языка поднялись на еще более высокий уровень. Так, способность письменных текстов перемещаться в пространстве значительно повысилась благодаря росту тиражей. Внешняя память как хранилище человеческой культуры стала разрастаться подобно капусте, причем к этому хранилищу получило доступ огромное количество людей. Соревнование между источниками знания, охватывающее все более разнообразные ресурсы, вело к росту объективности. Кроме перечисленного, после изобретения книгопечатания письменная форма языка приобрела еще несколько новых черт. Эти черты можно назвать «затактом Книжного Миропорядка».

Гутенберг даже не мог представить себе, что вся Западная Европа настолько увлечется чтением и что на этой основе возникнет Книжный Миропорядок. Зато он, несомненно, заметил еще в молодости, что в Европе того времени создавалось огромное количество рукописей: не только в монастырских скрипториях, но и в университетах и городских управах. Внимание Гутенберга-бизнесмена особенно привлекла такая разновидность рукописных документов, как индульгенции. И хотя изобретатель книгопечатания вошел в историю благодаря изданной им Библии («Библии Гутенберга»), с коммерческой точки зрение тиражирование индульгенций было намного выгоднее. В Средние века согрешившему человеку достаточно было купить индульгенцию, и он считался свободным от грехов. Церковь использовала индульгенции как способ добывать деньги, необходимые для дорогостоящих проектов: например, для войны против турок или строительства собора Святого Петра в Риме. Печатание индульгенций оказалось очень выгодной работой для типографа.

Изобретению Гутенберга не было равных — хотя изобрел он на самом деле не «книгопечатание». На самом деле первые печатные книги появились намного раньше: техника тиражирования информации путем оттиска с резных деревянных досок (ксилография) была известна задолго до него. И даже печатание с помощью подвижных литер не было по-настоящему новым. В Корее и в Китае этот способ печати придумали несколькими веками ранее. Настоящее изобретение Гутенберга заключалось в разработке системы для массового производства книг. Главным в этой системе были пригодные для многократного применения подвижные свинцовые литеры и большой деревянный пресс, который был сконструирован по аналогии с прессом для отжима винограда. Но нельзя забывать и о новой типографской краске, изготавливавшейся на основе растительного масла (вместо воды, применявшейся в ксилографии), о передвижных матрицах для отливки литер и об уникальном сплаве металлов для литер. Гутенберг, несомненно, долго экспериментировал, пока не нашел оптимальную пропорцию свинца, олова и сурьмы, сплав которых становился мягким при относительно низкой температуре, а после застывания был достаточно прочным, чтобы выдержать нагрузки при печатании всего тиража и сохранить свои свойства. К концу 40-х годов XV века станок был уже полностью пригоден к использованию. В 1453–1456 годах Гутенберг напечатал на нем тиражом, насколько известно, 180 экземпляров свою знаменитую латинскую Библию, в наши дни известную как «В42», или «42-строчная Библия» (на странице умещалось 42 строки).

Точно так же как и первоначальная письменность, изобретение Гутенберга претерпело значительную эволюцию, но длилась эта эволюция не пять с половиной тысячелетий, а всего лишь пять с половиной веков. Чем старше становится наша культура, тем быстрее происходит ее эволюция. Усовершенствования печатного станка Гутенберга придумывались одно за другим. Процесс книгопечатания надо было сделать предельно дешевым, так как все больше и больше людей хотело читать. И наоборот: оттого что книгопечатание становилось все дешевле, все больше народу могло позволить себе купить книгу.

Печатная книга — не рукопись

Сходство между первыми книгами, напечатанными типографским способом, и их рукописными предшественниками столь велико, что иногда их трудно друг от друга отличить. В этой связи часто говорят об имитации, но, скорее всего, печатники просто-напросто продолжали рукописную традицию, используя технические новшества. Так, как выглядели рукописные книги, должны были выглядеть все книги, других книг печатники никогда в жизни и не видели. Что же особенного было в изданиях Гутенберга по сравнению с рукописными книгами (не считая технологии производства)?

Точно так же как и рукописи, печатные книги превращают тексты в материальный объект. Печатные книги тоже фиксируют текст. Напечатанные тексты тоже можно изучать внимательно и спокойно, сравнивая высказанные в них точки зрения. Их тоже можно перемещать в пространстве, хранить и коллекционировать в частных или институциональных библиотеках. Равно как и рукописи, печатные книги — это предметы, способствующие дальнейшей объективизации знания. Пока что мы ничего нового не назвали. Но промышленное производство книг сообщает печатной книге и ряд черт, которых не имели рукописи. Одна из них сразу бросается в глаза: возможность быстрого производства большого количества копий. Впервые появляется понятие «тираж». Для создания одного экземпляра Библии монаху требовался год, а Гутенберг напечатал 180 экземпляров своей «В42» примерно за три года.

Печатные книги и рукописные источники одинаково недолговечны (не считая надписей на камне). Но недолговечность печатных книг, можно считать, сводится на нет благодаря большим тиражам. Когда экземпляров много, уничтожение нескольких из них не будет роковым. Воровство и пожары теперь гораздо менее опасны. Печатная книга не только фиксирует текст, но и тиражирует его, а это уже нечто совсем иное. Во всем тираже один и тот же текст напечатан на одних и тех же страницах — в то время как писец в скриптории не может не допускать ошибок и, соответственно, не может копировать текст в точности. Когда одни и те же части текста напечатаны на одних и тех же страницах, становится логичным их пронумеровать, в результате чего при цитировании мы можем указывать номер страницы: а ведь это стало краеугольным камнем в научных построениях. Благодаря ссылкам с номером страницы будущие поколения ученых могут, по выражению Ньютона, «стоять на плечах гигантов». Паутина ссылок на источники укрепляет статус и авторитет печатных книг.

Но главное отличие печатных книг от рукописных при взгляде на сами эти объекты не заметно: а именно то, что книгопечатание — это промышленный процесс, требующий инвестиций. Рукописную копию обычно создавали в том случае, если ее кто-то заказал. А для Гутенберга суть его изобретения заключалась в максимально быстром и максимально дешевом воспроизведении текста независимо от заказов. Это возможно только при больших тиражах и требует предварительного капиталовложения: в оборудование, в металл для литер — и, главное, в бумагу. Бумага делалась из тряпья и долго оставалась наиболее затратным пунктом. Так что книгопечатание представляло собой вполне рискованное предприятие, особенно по мере роста конкуренции. Рынок индульгенций, библий, богослужебных книг, катехизисов и сборников молитв был велик, но не безграничен. Тот, кто вложил деньги в печатный станок и сопутствующие материалы, стремился, разумеется, оправдать это вложение. Так что побочным эффектом изобретения книгопечатания стало создание новых рынков для сбыта книг, чему способствовало появление новых авторов и возникновение новых литературных жанров.

Книжный Миропорядок

Хотя сначала круг читающей публики был весьма узок, книгопечатание в мгновение ока распространилось из Майнца по всей Европе. В 1500 году примерно в 250 городах работало уже около тысячи печатников. Всего за полвека они сумели выпустить 20 000 000 книг. Одним из первых авторов, бурно приветствовавших печатный станок, стал Мартин Лютер (1483–1546). Или, возможно, наоборот: это печатный станок приветствовал Лютера. Темы, на которые размышлял Лютер, волновали очень и очень многих. Сочиненные им книги разлетались, как горячие пирожки, так что книгопечатники принимали его с распростертыми объятиями. Лютер стал активным публицистом. Вывешенные им в 1517 году 95 тезисов против торговли индульгенциями дали толчок к настоящей войне памфлетов.

Критическое отношение Лютера к католической вере вылилось в опиравшуюся на его идеи Реформацию. Или, точнее сказать, в целую серию реформаций, потому что недовольство Лютера разделяли многие его современники. В Цюрихе Ульрих Цвингли (1484–1531) и в Женеве Жан Кальвин в (1509–1564), да и в разных княжествах и вольных городах Германии появились собственные реформаторы, разработавшие каждый свое собственное протестантское учение. Руководствуясь менее возвышенными мотивами, свой вариант реформации церкви осуществил в Англии Генрих VIII (1491–1547). Он порвал отношения с папским престолом, после того как папа отказался расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской.

Камнем преткновения для многих реформаторов было, наряду с торговлей индульгенциями и коррумпированностью церковников, посредничество духовенства в общении верующих с Богом. Согласно учению Лютера, человек может спастись только благодаря вере, дарованной ему непосредственно Богом. А в католицизме тот, кто хочет жить без греха, должен следовать советам священника или епископа. Лютер отверг такую постановку вопроса и объявил, что верующий должен постигнуть христианские истины сам, читая Писание, а не через католическую церковь и ее служителей. «Sola scriptura» («только Писание») — провозгласил он и тем самым поставил чтение выше слушания и говорения.

Иными словами, верующие должны читать Библию сами, а не узнавать о ее содержании от наместников Бога на земле. Чтобы упростить эту задачу для тех, кто не знает латыни, Лютер перевел Новый Завет на немецкий. Его перевод увидел свет в 1522 году. Первый тираж был раскуплен за месяц. Ветхий Завет Лютер переводил еще двенадцать лет. С 1534-го по 1546-й (год смерти Лютера) было продано около 200 000 экземпляров выполненного им полного перевода Библии[113].

Благодаря быстрому распространению печатных памфлетов сторонники реформации могли легко обмениваться идеями с единомышленниками. Это способствовало выработке текстуальных сообществ{31} (textual community) людей, читавших Библию критически. Но дело было не только в Библии. Все мысли верующих об источниках их веры фиксировались теперь в письменном виде. В результате возникла целая индустрия по изданию книг, содержащих интерпретацию различных вопросов веры. Так что протестанты привыкли много читать и тем самым оказались подготовлены к чтению текстов другого рода.

В XVI веке, когда книгопечатание распространилось по всей Европе, полностью подтвердилось опасение Екклесиаста, предупреждавшего, что «много читать — утомительно для тела» (Книга Екклесиаста 12:12). Ранее, когда Слово Божье приходило к мирянам в устной форме, в изображениях на иконах и в обрядах, могло сохраняться единство в интерпретации этого Слова. Власть католической церкви была централизованной и иерархической. Папа римский находился на вершине пирамиды и являлся высшим авторитетом в вопросах экзегетики. Однако лавина новых книг создавала возможность для всяческих дискуссий, интерпретаций, критики и тем самым сомнений в Слове Божьем. Благодаря книгопечатанию верующие смогли не только прочитать Священное Писание, но и познакомиться с множеством комментариев и толкований. Значение Слова Божьего как бы приблизилось к человеку: если до сих пор Библию объясняли только церковные авторитеты, то теперь это стали делать сами верующие, стремившиеся проникнуть в истинное значение слов. Так Реформация дала новый импульс к вдумчивому чтению.

В романе «Собор Парижской Богоматери», действие которого происходит в 1482 году, вскоре после того как изобретение Гутенберга начало свое триумфальное шествие по Европе, Виктор Гюго (1802–1885) вкладывает в уста архидьякона Фролло слова, передающие представление о гигантском перевороте, произведенном печатным станком:

Распахнув окно своей кельи, он (архидьякон) указал на громаду Собора Богоматери. Выступавший на звездном небе черный силуэт его башен, каменных боков, всего чудовищного корпуса казался исполинским двуглавым сфинксом, который уселся посреди города.

Некоторое время архидьякон молча созерцал огромное здание, затем со вздохом простер правую руку к лежавшей на столе раскрытой печатной книге, а левую — к Собору Богоматери и, переведя печальный взгляд с книги на собор, произнес:

— Увы! Вот это убьет то{32}.

Слова архидьякона вызывают недоумение у присутствующего инкогнито короля Людовика XI и его лейб-медика, так что последние двое вкратце обмениваются впечатлениями:

«Это сумасшедший», — сказал лейб-медик Людовику XI. И король ответил: «Похоже на то!»

Гюго явно ощущал потребность пояснить таинственные слова архидьякона. Во вторую главу тома V он включил эссе длиной почти в 20 страниц под названием «Ceci tuera cela» («Это убьет то»). Начинается оно так:

Наши читательницы простят нам, если мы на минуту отвлечемся, чтобы попытаться разгадать смысл загадочных слов архидьякона: «Вот это убьет то. Книга убьет здание».

Но слова Фролло оказываются не такими уж загадочными:

Это значило, что новая сила сменит старую силу, другими словами — печатный станок убьет церковь. <…> Это означало, что одно искусство будет вытеснено другим, иными словами — книгопечатание убьет зодчество.

Испокон веков и до XV века н. э. архитектура была великой книгой человечества, важнейшим проявлением как ума, так и физических возможностей человека на различных стадиях его развития.

В Средние века церкви и соборы служили для распространения неизменно одних и тех же религиозных идей, сохраняя власть над верующими. Но с изобретением книгопечатания новые идеи смогли распространяться на большие расстояния с огромной скоростью. Гюго пишет:

Изобретение книгопечатания — это величайшее историческое событие. В нем зародыш всех революций. Оно является совершенно новым средством выражения человеческой мысли; мышление облекается в новую форму, отбросив старую. <…> В виде печатного слова мысль стала долговечной, как никогда. Она крылата, неуловима, неистребима. Она сливается с воздухом. Во времена зодчества мысль превращалась в каменную громаду и властно завладевала определенным веком и определенным пространством. Ныне же она превращается в стаю птиц, разлетающихся на все четыре стороны, она занимает все точки во времени и в пространстве

(Виктор Гюго. Собор Парижской Богоматери).

Научная революция

Возникшее в 1-й половине XII века вдумчивое чтение с целью получения знаний вскормило Реформацию — и наоборот. Но такой способ чтения, подразумевающий внимательное и непредвзятое отношение к содержанию, со временем стал применяться не только к Библии, но и к другой важной книге: Книге Природы. Книгу Природы христианские авторы называют «второй книгой, данной нам Богом». Начало научной революции нередко увязывают с Реформацией, так как именно характерное для Реформации вдумчивое чтение сыграло решающую роль в развитии науки. Догматическая ортодоксия и строгая иерархия католицизма были плохо совместимы со свободой ума, необходимой для научного исследования природы.

Только после Реформации возникло критическое отношение к существующему знанию. Разумеется, это не значит, что сторонники традиционной веры в обществах, где преобладал католицизм или другие давно укоренившиеся религии, не сделали важных научных открытий. Но вдумчивое критическое чтение Библии дало мышлению новый импульс. И наука, и Реформация делают акцент на личных наблюдениях и следовании собственному разуму. Результатом стало пристальное внимание к буквальному значению: в одном случае — слов, в другом — природных явлений, вместо моралистической, аллегорической или мистической трактовки{33}.

Внимательное и буквальное чтение ведет к новому способу понимания давно существующего текста. И наоборот: новые, не канонические тексты требуют, чтобы их читали буквально. Если читающий хочет понять их смысл, он должен стараться понять каждое слово и каждую фразу. Тем самым появление все большего количества новых текстов усиливает тенденцию пристального чтения. Примером тому может служить характерный для гуманистов принцип обращения к первоисточникам. Как оригинальный текст Библии (которым пользовался Эразм Роттердамский, работая над своим изданием Нового Завета), так и оригиналы античных авторов теперь рассматривались не как нечто незыблемо-священное, а как тексты, которые в первую очередь надо внимательно читать.

Точно так же и объективная действительность перестала восприниматься как доказательство реализации божественного плана, теперь люди стали искать глубинные причины окружающих их явлений. В науке это означало возврат к методу, существовавшему в древние времена и основанному на наблюдениях — например, за небесными явлениями в Вавилоне. Эта древняя научная традиция была прервана христианством, которое на долгие века провозгласило интерпретацию всего на свете в метафорическом ключе. Новый способ чтения природы ставил целью различать и отделять друг от друга объективное, поддающееся верификации знание — и субъективную интерпретацию. Наблюдаемые в природе объекты и явления представляли собой данные, причины появления которых можно было попытаться определить, исследовать и поставить на обсуждение подобно словам, значение которых можно интерпретировать научно[114]. Тот факт, что подобные исследования порой приводили к выявлению системы, доказывало универсальность сделанных открытий.

Обязательным условием успешности новой науки было то правило, что знаниями, полученными в результате наблюдений, ученые делились с максимально широким кругом собратьев, чтобы те смогли проверить полученные данные. Из переписки между отдельными исследователями, постепенно приобретавшей все более официальный характер, постепенно родились научные журналы. Самый старый из них — издаваемый в Лондоне с 1665 года «Philosophical Transactions of the Royal Society» («Философские труды Королевского научного общества»). Журналы и книги стали главной формой накопления, сохранения и передачи знаний, а тем самым и нашей коллективной памятью. Знания стали фиксироваться в бесконечно расширяющемся параллельном мире текстов, на основе которых наука может развиваться дальше.

Просвещение

Следом за принципом буквального чтения и научным рационализмом в XVIII веке возникла философия Просвещения. Просвещение воспевало параллельный нашему реальному миру мир знаний. Этот мир включал в себя плоды рационального мышления, основанного на все более крупномасштабных, поддающихся повторению наблюдениях, отвечающих критерию фальсифицируемости. Величайшим проявлением пиетета к этой новой вере в книжные познания, опирающиеся на наблюдаемые факты, стала 35-томная Французская энциклопедия, выходившая с 1717 по 1783 год. Под руководством Дидро и Д’Аламбера над грандиозным проектом работало 150 ученых и философов, среди которых были такие знаменитые мыслители, как Монтескье, Руссо и Вольтер. Полное название этого памятника человеческой мысли таково: «Энциклопедия, или толковый словарь наук, искусств и ремёсел» («Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers»).

Французская энциклопедия лишний раз подчеркивает первостепенную важность науки и является воплощением рационального и эмпирического знания — а тем самым и важнейшим манифестом Просвещения. Источником знания служат наши органы чувств, оно не является нам в откровениях и не доставляется из Рима. А упорядочивает и систематизирует полученные знания наш разум, который увязывает эмпирические данные с памятью и воображением. Все, что человек знает, идет из окружающего мира и осмысливается деятельностью разума[115].

Хотя многие из новых научных представлений на первый взгляд плохо сочетаются с библейскими догмами — как протестантскими, так и католическими, — почти все ученые, включая Ньютона, продолжали считать высшим авторитетом Бога. Ведь все, что открывает наша наука, изначально было создано Богом. Впрочем, в предыдущем XVII веке уже было несколько мыслителей-оригиналов, у которых возникли сомнения в существовании Бога как «лица»: Христиан Гюйгенс (1629–1695), Пьер Бейль (1647–1706) и Барух Спиноза (1632–1677). Но говорить о таких сомнениях, пусть и шепотом, стало возможно только в эпоху Просвещения. Одним из немногих мыслителей, известных своими атеистическими взглядами, был Дидро. Для проницательных читателей — а иногда и не очень-то проницательных — он использовал свою «Энциклопедию» как рупор атеизма.

Так, на огромной вкладной иллюстрации, вклеенной в соответствующий том в сложенном виде, было изображено «древо познания» со множеством боковых ветвей. На одной из этих ветвей, называющейся «Философия», на верхнем листочке напи-сано «Религия». А на соседней боковой ветви аналогичное место занимает листок «Химера черной магии». Кроме того, на другой, более схематичной иллюстрации, которая изображала «систему, образуемую человеческими знаниями», Дидро написал: «Религия, или предрассудки» («Religion, D’où par abus, superstitions»). Так что неудивительно, что католическая церковь включила «Энциклопедию» в свой печально знаменитый «Индекс запрещенных книг».

Напряженные отношения между наукой и религией существуют до настоящего времени. Просвещение в любом случае выиграло спор в том отношении, что книги до сих пор считаются двигателем объективного знания. Все человеческие знания — собранные с помощью органов чувств и упорядоченные с помощью разума — зафиксированы в книгах. В XIX веке — веке господства позитивизма — собранные таким образом знания стали основой массового школьного обучения, использующего учебники. Это означало, что произошла Революция чтения — вторая революция в истории нашей текстоцентрической культуры.

Революция чтения

Немецкий историк Рольф Энгельсинг (1930–1986) в 1969 году доказал, что начиная со 2-й половины XVIII века характер чтения изменился: на смену интенсивному чтению пришло экстенсивное. Если до этого люди читали и перечитывали некий ограниченный круг книг, то теперь все больше европейцев стало читать много разных текстов, причем не вслух, а про себя. Это явление связано с тем, что, с одной стороны, стало печататься больше информации и, с другой стороны, все шире распространялась грамотность. Энгельсинг употребляет выражение «революция чтения»[116].

Хотя все наблюдения Энгельсинга несомненно правильны, слово «революция» в данном случае, пожалуй, не совсем уместно. Во-первых, превращение чтения из интенсивного в экстенсивное происходило постепенно, в течение длительного времени, начиная по меньшей мере с XIII века. Во-вторых, революция чтения Энгельсинга — ничто в сравнении с тем взрывом в чтении, который произошел во 2-й половине XIX века, как по количественным, так и по демографическим показателям. Вот этот взрыв поистине заслуживает названия революции: за несколько десятилетий почти все население северо-запада Европы овладело грамотностью, что обеспечило большой спрос на книги, а производство книг, в ответ на этот спрос, небывало выросло.

Производственные факторы

После 1800 года в области книгопечатания возник целый ряд технических новшеств. Во-первых, деревянные элементы печатного станка были заменены на железные, в результате чего вдвое увеличилась печатающая поверхность и, соответственно, скорость производства. Но сам принцип печати остался тот же, какой использовал Гутенберг в своем тигельном прессе, все по-прежнему делалось вручную и, соответственно, достаточно медленно. Во-вторых, десять лет спустя, в 1811 году, произошел следующий прорыв, когда книги стали печатать с помощью металлического цилиндра — технологии, изобретенной для печатания газет. Теперь печатный станок приводился в движение силой пара, а бумагу к печатной форме стал прижимать не тигель, а металлический цилиндр. На таком станке можно было сделать до 1100 оттисков в час, против 250 оттисков на тигельном прессе. В 1827 году скорость печати была доведена до 4200 оттисков в час. Но третий и главный прорыв в скорости печати был еще впереди: он произошел во 2-й половине века с появлением ротационной печатной машины.

В ротационной печатной машине все элементы печатного аппарата имеют цилиндрическую форму: не только поверхность, прижимающая бумагу к печатной форме, но и сама печатная форма. При создании цилиндрической печатной формы применялась стереотипия. Для этого с готового набора делался отпечаток в папье-маше, а затем с помощью формы из высушенного и изогнутого папье-маше отливался свинцовый печатный цилиндр. Когда типография лондонской газеты The Times перешла с листовой печати на рулонную, скорость печати достигла 12 000 оттисков в час. Кроме процесса печати оказалось возможным механизировать и другие процессы.

Рулонную бумагу научились делать механическим способом из не слишком дорогой целлюлозы. В последней четверти XIX века были созданы первые наборные машины. Сначала набор делался с помощью отдельных букв, но потом появились наборные строкоотливные машины, изготовлявшие сразу целые строки с пробелами между словами. Даже в такой маленькой стране, как Нидерланды, в техническом отношении долго отстававшей от соседей, механизация книгопечатания стала классическим образцом индустриализации. Высокая печать продолжала использоваться до 70-х годов ХХ века.

Все эти технические новшества вносили свой вклад в снижение производственных затрат и, соответственно, в снижение цен, а там самым и в доступность печатной продукции для широких слоев населения. Но для возникновения настоящего спроса на книги одной только доступности мало. Здесь главное условие — наличие большого количества заинтересованных покупателей.

Факторы потребления

Принцип стереотипии был изобретен в начале XVIII века Иоганном Мюллером, немецким пастором, служившим в Нидерландах. Однако эта техника пригодилась намного позднее, когда появился спрос на дешевую печатную продукцию и большие тиражи, а пока люди читали немного, она не была рентабельна. Настоящий спрос на стереотипию возник лишь в XIХ веке, когда обстоятельства стали благоприятнее. Во-первых, обратим внимание на численность населения: с 1830 по 1900 год количество жителей в Нидерландах выросло с 2,6 до 5 миллионов, то есть почти удвоилось. Но куда более важным фактором было, несомненно, образование: расширение круга учащихся и повышение качества преподавания, обновление и совершенствование школьной системы. На протяжении всего XIХ века парламент принимал законы о школьном образовании один за другим, начиная с закона Ван дер Палма. Этот закон, принятый в 1801 году, соответствовал идеалам Просвещения и требовал, чтобы преподавание в (начальной) школе велось по классам, не зависело ни от каких общественных или религиозных течений, а надзор за исполнением закона возлагался на государственную власть.

В XIX веке базой всей системы образования стало представление о важности недогматических знаний, зафиксированных в текстах. Это не значит, что догматическое образование полностью отошло в прошлое, однако наряду с ним возник также нейтральный учебный план, общий для всех видов школ. Накопленные человечеством знания стали передаваться от поколения к поколению с помощью учебников. Передача знаний в устной форме, а также обучение через опыт совместной работы, как это происходило в ремесленных мастерских, отступили на задний план. С этого момента «учиться» означало «читать». Читая, школьники не только узнавали факты, но и приобретали навык поиска по книгам нужной информации: учились пользоваться оглавлениями, предметными и именными указателями, алфавитными справочниками и библиотечными каталогами.

На протяжении XIX века совершенствовалось не только образование, но и искусственное освещение: сначала в домах появились газовые рожки, затем электрические лампочки. Кроме того, у людей стало больше свободного времени для путешествий, что служило дополнительным поводом для чтения. В итоге число читаемых текстов росло по экспоненте. Чем больше людей умело читать, тем более естественной становилась письменная форма общения. С другой стороны, грамотность оказалась обязательным навыком каждого гражданина, ибо коммуникация между властью и обществом, а также между членами этого общества стала осуществляться преимущественно в письменном виде. В результате взаимодействия всех факторов (среди которых центральную роль играло образование) в XIX веке книга заняла поистине уникальное место в жизни социума. Определялось ли это растущим спросом, подстегивавшим предложение, или растущим предложением, из-за которого увеличивался спрос, есть не что иное, как вопрос о курице и яйце.

Спрос и предложение — технология производства и тенденции в общественном развитии — вещи взаимосвязанные. Образование никогда не смогло бы играть свою центральную роль, если бы в эпоху Просвещения не возникло представление о том, что каждый человек может и должен иметь доступ к знаниям, накопленным человечеством и хранящимся в книгах. Доступ к этим знаниям и умение ориентироваться в постоянно растущем параллельном мире, существующем на бумаге, стали чем-то обязательным, без чего гражданин не способен полноценно участвовать в жизни социума. Чтение стало необходимым подспорьем для любого, кто хотел подняться по социальной лестнице. В поисках новых возможностей в обществе и под воздействием всеобъемлющего позитивизма в XIX веке возникли разношерстные движения за освобождение личности, направленные как снизу вверх (рост самосознания), так и сверху вниз (следование идеалам гуманизма, создание равных возможностей для всех, по самым разным мотивам).

Книги воспринимались не только как ключ к знанию — и, соответственно, к силе, — но и как путь к богатству духовной жизни. Книги художественные и нехудожественные, посвященные все более разнообразным областям знаний, можно было найти в читательских клубах. К концу XIX века чтение приобрело необыкновенную популярность даже в экономически отсталых регионах. Столь популярным оно не было никогда раньше — и уже не будет никогда позже. В самом начале повести «Ваутертье Питерс» Мультатули представляет главного героя — мальчишку-школьника Ваутертье — в тот момент, когда он только что продал свой Новый Завет торговцу подержанными книгами на Старом мосту. На вырученные 14 стейверов мальчик собирается взять в платной библиотеке на Хартенстраат приключенческий роман «Глориозо». Люди читали с жадностью не только книги, но и журналы с газетами и прочую дешевую печатную продукцию. Чтение было источником развлечения, им увлекались все более и более широкие круги населения. Кухарки, рабочие, прожигатели жизни видели в чтении лучший способ отвлечься от безрадостной повседневности. Кто не читал «настоящих» книг, наслаждался историями об индейцах, детективами и прочим чтивом вроде приключений Буффало Билла или Лорда Листера. Подобные истории печатались в еженедельных изданиях, на дешевой газетной бумаге и продавались в газетных киосках и табачных лавках. Во всей Европе это популярное чтиво создавалось в невообразимом количестве[117].

Чтение как conditio sine quanon{34}

Письменность была изобретена как «слуга человеческого сознания»[118], но со временем в данном изобретении начали открываться совершенно непредвиденные возможности. В итоге это величайшее достижение истории культуры, второе по значимости после возникновения языка, взяло верх над человеком. Изначально человек создал письменность с целью перемещать информацию в пространстве и хранить ее во времени. Вероятно, наши предки уже скоро оценили важность сопоставления письменных текстов друг с другом. Но прошло немного времени, и люди начали обмениваться письмами, вести хронику, записывать бытовавшие до сих пор в устной форме поэмы и истории. На смену рукописи пришла печатная книга, а в наши дни — цифровые технологии, и пропорционально развитию техники росли объем и сложность наших знаний. Сегодня умение читать значит иметь доступ ко всем разновидностям письменной информации: административно-правовой, художественной, философской, исторической, научной. И все это — лишь непредвиденные последствия изобретения, целью которого было зафиксировать торговую сделку и право собственности.

Книжный Миропорядок, к началу ХХ века занявший доминирующее положение, не был программой, с помощью которой Гутенберг — или кто-либо другой — стремился воплотить свое представление о будущем в реальность. Это был более или менее случайный результат процесса, начавшегося также более или менее случайно, подобно тому, как небольшой комок снега может вызвать лавину. Мы думаем, что раз мы сами что-то изобрели, мы и будем контролировать возможности наших технических изобретений, — но это не так. Выполняя свои изначальные задачи, а также непредвиденные, возникшие в качестве «побочного эффекта», письменность, а позднее печатная продукция колоссально расширили свою сферу применения, в результате чего возросло значение письменных текстов для человечества. Технические изобретения, пусть и порожденные нашим интеллектом, всегда рано или поздно перестают нам подчиняться.

Оглядываясь из нашего времени — начала XXI века, — мы видим, что рубеж XIX и ХХ веков был переломным моментом в истории чтения. Из-за введения всеобщего обязательного образования к концу XIX века почти все население Нидерландов становится грамотным. Во всех слоях общества чтение считается весьма почетным занятием, причем по разным причинам. Оно рассматривается не только как источник развлечения, но и как способ подняться по социальной лестнице. Жизненный успех все более зависит от уровня образования, а образование полностью основано на книжной мудрости. Тот, кто хочет принадлежать к высшим слоям, обязан читать книги. В Европе царит оптимизм: впереди нас ждет прекрасный новый мир, свободный от политического и общественного неравенства. Все сходятся в том, что в современном демократическом обществе каждый человек должен получить образование, чтобы полноценно участвовать в жизни страны. При этом чтение играет центральную роль, чтение — непременное условие для получения институализированного всеобщего образования. Каждый ребенок должен учиться читать и писать, чтобы узнать из книг о мире, в котором живет. Таким образом, человечество пожинает плоды длившегося тысячелетиями кропотливого накопления знаний в письменной форме.

Книжный Миропорядок означает, что все важнейшие общественные институты, такие как образование, суды, наука и религия, опираются на прочный фундамент из книг. Нам видится ирония в том, что по мере роста производства и потребления книжной продукции чтение стало постепенно вытеснять такие принципиально важные и высоко ценимые мыслителями Просвещения основы познания, как наблюдение и опыт. Благодаря биологической эволюции человек смог выжить в мире природы. Благодаря культурной эволюции мы научились выживать в мире текстов, который создаем своими руками на протяжении примерно пяти с половиной тысячелетий. В результате такого двоякого эволюционного развития у человека появились грандиозные возможности, но за эти возможности приходится дорого платить. За биологическую эволюцию мы расплачиваемся тем, что ребенок оказывается способен к самостоятельному физическому существованию лишь через несколько лет после появления на свет. Но и после этого он должен еще много лет учиться, прежде чем приобретет когнитивную самостоятельность. Мы навеки взвалили на себя груз ответственности за воспитание наших потомков, которых надо научить ориентироваться в этом гигантском параллельном мире знаний, зафиксированных на бумаге. Человек учится добрую четверть своей жизни: сначала неофициально у своих родителей, а потом официально в школах и прочих учреждениях. Чтобы процветать, а не просто выживать, мы должны платить за нашу культурную эволюцию еще более высокую цену. Ибо наш книжный мир по своим масштабам и всеобъемлемости уже вступает в соревнование с «настоящим» миром. Поэтому нам просто необходимо овладеть той передовой культурой чтения, которую мы создали в нашем Книжном Миропорядке. Ведь как мы сможем совладать с этим параллельным бумажным миром, если не приучим себя к вдумчивому и критическому чтению?

Если бы у нас не было все более совершенных технологий производства текстов, их хранения и распространения, мы никогда не смогли бы сотворить столь огромный параллельный мир из текстов. Наша и так громадная коллективная память продолжает расти по экспоненте. С другой стороны, если бы в нашем распоряжении не было этого параллельного мира, мы бы не смогли создавать тех все более совершенных технологий, вокруг которых вращается наш современный социум. За время, пролегающее между робкими закорючками первых письменных источников и современностью, происходило развитие по спирали двух взаимосвязанных элементов: технических достижений и социального устройства. Благодаря Книжному Миропорядку произошло одновременно два процесса: дальнейшая эволюция нашего навыка осмысленного чтения — и превращение вдумчивого и критического чтения в условие существования демократии.

Постепенное превращение письменности в основу нашего общества длилось несколько тысячелетий. Гутенберг весьма ускорил это превращение, но и после Гутенберга должно было пройти еще несколько веков, прежде чем мы оказались в ситуации, которую обозначили термином «Книжный Миропорядок». Именно в такой обстановке в конце XIX века у людей возник навык вдумчивого и критического чтения — что стало условием существования нашей современной демократии. Что именно включает в себя этот сложнейший и важнейший способ чтения, который обостряет наши мыслительные способности как ничто иное?

Глава 4. Глубокое мышление и есть вдумчивое чтение

После этой книги («Вечера» Герарда ван хет Реве) я понял, насколько читательский клуб изменил меня как личность. Благодаря чтению и обсуждению книг с ребятами я стал мудрее. Я стал много размышлять о быстротечности бытия, о жизни и о том, как человек должен жить. Прежде со мной такого не бывало. Иногда мне кажется, что я стал излишне требователен. Я теперь постоянно замечаю, насколько мы все стараемся подстроиться под социум и потому никто не живет по-настоящему свободно.

Ваутер ван Венсвейн[119]

Я научился писать гораздо позже, когда мне исполнилось семь. И вполне мог бы прожить без письма. А вот без чтения — нет. Чтение, как я обнаружил, появляется раньше письма. <…> Я быстро понял: чтение имеет накопительный эффект, который нарастает в геометрической прогрессии: каждый новый текст оценивается в соответствии с тем, что автор прочел раньше. <…> Говорят, сегодняшним читателям грозит вымирание, и потому мы должны наконец узнать, что же такое чтение.

Альберто Мангель[120]{35}

В начале XVII века, когда Рене Декарт (1596–1650) изрек свой афоризм «Je pense donc je suis» («Я мыслю, следовательно я существую»), наука как раз начинала развиваться семимильными шагами. В предшествующие века всякая наука, а также философия (тогда это были синонимы) сводилась лишь к чтению книг отшельниками. Самостоятельными исследованиями и экспериментами никто не занимался. Чтобы существовать в научном мире, человек должен был хорошо знать латынь — язык европейской науки, на котором писали все ученые. Декарт нарушил эту традицию, начав издавать свои трактаты на родном языке, то есть на французском. Иными словами, он никогда не говорил и не писал крылатую фразу «cogito ergo sum». Он сформулировал эту мысль по-французски. Его новый научный метод, изложенный в трактате «Рассуждение о методе» («Le discours de la méthode», 1637), был основан на критическом прочтении того, что написали великие мыслители прошлого. Путь от традиции к новым идеям, лежащим в основе современного научного познания, он прошел благодаря умению аналитически мыслить и рассуждать.

В 2005-м, за три года до добровольного ухода из жизни, американский писатель и мыслитель Дэвид Фостер Уоллес (1962–2008) произнес напутственную речь перед выпускниками Кеньон-колледжа (США). После его смерти текст выступления был издан отдельной книжкой под названием «Это вода». Напутствие Уоллеса — это пламенный призыв мыслить критически. Чтобы нас не затянуло в трясину повседневности, говорит он, чтобы мы не раздражались из-за окружающей «мышиной возни», мы должны постоянно учиться по-настоящему думать, то есть глубоко мыслить.

Двадцать лет спустя после выпуска из колледжа я постепенно пришел к пониманию того, что это свойственное «свободным искусствам» клише об обучении думать — на самом деле сокращенный вариант более глубокой и серьезной мысли: «учиться думать» по сути значит «учиться управлять тем, как и о чем думать». То есть быть достаточно сознательным и понимающим, чтобы выбирать, на что обращать внимание, и установить свой способ извлечения смысла из опыта. Потому что, если вы, будучи взрослым, не можете это контролировать, ваша жизнь пойдет ко всем чертям. Вспомните другую расхожую фразу, что разум — великолепный слуга, но ужасный господин.

<…> Свобода — быть образованным и понимать, как думать. Альтернатива? Бессознательность, свойство «по умолчанию», «мышиная возня», постоянное грызущее ощущение потери чего-то бесконечного.

<…> Это невообразимо сложно — оставаться сознательным и живым во взрослом мире изо дня в день. Что подтверждает еще одну великую банальность: век живи — век учись. И ваше дальнейшее обучение начинается прямо сейчас[121].

В своей напутственной речи Уоллес указывает выпускникам колледжа на то, что их учеба на первый взгляд завершена, но это иллюзия: образование никогда не может быть завершено. Учиться по-настоящему мыслить — это задача, над которой надо работать всю жизнь. Многие взрослые полагают, что с их умением думать все в порядке, ведь они получили хорошее воспитание и отличное образование, но, по мнению Уоллеса, они ошибаются и не осознают, что их позиция может привести к большим несчастьям.

Титульный лист сочинения Спинозы «Трактат об усовершенствовании разума и о пути, наилучшим образом ведущем к истинному познанию вещей». Этот философский опус в жанре «помоги себе сам» о способе достижения истинного счастья был опубликован в «Посмертном собрании сочинений» Спинозы (1677).

Знаменитый философ XVII века Барух Спиноза (1632–1677) согласился бы с Уоллесом. В «Трактате об усовершенствовании разума» — одном из его первых опусов, опубликованном лишь посмертно, — философ утверждает, что довольно рано понял, что в повседневной жизни все быстротечно и в итоге ничто не имеет абсолютного значения. Философия — умение логично мыслить и рассуждать — научила его, что он сможет жить хорошо и счастливо только тогда, когда перестанет слепо подчиняться эмоциям, замутняющим разум. Он рассуждал так: если ты поймешь, что и других людей — точно так же, как тебя самого, — обуревают ненависть, зависть, гнев, влюбленность и горе, и если ты поймешь, что эти чувства столь же неотвратимы, как природные катастрофы, только тогда ты достигнешь той ступеньки лестницы жизни, на которой будешь руководствоваться не страхом, а пониманием, только тогда ты станешь неподвластен жажде власти и высокого положения, богатства и секса, — жажде, приносящей всем людям столько вреда.

Спиноза пишет:

Но прежде всего надо осознать способ врачевания интеллекта и его, сколько возможно вначале, очищения от всего не истинного, для того, чтобы он мог удачно, безошибочно и по возможности наилучше понимать вещи{36}.

(Барух Спиноза. Трактат об усовершенствовании разума)

В другом своем сочинении — «Богословско-политическом трактате» (1670) — Спиноза утверждает, что государство должно отвечать за безопасное существование своих граждан. Целью политики является свобода. Граждане должны иметь возможность руководствоваться свободным разумом, чтобы не испытывать друг к другу ненависти или гнева, не обманывать друг друга и не поддаваться горьким чувствам. Если люди научатся свободно мыслить и рассуждать, это пойдет на благо не только самим гражданам, но и всему обществу, утверждает Спиноза. Наше нынешнее демократическое общество никогда не могло бы существовать, если бы мы не научились свободно мыслить и рассуждать. На протяжении многих веков аналитическое мышление служит базисом нашей культуры: это основа юриспруденции, науки, философии, а также, если взять практическую повседневную жизнь, — аргументированных рассуждений, раскрытия преступлений, программирования. Без аналитического мышле-ния фундамент нашего социума рассыплется.

Принципиально важный вопрос состоит в том, как научить граждан жить, руководствуясь разумом, и смогут ли они придерживаться этого правила на протяжении всей жизни, к чему призывает Дэвид Фостер Уоллес в конце своего наставления «Это вода». К сожалению, в 2005-м выпускники разъехались по домам чтобы начать самостоятельный жизненный путь, так и не услышав от Уоллеса, как этого добиться. В данной главе мы рассмотрим, какие есть инструменты для усовершенствования разума.

Чтение (у)совершенствует разум

Согласно Сократу, разум можно усовершенствовать при помощи частых и долгих дискуссий с другими индивидуумами на философские темы: это заставляет участников искать аргументы и формулировать контраргументы. Метод Сократа, как его принято называть, и в самом деле оказывается мощным инструментом для усовершенствования разума. К сожалению, вокруг нас слишком мало Сократов, Спиноз и Декартов, которые были бы готовы тратить свои силы и время на общение с людьми, понимающими, подобно Дэвиду Фостеру Уоллесу, как важно докопаться до глубинных слоев собственного мышления. В наши дни для усовершенствования разума мы вынуждены обращаться к помощи мудрецов, запечатлевших свой мыслительный процесс и свои рассуждения на бумаге: то есть мы должны читать.

Об этом не говорят эксплицитно ни Дэвид Фостер Уоллес, ни Спиноза, ни Декарт — мыслители, которыми мы восхищаемся, ибо они объяснили нам, почему для человека так важно уметь думать. Они приглашают нас думать вместе с ними, но исходя из той аксиомы, что мы, готовые вместе с ними размышлять, точно так же готовы вместе с ними вдумчиво читать. И самое здесь прекрасное — то, что мы можем делать это и после их смерти. Например, тот, кто читает Спинозу, невольно вступает в дискуссию с философом, который уже более трех веков молча лежит под землей рядом с Новой Церковью в Гааге. В цитированном выше трактате он пишет так: «…К моим радостям относится также содействие тому, чтобы многие другие понимали то самое, что понимаю я сам, и чтобы их понимание и стремление соответствовали моему пониманию и стремлению» (С. 68). Иными словами, Спиноза приглашает нас думать вместе с ним и задавать вопросы насчет его аргументации. Спиноза хочет дать нам в руки инструменты, которые нас всех научат мыслить. Сочинения Спинозы преследуют одну цель: помочь читателю понять и принять жизнь. Если читатель не позволит неподвластным ему эмоциям замутнить разум, утверждает Спиноза, то этот читатель внесет свой вклад в построение мирного, не раздираемого враждой общества.

Хорошим примером человека, сумевшего усовершенствовать свой разум исключительно из любознательности и стремления чего-то достичь в жизни, служит темнокожий доктор Бенедикт Мэди Копленд, чей яркий образ создала американская писательница Карсон Маккаллерс (1917–1967) в романе «Сердце — одинокий охотник» (1940). В ту пору, когда из-за расизма и дискриминации черного населения цветные жители американского Юга не имели возможности реализовать свой творческий потенциал, Копленду удалось путем самостоятельных занятий выучиться на врача. По вечерам, после работы, он штудировал произведения таких мыслителей, как Карл Маркс и Спиноза.

Сегодня он читал Спинозу. Ему трудно было постигать сложное хитросплетение мыслей и тяжелые фразы, но, читая, он ощущал за словами могучую, ясную цель и чувством доходил до понимания (Карсон Маккаллерс. Сердце — одинокий охотник).{37}

Доктор Копленд ощущал цель автора и доходил до понимания чувством… То есть разумом он схватывал не все. Он осознавал, что необходимо приложить усилие, чтобы постичь «могучую, ясную цель». Философы обращаются к нам и беседуют с нами через трактаты, которые можно найти в книгах, доступных любому читателю. Но что значит «доступных»? Вот тут-то и загвоздка. Мы можем прочитать любой текст, но понять суть прочитанного получается далеко не всегда. Для этого мы, читатели, должны тренировать наш ум, оттачивать наш интеллект. Мы читаем Спинозу точно так же, как Копленд: строку за строкой, слово за словом, мы задумываемся, вздыхаем, подчеркиваем что-то карандашом, делаем для себя пометки, снова думаем — и продвигаемся по тексту со скоростью черепахи. Вновь и вновь пытаемся мы проследить ход его блистательных рассуждений. Собственно говоря, мы делаем то же самое, что делал Спиноза, читая трактаты своих предшественников.

В начале своей философской карьеры Спиноза стремился постичь новые, революционные для того времени идеи Декарта, чтобы основывать на них собственные философские построения и обсуждать их с другими людьми. Однако в процессе чтения французского философа Спиноза понял, что не согласен с рядом его умозаключений. Душа и тело — это две независимые субстанции? Как так? Разве мозг не является просто-напросто частью тела? Как обстоит дело в реальности? Подобные вопросы-возражения, которые Спиноза отваживался задавать воображаемому собеседнику, вдохновляли его на поиски собственной картины мира.

Идеи Спинозы, в свою очередь, стали источником вдохновения для немецкого философа Артура Шопенгауэра (1788–1860). Шопенгауэр, утверждавший, что жизнь есть страдание, тоже понимал, что философия может дать облегчение. Он полагал, что человек станет счастливее, если поймет, что должен со-страдать другим. Ведь других раздирают те же самые противоречивые чувства. Чтобы жить в мире с самим собой и окружающими, человек должен обладать такими важными свойствами, как толерантность, выдержка, веротерпимость и любовь к ближнему.

От «Опытов» Монтеня до Шекспира

Чтение «Опытов» Мишеля де Монтеня (1533–1592), написанных почти четыре с половиной века назад, доставляет массу удовольствия и в наши дни. Благодаря легкости стиля у читателя возникает ощущение, будто он беседует с современником, а не с мыслителем, давно обратившимся в прах. Эти «Опыты», в свою очередь, родились из дискуссий Монтеня с другими авторами, большинство из которых жило за полтора тысячелетия до него. Француз-аристократ спорит с древними и подкрепляет свои аргументы анекдотами из собственной жизни. Возможно, потому нам и кажется, что перед нами человек из плоти и крови. Монтень говорит о своем отношении к книжной мудрости: «Для благополучного существования ученость совершенно не нужна». И чуть далее: «Книги не столько обучили меня чему-то, сколько послужили мне для упражнения моих умственных способностей». [Здесь и далее пер. А. С. Бобовича.]

Одним из современников Монтеня, упражнявших свои умственные способности при помощи чтения «Опытов», был Уильям Шекспир. Писатели никогда не встречались лично, но в 1603 году, том самом, когда вышла из печати первая, «пиратская» версия «Гамлета», увидел свет английский перевод «Опытов» Монтеня, выполненный Джоном Флорио. Шекспир наверняка читал этот перевод, что видно по практически точным цитатам из него в более поздних пьесах, например в «Буре». Тот, кто знает Монтеня, будет узнавать мысли французского философа, читая поздние пьесы Шекспира.

Возможен, конечно, и другой сценарий: оба гения породили сходные идеи независимо друг от друга. Несомненное родство их творчества может объясняться тем, что оба тщательно изучали античных авторов, таких как Сенека Младший, Гораций, Овидий и Вергилий.

В III томе «Опытов», в главе XII «О физиогномии», Монтень размышляет об испытываемом человеком страхе смерти: «От мыслей о смерти более тягостной становится жизнь, а от мыслей о жизни — смерть. Первая нам не дает покоя, а вторая нас страшит». Примером учителя, который воспринимает смерть как нечто очень простое и, по сути дела, примиряется с ней, Монтень считает Сократа, произнесшего, по утверждению Монтеня, следующие слова:

Те, кто боятся смерти, полагают, видимо, что знают ее. А вот я, Сократ, не ведаю, что именно смерть собою представляет и что делается на том свете. Смерть может быть чем-то безразличным, а может быть и чем-то желанным. (А если это переселение из одного места в другое, то следует считать, что есть даже некое преимущество в том, чтобы существовать в общении со всеми ушедшими из этого мира великими людьми и быть избавленным от произвола неправедных и нечестивых судей. Если же смерть есть уничтожение нашего существа, то вечный ненарушимый покой тоже является благом. Ведь в жизни для нас нет ничего сладостнее отдыха, глубокого, спокойного сна без всяких видений) (Мишель де Монтень. Опыты. Том III).

Выделенные курсивом фразы в переводе Джона Флорию звучат так:

If it be a consummation of one’s being, it is also an amendment and entrance into a long and quiet night. We find nothing so sweet in life as a quiet and gentle sleep, and without dreams (Мишель де Монтень. Опыты. Том III. Гл. ХII. О физиогномии).

Если вы помните английский текст знаменитого монолога Гамлета, то сразу же узнаете слово «consummation» (т. е. «завершение, доведение до конца», в переводе А. С. Бобовича «уничтожение»). Вы также узнаете в этой цитате ход мысли вечно сомневающегося Гамлета, спрашивающего самого себя, каким курсом лучше плыть по бурному морю тех неспокойных времен. Должен студент-философ Виттенбергского университета применить насилие и отомстить за отца или покончить с собой? Смерть подобна сну, и нет ничего сладостнее ночного отдыха. Но по сравнению с Сократом/Монтенем пессимист Гамлет делает еще один шажок вперед и задается вопросом: а что, если вечный сон будет нарушен кошмарными снами? Этого не хотелось бы…

HAMLET

To be, or not to be: that is the question:

Whether ’tis nobler in the mind to suffer

The slings and arrows of outrageous fortune,

Or to take arms against a sea of troubles,

And by opposing end them? To die: to sleep;

No more; and by a sleep to say we end

The heart-ache and the thousand natural shocks

That flesh is heir to, ’tis a consummation

Devoutly to be wish’d. To die, to sleep;

To sleep: perchance to dream: ay, there’s the rub;

For in that sleep of death what dreams may come

When we have shuffled off this mortal coil,

Must give us pause.

ГАМЛЕТ

Быть или не быть — таков вопрос;

Что благородней духом — покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством? Умереть, уснуть —

И только; и сказать, что сном кончаешь

Тоску и тысячу природных мук,

Наследье плоти, — как такой развязки

Не жаждать? Умереть, уснуть. — Уснуть!

И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;

Какие сны приснятся в смертном сне,

Когда мы сбросим этот бренный шум, —

Вот что сбивает нас…[122]{38}

Шопенгауэр, досконально изучивший сочинения Спинозы, был первым, кто подробнейшим образом изложил мысли о наиболее действенном инструменте для усовершенствования мышления: о чтении. В своей знаменитой книге «Мир как воля и представление» он рассказывает о возможности тренировать ум и формировать собственную систему представлений путем штудирования книг, ибо книги и учение суть ступеньки лестницы, по которой мыслитель поднимается к вершине знания. Поднявшись на очередную ступеньку, он может снять ногу с предыдущей. Вот это и есть вдумчивое чтение: подъем по лестнице, шаг за шагом, ступенька за ступенькой.

Twitter

Благодаря Декарту и его девизу «Я мыслю, следовательно я существую» мы, пожалуй, слишком быстро, а может, и преждевременно взобрались на самую высокую ступеньку искусства чтения. Так что давайте немного спустимся на ступеньки пониже. «Ниже» не означает «хуже»: напротив, вдумчивое чтение возможно и необходимо на любом уровне и даже на любой лестнице. Заговорив о философии, мы оказались всего лишь в одной из множества областей, на которые делится мир букв.

Но, пожалуйста, не спешите перенестись в область литературы — хотя, говоря о чтении, мы обычно подразумеваем именно ее. На самом деле любой текст следует читать вдумчиво. Даже в Twitter.

Возьмем датированный 2021 годом твит ультраправого нидерландского политика Тьерри Боде:

Thierry Baudet@thierrybaudet April 27 2021

Друзья, пора разработать стратегию переселения. На Мадагаскар или что-то в этом роде.

Этим твитом Боде отреагировал на твит Камилии Мелон:

Camille Melon@CamilleMelon April 27 2021

В Брюсселе более 80 % жителей имеют иностранный бэкграунд. Причем это лишь первое или второе поколение иммигрантов. А взглянув на молодежь, наверное, увидим, что среди них местных всего 10 %.

На первый взгляд, можно подумать, что Боде предлагает своим друзьям убежать подальше от проблем Северной Европы с ее миграционными процессами и поселиться на каком-нибудь солнечном тропическом острове. Но тот, кто помнит прежние весьма сомнительные высказывания этого лидера партии «Форум за демократию», не ограничится таким поверхностным прочтением, мол, «я примерно понимаю, что здесь сказано, как-нибудь все уладится». От Дональда Трампа, его образца для подражания, Боде научился пользоваться соцсетями чрезвычайно ловко. Вдумчивому читателю должно показаться странным, что Боде говорит о переезде именно на этот остров. Ведь на Мадагаскаре его ждут те же неприятности, от которых он пытается убежать: он будет принадлежать к белому меньшинству среди черного большинства и не сможет чувствовать себя дома, ибо это «не его страна». Вероятно, в написанных им двенадцати словах кроется что-то большее.

Возможно, для «друзей» высказывание Боде ясно как божий день. Но для вдумчивого читателя оно поначалу кажется смутным, как темная ночь. При чем тут Мадагаскар? Если мы заставим себя задуматься и нырнем в историю идей, чтобы найти контексты, в которых фигурирует Мадагаскар, мы прочитаем в твите Боде совсем другой призыв. В контексте «стратегии переселения» для множества иммигрантов, на которых жалуется Камилия Мелон, мы имеем все основания предположить, что Боде намекает на печально известный «Мадагаскарский план» Третьего рейха. Так назывался план по депортации евреев из Европы на Мадагаскар. Этот остров у юго-восточного берега Африки принадлежал тогда Франции. В 1940 году, когда Германия оккупировала Францию, Гитлер и его друзья стали всерьез разрабатывать данный «план переселения». В итоге он все же не был осуществлен, так как правительство Виши не захотело уступать немцам свою колонию, к тому же существовала опасность, что Англия помешает транспортировке такого количества людей по морю. Так что в 1941 году нацисты отказались от «Мадагаскарского плана» и разработали еще более радикальный способ «очищения» Европы: уничтожение евреев. Этот план был выработан на Ванзейской конференции 20 января 1942 года. Что было дальше — изучайте историю!

Твит такого одиозного политика, как Тьери Боде, учит нас, читателей, помнить, что высказывания часто допускают неоднозначную интерпретацию. И только некритически мыслящий читатель Twitter удовлетворится первым поверхностным прочтением. Давайте еще раз прочитаем текст Боде:

Друзья, пора разработать стратегию переселения. На Мадагаскар или что-то в этом роде.

Теперь слова стали тяжелыми, как свинец, обрели отвратительный расистский смысл. Внимательный читатель больше не может не видеть этой двусмысленности. Уловка Боде состоит в том, что обе интерпретации вполне возможны. Он создал хитрую лазейку, чтобы быть неуязвимым с юридической точки зрения.

Пропаганда и введение в заблуждение

Виктор Клемперер (1881–1960), немецкий филолог еврейского происхождения, в период с 1933 по 1945 год регулярно записывал в дневнике особенности языка нацистов как в устных речах, так и в письменных материалах. Это документальные свидетельства того, насколько изощренные языковые приемы применяли сторонники Гитлера в ведении пропаганды и в построении тоталитарной идеологии, приведшей к ужаснейшим последствиям, в частности к уничтожению евреев и других групп населения. На основе собранного материала Клемперер написал после войны книгу «LTI» (сокращение от лат. «Lingua Tertii Imperii», то есть «Язык Третьего рейха», 1947). Это был первый глубокий анализ языка нацистов. И сегодня, 75 лет спустя, книга продолжает вдохновлять нас на то, чтобы вдумчиво и критически относиться ко всему, что мы читаем и слышим. Клемперер показывает, как Геббельс (1897–1945) и его клика наделяли Гитлера (1889–1945) почти божественными чертами и изображали фюрера как нового Христа, «Спасителя Германии»:

Ведь «Моя борьба» сплошь и рядом величалась «Библией» национал-социализма. <…> Так же очевидно, что война за сохранение не только гитлеровского рейха в узком смысле, но и вообще пространства, где господствовало религиозное поклонение Гитлеру, превратилась в «крестовый поход», «священную войну», «священную народную войну»; а на этой религиозной войне гибли люди, храня «непоколебимую веру в своего фюрера».{39}

Клемперер также показывает, что язык Третьего рейха стремился в ряде контекстов превращать людей в вещи, чтобы тех, кого пропаганда объявляла «людьми низшего сорта» («untermenschen»), можно было без лишних размышлений уничтожать, а других использовать в качестве инструмента для ведения войны. Он приводит множество терминов из техники и бездушной науки, которые с целью выхолостить человеческие чувства стали употребляться вместо слов, уместных в разговоре о людях. В частности, из философии было заимствовано слово «einstellung» и соответствующий глагол «einstellen» («установить, настраивать»). Так, в 30-е годы «считалось культурным иметь „установку“ по отношению к важным жизненным вопросам <…> В одном сатирическом звуковом фильме героиня-кокотка поет о том, что она „с головы до ног настроена на любовь“, и это свидетельствует о понимании основного значения; но в те же времена некий патриот, мнящий себя поэтом, а позднее и признанный нацистами таковым, поет со всей наивностью, что все его чувства „настроены на Германию“». Другие «модные слова» изображали человека как некий механизм, как робота, который время от времени нуждается в подзарядке:

А можно ли говорить о романтизме, когда Геббельс во время поездки по разрушенным авианалетами городам западных районов Германии с пафосом лжет, будто он сам, который и должен был вдохнуть мужество в души пострадавших, почувствовал себя «заново заряженным» их стойкостью и героизмом. Нет, здесь просто действует привычка принижать человека до уровня технического аппарата.

(Виктор Клемперер. Язык Третьего рейха)

Еще один автор, показавший в своем романе, как можно использовать языковую игру, чтобы ввести читателя в заблуждение, — Джордж Оруэлл (1903–1950). Антиутопию «1984» можно рассматривать как приглашение к вдумчивому чтению. Первая фраза книги звучит так:

Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать.{40}

На первый взгляд, перед нами абсолютно нормальное начало триллера или детектива. Начальная фраза звучит почти как клише. Кроме той детали, что часы пробили тринадцать. Часы никогда не бьют тринадцать, тем более в Англии, где вместо нашего обозначения 13.00 пишут исключительно «1 p.m.». Читатель ждет от автора объяснения — но ничего подобного! Читатель думает: «Как странно». Или: «Автор что-то спутал?» И в легком недоумении продолжает читать.

Главный герой живет в 1984 году в обществе, которое в год выхода книги в свет (1949) представлялось возможным будущим Европы. Оруэлл предвидит, что это будет тоталитарное общество, где государство постоянно следит за гражданами, как бы те не устроили заговора и не положили конец существующей системе. Чтобы держать людей в узде, правительство изобрело новый язык («newspeak», в русском переводе «новояз»), помогающий вводить народ в заблуждение. Государственный аппарат состоит из четырех министерств со следующими названиями и функциями:

Министерство правды, ведавшее информацией, образованием, досугом и искусствами; министерство мира, ведавшее войной; министерство любви, ведавшее охраной порядка, и министерство изобилия, отвечавшее за экономику. На новоязе: миниправ, минимир, минилюб и минизо (Джордж Оруэлл. 1984).

Этот изобретенный диктатурой новояз переворачивает все с ног на голову и сбивает с толку как граждан изображенного в книге государства, так и нас, читателей. «Правдой» здесь называют ложь, «любовью» — покой и порядок, «миром» — войну и т. д. Задним числом начинаешь понимать, поче-му часы в начале романа бьют тринадцать. Можно ли здесь доверять счету времени, или это тоже обман? В романе «1984» государство делает все, чтобы правды не существовало. Просто поразительно, что Оруэлл уже в 1949 году смог предвидеть президентство Дональда Трампа. Если это называется политикой, то ложь становится правдой. Главного героя романа «1984» с помощью пыток заставляют признать, что 2 + 2 = 5, ибо так утверждает государство.

Уже с первого предложения Оруэлл как бы ненароком посвящает читателя в искусство вдумчивого чтения. Зачем? Он убежден, что если люди не умеют осмысленно писать и читать, то они не умеют и думать, а если они не умеют думать, то это делают за них другие. Мысль, не теряющая своей актуальности и через 70 с лишним лет.

Заговорив о романе «1984», мы вступили в область художественной литературы. Но давайте остановимся еще на образце юридического языка, имевшем огромное историческое значение. Мы редко задумываемся о том, что в прошлом вдумчивое чтение вело к изменениям в направлении исторического развития.

Акт о клятвенном отречении

Кто знает, что из себя представлял бы политический строй сегодняшних Нидерландов, не будь секретарь Генеральных штатов Ян Ван Асселирс (1530–1587) внимательным читателем и составителем юридических текстов. В 1581 году Ван Асселирс отвечал за подготовку Акта о клятвенном отречении, разработанного всего за четыре дня. 26 июля 1581 года депутаты северных провинций Габсбургских Нидерландов подписали оный исторический документ, объявив о низложении короля-тирана Филиппа II (1527–1598). Благодаря этой декларации независимости заурядный переворот 1568–1581 годов превратился в «справедливую» войну между Соединенными провинциями Нидерландов и Испанией.

Тем, что эта война считается справедливой, мы обязаны библиотеке Яна Ван Асселирса, в которой он случайно обнаружил книгу, содержащую аргумент, как нельзя кстати оправдывающий стремление Генеральных штатов Северных Нидерландов освободиться от тирании Филиппа. В переводе на современный язык Акт о клятвенном отречении начинается так:

Всем известно, что властитель — слуга Божий и должен ограждать своих подданных от любой несправедливости, неприятностей и насилия, так же как пастух охраняет своих овец. Подданные не созданы Богом для того, чтобы во всем подчиняться властителю и рабски ему служить. Властитель правит по милости подданных и должен властвовать над ними по справедливости, защищать их и любить так, как отец любит своих детей и как пастух оберегает своих овец. Если властитель не выполняет своих обязанностей и вместо того, чтобы защищать подданных, норовит угнетать их как рабов, то он не властитель, а тиран. В таком случае подданные, посовещавшись в Генеральных штатах, вправе отречься от него и избрать другого властителя[123].

Ян Ван Асселирс был не только внимательным читателем, но и одаренным писателем, хотя его талант оценили гораздо позже. А как восприняли сей исторический текст современники Ван Асселирса? Одним из первых с Актом, разумеется, ознакомился Филипп II. И наверняка пришел в ярость. Ничем не отличаясь от своего отца, могущественного Карла V (1500–1558), и прочих предшественников, Филипп был убежден, что на дарованную Богом власть посягать недопустимо. До 1581 года никому не приходила в голову мысль публично бросить вызов божественному праву королей. А тут какие-то ничтожные гезы из сырой болотистой страны вздумали читать ему нравоучения — ему, Великому помазаннику Божьему. Последовала кровопролитная война, продолжавшаяся в общей сложности до середины XVII века.

Акт о клятвенном отречении (процитированный ранее текст начинается с четвертой строки, после приветствия «всех, кто услышит или прочтет настоящий документ»).

Но какой изощренный и убедительный текст сочинил Ван Асселирс! Комар носа не подточит. Король существует для людей, а не наоборот. Если король угнетает народ, то народ вправе свергнуть короля. Что и произошло в Соединенных провинциях. По словам Ван Асселирса:

Вышеизложенное дало нам достаточно законных оснований отречься от короля Испании и пригла-сить другого могущественного и милосердного правителя защищать нашу землю. Более двадцати лет наша страна была погружена в хаос и брошена на произвол судьбы. С нами обращались не как с подданными, а как с врагами, насильственным путем пытающимися свергнуть монарха. <…> Отныне мы больше не позволим ему вмешиваться в дела наших провинций.

Представляя новаторскую идею, Ван Асселирс с невозмутимым видом подчеркивает ее самоочевидность: всем известно, утверждает он, что монарх, подобно пастуху, должен ограждать свой народ от несправедливости и насилия. Эта отправная точка напоминает вступительную фразу знаменитого романа Джейн Остин (1775–1817) «Гордость и предубеждение», до сих пор читаемого и изучаемого:

Холостяк, если он обладает солидным состоянием, должен настоятельно нуждаться в жене, такова общепризнанная истина (Джейн Остин. Гордость и предубеждение).{41}

Опытные читатели мгновенно улавливают иронию в этом предложении. Однако в отличие от Джейн Остин, Ван Асселирс говорит абсолютно серьезно.

Возможно, Филипп II тоже был внимательным читателем и разглядел манипулятивную риторику аргументов Ван Асселирса. Возможно, он воскликнул в гневе: «Что? Как это понимать? На каком таком основании я должен защищать народ? С какой стати? И что значит — это известно всем?» Во всяком случае, ответ Филиппа был краток: «Чушь! Защищать народ должен Бог, которому я служу, и вам, мои подданные, ничего более не остается, как повиноваться мне, а следовательно Богу». Принуждение к подчинению было единственным действием, которое он собирался предпринять.

С позиции сегодняшнего дня неопровержимое утверждение, положенное Ван Асселирсом в основу Акта о клятвенном отречении, свидетельствует о том, что Ван Асселирс много и вдумчиво читал. Мысль о монархе как защитнике народа он заимствовал из трактата «О праве магистратов» французского протестантского юриста и теолога Теодора Безы (1519–1605). В этом трактате, написанном в 1574 году в ответ на массовое убийство французских кальвинистов католиками в Варфоломеев-скую ночь (1572), Беза оправдывает дальнейшее сопротивление протестантских гугенотов французскому католическому королю именно тем, что тираническое поведение короля идет вразрез с его обязанностями по отношению к подданным.

Акт о клятвенном отречении 1581 года, узаконивший независимость Республики Соединенных Нидерландов, может считаться первой в мире конституцией. Путем подписания аналогичной Декларации независимости 4 июля 1776 года Соединенные Штаты Америки освободились от гнета британского короля. Томас Джефферсон (1743–1826), один из отцов-основателей США, известен как официальный автор Декларации независимости, принятой почти через два столетия после вступления в силу Акта о клятвенном отречении. Оба документа обнаруживают поразительное сходство, и, разумеется, неслучайно. Второй параграф Декларации независимости начинается почти так же, как и Акт о клятвенном отречении («Всем известно, что…»):

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами <…> Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство <…>.

История правления ныне царствующего короля Великобритании — это набор бесчисленных несправедливостей и насилий, непосредственной целью которых является установление неограниченного деспотизма <…>.

Государь, характеру которого присущи все чер-ты, свойственные тирану, не может быть правителем свободного народа.

<…> Поэтому мы, <…> заявляем, что <…> они освобождаются от всякой зависимости по отношению к британской короне и что все политические связи между ними и Британским государством должны быть полностью разорваны, что в качестве свободных и независимых штатов они полномочны объявлять войну, заключать мирные договоры, вступать в союзы, вести торговлю, совершать любые другие действия и все то, на что имеет право независимое государство[124].

Джефферсон, третий президент США, был чрезвычайно начитанной личностью. В 76-летнем возрасте он основал Университет Виргинии, ставший первым светским университетом, где в центре кампуса вместо традиционной часовни была построена библиотека. Тем самым Джефферсон наглядно продемонстрировал свои взгляды на роль книг в образовании. Его собственная библиотека, насчитывавшая более шести тысяч наименований, заложила основу Библиотеки Конгресса, крупнейшей библиотечной коллекции в мире. Учитывая его необъятную любовь к книгам, весьма вероятно, что именно через чтение он наткнулся на Акт о клятвенном отречении. В эссе «Акт о клятвенном отречении как модель для Декларации независимости: Томас Джефферсон и искусство имитации» Стефен Э. Лукас пишет:

<…> есть веские основания полагать, что Джефферсон знал о существовании Акта, понимал его значение и использовал документ в качестве модели для Декларации[125].

В 1781 году, работая послом в Нидерландах, Джон Адамс (1735–1826) писал нидерландскому правительству (ближайшему европейскому союзнику): «…истоки двух республик настолько схожи, что история одной кажется лишь дубликатом другой».

Президент Барак Обама (1961) пошел по стопам своего славного предшественника. Во время визита Обамы в Нидерланды в 2014 году премьер-министр Рютте (1967) показал ему оригинал Акта о клятвенном отречении. То был исторический момент, подчеркнувший, что радикальные перемены могут быть результатом внимательного и критического чтения, а также творческого и решительного использования идейного наследия прошлого.

16 июня 2021 года британский юрист Карим Хан (1970) был назначен новым прокурором Международного уголовного суда, сменив на этом посту Фату Бенсуду (1961) из Гамбии. В газете NRC Handelsblad отмечали, что этот опытный и начитанный британский юрист азиатского происхождения идеально подходит для придания Международному уголовному суду большей легитимности. «Одной из сильных сторон Хана <…> является способность представлять сложное дело в ясной, наглядной и лаконичной форме, чем, по его собственным словам, он обязан чтению Шекспира и Диккенса»[126]. Так от права мы снова возвращаемся к литературе.

Трудности полупонимания

Вдумчивое чтение — отнюдь не врожденная способность. «Заразиться» вирусом вдумчивого чтения можно через общение с теми, кто овладел этим искусством. Ошибочно полагать, что молодым людям следует рекомендовать исключительно простые тексты. Так же как доктор Копленд из романа «Сердце — одинокий охотник» недопонимал сложное хитросплетение мыслей и тяжеловесные фразы Спинозы, но, читая, внутренним чутьем доходил до сути, каждый человек независимо от возраста бывает заворожен таинственной силой полупонятных текстов, магический смысл которых постигается лишь со временем.

Один из таких примеров поразительно описан в романе «Карусель в море» (1965) австралийского автора Рэндольфа Стоу (1935–2010). В нем девятилетний Роб просит любимого двоюродного брата Рика, недавно вернувшегося с войны, написать ему что-нибудь на память в блокнот. Прочитав запись, Роб никак не может взять в толк, что она значит:

Под лампой в коридоре Роб ломал голову над выведенной аккуратным почерком фразой:

Мне постоянство правит круг

И возвратит меня к истоку[127]. {42}

Мы, читатели романа, вынуждены признать, что не лучше Роба понимаем, о чем эти две строчки. Если только не являемся знатоками поэзии британского поэта-метафизика Джона Донна (1572–1631), из стихотворения которого взята эта строфа.

Но даже в таком случае неясно, каким смыслом обладает цитата в истории об австралийском солдате. Стоу подвергает своих читателей испытанию, вознаграждая их терпение лишь через сто двадцать страниц. Когда Рик спустя четыре года спрашивает уже четырнадцатилетнего Роба, разобрал ли тот значение записи в блокноте, Роб отвечает:

Да… это про нас, про семью. Она неизменна, и ты вернулся к своим истокам.

В романе Стоу мы как бы взрослеем вместе с Робом. Автор показывает нам, как развивается с возрастом способность к осмыслению прочитанного. Рик будоражит любопытство мальчика и его стремление познавать мир двумя загадочными фразами, написанными три столетия назад на другом конце света в совершенно ином контексте.

Анна Каренина

В своем шедевре «Анна Каренина» (1878) Лев Толстой (1828–1910) подробно описывает трудности, с которыми сталкивается читатель при чтении текста. Возвращаясь поездом в Санкт-Петербург, Анна Каренина берет в руки английский роман. Удобно устраивается в купе с фонариком и разрезным ножиком. Поначалу ее постоянно отвлекают. Спустя какое-то время ей наконец удается сосредоточиться на чтении. Однако, поскольку мысли ее полны недавними событиями из собственной жизни, вымышленная реальность ей претит. Она проецирует свое желание «жить» на персонажей книги и представляет себя на их месте. Постепенно события, разворачивающиеся в романе, побуждают ее проанализировать собственные чувства. Она сравнивает английского барона из книги с Вронским, нахальным офицером, недавно флиртовавшим с ней. Вымысел и реальность переплетаются друг с другом, и при воспоминании о Вронском ее безудержно одолевает огонь страсти. Она снова пытается вникнуть в суть романа, но уже не в состоянии сосредоточиться.

«Ну, все кончено, и слава богу!» — была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она простилась в последний раз с братом, который до третьего звонка загораживал собою дорогу в вагоне. Она села на свой диванчик, рядом с Аннушкой, и огляделась в полусвете спального вагона. «Слава богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по-старому».

Все в том же духе озабоченности, в котором она находилась весь этот день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась. Больная дама укладывалась уже спать. Две другие дамы заговаривали с ней, и толстая старуха укутывала ноги и выражала замечания о топке. Анна ответила несколько слов дамам, но, не предвидя интереса от разговора, попросила Аннушку достать фонарик, прицепила его к ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман. Первое время ей не читалось. Сначала мешала возня и ходьба; потом, когда тронулся поезд, нельзя было не прислушаться к звукам; потом снег, бивший в левое окно и налипавший на стекло, и вид закутанного, мимо прошедшего кондуктора, занесенного снегом с одной стороны, и разговоры о том, какая теперь страшная метель на дворе, развлекали ее внимание. Далее все было то же и то же; та же тряска с постукиваньем, тот же снег в окно, те же быстрые переходы от парового жара к холоду и опять к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке и те же голоса, и Анна стала читать и понимать читаемое. Аннушка уже дремала, держа красный мешочек на коленах широкими руками в перчатках, из которых одна была прорвана. Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своею смелостью, ей хотелось это делать самой. Но делать нечего было, и она, перебирая своими маленькими руками гладкий ножичек, усиливалась читать.

Герой романа уже начинал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала с ним вместе ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого. Но чего же ему стыдно? «Чего же мне стыдно?» — спросила она себя с оскорбленным удивлением. Она оставила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в обеих руках разрезной ножик. Стыдного ничего не было. Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила бал, вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо, вспомнила все свои отношения с ним: ничего не было стыдного. А вместе с тем на этом самом месте воспоминаний чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно тут, когда она вспомнила о Вронском, говорил ей: «Тепло, очень тепло, горячо». «Ну что же? — сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. — Что же это значит? Разве я боюсь взглянуть прямо на это? Ну что же? Неужели между мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала. Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею. Она чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки. Она чувствовала, что глаза ее раскрываются больше и больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что в груди что-то давит дыханье и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайною яркостью поражают ее. На нее беспрестанно находили минуты сомнения, вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе стоит. Аннушка ли подле нее или чужая? «Что там, на ручке, шуба ли это или зверь? И что сама я тут? Я сама или другая?» Ей страшно было отдаваться этому забытью. Но что-то втягивало в него, и она по произволу могла отдаваться ему и воздерживаться. Она поднялась, чтоб опомниться, откинула плед и сняла пелерину теплого платья. На минуту она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужик в длинном нанковом пальто, на котором недоставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в дверь; но потом опять все смешалось… Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене, старушка стала протягивать ноги во всю длину вагона и наполнила его черным облаком; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом все закрылось стеной. Анна почувствовала, что она провалилась. Но все это было не страшно, а весело. Голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции и что это был кондуктор. Она попросила Аннушку подать ей опять снятую пелерину и платок, надела их и направилась к двери.

— Выходить изволите? — спросила Аннушка.

— Да, мне подышать хочется. Тут очень жарко.

И она отворила дверь. Метель и ветер рванулись ей навстречу и заспорили с ней о двери. И это ей показалось весело. Она отворила дверь и вышла. Ветер как будто только ждал ее, радостно засвистал и хотел подхватить и унести ее, но она сильной рукой взялась за холодный столбик и, придерживая платье, спустилась на платформу и зашла за вагон. Ветер был силен на крылечке, на платформе за вагонами было затишье. С наслаждением, полною грудью, она вдыхала в себя снежный, морозный воздух и, стоя подле вагона, оглядывала платформу и освещенную станцию (Л. Н. Толстой. Анна Каренина. Часть I. Глава XXIX).

Вдумчивое чтение требует языковой интуиции, выдержки, сосредоточенности и терпения. Вдумчивое чтение зависит от степени развития таких навыков, как способность удерживать внимание, умение запоминать и интегрировать информацию в расширяемые по ходу чтения знания. С другой стороны, вдумчивое чтение способствует развитию этих навыков. Не так-то просто отгородиться от внешнего мира и вступить в диалог с текстом. Это требует усилий. Чересчур сложный текст может вызвать чувство разочарования. Не случайно в 1880 году Винсент Ван Гог писал брату: «…читать нужно учиться, как нужно учиться видеть и учиться жить»{43}.

Все, пожалуй, согласятся с тем, что вдумчивое чтение идет нам исключительно на пользу. Обучать этому особенному навыку, столь востребованному в обществе, следует уже в начальной школе. В последние годы предмет «понимание прочитанного» в нидерландских школах не раз подвергался критике. Умение понимать сложные тексты совершенно необходимо во многих профессиях и для полноценного участия в общественной жизни. Понимание прочитанного формирует способность отделять главное от второстепенного. И вдобавок призвано повышать удовольствие от чтения. Впрочем, в отношении последнего недавние исследования продемонстрировали контрпродуктивное воздействие предмета «понимание прочитанного» на детей: как выяснилось, он убивает это самое удовольствие. Школьники испытывают скуку, порой столь непреодолимую, что отвращение к чтению остается с ними навсегда, а каждая попытка научиться читать вдумчиво проваливается. Какими бы благими ни были намерения и цели образовательных учреждений, способ преподавания вышеназванного предмета, очевидно, не вызывает желаемого эффекта. Образование не в состоянии мотивировать детей уделять время и внимание книгам, пробуждающим любопытство и воображение.

Вдумчивое и поверхностное чтение идут рука об руку. В школе перед детьми ставится задача научиться ориентироваться в безграничном пространстве мыслей, содержащихся в книгах и интернете. Для того чтобы открыть для себя эти мысли и обнаружить более глубокие подтексты, следует накопить читательский опыт. На первых порах читателю, как никогда, необходим вдохновляющий наставник, направляющий его по извилистым тропинкам литературы и помогающий избегать опасностей. Роль такого наставника, как правило, играет родитель или школьный учитель.

16 сентября 2021 года в телевизионной программе «Халид и Софи» писатели Илья Леонард Пфейффер{44} (1968) и Марике Лукас Рейневелд{45} (1991) представляли книгу недели. Пфейффер рассказал, что вырос в окружении книг, что отец преподавал нидерландский язык в старших классах, а мать была учительницей в начальной школе. Уже в три года Пфейффер умел читать и писать: «Не потому, что был такой умный — просто хотел привлечь внимание мамы». Главной вдохновительницей Рейневелда была учительница в начальной школе:

Учительница Элс часто рассказывала истории о гноме, которому страшно хотелось вырасти. Она сама придумывала эти истории <…>, что мне безумно импонировало. Благодаря ей у меня возникло желание читать и сочинять. В ту пору мне казалось, что только мы с Элс обладаем воображением.

Пфейфферу и Рейневелду повезло — у них были образцы для подражания, познакомившие их с магией чтения. Должно быть, уже в раннем возрасте они сообразили, что умение читать вдумчиво требует опыта и усилий. Первые попытки погрузиться в текст начинаются в школе. И зачастую оказываются болезненными — так же как первые прыжки в воду, когда ударяешься животом о водную поверхность. Чтобы тело научилось грациозно рассекать водную гладь, требуется сноровка. Разница между нырянием в воду и погружением в глубины текста, однако, заключается в том, что последнее длится бесконечно. Даже самый опытный читатель должен быть постоянно готов к новым серьезным испытаниям.

Чтение вознаграждается

Побуждать учащихся задумываться над прочитанным — задача не из легких, которая, как показывают исследования, может привести и к нежелательным последствиям. Исследования свидетельствуют о том, что учащиеся должны обладать изрядной внутренней мотивацией (а не внешней, такой как принуждение), чтобы заставить себя читать внимательно и не торопясь. Зато и вознаграждаются эти внутренние усилия сторицей. Улучшаются языковые навыки, способность отделять главное от второстепенного, умение аргументировать, расширяются знания, понимание окружающего мира, общества, собственной профессии, знакомых, друзей, родителей, партнера, детей и самого себя. Развитие самообладания — еще один дивиденд вдумчивого чтения.

Стэндфордский «зефирный» эксперимент (исследование отсроченного удовлетворения, проведенное в 1972 году под руководством психолога из Стэнфордского университета Уолтера Мишеля (1930–2018)) дает представление о волевых процессах у детей четырех-пяти лет. Дети, которые выбирали небольшое вознаграждение, но предоставляемое немедленно, обнаруживали в более позднем возрасте серьезные поведенческие проблемы. Кроме того, они плохо сосредотачивались, оказывались менее успешными в достижении результатов и с большим трудом поддерживали отношения с окружающими. В отличие от детей, способных терпеливо ждать удвоенной награды.

Как проводится эксперимент? Ребенок находится в пустой комнате за столом, на котором стоит тарелка с одной зефиринкой. Ассистент говорит ребенку: «Выбирай: ты можешь съесть этот зефир прямо сейчас, как только я выйду из комнаты. Но… если подождешь, пока я не вернусь, то получишь еще одну зефиринку, и у тебя будет целых две зефиринки». Ассистент выходит из комнаты.

Большинство дошкольников борются с соблазном съесть зефир немедленно. Кто-то набирается терпения, ожидая возвращения ассистента, кто-то поддается искушению. У детей, способных отсрочить вознаграждение, дальнейшая жизнь складывается благополучнее. Вдумчивый читатель — это тот, кто понял, что отсрочка вознаграждения окупается, тот, кто обладает терпением и умением сосредоточиться.

А чем является тогда вторая зефиринка для взрослого вдумчивого читателя? Что это за награда, ради которой самообладание подвергается испытаниям?

В эссе под названием «Видение» американская писательница Энни Диллард (1945) писала:

Когда мне было лет шесть-семь и я жила в Питтсбурге, я любила прятать свои драгоценные монетки, с тем чтобы позже их мог найти кто-то другой (Энни Диллард. Видение).

Читать, как мне кажется, — значит находить монеты, спрятанные кем-то другим. То же самое можно сказать и о писательстве. Нужно уметь видеть. Однако как часто мы проходим мимо всех этих монет, не замечая их блеска (Дина Найери. Дело всей жизни).

С 2002 года литературный журнал Tzum присуждает ежегодную премию за лучшую литературную фразу. Помимо кубка победитель получает сумму в евро, равную количеству слов в этой фразе. 15 октября 2021 года лауреат Букеровской премии Марике Лукас Рейневелд получил премию Tzum в размере 67 евро за вступительное предложение своего второго романа «Мой дорогой питомец» (2020):

Дорогой питомец, моя дорогая питомица, скажу тебе это сразу: в тот строптивый горячий сезон мне надо было вырезать тебя, как вырезают абсцесс из кориума копытным ножом, я должен был освободить место в межкопытцевой щели, чтобы в ней не задерживались навоз и грязь и не могла пристать никакая зараза, а может, мне следовало просто почистить и отшлифовать тебя на станке, отмыть тебя дочиста и высушить тебя насухо со шкуркой{46}.

Нидерландский поэт и писатель Кун Пеппеленбос (1964) объяснил решение жюри следующим образом:

Жюри понравилась эта многоярусная фраза. Сила ее в контрасте между ласковым началом «Дорогой питомец, моя дорогая питомица» и последующим жестоким сравнением с абсцессом. Читатель мгновенно настораживается. В этом вводном предложении без поблажек раскрывается основная тема романа, в котором молодая девушка становится жертвой ветеринара[128].

Любопытно, пишет Пеппеленбос в своей статье, что почти все 56 фраз, выдвинутых жюри и читателями на премию в 2021 году, принадлежали перу умудренных опытом авторов. Никто не ожидал столь витиеватого предложения от сравнительно молодого писателя.

Выбор жюри примечателен еще и тем, что победившая фраза, похоже, бросает вызов неписаному закону идеальной начальной строки романа. В чем же заключается этот закон? Хотя бы в том, что первая фраза, визитная карточка книги, призвана заинтересовать читателя, увлечь, пробудить любопытство и убедить в достоинствах книги. Перед нами же бесконечно длинное (по современным меркам) предложение, начиненное трудными, не всегда понятными словами. Рассказчик сравнивает предмет своей любви с абсцессом на кориуме коровьего копыта. Абсцессом, который надлежит вырезать, чтобы не занести инфекцию. Выбор слов «кориум» и «межкопытцевая щель» говорит о том, что рассказчик, скорее всего, ветеринар.

Даже после того, как мы отыскали незнакомые слова в словаре, смысл предложения раскрывается не сразу. Продвинутому читателю и то потребуется время, чтобы его разгадать. Эта затейливая вступительная фраза готовит читателя к тому, что для погружения в текст ему придется затратить усилия. Но если вы не прочь преодолевать препятствия на пути в своеобычный художественный мир Марике Лукаса Рейневелда, то и вознаграждение не заставит себя ждать.

Развитие способности читать вдумчиво — это процесс, который начинается с изучения азбуки в начальной школе и заканчивается только с прекращением умственной деятельности (чем лучше мозг приучен к вдумчивому чтению, тем дольше он функционирует!). При вдумчивом чтении преданные бумаге чужие мысли стимулируют работу собственного мышления, повышается концентрация, улучшаются аналитические способности, а также приходит понимание важных жизненных вопросов. Любопытным по натуре вдумчивое чтение приносит несказанное удовольствие. Вы получаете наслаждение от более глубокого восприятия написанного благодаря развитию языковой чувствительности. Но прежде всего вдумчивое чтение вносит ценный вклад в то, что Спиноза называет «усовершенствованием разума» и «истинным познанием вещей». Если вам нужна практическая мотивация в дополнение к этим фундаментальным соображениям, вдумчивое чтение следует рассматривать как способ не зависеть от мышления других людей (достаточно вспомнить роман «1984»), особенно когда речь идет о манипулирующих нашим сознанием политиках, правительствах или социальных сетях. Ведь именно для того и необходим отточенный ум, чтобы уметь критически мыслить, отделять зерна от плевел, ясно формулировать мысли, делиться ими с окружающими, распознавать недоразумения, устранять ошибки, бороться с безумием.

О чтении стихов

Текст в поэтической форме традиционно считается трудным для восприятия. Гораздо сложнее прозы. Поэтому сборники стихов покупаются и читаются единицами.

На первый взгляд, стихи и вправду могут показаться китайской грамотой. Бывает непросто уловить смысл в узких столбцах слов. Да и глаз быстро устает, поскольку стихи редко столь же повествовательны, как проза. Большинство литературных стихов предоставляют слишком мало информации, чтобы можно было сконструировать цельную историю. В стихотворении Лючеберта{47} (1924–1994), к примеру, непонятно, как слова, сложенные в некие конструкции, соотносятся друг с другом.

de zeer oude zingt:

er is niet meer bij weinig

noch is er minder

nog is onzeker wat er was

wat wordt wordt willoos

eerst als het is is het ernst

het herinnert zich heilloos

en blijft ijlings

alles van waarde is weerloos

wordt van aanraakbaarheid rijk

en aan alles gelijk

als het hart van de tijd

als het hart van de tijd

(1954)[129]

древний старик поет:

при малом нет больше

а также нет меньше

и нет уверенности что было

что будет будет безвольным

сначала это серьезно

оно помнит себя бесцельным

и мчится дальше

все ценное беззащитно

от касаний станет богатым

и всему равным

как времени сердце

как времени сердце{48}

Название «древний старик поет» настраивает читателя на эпический лад. Опытный читатель с развитым воображением уже представляет себе нечто в духе Гомера и готов перенестись в дальние края, где из-за похищенной красавицы произойдет жестокая битва.

Своим «древним стариком» Лючеберт заставляет нас вспомнить о восточных мудрецах, таких мыслителях, как Будда (IV век до н. э.) или Лао-цзы (VI век до н. э.), считавших, что реальность — это лишь видимость, то есть, в сущности, ничто. Следуя такому ходу мысли, стихотворение читается как набор изречений в духе дзен.

Философ Корнелис Верхувен (1928–2001) видит в «древнем старике» греческого философа Парменида (VI век до н. э.), предшественника античного Сократа, считавшего, что «бытие есть, а небытия — нет, что бытие сплошно (едино), неделимо, ибо все одинаково, и вот тут его ничуть не больше, а вот там ничуть не меньше»[130].

Строки стихотворения вызывают море вопросов. Поэт не пользуется ни точками, ни запятыми, тем самым затрудняя читателю задачу понимания. К чему относятся слова «это» и «оно» в пятой и шестой строчках? И куда, собственно, «оно» мчится?

«Все ценное беззащитно» — на первый взгляд, эта строчка стихотворения кажется абсолютно понятной. Недаром бывшая страховая компания Nieuw Rotterdam использовала ее в качестве недвусмысленного рекламного лозунга, разместив его на своем здании в Роттердаме. Теперь это здание принадлежит Академии искусств им. Виллема де Кунинга — благодаря чему стихотворная строка вновь обрела многозначную художественную ценность. Сколько в ней смыслов — два, три, четыре? Каждое толкование рождает новые смыслы. Чтение стихов — это игра для любителей языка, но не для тех, кто привык к сухому повествованию.

«Древний старик поет» кажется случайным набором слов и образов, но при ближайшем рассмотрении можно уловить разнообразные сигналы, свидетельствующие о том, что стихотворение имеет структуру. Так, три ключевых слова «безвольно», «бесцельно», «беззащитно» начинаются с приставки «без/бес». Форму также создают рифмующиеся слова и антонимы: больше — меньше, было — будет.

Некоторые эпиграмматические фразы наводят на философские размышления: «сначала это серьезно» и «все ценное …станет …всему равным». Терпение читателя поющий старик вознаграждает россыпью драгоценных мыслей.

Стихи, которые читать легко

После знакомства с таким замысловатым стихотворением не мешает вспомнить, что есть стихи, более доступные для понимания: жанр «легкой поэзии» для взрослых и детские стихи. В мире литературы жанр «легкой поэзии» прежде всего в форме лимерика не воспринимается серьезно. Зачастую несправедливо.

Разнообразная по форме детская поэзия ценится выше. Имя Анни М. Г. Шмидт (1911–1995), автора детских стихов, на которых выросло несколько поколений голландцев, у всех на устах.

Как бы легко ни читались ее стихи, не будем забывать, с каким мастерством и изобретательностью они созданы. Взять хотя бы цикл об Овечке Веронике, насчитывающий 76 однотипных стихотворений без названий. Каждое стихотворение состоит из 22 строк (пяти четверостиший с перекрестной рифмой и рифмованного двустишия в конце). Каждая строка написана семистопным ямбом (гептаметром).

Стихотворную форму «Овечки Вероники» можно сравнить с шекспировским сонетом из четырнадцати строк. Еще одно любопытное сходство заключается в том, что все 154 шекспировских сонета составляют один цикл. Каждый сонет содержит три четверостишия с перекрестными рифмами и рифмованное двустишие в конце. Строки написаны ямбическим пентаметром. Придуманную Анни М. Г. Шмидт стихотворную форму можно расценивать как разросшийся шекспировский сонет.

Современникам Анни М. Г. Шмидт, мятежным пятидесятникам, экспериментировавшим со словесными ассоциациями, была чужда гладкая, повествовательная и отлитая в жесткую форму поэзия, которую Шмидт писала как для детей, так и для взрослых. В отличие от произведений Лючеберта и Шекспира стихи Анни М. Г. Шмидт доходчивы. При этом строчки никогда не выглядят надуманными, а рифма сковывающей или неуклюжей.

Вероника сказала: «Ой, сегодня же суббота!

Давайте посидим еще, я не хочу в кровать!»

«Окей, — сказали дамы Хрун, уже борясь с зевотой, —

Попросим пастора тебе рассказик прочитать».

«Согласен, — пастор произнес, — про что ты хочешь книжку?»

«Хочу, — Овечка говорит, — про Волка и Козлят».

И пастор — на носу очки, чтоб вслух читать малышке, —

Достал из шкафа толстый том историй для ребят.

Читал, как семерых козлят Волк в доме заприметил,

Хотел их съесть, пока Коза пасется на лугах.

Ворвался в дом, всех проглотил и только не заметил,

Как младший козлик убежал и спрятался в часах.

«Ну нет, — Вероника кричит, — такого не бывает;

Хоть козлик маленький, но как забрался он в часы?»

«Так в книге сказано, пойми, — ей пастор объясняет, —

Это напольные часы с футляром для красы».

«Нет, — говорит Овечка, — нет, козлят я много знаю,

А вот футляров для красы не вижу никогда».

«Но это факт! — ответил чтец, — я книгам доверяю!»

«Нет, — говорит Вероника, — тут в книге ерунда».

«Все, — заключили дамы Хрун, — конец их приключеньям!

Спасибо! Ах, какой рассказ! Кому еще печенья?»{49}

Главная героиня поэтического цикла — Овечка Вероника. История овечки взывает к нашей готовности подавить недоверие («добровольное подавление недоверия» — понятие, введенное в 1817 году поэтом и философом эстетики Сэмюэлом Кольриджем, который предположил, что если писатель привносит в выдуманную историю «человеческий интерес и подобие истины», то читатель воздержится от критических суждений относительно неправдоподобности событий и примет условность повествования). Овечка — это, по существу, человек в овечьем обличье, поскольку умеет думать, говорить и даже играть на фортепиано. При всем своем озорстве она подозрительно похожа на создавшую ее поэтессу, саму Анни М. Г. Шмидт. Овца, напоминающая творца.

В этом пятом стихотворении цикла Овечка Вероника проводит субботний вечер в компании дам Хрун и пастора. Когда дам начинает клонить ко сну, Овечка Вероника просит почитать ей на ночь. Согласившись исполнить ее просьбу, пастор читает сказку про волка и семерых козлят.

Читатель вновь подвергается испытанию. После того как он принял факт, что Вероника — человек в овечьей шкуре, его заставляют поверить, будто ей хочется услышать перед сном столь жестокую сказку. Ведь овцы, как и козлята, — весьма желанная добыча для волка. Для думающей овцы «Волк и семеро козлят» — такая же страшная сказка, как для человека «Красная Шапочка».

Когда пастор читает вслух, читатель как бы становится частью компании. Вместе с дамами Хрун и Овечкой Вероникой он внимательно слушает сказку и разделяет предполагаемый страх овечки, узнав, что шестеро козлят съедены и что младший козленок спрятался в часах.

Однако на этом испытания не заканчиваются. В отличие от читателя, вообразившего себя в обществе дам, пастора и овечки, сама Вероника отказывается подавлять свое недоверие. Вместо того чтобы закричать от ужаса, она выражает недоумение, не веря в то, что козленок способен уместиться в часах. Пастор все еще пытается спасти историю, указывая на то, что написанное слово следует воспринимать как неопровержимую истину, но овечка непреклонна. Из собственного опыта она знает, что у коз не бывает часов, а значит, история неправдоподобна.

У всех пятерых (пастора, дам Хрун, Овечки Вероники и читателя) свой взгляд, свое мнение и отношение к чтению. Пастор принимает написанное за чистую монету. Такое отношение к чтению сформировало в нем религиозное воспитание и изучение богословия (Библия есть Слово Божье). У дам Хрун романтический подход. Им неважно, правдива история или нет, главное, чтобы она была трогательной: «Ах, какой рассказ!»

У Вероники же на удивление критический взгляд. Она убеждена, что история хороша только в том случае, если факты согласуются с результатами ее собственных наблюдений. А читатель? Читатель встревожен и удивлен: его обвели вокруг пальца. Рассказчику трижды удалось обмануть его ожидания. По сути, эти ожидания соответствуют трем типам отношения к чтению:

1) буквальное,

2) романтическое,

3) критическое.

Читатель вполне готов подавить свое недоверие, но при условии, что услышит убедительную и правдивую историю в связном контексте. Овечка Вероника не только ведет читателя из одной неправдоподобной ситуации в другую, но и заставляет его воздерживаться от критики. Читаете ли вы Шекспира, Лючеберта или Анни М. Г. Шмидт, является ли текст экспериментальным стихотворением, классическим сонетом или ритмично рифмованной басней, поэзия как жанр требует от читателя напряженной мыслительной работы. Если при чтении прозаического текста нас захватывает и несет словесный поток, то в поэзии необходимо обдумывать каждое слово.

Оттачивание разума — непростое, но зато крайне плодотворное занятие. Тем самым мы снова возвращаемся к Спинозе, его фундаментальному шедевру «Этика» (1677), заканчивающемуся следующими многозначительными строчками:

Если же путь, который, как я показал, ведет к этому и кажется весьма трудным, однако все же его можно найти. Да он и должен быть трудным, ибо его так редко находят. В самом деле, если бы спасение было у всех под руками и могло бы быть найдено без особого труда, то как же могли бы почти все пренебрегать им? Но все прекрасное так же трудно, как и редко (Барух Спиноза. Этика).

Чтение было изобретено для передачи смысла. Однако смысл имеют не только тексты; постижение смысла — вдумчивое чтение — в свою очередь, наполнено смыслом: ведь именно так мы оттачиваем свой разум. Для этого требуются не только навыки вдумчивого чтения, но и всесторонняя образованность.

Книги и появившаяся в конце XIX века книжная культура способствовали развитию вдумчивого чтения и заложили основы современной демократии. Между тем книги больше не стоят на пьедестале, как это было в XIX столетии. В следующей главе мы расскажем о том, как книжная культура уступила место культуре экранной.

Глава 5. От книжной культуры к культуре экранной

Так давайте же закроем все школы… Для большинства людей было бы настоящим благом, если бы они не умели ни читать, ни писать.

Д. Х. Лоуренс{50}

Неужели вы <…> не видите, что это мы, мы умираем, что у нас под землей в полном смысле слова живет только Машина? Мы создали ее для того, чтобы она нам служила, но мы уже не в силах заставить ее служить нам. Она лишила нас способности осязать вещи и ощущать пространство, она притупила все наши чувства, свела любовь к половому акту, парализовала нашу плоть и нашу волю, а теперь принуждает нас боготворить ее. Машина совершенствуется, но не в том направлении, в каком нам нужно. Машина движется вперед, но не к нашей цели. Мы только кровяные шарики в ее кровеносной системе, и, если бы она могла функционировать без нас, она давно предоставила бы нам умереть.

Э. М. Фостер{51}

Всеобщая грамотность в Северо-Западной Европе была достигнута не так уж давно — более века назад, около 1900 года. Процесс, длившийся тысячелетия, ускорился во второй половине девятнадцатого столетия до такой степени, что читать и писать научилось почти все население. При этом чтение было не просто необходимым условием существования — оно благоприятствовало саморазвитию, эмансипации, повышению социального статуса и приносило удовольствие.

В XIX веке книги и печатные издания превратились в главное средство массовой коммуникации. Читатели пользовались разветвленной инфраструктурой издательств, библиотек и книжных магазинов, способствовавших продвижению роли книги в обществе.

К концу столетия число книжных магазинов побило все рекорды, равно как и бюджетный сегмент книжного рынка в виде табачных лавок и киосков. Городские улицы изобиловали ларьками с невообразимо широким ассортиментом газет, иллюстрированных журналов и дешевых серийных изданий. Открывались читальные залы и библиотеки, как правило организованные в соответствии с социальным положением и религиозными убеждениями посетителей. Приблизительно в 1900 году получила развитие идея публичной библиотеки. Наряду с церквями, кафе, клубами, книжными магазина-ми или парками, библиотеки предлагали людям «третье место»{52}: возможность почитать, отдохнуть или набраться знаний в тишине и спокойствии, вдали от домашней суеты. Общественная жизнь пестрела рекламой, афишами, прейскурантами, расписаниями, объявлениями, счетами и бланками. Иными словами, жизнедеятельность общества попала в полную зависимость от типографий. Все — богатые и бедные — тем или иным образом принимали участие в чтении. В большинстве случаев просто-напросто не существовало никакой альтернативы: радио и телевидение еще не изобрели, а кино только-только зарождалось — преимущественно как ярмарочное развлечение[131].

Заманчиво было бы экстраполировать процветающую в девятнадцатом столетии книжную культуру на сегодняшний день, когда затрачиваемое на чтение время, по всей вероятности, увеличилось во много раз. Сегодня мы проводим свой день за экраном, а следовательно, за чтением: на веб-форумах, всевозможных авторских платформах, в социальных сетях, электронной почте и тому подобном. Преемственность, казалось бы, налицо. Но не стоит обольщаться несметным количеством слов, ежедневно нами проглатываемым. Скорее всего (точных данных нет), оно действительно превышает объем чтения более чем вековой давности. Вот только читаем мы, увы, не книги, и в этом заключается принципиальное отличие.

В начале прошлого века чтение несло в себе обещание, поскольку открывало доступ к новым знаниям, помогало совершенствовать разум и нравственный облик человека. Подобный энтузиазм, само собой, имел отношение прежде всего к чтению книг, но в некоторой степени и к печатной продукции в целом. Ныне же чтение утратило лоск девятнадцатого столетия. Чтение по-прежнему насущно — возможно, насущнее, чем когда-либо, но больше не связано с грандиозными ожиданиями, превратившись скорее в вынужденную необходимость. В Главе 6 «Кризис чтения» мы увидим, как резко упала эффективность чтения, не говоря уже об интересе и желании читать.

Как это произошло? Почему чтение потеряло былое значение? Окунувшись с головой в цифровой формат, мы забросили книги. Их статус в современном обществе заметно понизился. Проще всего обвинить в этом цифровые медиа с их соблазнами: социальными сетями, веб-серфингом и играми. Однако дело обстоит несколько сложнее.

Проблемы начались задолго до появления компьютеров и интернета, и речь шла не только о борьбе за время. Взять хотя бы амбивалентное отношение к ценности чтения. Оно вне времени, однако именно в период, когда чтение и грамотность достигли своего апогея, сомнения в их пользе возобладали. Кино, радио и телевидение также способствовали оттеснению книги на второй план. На фоне богатства новых выразительных средств (изображения и звука) текст как таковой поблек. Все эти факторы привели к тому, что положение книги в обществе XX века заметно пошатнулось. Культуру чтения нынешнего, XXI века едва ли еще можно назвать книжной культурой.

Статус чтения оспаривается

Моральная паника

В зените книжной и читательской культуры преобладало мнение, что чтение и грамотность вносят благотворный вклад в общество. Проводились реформы образования, охват грамотностью населения неуемно расширялся, а такие инициативы по одухотворению народа, как Общество всеобщей пользы{53}, усиленно разжигали страсть к чтению. Деятельность по продвижению чтения была направлена в первую очередь на рабочих и женщин. И все-таки было бы наивно представлять себе взлет чтения как результат длительного и неизбежного триумфального шествия.

Отнюдь не все расценивали повсеместный рост грамотности как благо. Многие взирали на неуклонное увеличение печатной продукции в нижнем сегменте рынка с тревогой. В таком классовом государстве, коим в ту пору были Нидерланды, идея массового общества звучала довольно угрожающе. Ведь пролетариат в этой высокоурбанизированной стране представлял собой весьма многочисленный социальный слой. А что, если он вдруг начнет свободно мыслить? Какие бы благородные цели ни ставились образованием, чтение было, по сути, троянским конем. Кое-кто втайне считал чтение бесполезным или даже угрожающим общественному порядку занятием. Неискушенный читатель, листая все подряд без разбора, мог набраться вредных идей. Широкое участие в социальной, культурной и особенно политической жизни простого народа мыслилось если не нежелательным, то как минимум чреватым опасностями. Такие интеллектуалы, как Ницше или Флобер в XIX веке, Д. Г. Лоуренс и Олдос Хаксли в XX, сразу подвергли сомнению последствия массовой грамотности[132]. Общество должно было защитить себя от неопытного читателя, а неопытного читателя — от самого себя[133].

Подобный скептицизм в отношении полезности и необходимости массового чтения кульминировал в модернизме. «К XX веку чтение было возведено в ранг искусства, доступного лишь интеллектуалам»[134].

В Нидерландах моральная паника по поводу предполагаемого отсутствия интеллектуального багажа у нового читателя усугублялась глубоким мировоззренческим расколом (нид. Verzuiling{54}). Подобно демократам и республиканцам в современной Америке, люди разных вероисповеданий почти не общались друг с другом. Блюстители нравственности не только следили за чистотой нравов. Они чувствовали себя обязанными оберегать своих единоверцев от всякого рода инакомыслия. Когда в 1937 году «Индекс запрещенных книг» (лат. Index Librorum Prohibitorum) оказался под угрозой упразднения (последнее издание списка вышло в 1948 году), Ассоциацией римско-католических публичных читальных залов и книжных магазинов совместно с Римско-католической ассоциацией книготорговцев и издателей им. Св. Иоанна была основана Информационная служба по вопросам чтения (ИСВЧ), призванная оценивать моральную составляющую книг для католиков[135].

Кроме того, в такой религиозно расслоенной стране, как Нидерланды, пришлось преодолевать серьезное сопротивление в отношении публичных библиотек. Обсуждение задач библиотек и характера их книжных коллекций вызывало ожесточенные споры. Поэтому нейтральный статус публичных библиотек как мест встреч представлялся еще более важным, чем в других странах. Значение борьбы публичных библиотек с религиозным расслоением для либерализации чтения трудно переоценить.

Крушение иллюзий

После Первой мировой войны ко всем сомнениям и высокомерию прибавилось разочарование[136]. Разве бесчеловечность этой войны не продемонстрировала, что образование и чтение отнюдь не возвышают человека? Зачем вообще тогда читать? Скептики убедились в своей правоте. Такие интеллектуалы, как Герберт Уэллс (1866–1946) и пацифист Поль Отле, с наследием которого мы познакомимся ниже, утверждали, что вспять время не повернуть и остается лишь двигаться вперед. Моральная деградация времен Первой мировой войны как раз таки обусловила необходимость в более широком и глубоком доступе к знаниям. Борьба между этими двумя точками зрения характеризует двойственное отношение к грамотности, сохранившееся, во всяком случае, до конца Второй мировой войны.

Возникло и еще одно разочарование. Увеличивающийся в размерах и значимости параллельный бумажный мир вызывал у многих ощущение дискомфорта. Чрезвычайную актуальность приобрел вопрос о том, как этот бумажный мир соотносится с миром «реальным», изучаемым наукой. Сколько простых обывателей обладали временем и знаниями, чтобы в соответствии с идеалами Просвещения заниматься исследованием окружающего мира и с помощью собственных наблюдений пытаться понять, как он устроен? По мере усложнения и специализации науки эта задача оказалась почти невыполнима. В итоге человек в большей степени стал зависеть от текстовых знаний в печатной форме.

Животные воспринимают окружающий мир посредством органов чувств, действуя по подсказке инстинкта, а «человек — это животное, висящее на сотканной им самим паутине смыслов»[137]. Вот какой диагноз поставил человеку в 1940-х годах Эрнст Кассирер (1874–1945):

Человек не может избавиться от своего приобретения. Он может лишь принять условия собственной жизни. Человек живет отныне не только в физическом, но и в символическом универсуме. Язык, миф, искусство, религия — части этого универсума, те разные нити, из которых сплетается символическая сеть, сложная ткань человеческого опыта. Весь человеческий прогресс в мышлении и опыте утончает и одновременно укрепляет эту сеть. Человек уже не противостоит реальности непосредственно, он не сталкивается с ней лицом к лицу. Физическая реальность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека. Вместо того чтобы обратиться к самим вещам, человек постоянно обращен на самого себя. Он настолько погружен в лингвистические формы, художественные образы, мифические символы или религиозные ритуалы, что не может ничего видеть и знать без вмешательства этого искусственного посредника

(Кассирер Э. Опыт о человеке: Введение в философию человеческой культуры).{55}

Растущая тревога по поводу взаимодействия расширяющейся символической вселенной, построенной человеком из непрочных языковых структур, и реального мира привела к возникновению философии языка и языковой критики, представленных такими мыслителями, как Ч. С. Пирс (1839–1914) и Фриц Маутнер (1849–1923).

Поль Отле относит к «интеллектуальным инструментам» для сбора и распространения знаний не только текстовые формы информации, такие как книги, газеты, журналы и каталожные карточки, но и новые медиа (внизу справа).

Трагедия цыганской поэтессы Папуши

То, что умение писать и читать отнюдь не всегда приносит счастье, доказывает жизнь первой цыганской женщины-поэтессы, польской цыганки Брониславы Вайс (1908–1987) по прозвищу Папуша (куколка). Будущая поэтесса была одной из немногих цыганских женщин, самостоятельно овладевших чтением и письмом. Она никогда не ходила в школу. Папуша вспоминала об этом в более поздние годы своей жизни:

Очень хотелось научиться чтению, но родители не заботились о моем образовании. Отчим был пьяницей, играл в карты, а мать не имела понятия, что такое наука и стоит ли учить ребенка. <…> Я просила детей, которые ходили в школу, показать мне какие-нибудь буквы. Так все и началось. Потом я что-то крала и приносила им, чтобы они меня учили. Недалеко от нас жила еврейка-торговка. Я ловила кур и отдавала ей, а она взамен учила меня читать. А потом я прочитала много газет и много книг. Читала я хорошо, но писала — ужасно, потому как мало писала, а читала много[138].

В возрасте 16 лет Брониславу выдали замуж за брата ее отчима — мужчину на 25 лет старше, арфиста Дионисия Вайса. Они кочевали по Польше, зарабатывая на жизнь музыкой. После Второй мировой войны Папуша подружилась с польским писателем и поэтом Ежи Фицовским (1924–2006), который в 1949 году, скрываясь от преследований, присоединился к их табору. Папуша называла Ежи Пшалоро братишкой. Очарованный цыганской культурой, он выучил их язык и обычаи, а позже написал о них книгу. Ежи отметил поэтические качества песен, которые пела Папуша, импровизируя у костра, и настоял на том, чтобы она их записала. Затем перевел ее тексты на польский и опубликовал в виде сборника под названием «Песни Папуши».

Цыгане с подозрением относились к грамотности Папуши. В польско-цыганской общине строго-настрого воспрещалось рассказывать чужакам о традициях народа рома, обрядах, табу и языке. После выхода книги с текстами Папуши, в которую Фицовский, помимо всего прочего, включил глоссарий, раскрывающий «секрет» языка, чаша терпения цыган переполнилась. Папушу навсегда изгнали из табора. Последующие тридцать лет она прожила с мужем вдали от родных и больше не писала стихи, зарабатывая на жизнь гаданием. Перед смертью она говорила, вздыхая: «Глупая, если бы я не научилась читать и писать, возможно, была бы счастливее».

Новые медиа

Сначала фотография, кино и звукозапись, а затем радио и телевидение стали отнимать у книг наше время и внимание. Чтение вытеснялось из повседневной жизни прослушиванием или просмотром новостей, а также разного рода развлечениями, требующими меньше умственных усилий. Кроме того, люди разочаровались в тексте как средстве передачи знаний. Новые медиа символизировали технический прогресс. Радио и телевидение претендовали если не на замену книг, то, во всяком случае, на существенную роль в образовании. Пусть на практике из этого ничего не вышло, мысль о том, что книги устарели, повторялась из раза в раз.

Бельгийский писатель Поль Отле (1868–1944) в своем «Трактате о документации» (1934) с воодушевлением рассуждал о радио и телевидении как об источниках информации, замечая, как «одно за другим, изумительные изобретения значительно расширяют возможности документации». С ростом объема информации письменная ее форма стала все чаще восприниматься как неэффективная. Самым эффективным, без сомнения, считалось изображение: как застывшее, так и движущееся. Изобретенный Отто Нейратом (1882–1945) в 1920-х и 1930-х годах визуальный язык был, к примеру, не только симптомом увеличения объема информации, но и символом стремления к большей информационной плотности. Обещая инновации и новую функциональность, новые медиа шаг за шагом подрывали статус книги и чтения.

Кризис в распространении знаний

Начиная с 1900 года информационное давление превратилось в один из главных вызовов для человечества. Новые медиа выявили целый ряд недостатков в Книжном Миропорядке. В первую очередь — неспособность эффективно использовать накопленный массив знаний. В отличие от радио и телевидения печатный текст не отличался динамичностью, был привязан к месту, сводился к знакам и иллюстрациям, а значит не мог распространить знания быстро. Обширный и быстрый обмен знаниями — вот что требовалось современному миру. Никто не описал «кризис познания» лучшее, чем Г. Д. Уэллс, опубликовавший в 1938 году под названием «Мировой разум» сборник эссе и лекций о будущей организации знаний и образования. На протяжении тысячелетий образование служило дополнительным способом продвижения вверх по социальной лестнице. В XX веке оно стало условием выживания, «поскольку основные инстинкты человека совершенно недостаточны для жизни в обществе, в котором он рождается»[139].

Для просвещения требовались годы формального образования. Чтение книг перестало удовлетворять растущую потребность в знаниях. Что, по мнению Уэллса, отчасти объяснялось расширением масштабов сообщества (которое Маршалл Маклюэн позже назовет «глобальной деревней»), а также гигантским ростом неподвластного человеку технологического потенциала. В результате «аппарат мировых знаний» перестал соответствовать нашим потребностям. «Мы собираем, упорядочиваем и обрабатываем имеющиеся знания совершенно неадекватным способом, а наши школы, наши инструменты распространения знаний, старомодны и неэффективны»[140]. Уэллс ратовал за «план реорганизации и переориентации образования и информации по всему миру»[141].

Такие изобретения, как электричество и телеграф, перевернули людские представления о расстоянии. Теперь мир выглядел как перетянутый сетями земной шар. Уже в 1851 году американский писатель Натаниэль Готорн понял, что электричество превратило земной шар в мозг, наполненный интеллектом[142]. Всемирная энциклопедия, предлагаемая Уэллсом, в свою очередь должна была пронзить мир подобно «нервной сети».

Поль Отле, современник Уэллса, тоже стремился систематизировать знания в глобальном масштабе. В своей первой публикации на эту тему в 1892 году, отвергнув печатные книги как адекватный способ хранения информации, он предложил делить информацию на фрагменты, позволяющие осуществлять все действия с классификацией в непрерывной взаимосвязи. Совместно со своим коллегой-юристом и борцом за мир Анри Лафонтеном он разработал для этой цели футуристическую информационную систему Mundaneum («Город знаний»). Так же как Готорн и Уэллс, Отле мечтал о глобальной сети знаний и подобно их «мировому мозгу» основывал свою систему на микрофильмах. Mundaneum можно назвать своего рода «аналоговой поисковой машиной», ставшей одним из предвестников Всемирной паутины[143].

Несмотря на ограничения микрофильма, идеи Уэллса, Готорна и Отле по совершенствованию хранения и использования данных опережали их эпоху. Это относится и к американскому ученому Вэннивару Бушу, возглавившему в 1941 году Управление научных исследований и разработок США. Еще до окончания Второй мировой войны Буш опубликовал в журнале The Atlantic Monthly провидческую статью, в которой называл информационную перегрузку одной из самых серьезных угроз благосостоянию человека в будущем и описывал способ ее предотвращения. Подобно Уэллсу, Буш понимал, что стремительное расширение совокупности человеческого опыта не соответствует уровню развития инструментов управления этим опытом. В редакторском предисловии к статье Буша «Как мы можем мыслить» говорилось о возможности разработки «инструментов, способных предоставить человеку доступ к накопленным за века знаниям и контроль над ними»[144].

Инструмент, предложенный Бушем, назывался Мемекс («расширитель памяти»). В основу этого устройства тоже был положен микрофильм, что, учитывая наши сегодняшние знания, довольно наивно. Однако в ту пору это была самая передовая текстовая технология. Существовавшие на тот момент компьютеры использовались по преимуществу как вычислительные машины, обработку текстов еще не изобрели, а интернет появился лишь 25 лет спустя. Буш развивал идею взаимной связи информационных элементов. Хранение информации, обмен, удаленное использование и связанность считались очевидными недостатками текста и книг, а позже стали основными принципами интернета и Всемирной паутины.

Консолидация чтения

При описании ДНК в своей книге «Эгоистичный ген» (1976) Ричард Докинз (1941) пользуется выразительным и до сих пор распространенным сравнением с книгами и чтением (а вовсе не с радио, телевидением или компьютером). По его словам, ядро клетки человека напоминает книжный шкаф, содержащий 46 толстых томов (46 хромосом), на листах (генах) которых при помощи особого алфавита записана определенная информация. Алфавит этот состоит всего из четырех букв: нуклеотидов А, Т, С и G. В каждой клетке находится библиотека, содержащая текст жизни — так называемая Книга жизни. Исследователи ДНК говорят о «текстуальности» геномов и о «владении словом». Последовательности ДНК можно «редактировать» и даже «переписывать», меняя Книгу жизни. Использование Докинзом этих метафор свидетельствует о том, какую существенную роль играла книга в семидесятых годах.

Оглядываясь назад, можно утверждать, что энтузиазм, связанный с книгами и чтением в XIX столетии, имел определяющее значение для развития человечества. Чтение открывало перед человеком целый спектр возможностей — от погружения в науку, получения актуальных новостей и практической информации до самых примитивных способов побега от реальности. Печатные издания были единственным средством массовой информации. Чтение входило в обязательную школьную программу, удовлетворяя растущую в обществе потребность в умении читать, и одновременно служило способом развлечения. Можно, разумеется, утверждать, что не существовало альтернативы. Тем не менее чтение широко приветствовалось как уникальное культурное достижение.

Под влиянием противодействующих сил, рассмотренных нами выше, — моральной паники, разочарования и появления новых медиа — чтение постепенно утрачивало свою неповторимость, поскольку больше не таило в себе обещания. Оно перестало казаться тем волшебным зельем, которое можно было принять на благо человечества. По мере того как оптимизм XIX века и надежда на прогресс медленно угасали, поддерживать культуру чтения и познания с прежним рвением и энтузиазмом делалось все труднее. Умение читать стало настолько самоочевидным, что обучение чтению превратилось в скучную рутину: очередную планку, которую обязан взять каждый ребенок. Чем больше людей увлекалось чтением и чем раньше это происходило, тем чаще оно воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Чем естественнее, тем незаметнее оно становилось. По иронии судьбы именно всеобщая обязанность уметь читать знаменовала собой рождение новой эры, где чтение утратило свой особый статус, а книга зачахла.

Однако с таким же успехом чтение могло бы остаться элитарным явлением или вообще скатиться на обочину развития. Когда в Нидерландах был принят первый закон об обязательном образовании, чтение открывало исключительный доступ к миру знаний. Любопытно, однако, как сложилась бы ситуация, появись кино, радио и телевидение веком раньше. Восприняли бы мы с таким же восторгом сие взыскательное текстовое средство познания, заставляя поколение за поколением учить буквы? Насколько важным представлялся бы текст как способ передачи информации? Возникла ли бы вообще книжная культура? Возможно, вместо Книжного Миропорядка родилась бы совершенно иная медиакультура? То, что события развивались так, как они развивались, объясняется всего лишь стечением обстоятельств.

Во всяком случае, представляется правомерным предположение, что культура чтения достигла бы большего расцвета, если бы не появились конкуренты. Возьмем в качестве иллюстрации 1938 год, когда Нидерланды населяло более восьми с половиной миллионов человек. В кино в том году побывало 35 миллионов человек, а оборот кинотеатров составил 16,7 миллиона гульденов, превысив оборот книжного рынка. Выручка от продаж граммофонных пластинок также превосходила доходы от продаж книг. Тем временем стала возрастать популярность и радио, которое в 1938 году слушало 75 процентов семей[145].

Когда вскоре после Второй мировой войны в дома пришло телевидение, началась эпоха визуальной культуры, антипода культуры текстов, книг и чтения. Разумеется, если не принимать во внимание тот факт, что изображение всегда было неотъемлемой частью наших знаний и информационной культуры. В эпоху меньшей распространенности грамотности изображения были даже важнее текстов. И все-таки в XX веке текст и чтение постепенно утрачивали свое значение в пользу иных медиа. Заметим, что книжная культура сохранялась на протяжении почти всего XX столетия, однако во второй его половине обострилась борьба за свободное время, которого у человека высвобождалось все больше и больше. Прежде всего среди менее образованной части населения кино, радио и телевидение отнимали у книг, газет и журналов львиную долю времени, затрачиваемого на медиа[146]. Доля чтения книг в досуге неуклонно сокращалась. Прочие медиа требовали стократ меньших умственных усилий.

Тот факт, что вопреки всем противоборствующим силам книжной культуре удалось-таки выжить, отчасти связан с устойчивостью таких институтов Книжного Миропорядка, как образование. Если бы образование до сих пор (как это было со времени введения массового образования в XIX веке) не полагалось на книгу, ее положение в обществе, по всей видимости, стало бы еще более маргинальным. Тем самым образование, по сути, выступало «спонсором» чтения. Первый закон об обязательном образовании в Нидерландах вступил в силу 1 января 1901 года: всем детям от пяти до двенадцати лет предписывалось ходить в школу, а следовательно, учиться читать. Новые медиа всякий раз грозили сбросить книгу с пьедестала, но образование стояло за нее горой. Изображение и звук хоть и предлагали интересные дидактические возможности, но в конце концов оказались не более чем вспомогательными инструментами.

Именно в результате обязательного школьного обучения чтение вошло в плоть и кровь общества. Ни угрозы общественному порядку, ни разочарование в ценности чтения, ни жесткая конкуренция со стороны новых медиа не смогли в конечном итоге подорвать очевидность значения широкого охвата населения грамотностью. Текст оставался бесспорным королем всех медиа и модальностей, связывая их между собой. Без подписей нет иллюстраций, без названий — фильмов, и даже инфографика зачастую нуждается в пояснительном тексте.

Цифровая революция

Благодаря образованию книжная культура сохранилась, хотя и висела на волоске. В первой половине XX века, как мы уже убедились, новые медиа выявили основные недостатки книги, касающиеся передачи информации и текста. Во второй половине XX столетия начался взлет новаторского информационного средства: сетевого компьютера. Если бы Докинз писал свое сочинение в 2021 году, стал бы он сравнивать природу и работу ДНК с книгой? Или нашел бы вдохновение во Всемирной паутине?

Всемирная паутина, разработанная Тимом Бернерсом-Ли в 1990 году, представляет собой неизбежный результат поисков более эффективных способов хранения и распространения знаний. Всемирная паутина является воплощением «мирового мозга» Уэллса: обеспечивая общедоступность знаний, она предоставляет (через закладки и поисковые системы) функциональность, близкую к динамической системе передачи информации, придуманной Уэллсом. Всемирная паутина служит одновременно и книгой, и библиотекой, и поисковой системой, и платформой для публикаций, и дистрибьюторской системой. В ней учтены все пожелания, выраженные Уэллсом, Отле и Бушем, а также решены многие проблемы, связанные с основанной на книгах и чтении системой передачи знаний. Однако даже этим одаренным мыслителям не хватило бы фантазии, чтобы вообразить масштабы поглощения Всемирной паутиной других медиа и модальностей.

Неудивительно поэтому, что такое крупное изобретение, так же как до него письменность или печатный станок, повлекло за собой далекоидущие последствия, обусловленные свойствами любой новой технологии и не предусмотренные его создателями. Речь идет о двух наборах свойств: один вытекает из электронно-цифровой виртуальности цифровых носителей (составляющих их единиц и нулей), другой — из взаимосвязанности компьютеров в Сети.

Единицы и нули

Нематериальность. В бумажном мире текст и носитель едины, то есть без бумаги нет текста. Эта возникающая на письме материальность, которую мы обсуждали в Главе 3, в цифровом мире исчезает. В то время как носитель сохранил свою осязаемость, текст стал бесплотным. Школьники могут забросить на чердак свои тяжелые рюкзаки, сменив их на ноутбуки, планшеты или смартфоны, начиненные цифровыми учебниками. Прихватив с собой полный книг электронный ридер, любители путешествовать существенно облегчают вес поклажи и могут почти безгранично расширять дорожную библиотеку. Место занимает лишь цифровое устройство. Устройство может содержать в себе текст любого объема или не содержать вообще никакого текста — на внешнем виде и весе устройства это не отражается. Вдобавок со стороны не видно, какой текст открыт у читателя, если это вообще текст, а не занимательная игра. Утверждается, что именно поэтому эротический роман «Пятьдесят оттенков серого», первоначально выпущенный в дешевом цифровом формате, обрел такой умопомрачительный успех: в электронном виде его можно было читать незаметно для окружающих.

Машиночитаемость гарантирует доступность текста для таких манипуляций, как «обработка текстов». Машиночитаемость также позволяет компьютеру искать цифровой текст, обходя тем самым ограничения человеческого мозга. По сравнению с компьютером мы обладаем гораздо менее точной и объемной памятью. Чем больше текста, тем полезнее становится машиночитаемость. Возможность поиска по тексту является одним из самых мощных инструментов познания, когда-либо имевшихся у человека.

Копируемость. Цифровой текст можно копировать неограниченное количество раз без потери качества и с минимальными затратами. Вопреки утомительному и дорогостоящему процессу полиграфического копирования. Закон об авторском праве, а затем и закон об интеллектуальной собственности возникли в ответ на инвестиционные риски, связанные с печатью. Право собственности всегда являлось источником социальных разногласий, балансируя между правами производителя на владение и экономическую эксплуатацию, с одной стороны, и общественным интересом, требующим широкого доступа к знаниям и культуре, с другой. В цифровом мире проблема скорее обратная — здесь отсутствует дефицит. Просмотр текста в интернете эквивалентен созданию копии на собственном компьютере. Некоммерческая организация Creative Commons, выступающая за реформу авторских прав и их адаптацию к цифровой среде, поменяла традиционной принцип авторского права «все права защищены» на «некоторые права защищены»[147], чтобы расширить свободный доступ и легальное пользование в интернете произведениями, охраняемыми авторским правом.

Подвижность. По сравнению со статичностью печатных текстов, подвижность цифровых текстов — поистине находка! Возможность молниеносно добавлять ссылки, менять форму, размер и шрифт — все это в цифровом пространстве, где мы проводим по многу часов в день, само собой разумеется. Цифровой текст поддается неограниченному манипулированию, и в то же время эта пластичность делает его неуловимым. Веб-сайт, который мы посетили вчера, сегодня может измениться до неузнаваемости и содержать другой текст.

Мультимодальность. В начале XX века фильмы, радио, телевидение и граммофонные записи стали альтернативным источником новостей и развлечений. Все они были конкурирующей с чтением формой времяпрепровождения. Для компьютера нет никакой разницы, представляют ли нули и единицы, передающие информацию, текст, изображение или звук. На одном и том же экране мы можем играть в игры, просматривать цифровые фотографии или фильм, слушать музыку и читать.

Единицы и нули в Сети

Онлайн. Если поколение назад мы говорили «войти в интернет», то теперь круглосуточное пребывание в Сети превратилось в насущную жизненную потребность. Цифровые СМИ почти всегда работают в режиме онлайн. Лишь считаные электронные ридеры по-прежнему доступны в автономном режиме. Статичность и локальность книг, наблюдаемые во время кризиса знаний, сменились мгновенным доступом к интернету из любой точки мира. В сочетании с гиперссылками цифровые тексты образуют «вселенную» документов, которые благодаря Всемирной паутине моментально открываются или скачиваются.

Двусторонний трафик. С самого начала интернет был основан на архитектуре «клиент-сервер» — двусторонней отправке небольших информационных пакетов в форме игры вопрос-ответ. Изначально идея заключалась в том, чтобы посылать эти пакеты по любому мыслимому маршруту. Отключение узла в одном маршруте автоматически приводило к перенаправлению маршрута. Лишь какое-то время спустя революционные возможности Всемирной паутины раскрылись в полной мере, что привело к созданию в начале нового тысячелетия второго поколения сетевых сервисов Веб 2.0.

Веб 2.0 использовал потенциал двунаправленного трафика для создания того, что мы сейчас называем социальными сетями. Подобное развитие Сети означало колоссальную демократизацию средств публикации и вызвало беспрецедентный всплеск самовыражения у пользователей. Благодаря социальным сетям каждый получил возможность публично высказаться. «Ты» — так определил человека года в 2006 году журнал Time, признав тем самым рост популярности и влияния создаваемого интернет-пользователями контента во Всемирной сети.

Гиперссылки. Бумажная книга — это дискретный продукт, имеющий начало и конец. Гиперссылки предполагают ровно обратное. Они представляют собой логическое продолжение идеи о том, что знания или информация не бывают абсолютно независимыми. Заимствование присутствует всегда. В этом смысле гиперссылки развивают концепцию сносок, только с гораздо более широким арсеналом возможностей. Элегантным для автора или издателя способом они предлагают читателю дополнительную информацию в форме ссылок на пояснительный глоссарий или примечания. Они также допускают определенную интерактивность или собственный путь усваивания предоставленной информации. Всемирная паутина целиком основана на идее гиперссылок. Главное ее отличие от изначальной концепции «гипертекста» Теодора Нельсона 1965 года состоит в том, что его двунаправленное движение в Сети породило ссылки, работавшие только в одном направлении и нередко вызывавшие появление ошибки «404» (не найдено). До внедрения Всемирной паутины гипертекстовые системы, такие как «Проект Персей» или «Викторианский интернет», разработанные в восьмидесятых годах прошлого века, были закрытыми, автономными мирами, сохранявшими подобие книжной целостности. Теперь все веб-сайты являются частью одной большой цифровой вселенной, единого подвижного органичного целого, в котором информация из самых разных областей легко связывается при помощи гиперссылок. Эта документальная вселенная расширяется и, похоже, даже дышит, оказывая воздействие на наше мышление, как планета Солярис из одноименного фильма Тарковского (1972).

Последствия оцифровки текста

Благодаря вышеназванным свойствам цифровые медиа захлестнули выстраиваемый веками текстовый мир, чтобы полностью его изменить. Стремительное развитие цифровых медиа с легкостью положило конец самоочевидному господству печатной книги с ее осязаемой основой. Пусть в силу однонаправленного движения между автором и читателем книга отличалась статичной и к тому же весьма иерархичной природой, но она обеспечивала утешительное постоянство и стабильность. В отличие от этого надежного и неизменного, но дефицитного бумажного продукта, его цифровой конкурент оказался нематериальной, текучей и неустойчивой документальной вселенной из связанных друг с другом в двух направлениях онлайн-текстов, вселенной мультимодальной, машиночитаемой, обладающей неисчерпаемыми возможностями запросов. Неудивительно, что подобный радикальный контраст отразился на чтении. Стали ли мы больше читать? Или, наоборот, меньше? Что мы стали читать? И главное — как?

Текстуализация и новый вид устности

Новые медиа взяли на себя многие функции бумажной коммуникации. Письма превратились в имейлы, словари — в сайты онлайн-перевода, академические журналы — в репозитории, книги приобрели электронный формат. Вдобавок, выяснилось, что цифровой текст можно использовать целым арсеналом иных способов. Огромная доля нашей индивидуальной и социальной жизни, прежде никак не связанной с текстом или медиа, теперь оказалась «текстуализирована» и медиатизирована. Эта текстуализация применима не только к знаниям и информации, но и к нашей повседневной деятельности. Мы общаемся с друзьями через социальные сети, совершаем покупки и договариваемся о встречах онлайн, заполняем электронные формы для налоговых органов или страховых компаний. Базы данных, программное обеспечение для презентаций и управления стали неотъемлемой частью нашей работы. Какой сферы жизни ни коснись, текст повсеместно играет решающую роль, требуя от нас соответствующего уровня грамотности.

Самый поразительный феномен — невероятный размах социальных сетей, все сильнее воздействующих на наши взаимоотношения с окружающими. Двустороннее взаимодействие Веб-2.0, лежащее в основе интернета, предоставило всем желающим возможность самовыразиться. То, что изначально казалось исключительно захватывающей дух новой функцией, с удивительной скоростью превратилось в едва ли не священный долг каждого. Сегодня мы не просто имеем возможность записать и обнародовать собственные мысли, но чуть ли не чувствуем себя обязанными это делать. Присутствие в социальных сетях — залог нашего публичного имиджа. Наше «Я» определяется тем, что думают о нас окружающие (или тем, что, по нашему мнению, они о нас думают). Жажда общения и социального взаимодействия привела к навязчивому страху упустить что-то важное (Fear of Missing Out — FoMo), к острой потребности быть на связи всегда и везде.

Подобная свобода публикаций, пусть и представляющая собой высокую ценность, сопряжена с рядом недостатков. Если раньше сомнительные суждения и мысли не выходили за пределы компании друзей в кафе или на вечеринке, то теперь их без стеснения высказывают в блогах, форумах и социальных сетях. Стало не только легче найти единомышленников, но и гораздо сложнее их избежать, поскольку крупные цифровые платформы, как мы вскоре убедимся, функционируют на основе интересов пользователей.

Взрыв текстуальности, обусловленный немыслимой популярностью социальных сетей, несомненно, увеличивает объем подлежащего прочтению материала. С другой стороны, цифровые медиа не только предоставляют, но и отбирают у нас тексты. Поваренные книги, инструкции по применению и бытовые советы становятся обучающими видеороликами в YouTube. Популярная наука приобретает форму Ted Talks. Блоги превращаются в видеоблоги. Текстовые сообщения полностью или частично заменяются фотографиями или видео на смартфоне. Тем самым возникает новый тип устности. В некотором смысле начало этому типу было положено с появлением радио, кино, телевидения. Все более разговорные имейлы и текстовые сообщения, а затем подкасты и видео ускорили процесс. Вышедшие относительно недавно на рынок аудиокниги произвели фурор, оттеснив на второй план печатные издания. Таким образом, в использовании нами средств коммуникации наблюдается явный переход от текста к звуку и изображению.

И все-таки наша текстовая вселенная продолжает расти, притом стремительно. Великое множество текстов создается, сохраняется, ищется, находится и читается на экранах устройств с доступом в интернет: смартфонах, планшетах, ноутбуках, стационарных компьютерах, ридерах и серверах. Объем коллективной памяти этих устройств растет экспоненциально, и объем создаваемого нами текста почти не имеет пределов. Если бумага устанавливает физические границы, то документальная вселенная, похоже, способна бесконечно расширяться в неизмеримом цифровом пространстве. Наш информационный голод неутолим. Однако постепенно мы начинаем осознавать, что центры обработки данных связаны с непомерными энергозатратами и что их нынешний безудержный рост экологически неустойчив.

Экономическая эксплуатация информации о пользователях

Cуть архитектурной схемы «клиент-сервер» заключается в том, что на серверах интернета хранится не только содержательная информация, но и сведения о потоках трафика между узлами в Сети. Данные о том, как мы используем Сеть и хранимую в ней информацию, а также обо всех других видах нашей цифровой деятельности подвергаются оцифровке. Благодаря медиатизации нашей повседневной жизни мы оставляем за собой гигантский цифровой след — данные о посещаемых веб-сайтах, совершаемых покупках, публикациях в социальных сетях, отправляемых электронных письмах и прочем.

Хранение этих данных позволяет, к примеру, приводить в соответствие спрос и предложение. Что касается чтения, то, так же как это происходит с любыми другими медиа, физические продукты все чаще превращаются в цифровые услуги. Вы можете оформить подписку «All-you-can-read», позаимствовать электронные книги в библиотеке или приобрести их онлайн. (Впрочем, слово «приобрести» в случае электронной книги вводит в заблуждение. Вы не становитесь владельцем конкретного экземпляра, как при покупке газеты или книги в мягкой обложке. Вы покупаете лишь лицензию, обеспечивающую временный доступ к тексту.) В результате цифровой сделки в выигрыше остаются две стороны: читатель, которого обслуживают в угоду его предпочтениям, и платформа, получающая доступ к неслыханному изобилию маркетинговой информации. Онлайн-покупка бумажных книг оставляет цифровой след. Продавец, как ястреб, бросается на каждую сделку. Покупателя с лету осаждают просьбами оценить книгу, написать отзыв или купить похожие товары.

На английском языке процесс книгоиздания зачастую описывается как «throwing spaghetti against the wall and seeing what sticks»{56}. Традиционные книгоиздатели экспериментируют наугад. Лишь на практике выясняется, есть ли рынок на тот или иной товар, насколько он обширен и где находится. Неопределенность создает главный фактор риска как для издателя, так и для продавца книг. Цифровые базы данных способны устранить значительную часть этой неопределенности и содействовать более эффективному процессу издания книг и прежде всего их продажи. Когда в бессетевом мире кто-то покупал книгу, знания об этой покупке ограничивались покупателем и продавцом. Поскольку оба участника рынка не обладали совершенной памятью, эти знания носили весьма временный характер. В онлайн-мире все данные об использовании сохраняются и анализируются по умолчанию. Такая сделка, как покупка книги, становится единицей информации в бесконечной серии подобных единиц. Единицы информации хранятся в базе данных, которая, в свою очередь, связана с другими базами данных. Так Amazon располагает вашим профилем с историей всех покупок, книжный магазин знает, как погода влияет на покупательское поведение клиентов, а дистрибьютер получает информацию о скорости оборота каждого издания. Google имеет четкое представление о вашем поисковом поведении, а Kobo досконально известно, до которого часа вы читали прошлой ночью, как долго и какую именно книгу.

Подобный поток данных обо всех цифровых действиях и хранилище цифровых пользовательских данных фактически формируют совершенно новую категорию знаний. Что естественным образом приводит к разнообразным новым формам экономической эксплуатации. Знание — сила, и чем объемнее собрание данных, тем мощнее сила. Так что компании, умело собирающие, хранящие и анализирующие данные, обладают наиболее изрядным весом на рынке. По сути, к ним относятся крупнейшие технологические компании: Apple, Microsoft, Google, Facebook и Amazon. Чем шире масштаб сбора «больших данных», big data, тем выше их ценность и, соответственно, рыночная стоимость компании, которая их собирает. Эту непомерную концентрацию власти в пятерке крупнейших технологических компаний часто называют эффектом Матфея, ссылаясь на цитату из Евангелия от Матфея: «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет».

До тех пор, пока сбор массива данных облегчает нашу жизнь, мы, как правило, не выражаем беспокойства. Однако неутолимая жажда данных со стороны технологических гигантов имеет и теневую сторону. Они используют в своих интересах не только знания об экономических операциях, но и человеческое желание быть замеченным и услышанным в социальных сетях. В этой сфере круп-ные платформы также обладают необъятной властью. Важной моделью получения дохода крупных платформ является продажа данных пользователей в рекламных и маркетинговых целях. Поэтому платформы стараются как можно дольше наблюдать за поведением своих пользователей. Отсюда и возникновение так называемой экономики внимания. Постоянное обновление стимулов удерживает внимание пользователя, позволяя собрать о нем максимум сведений. Таким образом, крупные технологические компании превратились в настоящую индустрию зависимости. Пользователей заманивают поляризующими общество сенсационными сообщениями, приглашают комментировать и делиться мнениями с другими пользователями.

Левых или правых пользователей воодушевляют ссылки на экране к книгам и сайтам, проповедующим взгляды, которых они придерживаются. Феномен информационного пузыря, или пузыря фильтров Парайзера, пусть и подвергающийся критике, по существу, кажется бесспорным, и аналогичный ограничительный эффект обусловлен не только махинациями компаний, но и новыми привычками онлайн-чтения[148].

В результате мы наблюдаем всплеск таких явлений, как фейковые новости, манипулирование, популизм и теории заговора.

Вполне ожидаемо, что все вышеперечисленное приводит к росту недоверия к медиа, а также скептическому и циничному отношению к существованию такого понятия, как правда. Отчасти именно поэтому цифровой текст воспринимается менее серьезно, чем текст на бумаге, как мы убедимся в Главе 6. Обширные эмпирические исследования недвусмысленно свидетельствуют о недоверии к цифровому тексту, но не объясняют механизм его выработки. Весьма затруднительно соединить установленные на индивидуальном уровне обрывочные факты в общую картину (технологических) причин и (социальных) последствий. И все же в нашем распоряжении достаточно доказательств причинно-следственной связи, какими бы интерпретативными и, следовательно, спекулятивными они ни были. Например, легко предположить, что отсутствие доверия к контенту отражается и на медиа, распространяющих этот контент. В конце концов, любой желающий может публиковать материалы в интернете и быть «автором», а форма и содержание цифрового текста изменчивы и, следовательно, непредсказуемы. Кроме того, все громче и чаще говорится об отвлекающем характере цифровой инфраструктуры, предлагающей множество потенциальных видов деятельности, конкурирующих за внимание, особенно с использованием модальностей, когнитивно менее требовательных, чем чтение[149].

Чтобы осчастливить клиента, ему предлагают то, что (основываясь на информации о его местоположении, прошлых нажатиях и перемещениях мыши, предпочтениях и истории поиска), скорее всего, ему понравится. И здесь налицо эффект Матфея: то, что популярно, приобретает еще большую популярность. А непопулярному уделяется меньше внимания, и, следовательно, у него меньше шансов на широкое распространение. С помощью персонализированных алгоритмов цифровая инфраструктура умело управляет читателем и его читательским поведением. Вопреки ожиданиям, основанным на немыслимом богатстве цифровых текстов, наше потребление отнюдь не отличается разнообразием. Пользователь поисковой системы получает результаты, адаптированные под его профиль. Такая персонализация интернета может показаться вполне себе удобной, но в то же время она сужает и искажает информационный мир[150]. Избежать этого довольно сложно. Для расширения информационного поля требуется прежде всего понимание механизмов работы алгоритмов, а также дисциплина и готовность к активному выходу из-под их влияния.

Согласно Оксфордскому словарю английского языка, «медиатизация» означает «действие или процесс, посредством которого средства массовой коммуникации начинают контролировать или влиять на что-либо». Это описание применимо и к интернету. Отдельный интерес представляет этимология термина. В истории медиатизация — это исторический процесс утраты правителем непосредственной (фр. immédiat) верховной власти, подчинение верховному правителю более крупного государственного образования. По сути, это потеря государственной независимости, превращение самостоятельного государства в подчиненное. Таким образом, медиатизация — отнюдь не нейтральное явление. В современном мире под медиатизацией понимается процесс, посредством которого общество становится зависимым от медиа и контролирующих их компаний.

Вопрос конфиденциальности выходит за рамки данной книги, но связь с безудержным сбором пользовательских данных очевидна. Непредвиденное, законное или незаконное сливание данных из разных источников слишком часто приводит к вторжениям в частную жизнь. Крупные технологические компании руководствуются при этом экономическими мотивами, не испытывая мучительных угрызений совести, да и правительства все чаще обращаются к весьма сомнительным средствам в духе Большого Брата из романа Оруэлла.

Новые технологии сопряжены не только с положительным эффектом. Фейковые новости, конспирологические теории, зависимость, снижение разнообразия контента — лишь некоторые примеры зачастую пусть и непреднамеренных, но крайне нежелательных последствий.

Новая концепция знаний

На протяжении долгого времени по случайному стечению обстоятельств книга представляла собой главенствующее средство хранения и передачи информации. Интернет перечеркнул основанную на книжной культуре концепцию знаний как законченного продукта определенного объема, заменив ее чем-то неуловимо-текучим. Стабильность превратилась в нестабильность, где даже факты приобрели эфемерный характер. Тем самым был положен конец неотвратимой логике, нарочитой точности и естественному авторитету печатного линейного текста.

Свойственные книгам вертикальные и иерархические властные отношения становятся горизонтальными, подразумевая равенство читателя и писателя. В Сети упор делается не на индивидуальное знание, а на знания, проистекающие из общего количества трансакций по обмену знаниями в этой Сети. Впрочем, как бы ни разнились книжный и экранный миры, они, разумеется, дополняют друг друга.

Американский политик Генри Киссинджер (1923–2023) утверждал, что цифровые медиа произвели серьезный сдвиг в нашем мышлении, сдвиг, связанный с огромными последствиями для международной политики:

Мы вступили во времена тотальных изменений в человеческом сознании относительно того, как люди смотрят на мир. Чтение книг способствует формированию концепций, готовит ум к взаимоотношениям. Вы должны осознать, кто вы есть. Лидеру необходимы эти качества. Но сейчас мы учимся на фрагментах фактов. Книга — это большое интеллектуальное сооружение; вы не можете удержать его в голове легко или сразу. Вам приходится мысленно бороться, чтобы усвоить содержимое. Теперь же нет необходимости ничего усваивать, потому что каждый факт можно мгновенно отыскать в компьютере. Сегодня нет контекста, нет мотивации. Информация — это не знание. Люди — не читатели, а исследователи, они плавают на поверхности. Новое мышление размывает контекст. Оно все измельчает. Стратегическое мышление о мировом порядке сегодня практически невозможно[151].

Как справиться с этой новой подвижностью и утратой иерархии, мы до сих пор не понимаем. В 1990-е годы Королевская библиотека Нидерландов запустила сервис Dutchess, каталог интернет-ресурсов, представлявший собой отважную попытку библиографического контроля над новыми цифровыми формами знаний, доступными в интернете. Проект продлился недолго. Существующие принципы библиографического упорядочения оказались не только совершенно бесполезными, но и, что гораздо важнее, противоречили всему, ради чего был создан интернет.

Цифровые медиа возникли в результате недовольства основанной на книгах системой знаний. Удалось создать инструмент, позволяющий всем и каждому распространять, пополнять и совершенствовать знания. С динамикой подобного инструмента действительно сложно тягаться. Однако неконтролируемый взрыв подвижности текста и, что не менее важно, его коммерческая эксплуатация, вероятно, оказались побочными эффектами новых технологий, не предвиденными такими мыслителями, как Уэллс, Отле и Буш. Читатель и автор, столетиями державшиеся на почтительном расстоянии друг от друга, сегодня сблизились настолько, что обмениваются идеями на равных. Если читатель наряду с писателем претендует на законную роль в создании знания, то не становятся ли в таком случае факты результатом голосования и консенсуса? Возможно, нам требуется новая концепция знаний, в большей степени отражающая изменчивость и «демократичность» цифровых медиа?

Научное знание приобретает все более «временный» характер — не только как следствие демократического доступа к созданию и использованию цифровой информации, но и в результате увеличения скорости информационного оборота. Подобная быстротечность также проявляется в публикациях всевозможных «полуфабрикатов» научных знаний, таких как, к примеру, наборы необработанных данных, цифровые методы (программное обеспечение) и так называемые препринты (предварительные версии научных публикаций, открытые для комментариев коллег). Логично, что постоянная доступность огромного количества мимолетной информации приводит к замене навыка получения знаний по принципу just in case (на всякий случай) принципом just in time (точно в срок). Действительно, зачем вкладывать усилия в изучение фактов, которые завтра устареют?

Дискурс и аргументация, по-видимому, также становятся жертвами механизма функционирования нового инструмента цифровых знаний. Традиционная передача знаний основана на иерархических отношениях между экспертом и новичком, то есть между учителем и учеником, мало чем отличающихся по своей природе от иерархических отношений между родителем и ребенком. В цифровом мире тексты имеют гораздо менее иерархичную структуру, чем в мире книги. Простой, демократичный характер интернета и зависимость от изолированных результатов поиска приглашают к построению сочинительных связей между фактами вместо подчинительных.

Многие отмечают, что подобный характер цифрового чтения приводит к новому способу написания текстов: с преобладанием сочинительных союзов над подчинительными, перечисления над рассуждением. Безостановочно пролистывая короткие фрагменты текста, экранные пользователи постепенно утрачивают интерес к глубоким размышлениям. То же самое относится и к написанию текстов. Фрагментация при чтении отзывается легковесностью письма{57}.

В своей провокационной книге «Too Much to Know» Дэвид Вайнбергер (1950) справедливо отмечает, что наше представление о знаниях тесно связано с их носителем. Так же как книга является контингентным хранилищем и средством передачи знаний, контингентна и концепция знаний. Следует принять тот факт, что интернет быстро расправляется со знанием как продуктом, противопоставляя ему знание как процесс. Вайнбергер умиленно размышляет о последствиях этого развития, приветствуя эгалитарную инклюзивность, пришедшую на смену элитарной исключительности. Никто больше не остается в стороне от демократической информационной сети, где каждому дана возможность внести свой вклад в широкий обмен знаниями, будь то путем чтения, написания текстов, сравнения или комментирования. Сгенерированные таким образом знания становятся достоянием не узкого круга научной элиты, а всех пользующихся интернетом. Вайнбергер, очевидно, полон решимости принять цифровую реальность за отправную точку и не сокрушаться по поводу связанных с ней утрат. Похоже, его переполняет здоровый прагматизм, однако вопрос в том, не занимается ли он при этом приукрашиванием действительности.

Насколько актуален и надежен сей «демократический» вклад в наши коллективные знания? Тривиальная информация, которую прежде удерживали при себе или в крайнем случае исключительно устно сообщали окружающим, теперь находит свой путь к читателям в виде текстов. (Впрочем, может и не находит, учитывая широко распространенное сетование на то, что сегодня все пишут, но никто не читает.) Вместо того чтобы раствориться в воздухе, подобная информация, зависшая где-то между двумя мирами, приобретает характер сомнительного полупостоянства. И не является ли эта демократизированная сеть знаний лакомой добычей упомянутой выше эксплуатации данных в экономических интересах, со всеми вытекающими последствиями? В чем на самом деле заключается положительный эффект выборочного поиска с продвинутыми алгоритмами по сравнению с цельным чтением и обучением? Того, что в книге «The Internet of Us» Майкл Линч называет Google-knowing?[152] Не приводит ли алгоритмическая предвзятость как раз таки к меньшему разнообразию? Наши нынешние знания в немалой степени зависят от популярности того или иного ресурса. Мы выбираем первый результат, выданный нам Google, или чаще всего посещаемую страницу. Похожий эффект прослеживается даже в науке[153]. Если мы сознательно отбираем информацию, не позволяя Google диктовать нам контент, то даже в этом случае нам не всегда удается избежать эффекта эхо-камеры: пузыря фильтров Эли Парайзера[154].

Нам всем знакома ситуация, когда в кругу друзей кто-то вынимает из кармана смартфон, дабы уточнить фамилию актера, игравшего главную роль в фильме пятнадцатилетней давности. Или двадцатилетней? Как он точно назывался? Для поиска фактов у нас есть Google. Мы находим их, чтобы тут же забыть. Благодаря мгновенному доступу к постоянно растущему объему накопленных в мире знаний мы больше не считаем нужным запоминать прочитанное. Фильмы, возможно, и попадают под категорию «незначительное», однако вышесказанное относится и к более существенному знанию. Впрочем, все исследования приводят к однозначному выводу: для развития критического мышления фактические знания необходимы, и не только потому, что они предоставляют пищу для размышлений. Основные процессы, связанные с критическим мышлением, такие как умение аргументировать и находить решения, тесно переплетены с фактами, хранящимися в долговременной памяти, а не только в Сети[155].

Эфемерное будущее нашего языка

В Журнале для информационных специалистов за июль 2021 года консультант по информационным вопросам Королевской библиотеки Нидерландов Марианна Херманс отмечает, что цифровая динамика представляет собой серьезный вызов для библиотек:

Что, как и где мы храним? Как эта динамика отразится на пользователях и читателях в будущем? Стабильный, линейный аспект текста отступает на задний план. Станет ли все вокруг подвижным, или нам стоит искать новую опору? Королевской библиотеке тоже придется выйти за пределы собственных стен. Время, когда мы занимались исключительно хранением публикаций, миновало[156].

Будущее языка, говорит Херманс, эфемерно. Теперь эфемерно даже прошлое языка — к неудовольствию тех, для кого любые языковые изменения по определению — ухудшение. Но это не та эфемерность, которая интересует Херманс и библиотеки. Речь идет именно о письменном языке, на который цифровизация оказывает существенное влияние. В цифровой документальной вселенной твердая почва все стремительнее ускользает у нас из-под ног.

В своей колонке в газете NRC Handelsblad от 26 октября 2021 года Максим Фебрюари размышляет над высказыванием Херманс: «Плоская поверхность бумаги никогда не была идеальным союзником для нашего подвижного мозга», — пишет Фебрюари.

Сегодня в интернете мы видим, как тексты меняются в одночасье или вообще исчезают. «Тексты становятся текучими, а публикации — обтекаемыми, — пишет Марианна Херманс. — Они больше не носят постоянный, фиксированный характер. Вместо статичного, физического присутствия в книжном шкафу или библиотеке текст приобретает подвижность и динамичность».

Херманс также говорит о поэзии, но для поэзии не всегда имеет значение, зафиксированы ли слова на бумаге или нет. Незыблемость важна для текстов, дающих гражданам некую опору: законов, руководств, директивных документов. Для текстов, которые можно запросить в министерстве и в отношении которых невелика вероятность того, что в один прекрасный день они вдруг станут текучими и исчезнут.

Изменчивость текстов будущего — крайне увлекательный вопрос. К слову, недооцененная политическая тема. В рамках государства текст играет огромную роль, и его устойчивость имеет первостепенное значение. Изобретение книгопечатания и кодификация права обеспечивали эту устойчивость на протяжении прошедших веков, и, можно сказать, что тогдашняя реальность на какое-то время закрепилась на бумаге[157].

Вот перед какой дилеммой мы оказались. С одной стороны, новая пластичность текстов соответствует человеческой сущности и изменчивости, характеризующей наше земное существование, где единственная уверенность состоит в ее отсутствии. Ритмичные, то появляющиеся, то исчезающие строки в «подвижных стихах» Тоннуса Остерхофа{58}, с их непредвиденным расположением на бумаге, всякий раз играют с нашими ожиданиями. Нам никуда не деться от цифровой динамики — хотим мы этого или нет. Но одно дело поэзия. А что, если подобная динамика возобладает в религии, праве и науке? «Вопрос этой подвижной эпохи заключается в том, как обеспечить юридическую определенность, когда все эфемерно», — замечает Фебрюари.

Помимо философских размышлений, на ум приходит чисто практическое соображение о том, что подобная цифровая динамика предъявляет гораздо более высокие требования к читателю, чем предсказуемость на бумаге. Именно эта дополнительная когнитивная нагрузка обуславливает цифровое неравенство. Как справиться обществу с этим испытанием?

Термин «демократический», применяемый для описания цифровой системы знаний, звучит красиво, но вводит в заблуждение. Разумеется, в Сети в качестве создателей и потребителей знаний присутствуют миллионы людей. Наряду с институтами образования и библиотеками интернет стал новым «эпистемическим источником» для всех, кто имеет к нему доступ. Но давайте не будем забывать, что этот доступ не самоочевиден. Дихотомия между имущими и неимущими — безвременное явление. Однако в цифровой среде неимущие отстают от имущих не только в экономической сфере, но и в интеллектуальной. Существует феномен так называемого вторичного цифрового неравенства, того, что Майкл Линч называет «эпистемическим неравенством». Оно связано с тем, что подвижность цифрового текста и навигация — в первую очередь скроллинг, гипертекст и интерактивность — предполагают более высокую когнитивную нагрузку, чем использование печатных текстов. Что, согласно данным некоторых исследований, является препятствием в первую очередь для читателей, обладающих меньшими знаниями по предмету и более низким уровнем рабочей памяти, а также в целом для людей с более низким уровнем образования[158]. Вдобавок, для того чтобы видеть дальше своего носа, требуется определенная дисциплина. Цифровая среда беспрестанно взывает к личной ответственности за то, чтобы отделять факты от мнений, значимое от второстепенного. Многие не справляются с этой задачей и, перегруженные информацией, предпочитают искать укороченные, недвусмысленные тексты.

Цифровые медиа, безусловно, предлагают альтернативу книге как инструменту познания. Но являются ли они той альтернативой, которую мы ищем?

Экранное чтение завоевывает мир

Несмотря на то что в начале XX века книга утра-тила свой возвышенный статус, она оказалась на удивление устойчивым средством коммуникации. Среди всех медиа и модальностей текст был оцифрован первым. Тем не менее восемьдесят процентов книжного рынка по-прежнему составляют бумажные книги. В то время как прочие медиа (музыка, фотографии, кино и видео) потребляются почти исключительно в виде единиц и нулей на цифровых устройствах, цифровая революция в мире текстов и книг застопорилась. Отчасти, вероятно, в силу того, что в случае с книгой бумага — неотъемлемая часть чувственного восприятия. Для кино и музыки (речь идет о среднестатистическом потребителе, кино- и меломаны остаются за скобками) носитель играет гораздо меньшую роль, поскольку потребляется лишь содержание (изображение и звук). Заметим к тому же, что на протяжении веков мы живем с книгами в своего рода симбиозе. Книги столь прочно закрепились в нашей повседневной жизни, что по-прежнему ежедневно напоминают нам о своем существовании.

В XXI веке цифровые медиа подвергли устойчивость книги серьезному испытанию. В то время как функциональное чтение, особенно с появлением электронной почты и Всемирной сети, стало как никогда важным, чтение как способ удовлетворения интеллектуального любопытства и средство для отдыха сошло на нет. Читатели длинных текстов всегда составляли ничтожно малый процент, но сегодня, похоже, их стало еще меньше. Продажи книг сохраняют стабильность, но это не значит, что все продаваемые книги на самом деле читаются. Книги остаются относительно недорогим способом приобретения символического капитала, как для собственного журнального столика, так и для того, кому вы преподносите книгу в подарок. Именно в силу важности символического капитала юристы, даже сейчас, когда кодексы и юриспруденция предлагаются в цифровом формате, по-прежнему заставляют свои кабинеты внушительными коллекциями печатных изданий.

Мы уже выяснили, каким образом цифровые медиа вытесняют книги. Наряду с текстами на экранах, за наше внимание борются мелькающие на тех же самых экранах кино, радио, телевидение и все современные носители звука. Текст также вытесняется другими модальностями. Существует жесткая мультимедийная конкуренция за фактологические знания, которые всегда были важным побудительным мотивом к чтению. Сегодня, чтобы идти в ногу со временем, похоже, нет необходимости полагаться на чтение, тем более длинных книг. Свойственная старшему поколению привычка читать считается старомодной.

Однако сейчас нам известно, что чтение, и в первую очередь вдумчивое чтение, непроизвольно сопряжено с важными для развития нашей культуры аспектами. Благодаря чтению мы расширяем словарный запас, стимулируем абстрактное мышление и навыки аргументации, знакомимся с другими культурами, развиваем толерантность и эмпатию. Чтение шлифует наш интеллект, держит мозг в тонусе и благоприятствует духовному росту. Дигитализация подрывает прежде всего ментальную дисциплину, концентрацию, способность к абстрактному мышлению, рассуждению и пониманию аргументации.

Цифровые медиа, разумеется, не отменяют текст и чтение. В цифровой среде чтение важно как никогда. Однако мониторы, как выясняется, препятствуют вдумчивому чтению, что оказалось одним из неожиданных и непредвиденных последствий новой технологии. Невзирая на то что вдумчивое чтение книг никогда не было универсальным, оно, безусловно, формировало образовательные стандарты. Экраны же диктуют совершенно иной способ чтения, противоречащий основным свойствам книжной культуры. Именно здесь возникает водораздел между поколениями. Воспитанное на книгах старшее поколение способно выбирать. Для того, кто обладает дисциплиной и концентрацией, чтобы осилить книгу, не составляет труда прочесть и более короткие тексты на экране. Цифровое поколение выросло с экранами; скоростное гиперчтение{59} — для него абсолютно естественный способ восприятия текстов. Однако умение читать короткие тексты на экране не обязательно подразумевает умение читать книги. «Анну Каренину» можно прочесть и на экране мобильного телефона, но не каждому такое под силу. Желающий читать вдумчиво, пусть и с экрана, должен проявить нешуточное упорство. Что на практике оказывается довольно затруднительно. Даже человек, одолевший всю «Войну и мир» на мониторе телефона, позже отказался от идеи равнозначности бумаги и экрана[159].

При выборе носителя текста (бумажного или цифрового) молодые люди вряд ли руководствуются соображениями развития ментальной дисциплины. Этот выбор определяется скорее удобством (или ценой), нежели соответствием поставленной цели, например обучению.

Канадский философ и культуролог Маршалл Маклюэн еще в 1967 году утверждал: «Не зная, как действуют средства коммуникации, невозможно понять общественные и культурные изменения»[160]. Вдумчивое чтение — продукт печатных изданий; мониторы продвигают гиперчтение. Этот факт в очередной раз подтверждает мысль того же Маклюэна о том, что средство коммуникации определяет содержание и манипулирует им: «средство передачи сообщения — это и есть сообщение». Часто отмечалось, что само по себе гиперчтение не ново. Подобное исследовательское и поисковое (стало быть, поверхностное) чтение существовало веками, а значит, необходимо человеку. Постоянно (сознательно или бессознательно) придерживаться в экранной культуре формы чтения, являющейся продуктом книжной культуры, разумеется, бессмысленно. Чтение на бумаге не является естественным мерилом вещей. Гиперчтение имеет право на существование. Оно просто служит другой цели, вовсе не заменяя собой вдумчивое чтение.

Как бы мы ни старались, нам — каждому человеку и обществу в целом — никуда не деться от воздействия новых медиатехнологий. Как говорил Маклюэн, сначала мы создаем медиа, а потом медиа создают нас. Даже при попытке отчаянного сопротивления экранной культуре общество все равно будет меняться. Поэтому приобщение к новейшим технологиям оказывается неизбежным. Теоретически Платон мог выбрать, принимать письменность или нет. Еще совсем недавно человек среднего возраста теоретически мог бы продолжать пользоваться печатной машинкой вместо компьютера. На практике же даже у Платона не было выбора, а те, кто сегодня отказываются от компьютеров и смартфонов, остаются отрезанными от информационного поля, а следовательно, от общества.

Технологические свойства и скрытые потенциальные возможности экранов сопряжены с серьезными социальными последствиями. Поглощение нашего внимания посредством быстро меняющихся стимулов в коммерческих интересах вызывает серьезные проблемы с концентрацией и сокращение объема внимания. В ответ тексты укорачиваются. В первую очередь это относится к социальным сетям, электронной почте, текстовым сообщениям, блогам и прочим цифровым текстам. Однако подобная тенденция прослеживается даже в науке. Исследователи Наоми Барон (1946) и Энн Манген (1969) выяснили, что средний объем предлагаемой студентам литературы как в Америке, так и в Европе (Норвегия) снижается[161]. Монография (научный труд в виде книги с углубленным изучением одной или нескольких тесно связанных между собой тем) также переживает тяжелые времена. Констатируемый многими монографический кризис обусловлен различными причинами. В том числе склонностью гуманитариев, традиционно выпускающих большое число монографий, следовать издательской культуре точных наук, где тон задают короткие статьи. Так или иначе, в настоящее время монографии менее востребованы. В своем исследовании Барон исходит из того, что публикуемые академические книги также уменьшаются в объеме. Об этом свидетельствует популярность серии коротких книг, таких как «Princeton Shorts», «UNC Press Shorts», «Stanford Briefs», «Chicago Shorts», «Very Short Introductions Oxford University Press»[162].

Когда книга Маклюэна появилась в продаже, многим показалось, что в последнем слове названия сделана ошибка и что правильное название книги — знаменитый афоризм Маклюэна «the medium is the message» («средство коммуникации является сообщением»). Однако за счет смены одной буквы в слове «massage» возникло как минимум два новых смысла: «средство коммуникации как массаж» и «средство коммуникации как век масс» (Mass Age)[163]. Маклюэн имел в виду, что используемые нами средства коммуникации воздействуют на наше мышление. Если быть более точным: каждое средство коммуникации по-своему взаимодействует с нашими органами чувств и определяет, как мы воспринимаем мир. «Все медиа являются расширениями какого-либо человеческого чувства или свойства — психического или физического. Колесо — это расширение ноги. Книга — расширение глаза. Одежда — расширение кожи. Электрическая сеть — расширение центральной нервной системы. Средства коммуникации, изменяя среду, меняют наши чувственные пропорции, образцы восприятия. Расширение любого чувства изменяет образ нашего мышления и деятельности — нашего восприятия мира. Когда изменяются эти соотношения, изменяются и люди».

Разделение монографии на отдельные главы для облегчения поиска, приобретения и прочтения равным образом становится все более распространенной практикой. Прочтение научного труда целиком, в соответствии с замыслом автора, — скорее исключение, нежели правило. Это касается и ненаучной литературы — все больше издателей предпочитают выпускать короткие тексты[164]. Цифровые тексты часто публикуются в качестве так называемых лонгридов, отнюдь не оправдывающих свое название, — на самом деле это довольно сжатые, разбитые на части всевозможными мультимедийными элементами тексты, хотя они и длиннее журнальных или газетных статей, из которых возник этот новый жанр.

Развитие, начавшееся с появления письменности и книги (Глава 3), в XX и XXI веках стремительно ускорилось. От возникновения письменности до изобретения печатного станка Гутенберга прошло пять с половиной тысяч лет. От печатного станка до создания Всемирной паутины — всего пять с половиной столетий. Как мы уже убедились в Главе 3, технологии следуют собственному курсу развития. Наши изобретения порождают обилие непредвиденных возможностей (так называемых аффордансов), которые мы, разумеется, используем. Что само по себе не так уж странно, однако власть технологических гигантов (Big Tech) над обществом в целом и каждым человеком в отдельности вызывает нешуточное беспокойство. Что, если будущее нашей культуры отдано на откуп компаниям, руководствующимся преимущественно прибылью акционеров в ущерб интересам общества? Более «демократический» доступ к знаниям не обязательно подразумевает бóльшую политическую демократию.

Технологические нововведения задумываются, как правило, для решения какой-либо проблемы. В настоящей главе мы задаемся вопросом, оправдывают ли они свое предназначение. Похоже, что цифровые технологии смогли решить далеко не все обозначенные выше сложности. Текст и, следовательно, язык по-прежнему сохраняются в качестве основной среды для всех важнейших знаний. Неуклонно разрастающийся параллельный мир на бумаге в эпоху цифровых технологий лишь расширяется, а виртуальная документальная вселенная теперь, похоже, и есть наш «реальный» мир. Знания и чтение не сделали человека высоконравственным существом и не помогли искоренить войны. Цифровое чтение и информационные технологии, пытающиеся заменить печатную продукцию, не избавили нас от информационной перегрузки и не предложили адекватного способа решения мировых проблем. В одном из своих эссе в сборнике «Мировой мозг» (1938) Герберт Уэллс писал о времени, когда на земле почти не останется неосведомленных или дезинформированных людей. Даже Всемирная паутина не стала тем инструментом познания, который смог оправдать это ожидание. Интернет и цифровые медиа были призваны сделать знания более управляемыми, однако экспоненциальный рост информации и кризис концепции знания не способствовали лучшему усвоению знаний. Не преуспели мы и в управлении технологическим потенциалом. Улучшилось ли за восемьдесят лет, после того как Уэллс написал свой «Cri de coeur», наше положение? Похоже, что стоящие перед нами вызовы по мере развития наших знаний и технологий лишь приумножаются.

Можно ли избежать того — и в этом заключается второй вопрос, — чтобы технологии, решая одни проблемы, не порождали новых? Ни одно нововведение не безупречно. Цифровые технологии создавались для того, чтобы облегчить нам жизнь и предоставить в наше распоряжение больше свободного времени, однако в то же время обусловили зависимость пользователей и ограничили их вовлеченность в окружающий мир. Нам обещали свободу и легкость — мы получили рабство и стресс. Вирусы и сбои в работе Сети стали частью повседневной реальности и не поддаются искоренению. Технологии живут собственной жизнью, лишь в некоторой степени подчиняясь нашему управлению. Все технологии, всегда и везде, связаны с непредвиденными последствиями. Мы должны более отчетливо представлять себе эту неизбежную закономерность. Что подводит нас к следующей главе под названием «Кризис чтения».

Глава 6. Кризис чтения

Вы медленно пролистываете увесистое субботнее приложение. Пробежав глазами настраивающий на мрачный лад раздел новостей и очередную колонку, вы попадаете на страницу с рецензиями на фильмы и сериалы. На Netflix вышел новый сериал о трагической жизни молодой шахматистки в шестидесятых годах прошлого века. Пять звезд… неплохо. Погуглив, вы выясняете, что сериал снят по роману, написанному в восьмидесятых годах. Вы знакомы с творчеством американского автора по захватывающей книге об инопланетянине, прилетевшем на Землю и не сумевшем вернуться на свою далекую планету. Вы вспоминаете, что в начале восьмидесятых эта книга легла в основу фильма с участием известной поп-звезды. Отличный фильм, вы смотрели его раза три, не меньше. Незадолго до своей смерти — лет через 35 лет после выхода фильма — поп-звезда придумал продолжение романа в виде успешного мюзикла. Очень трогательного — было бы здорово увидеть его еще раз. К счастью, у вас есть книга. Теперь вы стоите перед выбором. Подождать, пока доставят покетбук о шахматистке, или погрузиться в сериал на Netflix. Вообще-то, прежде чем смотреть экранизацию, вы всегда читаете книгу. Это ваш принцип. Однако в конце напряженной рабочей недели вы, как никто, заслужили отдых. Включаете телевизор… Вы, кстати, еще планировали дочитать новый роман первого нидерландского лауреата Международной Букеровской премии. В следующие выходные тогда. Сообщение от приятеля: «Ты уже видел мини-сериал о любовной интрижке между тем циничным обозревателем и стажеркой?» Вы отвечаете: «Нет, а что?» — «Потрясающий! Поставлен по одноименному роману. Всего четыре серии. Книгу читать не обязательно!»

Мало кто не считает чтение важным. Тем не менее жалобы на то, что люди перестали читать книги, не утихают. Даже если вы не узнали себя в нарисованном выше портрете, то наверняка перебрали в памяти своих знакомых и коллег. Таких людей никак нельзя назвать неграмотными. Они единодушно признают важность чтения — им просто больше недосуг читать.

Угасающий интерес к книгам — широко распространенное явление, и в первую очередь среди молодежи. Прежде чем проиллюстрировать сказанное цифрами, оговоримся, что статистика ограничивается показателями чтения газет, журналов и книг. При этом чтение электронных писем, текстовых сообщений, рекламных брошюр, руководств, приглашений, программ, счетов-фактур, бланков заказов и тому подобного в расчет не берется. Общее время, затраченное на чтение слов во всех формах и контекстах, вероятно, даже увеличивается, хотя его и сложно отследить. Чтение объемных книг — отдельный случай, и здесь цифры действительно рисуют мрачную картину.

Упадок чтения

Если взглянуть на статистику, то время, потраченное на чтение печатных медиа (газет, журналов и книг), в течение уже довольно длительного периода последовательно сокращается. Если в 1975 году нидерландцы читали в среднем 6,1 часа в неделю, то в 2005-м всего 3,8 часа, а в 2018 году — менее полутора часов, при этом уровень читающих снизился с 96 до 83 процентов. Эти голые цифры требуют, разумеется, пояснения и уточнения. Следует, к примеру, обратить внимание на возраст читателей, поскольку упомянутые проценты являются средними показателями. В возрастных группах до 35 лет количество читающих и время, затраченное на чтение, сокращалось еще стремительнее[165].

За тот же период (начиная с 1975 года) в объемах книжных продаж наблюдались огромные колебания, увенчавшиеся спадом. В восьмидесятые годы прошлого столетия уровень продаж книг уменьшился с 34 миллионов в 1975 году до 27 миллионов в 1990 году. Затем последовал рост — до 40 миллионов в 1997 году, вновь сменившийся резким спадом, до 33 миллионов в 2002 году. На рубеже веков продажи снова возросли, достигнув беспрецедентного пика в 2008 году, когда был продан почти 51 миллион экземпляров. С тех пор объем продаж стабилизировался (не считая спада в 2014 году до 37 миллионов) на отметке 41 миллион, что примерно на 20 процентов меньше, чем на пике 2008 года[166].

Сокращение числа выданных книг в публичных библиотеках можно назвать драматичным. Если в 1994 году читателям выдавалось 180 миллионов экземпляров, то в 2000-м — уже 142 миллиона, в 2010-м — 93 миллиона, а в 2019 — всего 61 миллион. Даже если часть спада после 1999 года можно объяснить методологическими изменениями, общая картина существенно не меняется. С другой стороны, количество выдаваемых электронных книг увеличивается: с 0,8 миллиона в 2014 году до 3,5 миллиона в 2018-м и 5,6 миллиона в 2020-м, равно как и выдача цифровых аудиокниг (с 0,34 миллиона в 2016 году до 1,3 миллиона в 2018-м и 2,6 миллиона в 2020-м), но этот рост никоим образом не компенсирует потери в объемах выдачи бумажных книг. Членство в публичных библиотеках идет на убыль: с 4,6 миллиона человек в 1994 году до 3,6 миллиона в 2019-м[167].

Как это часто бывает, цифры выглядят пессимистичнее реального положения дел. Они, к примеру, не учитывают активность читателей на цифровых платформах для публикации фанфиков, таких как Wattpad. Вполне возможно, что данные об этой активности немного скорректировали бы пугающую статистику.

Угасающая мотивация к чтению

Нидерландская молодежь читает все реже и с меньшим удовольствием. Разумеется, она прочитывает множество коротких текстов в виде сообщений на смартфоне или сжатых обзоров материала в школьных учебниках, но затрачивает все меньше времени на вдумчивое чтение более длинных текстов или книг. Отчасти поэтому у молодых людей выхолащиваются навыки чтения, что отражается на их успеваемости в школе и в обществе, а впоследствии — на жизнедеятельности[168].

Возможно, это прозвучит странно, но о причинах столь резкого падения интереса к книгам нам известно далеко не все. По всей вероятности, телевидение сыграло в этом упадке гораздо меньшую роль, чем считалось ранее. Во всяком случае, его появление не сопровождалось стремительным снижением книжных продаж. Нашествие компьютеров и ноутбуков, а затем смартфонов и планшетов, напротив, оказало серьезное влияние на чтение книг. Исследования причин упадка до сих пор не проводилось, но мы можем сделать информированное предположение. Вполне вероятно, что рост использования цифровых мониторов привел не только к сокращению времени, остающегося на чтение, но и к уменьшению мотивации к чтению среди молодежи и взрослых. Результаты обследования, проведенного Международной программой по оценке образовательных достижений учащихся (PISA) в 2018 году в государствах — членах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), свидетельствуют о том, что по сравнению со сверстниками в других странах пятнадцатилетние нидерландцы имеют самый низкий интерес и мотивацию к чтению.

Одно можно сказать наверняка: потребность обращения к книгам для получения знаний и удовольствия резко сократилась. Содержащаяся в книгах информация доступна сегодня на экранах в виде аудиокниг и подкастов, фильмов, сериалов, лекций Ted Talks и видео на YouTube. В стремлении избежать ненужных усилий и упростить себе жизнь люди, даже образованные и начитанные, все чаще обходятся без книг. Когда мы что-то слушаем или смотрим, мы затрачиваем меньше умственных усилий, чем когда читаем. Поэтому выбор делается легко[169]. Более того, мы нередко предпочитаем прослушивание чтению, чтобы освободить зрение для других занятий.

А стоит нам уютно расположиться за экраном, как на нас моментально обрушивается шквал онлайн-развлечений, включая социальные сети: Facebook, Twitter, Instagram{60}, TikTok. Вдобавок за наше ограниченное внимание ведется ожесточенная борьба между крупными технологическими платформами, которые стремятся заполучить о нас максимум информации, чтобы продать ее рекламодателям. Тем самым неотъемлемое присутствие в нашей жизни экранов и их притягательная сила являются одной из важнейших причин снижения мотивации к чтению.

Необузданная свобода, несомненно, — одно из величайших достижений цифровой среды. Пользователь волен читать, смотреть, слушать все, что душе угодно, в любое время и в любой форме. Однако в отношении чтения эта абсолютная свобода имеет теневую сторону в виде разнообразных отвлечений, доступных на том же экране, где читается книга. Наше внимание отвлекается не только на гиперссылки, но прежде всего на многочисленные искушения, которыми соблазняет экран. В итоге постоянно возникает вопрос: читать или не читать? И поскольку использование почти всех альтернатив чтению легче, решение продолжить или приступить к чтению требует строгой дисциплины. Мозг любит отвлекаться и едва ли способен устоять перед движущимися изображениями.

Внимание к движению было функциональным с точки зрения эволюции, когда природа еще изо дня в день угрожала человеку. Тот, кто вовремя не замечал движения хищника, становился добычей. Успехи в укрощении природы еще недостаточно усвоены примитивной частью нашего мозга, и потому мы до сих пор не можем подавить этот рефлекс. Равно как и рефлекс запасаться продуктами впрок, невзирая на то что вероятность испытать настоящий голод в современном западном обществе невысока. Тем не менее мы легко ведемся на соблазны в виде жирных снеков — желательно соленых или сладких, которым ежечасно подвергает нас коммерция. Так же как наше тело по-прежнему приспособлено к давно минувшей угрозе голода, наш мозг, словно датчик, реагирует на любое движение. Поэтому вполне объяснимо, что мы испытываем трудности с чем-то столь неестественным, как чтение. Нам приходится не только самим сидеть без движения, чтобы читать, но и в течение длительного периода времени удерживать внимание на неподвижных строчках. Развитие в себе когнитивного терпения превращает чтение в победу над собой, которую не следует недооценивать.

Считается, что в цифровом мире всегда есть чем заняться. Платформы с интерактивным компонентом, такие как Facebook и Instagram, или платформы наподобие YouTube и Netflix, осведомленные о наших вкусах и автоматически показывающие следующий выпуск любимого телешоу, с легкостью выигрывают у книг состязание за внимание. Эти крупные цифровые платформы наравне с геймингом пытаются вызвать максимальную зависимость от них, потому как зависимость означает деньги. Вопрос о том, как чтению конкурировать с цифровыми услугами, которые становятся все агрессивнее и изощреннее в захвате нашего внимания, звучит как никогда актуально. Красные точки напротив непрочитанных сообщений оказывают столь же принудительное воздействие, как и обещание вознаграждения в виде лайков и иных форм мгновенной обратной связи. Центр вознаграждения в мозге становится настолько зависимым, что такая деятельность, как чтение, где вознаграждение приходит лишь после недюжинных усилий (если вообще приходит), может показаться довольно скучной.

Между тем, помимо притягательной силы мониторов, существует еще одна причина неуклонного роста использования экранов — с сопутствующим снижением мотивации к чтению. А именно стремление не отставать в информационной гонке: навязчивый страх упустить что-то важное (Fear of Missing Out — FoMo). Экранные пользователи чувствуют себя обязанными получить максимум знаний в минимальный промежуток времени. За период, необходимый для прочтения целой книги, можно прозевать массу новостей. Готовы ли мы отсоединиться на время от жизненно важной артерии, которой теперь стал интернет? Хотим ли мы потратить драгоценные минуты на уединение? Сетования на информационную перегрузку не новы. Вскоре после изобретения Гутенбергом печатного станка люди начали жаловаться на бесконечный поток книг и прочей печатной продукции, обрушившийся на усердного читателя[170]. Сегодня, в эпоху цифровых технологий, мы знаем, что этот поток не остановить. 2002 год принято считать началом цифровой эпохи. В том году объем цифровых данных в мире впервые превысил объем аналоговых данных. С каждым годом объем цифровой информации удваивается.

Очевидно, что мотивация к чтению упала до рекордно низкого уровня. Львиная доля информации (если не вся), которую можно почерпнуть из книг, доступна в интернете. Равно как и бесконечное разнообразие цифровых развлечений, требующих несравненно меньших умственных усилий. Если добавить к этому острую необходимость не отставать от все более торопливого информационного общества, то чтение, похоже, обречено. Предваряя следующий раздел про чтение с экранов, добавим к списку факторов, препятствующих чтению, еще один. В 2008 году Николас Карр произвел много шума статьей «Делает ли Google нас глупее? Что делает интернет с нашим разумом», опубликованной в журнале The Atlantic. В статье, которая позже легла в основу книги «На мелководье» («The Shallows»)[171] 2010 года, он поделился с читателями своим опытом использования экрана. В какой-то момент у него возникло ощущение, что он больше не мог сосредоточиться на чтении длинных текстов. В результате взаимодействия с цифровой информацией он, сам того не ведая, выработал новую практику чтения, мешающую чтению книг.

Недавние исследования подтвердили, что выводы Карра не были выдумкой. Во-первых, чтение с планшета, смартфона, ноутбука или компьютера более поверхностно и фрагментарно, нежели чтение печатных книг. Впоследствии эмпирические исследования выявили так называемый эффект обмеления — результат фрагментарного потребления цифровой информации: скачкообразно, перепрыгивая с одной темы на другую[172]. В следующем разделе мы подробно рассмотрим причины подобного эффекта. Чем больше мы привыкаем прочитывать по диагонали множество коротких фрагментов, тем труднее нам удерживать внимание на длинных и сложных текстах. В результате чего снижается мотивация к чтению. Мы уже обсудили, что комфорт цифровой вселенной представляет собой заманчивую альтернативу требующим умственного напряжения длинным и сложным текстам. Чем меньше вызовов мы ставим перед собой, тем хуже наш разум с ними справляется, тем чаще мы склоняемся к выбору цифрового комфорта. В итоге в цифровом сообществе возникает заколдованный круг, в котором чтение, по мере того как мы поддаемся собственной лености и поиску легких путей, становится все более сложной задачей. Это тем паче относится к чтению длинных текстов с экранов — исключение составляют простые электронные книги, подключающиеся к интернету исключительно для загрузки новых произведений.

Чтение с экрана

Интенсивное использование мониторов — всего лишь необходимость для выживания в современной экранной культуре. Впрочем, отнюдь не горькая необходимость. Блага цифрового мира столь велики, что возвращение к доцифровой эпохе немыслимо. Интернет дает каждому право голоса: от тихого шепота до крика в рупор. Никто не хотел бы лишиться этого права. Скорость и легкость, с которой единомышленники со всего мира находят друг друга, столь же соблазнительны, сколь и безграничный доступ к знаниям на пару с пульсирующим потоком текущих новостей. Чтение с экранов имеет неоспоримые преимущества. В некоторых случаях экраны даже предпочтительнее бумаги. Онлайн-доступ к чрезвычайно широкому выбору текстов разжигает любопытство и сулит приключения, в которые можно отправиться, не вставая со стула. Удобство поиска в цифровом тексте не знает себе равных. Часто справедливо восхваляется предельная портативность электронных книг. На цифровом устройстве, по весу не превышающем бумажную книгу, можно носить с собой практически неограниченный объем текстов. Возможность увеличивать размер шрифта является благословением для пожилых людей. В электронные книги нередко встроен словарь, позволяющий не только мгновенно находить и переводить нужное слово, но и делать пометки. В сфере образования цифровая гибкость способствует созданию «индивидуальных» учебных материалов, адаптированных к сильным и слабым сторонам учеников.

Более того, экраны предлагают непредвиденную, но широко приветствуемую возможность читать незаметно в общественных местах. Мы уже обсудили, какую роль подобная форма анонимности сыграла в успехе романа «Пятьдесят оттенков серого». Есть мнение, что пригождается она и увлекающимся чтением школьникам, которые не хотят слыть «ботаниками» среди сверстников, сидящих исключительно в социальных сетях. Тем самым они, правда, перестают служить образцами для подражания своим нечитающим одноклассникам, точно так же как и нечитающие родители (которых становится все больше) — своим детям. Как показывают исследования, использование цифровых устройств для чтения, особенно среди нечитающих мальчиков, позволяет продемонстрировать принадлежность к цифровому поколению и может оказаться решающим фактором в пробуждении интереса к чтению книг[173].

Зачем же отказываться от этих и прочих бесчисленных благ, предлагаемых экранами, даже если бы это было возможно? Нужно ли вообще искать корни проблемы в экранах? Причины снижения мотивации к чтению книг касаются и чтения с экранов. Их использование в значительной степени определяется различными присущими технологии свойствами, которые, в свою очередь, обуславливают превосходство одних видов применения над другими. В конечном счете, однако, люди сами решают, как обращаться с той или иной технологией. Отрицательное воздействие цифровых технологий на мотивацию к чтению, каковы бы ни были печальные последствия, — не более чем непреднамеренный побочный эффект. Как известно, любое преимущество может обернуться недостатком. Так, например, функция поиска — незаменимое достижение электронных книг — открывает возможность читать исключительно фрагменты безотносительно контекста. С одинаковой легкостью Веб 2.0 предоставляет голос как обездоленным, угнетенным и бесправным, так и хейтерам и провокаторам. И подобных темных сторон в волшебном экранном мире немало. Поскольку мы на них не зацикливаемся, они не так сильно бросаются в глаза, как преимущества. Тем не менее очевидно, что цифровой мир изрядно воздействует на нашу мотивацию к чтению, и прежде всего к чтению более длинных текстов. Какую же роль играет экран, если говорить о качестве чтения?

Когда речь заходит о различиях между бумажными книгами и цифровым текстом, первое, что, вероятно, приходит на ум, — это материал, физический носитель. С одной стороны, шуршащие матово-белые страницы бумажной книги — без бумаги нет текста. С другой — блестящий, пахнущий электроникой экран устройства, на котором текст, словно Мефистофель из «Фауста», появляется как бы из ниоткуда. В обоих случаях текст образуют буквы — темные на светлом фоне либо наоборот. Когда-то между экраном и бумагой была существенная разница в разрешении. Электронно-лучевые трубки (ЭЛТ), поставляемые с первыми ПК, имели весьма ограниченную частоту обновления. Более дешевые версии страдали мерцанием изображения, что отражалось на скорости чтения и даже на понимании текста. За последние десятилетия технологии настолько усовершенствовались, что чтение с экранов больше не является технической проблемой или, по крайней мере, не должно ею быть, поскольку пользователи все равно по-прежнему жалуются на усталость[174].

Несмотря на то что за прошедшие десятилетия исследования сосредотачивались в первую очередь на проблеме носителя, фактическое влияние экранов на опыт чтения объясняется не столько качеством носителя, сколько все более частым и глубоким погружением пользователя в беспрестанно расширяющийся мир за экраном. Вплоть до начала 1990-х персональные компьютеры служили преимущественно для обработки текстов и электронных таблиц. Компьютеры обычно работали офлайн, а возможность подключения к провайдеру стала революционным нововведением. Повсеместное распространение Wi-Fi в наши дни свидетельствует о том, что использование экрана определяется инфраструктурой, простирающейся за экраном: интернетом, Всемирной паутиной и особенно Веб 2.0.

Свобода пользователя выбирать собственный путь среди несметных богатств документальной вселенной — одно из эпохальных достижений мира цифровой информации. Однако свобода возлагает на него дополнительную ответственность — не поддаваться встречающимся на этом пути соблазнам. В онлайн-среде нет фиксированного порядка чтения (как при пошаговом чтении каждой строки в классической зигзагообразной форме). Короткие и фрагментарные тексты с гиперссылками предоставляют больше вариантов, но меньше линейности. Читателя приглашают перемещаться по гиперссылкам, целенаправленно и методично искать и изучать информацию, прокручивать экран, погружаясь в бесконечное исследование. Оторвавшись от физического носителя, читатель следует тому, что в мире дизайна называется desire path вместо design path. Разумеется, различие между цифровой и аналоговой средой не является абсолютным. Электронные книги, к примеру, призваны имитировать бумажные книги и поощрять пошаговое чтение. А в мире печатного текста, используя оглавление и указатель, вполне можно протоптать собственную тропинку. Однако чем больше гиперссылок, тем настойчивее приглашение читателю взять бразды правления в свои руки и тем самым, по сути, превратиться в соавтора текста. В конечном счете отбором и объединением информации в цельную и связную историю занимается не поставщик, а получатель. Читатель несет ответственность за текст, созданный им самим во время чтения[175].

Дополнительная ответственность (по сравнению с чтением на бумажных носителях) распространяется и на отслеживание всех изменений в области аппаратно-программного обеспечения. На каком устройстве вы предпочитаете читать: электронном ридере, ноутбуке, смартфоне или планшете? Каждое устройство оснащено уникальным интерфейсом для управления операционной системой. Чтение с экрана требует знаний, отличающихся друг от друга и меняющихся с каждой новой версией интерфейсов[176].

Возрастающая ответственность читателя, неустанно вынужденного делать тот или иной выбор, приводит к тому, что в психологии называют когнитивной нагрузкой, или — в более серьезной форме — когнитивной перегрузкой. Исследования показали, что наличие гиперссылок в тексте является одной из основных причин когнитивной нагрузки[177]. Скроллинг же обуславливает когнитивную нагрузку как результат «пространственной нестабильности». Нашему мозгу трудно справиться с тем, что текст не имеет постоянного местоположения и размещается на экране в зависимости от действий читателя[178].

Если до 2006 года собственный веб-сайт могла позволить себе лишь технически подкованная элита, то с появлением Веб 2.0 двустороннее взаимодействие в интернете стало доступным для широкой публики. Свобода читать соседствует со свободой писать и доносить написанное до аудитории. Сегодня любой простой смертный волен вести блог, участвовать в общественных дискуссиях, а также (вершина демократизации!) высказывать мнения в социальных сетях. Интернет стал новой страной неограниченных возможностей, где инфлюенсеры собирают последователей, а мелкие начинания вырастают в грандиозные проекты.

Однако у преимуществ вновь обнаруживаются недостатки. Если в интернете каждый публикует все что заблагорассудится, то цифровая информация с большой долей вероятности воспринимается как ненадежная. Веками книги были конечным продуктом трудоемкого и энергозатратного процесса. Процесса, начинающегося, как правило, с замысла автора и приобретающего форму благодаря стараниям редактора, дизайнера, издательства, типографии, книжного магазина, чтобы завоевать место в постели читателя и завершить свой путь у него на книжной полке. В первую очередь благодаря такому дорогостоящему и кропотливому процессу книга в течение длительного времени обладала естественным авторитетом. Если в основе создания бумажных книг лежит тщательный отбор, то в цифровом мире для каждого потенциального автора все двери нараспашку. Цифровой текст достигает аудитории без решающего посредничества и инвестиций в материальное производство. Доступность текстов в Сети возлагает на читателя очередную ответственность за определение степени их достоверности. Если в бумажном мире читатель мог опереться на критическое мышление и репутацию издателя, то теперь он практически лишен возможности следить, по каким извилистым тропинкам двигался текст в цифровой вселенной.

Существуют ли вообще критерии отбора? Читатель не знает. Сегодня текст не всегда является завершенным продуктом, поскольку автор в любое время и без чьего-либо участия волен изменить свое произведение. Читателю же невдомек, был ли текст изменен, и если да, то когда и каким образом? А если читатель не может отыскать некий текст, то это не означает, что этого текста вовсе не существовало. Бесшумные и бесследные исчезновения, характерные для цифровых средств, стали повседневным явлением. Подвижность цифрового текста подрывает наше представление о том, что содержащиеся в нем факты являются непреложными. Цифровые источники необходимо то и дело проверять на надежность. Подобный процесс требует от пользователя серьезных усилий и когнитивных способностей, что неизбежно сказывается на ценности, придаваемой нами цифровому тексту.

Несмотря на сомнения, которые вызывает цифровой текст, пользователь цифровой инфраструктуры полагает, что способен владеть ситуацией и контролировать свой путь чтения от начала до конца. Читатель ищет, находит и щелчком мыши определяет подходящий вариант контента. Каж-дый клик, как правило, предсказуем и почти всегда контролируем. Настроив предпочтения и создав цифровой профиль, пользователь сужает объем цифрового предложения до размеров искомого.

Но так ли на самом деле велика власть пользователя, как ему хочется верить? В дополнение к каждому самостоятельно созданному профилю еще целый ряд профилей формируется алгоритмами, в гораздо большей степени контролирующими сетевой трафик, чем несколько сознательно поставленных нами галочек. Когда на основе ранее сделанных покупок Amazon предлагает вам книги, вы не имеете влияния на их подборку. Это не ваш выбор, и вы не знаете, как он был сделан. Во всяком случае, не из всех книг, когда-либо изданных или продающихся в мире. Скорее всего, эту подборку изданий предлагает в данный момент времени сам Amazon. И возможно, — кто знает? — список возглавляют книги, приносящие компании наибольшую прибыль. Алгоритмы, доминирующие в интернете, определяются коммерческими интересами, например, поставщика информации или платформы, на которой действует этот поставщик. От пользователя в данном вопросе практически ничего не зависит.

Какая разница, спросите вы. Ведь рекомендации Amazon нередко содержат интересные предложения. Однако факт остается фактом — в цифровой среде мы оставляем внушительный след пользовательской информации. След данных о себе и о том, чем мы занимаемся в интернете. Вне зависимости от нашего мнения, основанные на пользовательской информации персонализированные алгоритмы в значительной степени управляют интернет-трафиком и нашим читательским поведением. За некоторыми исключениями, такими как, к примеру, DuckDuckGo, поисковые системы выдают результаты, соответствующие профилю пользователя. При всей кажущейся полезности такого процесса нам на глаза надеваются шоры. Формирующие наш экранный мир алгоритмы создают параллельные реальности и угрожают многообразию. Потому как популярность и коммерческие интересы поставщика информации — слишком зыбкая основа для построения информационного мира. Пользователь, ищущий осознанно и целенаправленно, куда реже сталкивается с этим явлением, чем тот, кто следует рекомендациям поисковых систем и других платформ. Тем не менее убывающее разнообразие в потреблении можно обнаружить и в академическом мире. Даже там популярность статей или их авторов все чаще служит определяющим фактором.

Обманчивое ощущение контроля над цифро-вой средой приводит к чрезмерной самоуверенности. То, что экранные пользователи слишком часто переоценивают свои способности, было выявлено многочисленными исследованиями[179]. В случае с учащимися это чувство самонадеянности усиливается еще и потому, что не только молодые люди, родившиеся в цифровую эпоху, но и их учителя, а также многие медиакритики считают экраны естественной средой обитания цифрового поколения. Пожилые преподаватели склонны полагать, что ученики гораздо лучше разбираются в цифровом мире.

Неудивительно, что текст на экране воспринимается менее серьезно, чем на бумаге. Этот факт подтверждается недавним научным исследованием, результаты которого оказались довольно неожиданными в том плане, что вышеназванное касалось и молодежи (считающейся более осведомленной о цифровом мире, чем их родители). Более того, выяснилось, что в 2022 году молодое поколение относилось к текстам на экране еще более скептически, чем их сверстники двадцать лет назад. Доверие к информации, считываемой с экранов, продолжает сокращаться[180].

В XXI веке картезианское разделение между телом и разумом (дуализм) окончательно уступило место осознанию того факта, что происходящее в мозге невозможно отделить от тела: наши знания находятся внутри нашего тела и неразрывно с ним связаны. Даже чтение мы осуществляем одновременно разумом и телом.

Довольно тревожное последствие такого недоверия заключается в том, что все больше людей лишь поверхностно прорабатывают цифровой текст. Несерьезное отношение влечет за собой снижение готовности прилагать так называемые метакогнитивные усилия. Мы менее склонны проверять, верно ли уловили смысл изложенного. Пример метакогнитивного усилия — прежде чем перевернуть страницу книги, вы возвращаетесь назад, чтобы убедиться в правильности понимания прочитанного. Читатели тратят меньше времени на чтение цифрового текста и понимают его хуже, чем при чтении того же самого текста на бумаге[181].

Тот факт, что мозг слепого человека воспринимает трость как часть своего тела, демонстрирует воплощенность нашего сознания.

Тот факт, что мы все реже читаем тексты на бумаге (феномен так называемой нематериальности), не только отрицательно сказывается на понимании текста, но и на памяти. Это обусловлено тесно связанными с телом когнитивными способностями. Уже в 1973 году на примере слепого человека с тростью Грегори Бейтсон продемонстрировал, как мы познаем мир не только мозгом, но и телом. Невзирая на обратное утверждение Рене Декарта четыре столетия назад, тело и разум неразрывно связаны. В чтении участвует все тело. Память, в свою очередь, является фундаментальным качеством, влияющим на навыки чтения. Первостепенную роль в этом процессе играет вербальная рабочая память, способствующая пониманию прочитанного[182].

Написанное слово служит нам внешней памятью. Однако когда речь идет о чтении с экрана, вопрос не в том, насколько эффективно цифровой текст доносит до людей по всему миру знания и информацию (кстати, он справляется с этим гораздо хуже, чем мы склонны думать!). Куда интереснее узнать, как цифровая среда воздействует на нашу память. Читая бумажную книгу, мы не только видим, что по мере продвижения ее левая половина утолщается, но и физически ощущаем смещающийся справа налево вес. Тем самым мы сохраняем обзор прочитанного. Где я остановился? Сколько еще осталось? Подобное тактильное (осязательное) восприятие помогает работе нашей памяти. Мы привязываем отдельные фрагменты информации к физическим местам их нахождения в книге. В какой части текста расположена та или иная информация? Как соотносятся отдельные части с целым?

Физическая основа текста на бумаге служит своего рода топографической картой, с помощью которой читатель определяет свое местоположение. Главное условие такого способа навигации — полное совпадение текста и физической основы. Физическое действие по перелистыванию страницы приводит вас к новому разделу в тексте. Виртуальное же перелистывание страницы цифрового текста ничего не меняет в реальном мире, даже если программное обеспечение воспроизводит шелестящий звук перелистанной бумажной страницы. В некоторых программах для чтения отображается двойная страница, слева и справа — виртуальные стопки страниц для создания иллюзии толстой книги. Однако стопки слева и справа не меняют своей толщины, в какой бы части книги вы ни остановились. Пусть полоса прокрутки при скроллинге и показывает местоположение, а программное обеспечение — проценты, интерпретация этой информации чисто когнитивная. Воплощенному познанию, задействованному при бумажной навигации, не существует цифрового эквивалента. Устройства, как ни крути, лишены необходимой для этого тактильной обратной связи[183].

Результаты исследований свидетельствуют о том, что подобная гаптическая и тактильная связь с печатным текстом помогает читателю запоминать последовательность событий в рассказе. В ходе эксперимента, проведенного норвежским исследователем чтения Энн Манген, выяснилось, что читатели, использующие для чтения устройства iPad и Kindle, существенно хуже справлялись с определением последовательности событий по сравнению с читателями печатной версии того же текста. По всей видимости, читателям текстов на цифровых носителях не хватает тактильного ощущения продвижения по тексту в качестве поддерживающего визуальное восприятие вспомогательного средства[184].

Требуется ли нам разрешить спор, проверить факт или найти имя — трудно представить себе ситуацию, в которой мы бы не прибегали к помощи интернета. Платон одним из первых заметил, что изобретение письменности не способствовало улучшению человеческой памяти. Он всеми силами сопротивлялся тому, что Тевт, мифический изобретатель письменности, считал главным преимуществом своего изобретения. Платон с одобрением приводит ответ египетского царя Тамуса, которому Тевт демонстрирует письмена: «В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою». Всеобъемлющее присутствие интернета в любое время дня и ночи, независимо от места нашего нахождения, лишь подтверждает сказанное. Смартфон взял на себя роль нашей внешней памяти. Сколько людей полагаются на свой iPhone, вместо того чтобы запоминать номера телефонов, адреса или даже фамилии.

Значение памяти сложно переоценить. Ответ на вопрос, насколько качественно тот или иной носитель текста поддерживает память, тем более важен, когда мы читаем с явным намерением запомнить. Прежде всего это, разумеется, актуально для образовательной сферы. Тем не менее даже в образовании все меньше внимания уделяется изучению и закреплению знаний (по принципу just-in-case) по сравнению с поиском информации в нужный момент (just-in-time). Но разве для приобретения новых знаний не требуется их определенный запас? На что тогда их нанизывать?

В случаях, когда приходится заучивать материал наизусть (в отличие от осведомленности о том, где можно его найти), книга предоставляет поддерживающую память среду. Книга, в которой те или иные части текста находятся на одних и тех же местах, оказывается чрезвычайно полезной для нашего «географического» способа чтения: составления смысловой карты текста. Физическая книга на полке сохраняет не только текст, но и значительную часть смысла, придаваемого содержанию. Напоминая, к примеру, об обстоятельствах ее покупки или прочтения, а также вызывая ассоциации с теми или иными аспектами содержания. Исследования свидетельствуют о том, что цифровая среда менее эффективно поддерживает подобные связи.

Виртуальная природа цифрового текста подводит нас и к эмоциональной привязанности, которую люди часто испытывают к книгам и которая играет неменьшую роль в запоминании содержания. Почему мы так любим эти материальные объекты? Вы можете испытывать душевное родство с простенько изданной, но осязаемой книгой в мягкой обложке, прочитанной в отпуске. Когда вы ставите эту книгу на полку, она напоминает вам не только о сюжете, но и о сопутствующем моменте жизни. Эмоциональная связь с текстом ассоциируется с физической книгой. Устройство же для чтения могло бы в принципе напоминать вам обо всем, что вы когда-либо на нем читали, — а следовательно, ни о чем. Хорошо, но какой смысл подобной близости с физическими книгами? Ее невозможно измерить, но, так же как запах и ощущение веса в руке, она составляет часть неповторимого читательского опыта. По всей видимости, не случайно так называемые жанры одноразового потребления чаще всего потребляются в цифровом формате. Это не те книги, с которыми люди мечтают сродниться[185].

Первую скрипку при чтении играет внимание. В цифровом же мире процветает многозадачность. Все мы ее практикуем, хотя бы когда, читая, слушаем музыку. Если музыка звучит фоном, лишь изредка привлекая внимание, наш мозг не испытывает серьезных трудностей. Однако когда школьники пытаются следить за своими социальными сетями во время выполнения домашней работы, ему, мозгу, становится гораздо тяжелее. Что такое многозадачность? Это возможность одновременного реагирования на несколько раздражителей. Главная цель заключается в распределении внимания между различными задачами, которые вы хотите выполнить в один присест, чтобы повысить продуктивность[186]. При частом и быстром чередовании задач складывается впечатление, что они действительно выполняются одновременно. Однако исследования показали, что многозадачности как таковой не существует, так же как не существует и мифического цифрового поколения[187]. По существу, многозадачность — это последовательное распределение внимания между различными задачами.

По данным исследований, чтение с бумаги реже сопровождается многозадачностью, чем использование любых других медиа. В ходе исследования, проведенного среди студентов США в 2013 году, американская исследовательница Наоми Барон обнаружила, что 85 процентов из них пытались одновременно выполнить несколько задач, читая с экрана, по сравнению с 26 процентами читающих с бумаги. (В Германии показатели составили 79 и 31 процент соответственно.) Когда молодые люди садятся читать книгу, вероятность того, что они параллельно включат телевизор или станут слушать музыку, гораздо ниже, чем при потреблении всех прочих медиа. Тем не менее 27 процентов подростков в возрасте от 8 до 18 лет утверждают, что, как правило, используют при чтении еще один медиаисточник. Меньше всего многозадачность распространена на видеоигры — всего среди 22 процентов опрошенных молодых людей[188].

Любая смена задачи сопровождается потерей внимания. Прибегая к многозадачности в попытке сэкономить время под информационным давлением, мы в конечном счете теряем это время. Вдобавок, по данным исследований, качество чтения ухудшается: текст прорабатывается более поверхностно и, как следствие, хуже понимается. Полная сосредоточенность всегда приводит к лучшим результатам. Метаанализ эмпирических исследований ясно показал, что многозадачность отрицательно сказывается на понимании прочитанного при нехватке времени и является неэффективной при наличии неограниченного времени[189]. Поэтому для вдумчивого чтения, где внимание играет первостепенную роль, многозадачность фатальна. Кроме того, многозадачность вызывает стресс. Можно предположить, что ключевое значение приобре-тает личная ответственность за процесс чтения. Многозадачность разрушительна в первую очередь для образовательной среды. Однако важно отметить, что вероятность негативных последствий уменьшается по мере лучшей подготовки к одной из конкурирующих задач — в нашем случае, к чтению. В этом контексте образовательное учреждение стоит перед важным вызовом.

Учитывая вышесказанное, можно сделать вывод, что для выживания в мире цифровых экранов требуются недюжинные усилия, и в первую очередь со стороны читателя, которому приходится подвергать критической оценке все, что встречается ему в интернете. Эти когнитивные усилия сопряжены с колоссальной сосредоточенностью и обостряют когнитивно-цифровое неравенство. Уже давно ведутся дискуссии об экономическом разделении мира на богатый Север и неимущий Юг. Бедный на цифровые ресурсы Юг сильно отставал от оснащенного компьютерами Севера. В последние годы повсеместное распространение мобильных телефонов и смартфонов несколько сгладило резкий контраст между ними. Формирующееся новое цифровое неравенство носит не экономический характер, а скорее когнитивный. И разделяет не Север и Юг, но наше собственное общество. Это неравенство порождает возрастающая личная ответственность пользователей экранов. Не все обладают необходимыми для осознания этой ответственности высокоразвитыми когнитивными способностями. В невыгодном положении оказываются люди с низким уровнем грамотности и, в более широком смысле, с низким уровнем образования. Тем самым именно эти уязвимые члены общества в наибольшей степени подвергаются дезинформации. Рассмотренный нами в предыдущей главе сценарий повторяется. Подобно тому как в XX веке телевидение конкурировало с чтением книг[190], прежде всего среди менее образованных людей, использование цифровых медиа сегодня приводит к схожему общественному разделению[191].

Теоретически весь комплекс цифровых вызовов, затронутых в данном разделе, предоставляет читателю превосходную возможность взять на себя ответственность и занять критическую позицию в отношении чтения с экранов. Таким образом совместными усилиями мы могли бы укрепить и усовершенствовать наши мыслительные способности. В реальности, увы, этого не происходит. Слабые читатели, и так испытывающие трудности при разборе текста, просто не в состоянии взять на себя еще и этот груз ответственности. Тем не менее даже опытные читатели, теоретически способные приложить необходимые усилия, склонны выбирать легкий путь.

Помимо того, что экраны воруют у чтения время, ослабляют мотивацию, они ухудшают еще и качество чтения. Свобода пользователя в самых разных ее проявлениях подрывает доверие к тексту. Несерьезное отношение к цифровому тексту снижает уровень понимания. Следовательно, чтение с экрана (за исключением некоторых электронных книг) не представляет собой полноценной альтернативы чтению бумажных книг. При этом горячего желания противостоять тлетворному влиянию экранов отнюдь не наблюдается. Качественное чтение становится все более сложной задачей.

В Нидерландах, как и в большинстве европейских стран, уже несколько лет отмечается существенное снижение навыков чтения. Как и в случае с мотивацией к чтению, наиболее полные данные собраны в группе пятнадцатилетних подростков.

Результаты исследований, проведенных Международной программой по оценке образовательных достижений учащихся (PISA) среди нидерландской молодежи, можно назвать крайне тревожными. В Нидерландах, как указано на сайте Фонда по поощрению чтения и письма (Stichting Lezen en Schrijven), два с половиной миллиона взрослых с трудом читают, пишут и/или считают (Счетная палата Нидерландов, 2016). Нередко у них возникают проблемы с цифровыми навыками. Подобная функциональная неграмотность{61} серьезным образом сказывается на качестве их жизни. Если человек плохо читает, пишет и/или считает, ему сложнее найти работу, вести здоровый образ жизни и управлять своими финансами. Среди двух с половиной миллионов малограмотных лиц 1,8 миллиона жителей Нидерландов в возрасте от 16 до 65 лет испытывают трудности с чтением, письмом и/или арифметикой[192].

Цифры по разным странам не всегда сопоставимы, но повода для оптимизма нет ни в одном государстве. В Германии 12,1 % взрослого населения функционально неграмотны, а еще 20,5 % испытывают проблемы с орфографией.

Хотя для установления причинно-следственной связи между увеличением использования экранов и малограмотностью требуются дополнительные исследования, есть все основания полагать, что они взаимосвязаны. Ведь разве не является малограмотность неизбежным следствием деградации качества чтения, о которой мы говорили выше?

Режим пролистывания по умолчанию

Сколько бы благ ни принесла нам цифровая революция, ее последствия для чтения оказались катастрофическими. Не встречая серьезной конкуренции со стороны других медиа, чтение до начала XX века было важнейшим способом проведения досуга не только для элиты, но и для людей с более низким уровнем образования. В Главе 1 рассказывалось о многочисленных эмоциональных, социальных и когнитивных преимуществах чтения.

Навык чтения требует изрядной самоотдачи, сосредоточенности и внимания. В первую очередь внимательное чтение длинных и сложных текстов оказывает благотворное воздействие на наши мыслительные способности. Из умения вдумчиво читать проистекает критическое и аналитическое мышление. Навык концентрации и дисциплины пригождается при выполнении самых разнообразных умственных задач — не только для чтения.

Со временем появлялись все новые медиа. Однако книги — а значит, и чтение — первоначально сохраняли прочные позиции, главным образом в силу того, что продолжали задавать тон в сфере образования. Поэтому книги составляли неотъемлемую часть нашего воспитания. С появлением компьютеров, а затем интернета и Всемирной паутины книги впервые столкнулись с настоящей конкуренцией. Изобилующая звуками и изображениями цифровая среда все еще в значительной степени ориентируется на текст. Однако по сравнению с книгой она обладает совершенно иными свойствами, обуславливающими и иной способ чтения, отличный от чтения книг. Чтобы лучше понять эти различия, вернемся к упомянутым в Главе 1 трем режимам чтения: вдумчивому, выборочному (пролистывание) и иммерсивному. Цифровая среда, как выясняется, стимулирует выборочное чтение. Тогда как книги ассоциируются с вдумчивым чтением, экраны оказываются естественной средой для «гипертекстового пролистывания». Для такого фрагментарного чтения требуется меньше воображения и способности к эмпатии, чем для глубокого и длительного погружения в мир одного автора. Кроме того, потребление коротких фрагментов простого текста предъявляет меньше требований к когнитивным навыкам (таким как внимание и сосредоточенность) по сравнению с чтением длинных и сложных текстов. Вот почему экраны в меньшей степени подходят для вдумчивого чтения длинных философских или повествовательных текстов. Тем самым чтение в цифровой среде в гораздо меньшей степени способствует развитию навыков аналитического мышления. Бесчисленные отвлечения, которым подвергается цифровой читатель, не позволяют развиваться более глубоким душевным переживаниям от чтения. В итоге цифровая среда лишает читателя многих положительных когнитивных, эмоциональных и социальных эффектов, сопряженных с чтением книг, что приводит к ослаблению читательских навыков среди молодежи.

Вышеизложенное, разумеется, не является призывом читать исключительно длинные тексты на бумаге. Мы не можем себе такого позволить, если хотим идти в ногу со временем. В цифровом мире, где обмен информацией происходит молниеносно, пролистывание и беглый просмотр необходимы. Впрочем, это касается не только экранного, но и бумажного мира. «Чтение с экрана» становится проблематичным только тогда, когда превращается в стандарт, в режим чтения по умолчанию, и применяется к более длинным текстам, прежде всего к книгам. К сожалению, результаты исследований свидетельствуют о том, что именно это сейчас и происходит[193]. Мы ежедневно тратим столько времени на просмотр веб-страниц, что пролистывание становится нашим шаблонным способом чтения. На иные формы чтения нас просто не хватает.

Все указывает на то, что с течением времени книга, как в печатном, так и в цифровом виде, будет играть все менее заметную роль в медийном пространстве. Исследователь чтения Франк Хёйсманс выяснил, что каждое последующее поколение тратит все меньше часов в неделю на чтение печатных медиа[194]. А Маэль Ренуар предвидит конец цивилизации, созданной и развивавшейся на бумаге[195].

Ввиду обостряющегося когнитивного неравенства последствия этих тревожных тенденций ощущаются отнюдь не всеми. Кто-то способен без труда адаптироваться к цифровой вселенной. Как правило, это люди, овладевшие дисциплиной чтения на бумаге. В будущем именно они, находясь на благополучной стороне растущего цифрового неравенства[196], будут продолжать ценить книги. С теми, кто вырос в мире экранов, происходит обратное: они переносят привычный им выборочный способ чтения на длинные и сложные тексты. Таким образом, под воздействием расширяющегося использования экранов исторически сложившийся способ работы с текстом исчезает, а вместе с ним утрачиваются благодатно влияющие на мышление концентрация и дисциплина. Если вдумчивое чтение находится под таким давлением, что кардинально меняется наша читательская практика, то неизбежно меняется и наше мышление.

Фундаментальной причины, по которой вдумчивое чтение не могло бы продолжать сосуществовать параллельно с выборочным, разумеется, не существует. Мы веками практиковали гибридный способ чтения, чередуя внимательное чтение с беглым просмотром и поиском информации. Так что нет никаких непреодолимых препятствий тому, чтобы бумага и экран дополняли друг друга. Обе среды стимулируют специфические, но комплементарные режимы чтения, порождающие два взаимодополняющих способа мышления. Как было бы чудесно сочетать «новые» навыки, приобретенные в результате интенсивного использования мониторов, — пролистывание и быстрое принятие решений — с когнитивным терпением, которому нас учит чтение длинных текстов на бумаге. К сожалению, на практике все оказывается сложнее. «На функциональном уровне в цифровой среде люди гораздо чаще отвлекаются», — объясняет доктор Дэвид Гринфилд, основатель Центра зависимости от интернета и технологий, доцент клинической психиатрии Университета штата Коннектикут[197]. Экраны требуют от нас столь непомерного внимания к столь необъятному объему информации, что мы не в состоянии обрести спокойствие для сосредоточенного, вдумчивого чтения и остаемся в режиме пролистывания.

Искушение обвинить во всех грехах технологии велико, однако ни в самих технологиях, ни даже в намерениях крупных технологических компаний не скрывается злой умысел. Отрицательное воздействие экранов на время, которое мы уделяем чтению, мотивацию и качество чтения, является непреднамеренным побочным эффектом. Да, разумеется, Big Tech захватывают наше внимание, но вовсе не для того, чтобы помешать чтению книг. Речь, похоже, идет о более масштабном явлении. Взять хотя бы снижение концентрации внимания при просмотре фильмов. По мнению американского профессора киноведения Дэвида Бордуэлла, средняя продолжительность кадра в англоязычных фильмах сократилась с 8–11 секунд в период с 1930 по 1960 год до 3–6 секунд в 1999–2000 годах[198]. Согласно интригующему, но спорному исследованию британской страховой компании Lloyds, продолжительность концентрации внимания людей в период с 1998 по 2008 год снизилась с 12 минут до 5 минут и 7 секунд.

Даже при отсутствии злого умысла и том факте, что снижение концентрации внимания нельзя полностью списать на экранную культуру, можно сказать одно: по сравнению с книгами цифровой мир гораздо более естественным образом поддерживает нашу природную инертность. В итоге цифровая среда недостаточно стимулирует критическое и осознанное мышление, столь необходимое нашему обществу. Наличие критического мышления у пользователей хоть и представляет собой крайне желательный фактор для безопасного обитания в цифровой среде, где каждый волен распространять бессмыслицу или вопиющую глупость, но отнюдь не является обязательным условием. Напротив, низкое доверие к цифровым текстам моментально отражается на готовности уделять им должное внимание. Выбирая легкий путь, мы предпочитаем отказываться от лишних усилий. Это означает, что экраны не способствуют вдумчивому чтению, а следовательно, не развивают глубокое аналитическое мышление.

Понимание последствий недостаточной активации вдумчивого чтения в бурной онлайн-среде не требует богатого воображения. Мы уже видели некоторые цифры по растущей малограмотности. В основе набирающего силу популизма и размывания различий между фактическими и фейковыми новостями также в значительной степени лежит общая тенденция воздерживаться от формирования суждений под непрекращающимся давлением растущего объема новой информации.

Культурные пессимисты склоняются к выводу, что от цифрового мира больше вреда, чем пользы, и выказывают желание поскорее от него избавиться, возможно недооценивая многообещающие цифровые преимущества. Оптимисты же, напротив, возмущаются стремлением зацепиться за чтение длинных текстов, упуская из виду связанное с этим чтением развитие аналитического мышления. В конечном счете данная антитеза является ложной. Возможно, читатель удивится, но вернейшим залогом высокого уровня экранной грамотности служит традиционная грамотность на бумаге. Вдумчивое чтение книг вовсе не заставляет нас поворачиваться к экрану спиной. Наоборот. Следовательно, решение представляется не таким уж сложным. Вместо того чтобы демонизировать Всемирную паутину и пытаться остановить дигитализацию чтения, мы можем просто не открывать полностью все шлюзы и не позволять событиям бесконтрольно развиваться своим чередом. Если мы хотим продолжать практиковать установленные выше три фундаментально разные стратегии чтения (вдумчивое, выборочное и иммерсивное), нам придется сознательно тренировать вдумчивое чтение. (Два других способа никуда не денутся — они помогают нам противостоять нескончаемому потоку информации. А вот чтение книг требует от нас целенаправленных усилий.) Увы, этого не происходит. А происходит то, что чтение книг становится устаревающим навыком и мы все чаще слышим о необходимости цифровой трансформации образования для подготовки молодого поколения к новой цифровой эре.

С одной стороны, налицо вопиющее отсутствие политической воли к сохранению важности вдумчивого чтения, с другой — неудержимое влияние технологического лобби. Крупные технологические компании назойливо стучат буквально во все двери, вмешиваясь в сферу образования, в принятие политических решений, в работу министерств, политиков как на национальном, так и на европейском уровне. Их послание неизменно: тот, кто не идет в ногу со временем, ставит себя в невыгодное положение. Неудивительно, что экранные устройства так широко и без разбора приветствуются в области образования.

Сегодня мы живем дольше, чем когда-либо прежде, но наш взгляд в будущее и прошлое на редкость близорук. Складывается впечатление, что мы безвольно, но сознательно катимся в пропасть, отвернувшись от прошлого и не желая извлекать из него уроки. Мы все несем ответственность за происходящее, а значит ее не несет никто.

Глава 7. Чтение и приглашение к чтению — подспорье

Чтение — это уединенное и в то же время глубоко социальное занятие. Писатель, чьи слова вы читаете, становится вашим идеальным собеседником — заинтересованным, вселенским, сострадающим, неутомимым, но только если вы проведете с ним столько времени, чтобы суметь стряхнуть с себя озноб одиночества и услышать мудрый голос. <…> Внутренний диалог читателя с писателем, насыщенный вопросами, удивлением, согласием, сопротивлением и сопереживанием, наполняет пустую, освещенную лампой комнату беззвучным, но эмоциональным разговором.

Эдмунд Уайт[199]

Чтение — не только мощное средство общения с незримыми безупречными собеседниками, но и основа всех знаний, накопленных человечеством за последние два-три тысячелетия. Желающие максимально эффективно использовать необъятный потенциал чтения, должны потрудиться. Искушенный читатель читает иначе, чем функционально грамотный человек, лишь расшифровывающий буквы и предложения. Чтение, а точнее, вдумчивое чтение сопряжено с умением интерпретировать слова, позволять им будоражить воображение, создавать другие миры. Умение читать требует жертв. Точно так же как мы учимся чистописанию, нам приходится осваивать науку чтения. Овладевшие этим навыком должны неустанно его совершенствовать и развивать. Чем искуснее мы становимся в мастерстве чтения, тем глубже мы проникаем в смысл того, что читаем.

Как часто в разговорах о читательском поведении и кризисе чтения мы слышим признания в том, что в повседневном напряженном графике больше не находится места для книг, в то время как раньше… Да, раньше. Мы не в состоянии избавиться от чувства стыда, которое, несмотря на все рациональные объяснения и самооправдания, продолжает нас мучить.

Впрочем, мы, по-видимому, просто недостаточно серьезно относимся к этому чувству, ведь в обществе давно бьют тревогу по поводу упадка чтения. Многих в Нидерландах коробит новый термин «обескниживание», однако он упорно сохраняется в обиходе. Но что, собственно, он означает? Разве существует некий стандарт количества прочитанных книг, которому Нидерланды больше не соответствуют?

Как следует из предыдущих глав, в истории не было периода, который можно было бы взять за эталон. А что, если сравнить Нидерланды с другими странами? Чтобы проследить за возможными корреляциями с иными явлениями: конкурентоспособностью, глобальным индексом инноваций, уровнем развития экономики, демократической составляющей, количеством издаваемых переводных книг и прочими факторами.

В Бутане с 1972 года существует так называемый индекс счастья, а с 2008 года в конституцию страны включено понятие «валовое национальное счастье (ВНС)». Возможно, вам захочется узнать, связано ли чтение со счастьем и вносит ли оно вклад в наше ВНС. Однако маловероятно, что на основе подобного сравнения стран мы установим какие-то нормы. В лучшем случае мы придем к выводу, что люди сегодня читают меньше, чем так или иначе представляется желательным. В нашей книге приведено множество аргументов в пользу более широко распространенного, а главное, качественного чтения.

В первую очередь беспокойство вызывает численное увеличение группы людей, испытывающих трудности с чтением и письмом в обществе, где умение читать и писать становится все более необходимым и ожидаемым навыком. Похоже, все уже смирились с тем фактом, что владение смартфоном или планшетом является одним из минимальных требований комфортного функционирования человека в обществе. Международные поездки, сертификаты о вакцинации против Covid-19, уплата налогов, получение пособий и тому подобные действия практически невозможно осуществить без соответствующих мобильных приложений. Соответственно, возрастают требования к уровню грамотности населения. Но одних лишь навыков чтения недостаточно. Для того чтобы справиться с вызовами современного общества, вы должны уметь мыслить. Способность думать обеспечивает больший контроль над собственной жизнью, лучшие возможности на рынке труда, более высокий социальный статус, содержательные отношения с окружающими, а также более долгую и здоровую жизнь. Счастье тоже связано с умением читать и думать. Не говоря уже о демократии и экономике. Для такого грандиозного предприятия, как целая страна, будет во сто крат выгоднее, если все мы станем больше и качественнее читать.

Политики, представляющие нас в национальном правительстве, служат многим образцами для подражания. Однако в Нидерландах, например, политики читают плачевно мало, как пишет обозреватель Луиза Фреско (1952) в своих размышлениях о длительном процессе формирования правительства в 2021 году. «Ведь если бы они читали, то, возможно, ситуация в нашей стране была бы более благоприятной. Нам не пришлось бы лицезреть то постыдное зрелище, когда в течение нескольких месяцев им так и не удалось преодолеть взаимную антипатию и мнимые противоречия. Когда ни один из них ни на секунду не усомнился в своей точке зрения. Когда непрекращающееся зацикливание на себе выдавалось за вершину нравственной чистоты. Когда ощущение собственной правоты было важнее ее признания другими». Фреско обращалась к государственным деятелям, но ее призыв применим ко всем жителям страны:

Господа и дамы политики, возьмите в руки книгу! Чтение открывает новые горизонты. Прочтите о том, чего вы не знаете. О людях, непохожих на вас, о событиях, происходящих не здесь и не сейчас. Чтение книг делает нас сильнее. Мы становимся сильнее не потому, что выбираем легкий путь или находимся под защитой других, но благодаря более объективному взгляду на себя и критическому отношению к собственным поступкам. Благодаря умению видеть, что требуется в жизни каждого человека, и действовать в соответствии с этими требованиями, не зацикливаясь на собственной правоте[200].

Политикам, учителям, родителям, студентам, консультантам, врачам — всем нам хорошо известны эти аргументы. Причин активизировать наши усилия предостаточно: для самих себя, для детей и на благо общества в целом. Для кого-то чтение — вторая натура, а кому-то оно дается с трудом. Кто-то влюбляется в книги с первых страниц, другие же не сразу находят с ними общий язык. Если вы дошли до этой части книги, то вы явно из числа тех, кому чтение в радость. Тем не менее данная глава в равной степени предназначена тем, для кого чтение — это борьба. Ведь рано или поздно каждому приходится иметь дело с теми, у кого чтение вызывает трудности.

Начнем с хороших новостей: удивительно, до какой степени можно заставить свой мозг работать. Фактически без ограничений. Пластичность мозга (Глава 2), по существу, безмерна, и мозги, как отмечалось ранее, не могут «переполниться». Единственный залог успеха — постоянная тренировка. И тут приходят плохие новости, потому как тренировка требует дисциплины.

Допустим, у вас есть знакомый, который, невзирая на свою нелюбовь к чтению, осознал его необходимость. Понял, что чтение помогает держать мозг в тонусе. Но готов ли будущий вдумчивый читатель дисциплинировать себя? И вообще — можно ли сегодня рассуждать о дисциплине? В нашей эгалитарной стране она явно не в моде. Сравните стандарты учебной нагрузки в нидерландских университетах с требованиями обычных высших учебных заведений в Америке, не говоря уже о престижных университетах Лиги плюща.

Можно утешиться мыслью, что по мере накопления опыта необходимость в дисциплине уменьшается, а вознаграждение увеличивается. О вознаграждении, названном в Главе 4 «зефиром», мы поговорим чуть позже. Сначала подробнее рассмотрим все аспекты борьбы, которую приходится вести ради этого вознаграждения. Возможно, потом она не покажется заранее проигранной?

Очевидно, что чтение, не говоря уже о вдумчивом чтении, равно как и любая мыслительная деятельность, требует усилий. То есть умственного напряжения, внимания и дисциплины. Просмотр фильма — гораздо более расслабляющее занятие. Взывая к нашему терпению и усидчивости, чтение продвигается порой очень медленно, а многие книги навевают скуку и отпугивают своей сложностью.

Очевидно и то, что в муравейнике под названием «общество» мы сталкиваемся с бесчисленными отвлечениями. Наш мозг эволюционно ориентирован на обнаружение нового. В саванне каждое изменение окружающей среды могло означать возможность или угрозу. Выживание требовало молниеносной реакции — либо ты съешь, либо съедят тебя. Вот почему наши «первобытные» мозги (которые практически не эволюционировали) так легко попадают в зависимость от социальных медиа. Однако никогда в истории мы не были подверже-ны такому гигантскому потоку новых знаний и информации, как сегодня. На тексты мы тратим по несколько часов в день, отправляя сообщения, следя за лентой в Facebook, Instagram и Twitter, с интересом читая уведомления от бесчисленных газет и новостных платформ, а также оставляя на них свои комментарии. Цифровые гаджеты превращают нас в асоциальных людей, и мы все чаще испытываем моральное истощение, изоляцию, одиночество и депрессию[201].

Разумеется, в сутках всего двадцать четыре часа. Нужно зарабатывать на жизнь, отвозить детей в бассейн, стирать, менять постельное белье, принимать гостей, следить за развитием политических событий. Давайте посмотрим правде в глаза — вы совершенно измотаны и хотите вовремя лечь спать. Найти спокойный час для внимательного чтения не так-то просто. Одна лишь мысль обо всех неотвратимых обязанностях вызывает панику.

Хорошо, теперь, когда мы обозначили основные трудности, давайте устремим взгляд за горизонт и выясним, какие вознаграждения нас там ожидают.

Ниже перечислены лишь некоторые из них. Внимательное чтение книг:

— дает передышку от взаимодействия с беспокойной цифровой средой;

— позволяет отвлечься от суеты окружающего мира и избежать надоедливой компании;

— учит разбираться в людях;

— способствует лучшему запоминанию материала и пониманию текста;

— позволяет пережить новые впечатления, несравнимые с просмотром любимого фильма или прослушиванием аудиокниги;

— открывает глаза на многообразие жизненных укладов и мышления книжных персонажей;

— расширяет кругозор и оттачивает мировоззрение;

— помогает выделяться в кругу знакомых (никто не читает одни и те же книги);

— позволяет выйти за рамки собственной жизни;

— отводит вам место в почитаемой традиции (книжной культуре, культуре чтения);

— неизменно предоставляет интересный материал для поддержания беседы;

— включает разум для иных способов мышления и чувствования;

— улучшает ночной сон (в отличие от беспокойного смартфона);

— позволяет отвлечься или утешиться;

— приучает к концентрации и дисциплине.

А теперь перейдем к вознаграждениям вдумчивого чтения. Вдумчивое чтение:

— помогает мыслить абстрактно и понимать аргументы;

— предоставляет возможность (часто неявно) рефлексировать над личностными ценностями, идеями и мнениями;

— позволяет исследовать свои границы и выходить за их пределы;

— учит подыскивать оригинальные аргументы и реплики;

— совершенствует понимание собственных мотивов и обеспечивает больший контроль над своей жизнью и будущим;

— защищает от влияния шарлатанов и демагогов;

— формирует самобытное мышление, тренирует способность рассуждать и стратегиче-ски мыслить;

— является превосходным инструментом обучения творческому письму и помогает развивать индивидуальный авторский голос.

Вдобавок книги способствуют улучшению психического благополучия. В последние годы все большую популярность приобретает библиотерапия. Такое «чтение по рецепту» можно рассматривать как форму психотерапии. В 2009 году в нидерландский толковый словарь ван Дале это слово было добавлено со следующим определением: «психотерапия, при которой пациента посредством чтения книг учат выражать свои чувства» (см. более подробно рекомендацию 14 ниже).

Итак, чтение сулит массу преимуществ. Звучит заманчиво, не правда ли? Тогда давайте посмотрим, что может предпринять начинающий читатель, дабы справиться с поджидающим его сонмом препятствий и начать получать удовольствие от чтения книг. Ниже приведены кое-какие предложения на этот счет. Помните, что литература представлена не только художественными произведениями. Но еще важнее — как в тренажерном зале — постепенно наращивать нагрузку. Не пытайтесь сразу соревноваться с опытным читателем. Принцип непрерывного чтения, разработанный в сфере образования в целях постепенного развития навыков чтения, применим всегда и везде[202]. Внимательное чтение всегда окупается, независимо от того, идет ли речь о философском трактате или детской сказке. Шаг за шагом мы способны постигать все большую сложность и глубину[203].

1. Сходите в библиотеку

Когда вы в последний раз были в библиотеке? Вот именно. Время, когда библиотека считалась сокровищницей книг, кануло в Лету и, похоже, навсегда. В статье «Как Гаага исчезла из Нидерландов» в журнале De Groene Amsterdammer от 14 октября 2021 года излагается история воздействия бюджетных сокращений на гаагские библиотеки с 1998 года.

Число «библиотечных организаций» снизилось с 540 до 116. После завершения волны слияний в 2008 году 1080 филиалов этих организаций по-прежнему были открыты. Сегодня более пятой части прекратило свое существование[204].

Количество абонементов и выдаваемых книг также катастрофически снизилось с 1990-х годов (Глава 6). Публичная библиотека в Гааге использовала период пандемии, чтобы освободить пятый этаж, где хранились уникальные коллекции, в том числе Голландской Ост-Индии. Один из сотрудников назвал эту акцию «книгоборничеством»[205].

Как бы то ни было, в библиотеках все еще достаточно интересного материала для чтения. Библиотекари, обожающие свою профессию, охотно вам что-нибудь посоветуют. Загляните, к примеру, в отдел графических романов, а если у вас есть дети, отправьте их на поиски сокровищ в специальный детский отдел. В крайнем случае, при нехватке времени всегда можно скачать электронные и аудиокниги. Но лучше, разумеется, побродить меж полок с сотнями наименований, умоляющих взять их с собой. Захватите несколько для краткого или длительного знакомства. И не забудьте получить бесплатную книгу в рамках национальной акции «Голландия читает».

Голландия читает

С 2006 года Фонд по коллективному продвижению нидерландской книги (CPNB) в сотрудничестве с публичными библиотеками организует ежегодное мероприятие под названием «Голландия читает». В рамках заранее выбранной темы публичные библиотеки Нидерландов бесплатно выдают книгу того или иного автора в надежде на последующее общественное обсуждение. С 2016 года также выдаются бесплатные книги для детей и подростков.

2. Запишитесь в книжный клуб

Наиболее естественный и эффективный способ побудить себя к чтению — превращение его в социальную деятельность. Что может быть увлекательнее, чем совместное обсуждение книг?[206]

В своем восторженном эссе «Удовольствие от чтения в эпоху отвлечений» американский профессор английского языка Алан Джейкобс (1958) делится мыслями об идеальном книжном клубе:

Прежде всего, участники клуба должны быть готовы как к внимательному чтению, так и к серьезному разговору о прочитанном. Во-вторых, книги должны быть достаточно сложными и глубокими, чтобы вызвать дискуссию по структуре, содержанию или поднимаемым в них проблемам. При этих условиях уединенное чтение и совместное обсуждение способны слиться воедино. Все участники клуба привносят в него плоды своего личного внимания. Во время обсуждения оцениваются их заключения и интерпретации, сравниваются различные мнения. Какие-то соображения отметаются как легковесные, какие-то с восторгом принимаются. Члены клуба вправе соглашаться друг с другом и выявлять противоречия — как в самой группе, так и в текстах. При этом фундаментальные разногласия констатируются в атмосфере взаимного уважения[207].

Вовсе не обязательно устанавливать такую высокую планку, как у Джейкобса. Выберите из своего круга друзей группу людей, которые:

а) стремятся читать больше;

б) хотели бы поделиться своим опытом чтения с другими;

в) читают примерно на том же уровне, что и вы.

Многокультурная группа читателей также представляет собой интересный опыт. В Гааге, например, раз в две недели собираются читатели из Германии, России, Польши, Турции, Ирана, США, Великобритании, Франции, Испании, Японии, Китая, Кореи и других стран. Деятельность этого книжного клуба нацелена в первую очередь на более глубокое изучение нидерландского языка путем знакомства с нидерландской литературой. Сквозь призму романов, рассказов и стихов на встречах обсуждаются всевозможные культурные вопросы, придающие большую глубину жизни иностранцев в Нидерландах. Роман «Темная комната Дамокла» (1958) Виллема Фредерика Херманса (1921–1995) предоставляет материал для разговора о моральных дилеммах во время Второй мировой войны, а книга «Макс Хавелар» (1860) Мультатули (1820–1887) — о голландской колониальной истории. Детские стихи Анни М. Г. Шмидт, казалось бы не вызывающие затруднений, ставят японского участника клуба в тупик: «А что делает пастор дома у дам Хрун в стихотворении „Овечка Вероника“?» И кто вообще такой пастор? Роман «Дом при мечети» (2005) Кадера Абдолы (о нем мы поговорим более подробно) разжигает увлекательную дискуссию о культурных контрастах и ностальгии.

Создайте свой читательский клуб или вступите в уже существующий. Информацию о клубах можно найти в местной библиотеке или на веб-сайте Senia, нидерландской организации, объединяющей около 1400 книжных и музыкальных клубов по всей стране. Выберите книжный клуб в соответствии со своими интересами (литература, философия, история, искусствоведение, музыка) и местом жительства.

Американская писательница Ребекка Маккай (1978), автор книги «Мы умели верить», описывает в журнале The Believer, как ей удалось выбраться из «читательского тупика». После учебы она читала книги, которые, как ей казалось, обязана была прочесть, прежде всего классику. Из чувства долга:

Дно было достигнуто, когда я бросила «Эмму», не дочитав около ста страниц. Кому взбредет в голову бросать Джейн Остин, дойдя до лучшей части романа? Но я читала тогда как зомби-студент, а не как читатель. Потом я вступила в книжный клуб, где обсуждали более современные книги — потрясающие и не очень. Общение в клубе разбудило во меня читателя[208].

3. Освежите иностранный язык

Изучение языка затрагивает все аспекты личности и самопознания. Оно расширяет аналитические способности, развивает память, заставляет нас говорить и мыслить по-новому. Это всегда обогащающий опыт, который, если подойти к нему творчески, вдобавок может быть веселым и захватывающим[209].

Возможно, в школе вы изучали французский или немецкий, но от тех знаний не осталось и следа. Запишитесь на языковые курсы! Если курсы вам ни к чему, попробуйте прочесть повесть или рассказ на иностранном языке. Поищите незнакомую лексику в словаре, и вы заметите, что ваш словарный запас значительно расширится. Еще лучше обсудить прочитанный текст на изучаемом языке с сокурсниками. Однако не ставьте перед собой недостижимые цели, поскольку они могут подавить мотивацию. Позже можно прочесть перевод изученного в оригинале текста.

Подобная форма чтения имеет обилие преимуществ:

— вы развиваетесь и сохраняете остроту ума;

— знакомитесь с иной культурой и литературой;

— практикуетесь в использовании грамматических и орфографических правил;

— обогащаете словарный запас родного и изучаемого языка;

— и как бонус: находясь в отпуске, вам есть о чем поговорить с местным населением.

Примером человека, изучавшего нидерландский язык по нидерландским книгам, служит писатель Хоссейн Саджади Гэммагами Фарахани (1954) иранского происхождения, пишущий под псевдонимом Кадер Абдола. Уже через пять лет после переезда в Нидерланды он издал сборник рассказов «Орлы» (1993), получивший премию как лучший литературный дебют. В одном из интервью он рассказал, как научился читать и писать по-нидерландски:

В центре для беженцев, чтобы практиковать язык, я читал «Йипа и Яннеке»{62} <…> Анни М. Г. Шмидт написала эти книги, чтобы оставить позади ужасы войны и примирить новое поколение детей с окружающим миром. С радостью, зверюшками, мороженым и днями рождения. Будучи иммигрантом, я ничего не знал о нидерландской культуре, но Анни М. Г. Шмидт приоткрыла мне окошко в мир нидерландской семьи. Затем я прочитал «Ошеньку», детскую книгу, в которой есть все составляющие романа для взрослых: семья, любовь, безработица, природа, мечты, дружба. Это одна из самых прекрасных голландских книг… Я хотел писать, но не знал языка. Мне нужны были слова, чтобы себя выразить. Я обратился к женщине за стойкой в библиотеке: «Дайте мне, пожалуйста, хорошую нидерландскую книгу, только у меня проблема: я пока не могу ее прочесть». Почувствовав срочность моей просьбы, женщина вручила мне «Ошеньку». Язык Анни М. Г. Шмидт помог мне создать собственную прозу[210].

Румынская писательница Мира Фетику (1973) живет в Нидерландах с 2005 года, не так долго, как Абдола, но с 2012 года опубликовала на нидерландском языке шесть книг, целый ряд колонок и эссе. Название последней книги выражает ее отношение к пяти предыдущим — «Признание в любви нидерландскому языку» (2021). Так же как Абдола, она расширяла свой словарный запас читая. Однако в отличие от Абдолы изучать нидерландскую литературу она начала не с детских книг:

Я читала Фуко по-нидерландски прежде, чем заговорила на этом языке. Вы читаете гораздо больше, чем говорите, и ваш читательский словарный запас несравнимо шире разговорного. Для меня самыми простыми были сложные книги: Барт, Деррида. Как бы парадоксально это ни звучало, я начала не с Анни М. Г. Шмидт, как Кадер Абдола, а с книг из запасников библиотеки на пятом этаже: старомодного литературоведения, которое я изучала еще в Румынии. Знакомая тема, начиненная международными терминами. Знание предмета и любовь к авторам придали смысл словам, которых я еще не знала. Спросите человека, который хочет выучить нидерландский, чем он увлекается. Если это кулинария, подарите ему поваренную книгу. Детские книги на нидерландском языке казались мне абсурдом. Я же не была малограмотной или ребенком[211].

Считать, что детские книги предназначены исключительно для детей и малограмотных, — разумеется, заблуждение. На самом деле большинство детских книг довольно сложны для неносителей языка, поскольку содержат море идиом и каламбуров, в то время как научные книги более прямолинейно выражают свое послание, нередко используя специфическую терминологию и заимствованные слова. И все-таки стоит прислушаться к совету Миры Фетику — выбор соответствующих вашим интересам книг поможет избежать скуки и с большей вероятностью обеспечит успех в изучении языка.

Расширить словарный запас в иностранном языке также помогают двуязычные издания (с параллельным переводом на родной язык).

4. Попробуйте себя в переводе

Нет лучшего способа тренировать вдумчивое чтение, чем переводить тексты с иностранного языка. При переводе иностранных слов на родной язык вы вынуждены глубоко проникать в смысл написанного, дабы определить как можно точнее, что имел в виду автор. Вам приходится постоянно задавать вопросы. Что означают «mind», «Geist», «esprit», «espíritu»? Словарь предлагает эквиваленты: «дух» или «разум». Но какой из них выбрать? Выяснить это можно, исходя исключительно из контекста.

Во время мероприятия, организованного «Альянс Франсез» в 2021 году по случаю двухсотлетия со дня рождения Шарля Бодлера (1821–1867), участники обсуждали различные переводы некоторых его стихотворений. В том числе первую строку стихотворения «Recueillement» из книги «Цветы зла»{63}:

Sois sage, ô ma Douleur, et tiens-toi plus tranquille.

Переводчик С. А. Андреевский (1847–1918), к примеру, назвал стихотворение «Задумчивость» и перевел эту строчку так:

Остынь, моя Печаль, сдержи больной порыв[212].

А вот перевод В. Г. Шершеневича (1893–1942), опубликованный под названием «Сосредоточенность»:

О Скорбь! Спокойной будь и мудрою![213]

В переводе М. А. Донского (1913–1996) стихотворение называется «Раздумье» и первая строка звучит следующим образом:

Будь мудрой, Скорбь моя, и подчинись Терпенью[214].

Здесь не место сравнивать вышеприведенные переводы (которых гораздо больше), чтобы оценить, в какой степени они воздают должное выразительной строке прóклятого парижанина. Их углубленный анализ займет немало страниц. Поэтому ограничимся тем, что обратим внимание на варианты перевода слова «douleur», которое может означать «боль», «страдание», «скорбь», «печаль» или «горе». Почему переводчики выбрали «скорбь» и «печаль», а не «боль»? А как по-разному звучат переводы фразы «tiens-toi plus tranquille»! От требовательного «сдержи больной порыв» к покровительственному «спокойной будь» и увещевающему «подчинись Терпению». И что побудило Шершеневича поставить восклицательный знак в конце предложения?

Очевидно, что при переводе и изучении попыток других переводчиков вы непроизвольно приобретаете более глубокое понимание написанного. Тем самым вы не только вступаете в лингвистический диалог с автором исходного текста, но и в увлекательный поединок с другими переводчиками, в котором разум призван проявить все свои способности. Трудно вообразить лучшее упражнение для тренировки глубокого мышления.

Впрочем, перевод — полезное упражнение и для улучшения языковых навыков. В интервью газете de Volkskrant нидерландский биолог и автор художественной и научно-популярной литературы Мидас Деккерс признается, что научился писать благодаря переводам. Его рецепт вполне годится и для тех, кто хочет научиться читать. Деккерс говорит: «Писатель должен уметь формулировать свои мысли». Внимательное, критическое чтение способствует и этому умению.

«Если вы хотите научиться писать, и этот совет я хотел бы донести до всех начинающих авторов и журналистов, начните с перевода. Забудьте о писательских курсах и школе журналистики — займитесь переводом. Если вам удастся грамотно изложить на своем языке то, что кто-то когда-то доверил бумаге, то считайте, что вы на полпути к успеху. Если вы научитесь формулировать, пусть для начала чужие мысли, то собственные придут сами собой. Мысли есть у всех, но не все способны их сформулировать. Те, кто овладевает этим искусством, едва ли испытывают недостаток в мыслях. Формулировка — вот высшее наслаждение и высшая форма писательского ремесла»[215].

5. Запишитесь на писательские курсы

«Забудьте о писательских курсах и школе журналистики», — восклицает Мидас Деккерс. Можем смело предположить, что это преувеличение, столь для него характерное. Писательские курсы вполне способны помочь вам обрести мотивацию для развития писательского таланта. Поскольку писательское ремесло неразрывно связано с умением читать, то на таких курсах вы наверняка усовершенствуете и навыки чтения.

И наоборот, чтобы познакомиться со стилем других авторов, начинающему писателю рекомендуется много и вдумчиво читать. Следует выбирать писателей, близких по духу и вдохновляющих. Задумайтесь о том, как им удается завоевать ваше уважение. Какие стилистические приемы они применяют? Какие слова? В каком времени пишут — в прошедшем или настоящем? От чьего лица ведется повествование? Как автор формулирует свою аргументацию? Каким предложением открывается произведение? И так далее. В сфере образования также широко применяется методика обучения творческому письму для привлечения к чтению начинающих читателей[216].

В приведенном ниже стихотворении португальского поэта Фернандо Пессоа (1888–1935), начертанном на стене дома улицы Влит в Лейдене, альтер эго поэта Альваро де Кампоса задается вопросами о создаваемом им тексте. Он не может поверить, что написал эти прекрасные строки. Его читательская личность отделена от писательской.

В центре Лейдена можно побродить по огромной поэтической антологии, содержащей более 120 стихотворений со всего мира на разных языках. Среди них и этот текст Альваро де Кампоса, одного из многих гетеронимов Фернандо Пессоа.

Порою меня посещают счастливые мысли,

Мысли внезапно оказываются счастливыми и в мыслях

И в словах, в которые они сами собой выливаются…

И вот, написав, я читаю…

Почему я написал это?

Где отыскал это?

Откуда это взялось? Нечто лучшее, нежели я.

Что, если в этом мире мы просто чернила и перья,

которыми кто-то действительно пишет все, что после нас остается?.. {64}

6. Поборите свой страх перед чтением

Если вы давно не читали книг или вообще никогда с ними не соприкасались, то, возможно, вам будет нелегко возобновить чтение. Вас пугает обилие слов и сложное повествование. Вы заранее готовы сдаться. В таком случае подберите уровень, на котором почувствуете себя комфортно. Обратитесь за советом в библиотеку. Начните, к примеру, с книг, написанных простым, доступным языком. Есть издательства, которые специализируются на таких книгах, и вы без труда найдете их в библиотеке.

Умерьте свои амбиции: лучше постепенно поднимать планку, чем всякий раз испытывать разочарование.

7. Обратитесь за советом, если не знаете, что почитать

Помимо выбора подходящего уровня сложности, бывает нелегко найти интересное содержание. Как мы выбираем книги? Казалось бы, нет ничего проще. В современном изобилии книжной продукции каждый способен отыскать себе что-то по вкусу. Однако в этом изобилии и заключается проблема. Вот почему Эрнст-Ян Пфаут (1986), соучреди-тель интернет-газеты De Correspondent, совместно с Туаном Донком и Тимом де Гиром инициировали ток-шоу и подкаст «Литературный фестиваль». Позже из их проекта родились литературный журнал Das Magazin и издательство Das Mag. Цель состояла в том, чтобы познакомить читателей их поколения с современными писателями.

Школьникам тоже бывает сложно найти подходящую книгу, как выясняется из опубликованного в 2019 году отчета о роли чтения в нидерландском образовании. В отчете подчеркивается, что «регулярный обмен впечатлениями о разнообразных книгах облегчает детям и подросткам выбор „нужной им книги“»[217]. Этот полезный совет можно дополнить и другими рекомендациями по выбору книги:

— постарайся понять, что в данный момент тебе требуется для собственного развития;

— обратись за советом к родителям или друзьям (поскольку те знают твой вкус);

— наведайся в книжный магазин (где продавцы охотно делятся с покупателями своими недавними открытиями);

— загляни на сайты книжных интернет-магазинов, как правило изобилующие книжными отзывами других читателей;

— ознакомься с рецензиями на книги, которые уже давно публикуются не только в газетах и журналах, но и на бесчисленных интернет-сайтах;

— послушай радио- или телевизионные программы, посвященные книгам;

— изучи социальные сети (см. рекомендацию 8 ниже), где информации о книгах и чтении в избытке.

Можно, разумеется, обратиться к путеводителям по мировой литературе, содержащим исчерпывающие списки известных и канонических произведений.

Помните, что не стоит тратить время на книги, которые вам неинтересны. Как говорит нидерландско-румынская писательница Мира Фетику: «Чтение похоже на любовь: ты хотел бы полюбить стольких людей, но это просто невозможно. То же самое относится и к книгам: вы не можете прочесть их все. Среди них есть те, которые остаются с вами на всю жизнь, и те, которые, несмотря на все свои достоинства, оставляют вас равнодушными»[218].

8. Умело пользуйтесь своей зависимостью от социальных сетей

Не можете устоять перед искушениями социаль-ных сетей, но горите желанием больше читать? Тогда посетите одну из следующих платформ и программ в интернете.

TikTok мотивирует подростков читать книги

Социальные сети принято считать угрозой покою и времени, необходимым для чтения таких длинных текстов, как книги. Однако угроза может обернуться вызовом, а злодей превратиться в проповедника чтения, как в случае с BookTok. В 2021 году сотрудница нидерландского издательства Lebowski Сорайя Рим (1997) стала самым известным буктокером в Нидерландах, собрав в сентябре 2021 года 85 тысяч подписчиков. В отличие от других инфлюэнсеров, освещающих в основном темы музыки, танцев, моды и макияжа, она обсуждает в TikTok книги. Ее видео привлекают около 200 тысяч зрителей. В статье в газете de Volkskrant от 16 сентября 2021 года Боб Баккер приводит пример того, как Рим общается с подростками: «Если ваш учитель говорит, что вам не стоит читать эти книги, пусть позвонит мне».

Эффект налицо. Продажи молодежной литературы растут, что, несомненно, является заслугой BookTok. В книжных магазинах для юных читателей организованы целые отделы. По словам Баккера, хэштег BookTok появился 2020 году в США и Великобритании и стремительно завоевал популярность во всем мире. Рим отмечает: «Книги, о которых я рассказываю, затрагивают темы из обыденной жизни подростков. Книги могут оказать на человека колоссальное влияние, но для этого нужно знать, что подходит лично тебе. Если у подписчиков есть любимая книга, я стараюсь порекомендовать им что-то похожее». Эвелин де Йонг из книжного магазина «Доминиканцы» в Маастрихте признается в газете de Volkskrant от 25 сентября 2021 года, что в Маастрихте чувствуется эффект BookTok: «Да, молодежь буквально штурмует наш книжный магазин. Иной раз за неделю мы продаем по восемьдесят экземпляров той или иной книги. Сейчас, к примеру, огромной популярностью пользуется роман „Песнь Ахилла“ Мадлен Миллер».

Книжные видеоблоги

С 2014 года Йорген Апперлоо (1982), преподаватель нидерландского языка в Колледже Фиоретти в Лиссе, ведет для учащихся старших классов свой ютьюб-канал, на котором размещено более двухсот видеороликов продолжительностью около десяти минут о книгах, авторах, истории и теории литературы. В 2021 году совместно с нидерландским фондом по поощрению чтения он создал серию видео о чтении с такими заголовками, как: «Почему люди читают?», «Почему смотреть Netflix веселее, чем читать?», «Что ждет чтение в будущем?» и «Бесполезность чтения». В каждом видео он, как правило, обсуждает три книги. В «Пособии по литературному образованию 2017–2018» Апперлоо объясняет, почему он выбрал именно такую форму продвижения чтения:

По словам специалиста по социальным сетям Кирстен Джассис, нынешнее поколение больше не смотрит телевизор, предпочитая сидеть в социальных сетях, таких как WhatsApp, Snapchat, Instagram и YouTube. Среднестатистический подросток подписан на десятки каналов в YouTube и ежедневно просматри-вает по несколько видео. Сегодняшние кумиры подростков — это не только Месси или Ариана Гранде, но и «обычные» видеоблогеры.

Целью книжного ютьюб-канала было создание видеороликов для обсуждения литературы в доступной и привлекательной форме в дополнение к литературному образованию в школе. В каждом видео я представляю три нидерландские книги. Обсуждения сопровождаются видео и изображениями, но главное — это, пожалуй, стиль: легкий, динамичный и вдохновляющий.

Я хочу помочь школьникам выбрать подходящую книгу. Зачастую они не имеют о книгах ни малейшего представления, хватая то, что случайно подвернулось им под руку в книжном шкафу, или прельщаясь небольшим размером книги. Выбором это назвать нельзя, что, по-моему, часто лишает ребенка удовольствия от чтения[219].

Видеоблоги идеально подходят тем, кто не знает, какую книгу выбрать.

Книжные подкасты

Литературные критики Яп Фризо (1967) и Бас Малипард (1982) создали в 2018 году ежемесячный подкаст о детской литературе, назвав его «Большой и добрый подкаст» с отсылкой к роману Роальда Даля «Большой и добрый великан». Цель этого независимого подкаста заключается в информировании родителей, учителей и других любителей книг о новинках в мире детской и юношеской литературы.

Совместно с издательством Das Mag еженедельный журнал De Groene Amsterdammer выпускает литературный подкаст «Книги FM» с участием известных нидерландских писателей, критиков и журналистов.

9. Сочетайте чтение с другими медиа

Если вам недостаточно одного лишь печатного текста и вы предпочитаете звук, изображение или видео, попробуйте поэкспериментировать с другими медиа. А еще лучше в компании единомышленников.

Фильм или сериал

Выберите известный фильм, снятый по роману, и поставьте перед собой цель посмотреть его только после того, как прочтете роман. Такую цель наверняка легче будет осуществить в кругу семьи или в книжном клубе.

Прочтите, к примеру, дневник Анны Франк (1929–1945) и только потом посмотрите пронзительный сериал на YouTube. Можно поступить и наоборот: если вы начнете читать книгу, имея предварительные знания о ее содержании, вам будет легче сосредоточиться на способе повествования, вместо того чтобы постоянно следить за событиями. Независимо от последовательности действий, задайтесь вопросом, в чем состоит уникальность того или иного средства коммуникации. Существует целый ряд экранизаций, подходящих для этих целей:

— книга «Сияние» Стивена Кинга 1977 года и фильм Стэнли Кубрика 1980 года;

— книга «И. М.» Конни Палмен (1955) 1998 года и одноименный сериал 2020 года;

— роман Салли Руни «Нормальные люди» 2018 года и одноименный сериал BBC/Hulu 2020 года;

— романы французского писателя Эдуара Луи «Кто убил моего отца?» и «Покончить с Эдди Белльгёлем» и снятые по их мотивам сериалы. Сценарии к ним написал Джеймс Айвори (1928), режиссер многих других известных экранизаций, таких как «Комната с видом» (1985), «Морис» (1987), «Говардс-Энд» (1992) и «Остаток дня» (1993).

Аудиокнига

Прослушивание книги не может считаться настоящим, вдумчивым чтением. В случае возникновения неясностей текст сложно повторить. Бывает, что в процессе вы отвлекаетесь и, по сути, забываете слушать. И все же аудиокнига способна помочь вам преодолеть барьер нежелания читать. Найдите книгу в исполнении актера, которого вам приятно слушать.

— Выберите, к примеру, книгу, которую вам всегда хотелось прочитать, но вы так и не выкроили для нее время;

— прослушайте одну главу. Выключите аудиокнигу;

— прочтите эту главу в бумажной или электронной книге;

— вы заметите, что читать становится легче;

— во время «настоящего» чтения делайте перерывы и перечитывайте непонятные места.

Разумеется, вы можете создать собственную аудиокнигу, читая ее вслух, скажем, детям, домочадцам или участникам книжного клуба.

Поскольку все больше и больше людей подписываются на такие популярные сервисы, как Storytel или Audible, складывается впечатление, что аудиокнига — это новое средство коммуникации. Однако существует она давно. Со времени изобретения граммофона на пленку было записано множество текстов. В 1930-е годы Американский фонд помощи слепым в сотрудничестве с проектом «Книги для слепых» Библиотеки Конгресса США развернул обширную программу «Говорящие книги» для слабовидящих ветеранов Первой мировой войны. Первыми записями были глава из книги «Середина пути: моя дальнейшая жизнь» (1929) Хелен Келлер (глухослепой американской писательницы, упоминавшейся выше) и стихотворение Эдгара Аллана По «Ворон». В 1934 году были записаны фрагменты из Библии, Декларации независимости (см. Главу 4), а также пьесы и сонеты Шекспира. Некоторые писатели видели значимость подобных записей — не только для слабовидящих. В 1924 году ирландский писатель Джеймс Джойс, к примеру, записал на пластинку отрывок из «Улисса» (подражая говору своего отца), а в 1929 году — лирический отрывок из «Анны Ливии Плюрабель», одной из частей экспериментального романа «Неоконченный труд», опубликованного спустя десять лет под названием «Поминки по Финнегану». Этот фрагмент идеально подходит для декламации, поскольку произносимые слова созвучны журчанию реки. Так прослушивание сложного текста способно облегчить его понимание.

Иллюстрации

Романы-комиксы — жанр не новый, но как графические романы они относительно недавно обрели второе дыхание и престиж: вспомним хотя бы «Маус» Арта Шпигельмана, получивший Пулитцеровскую премию. Многие произведения мировой классики также издаются в виде графических романов. Эти зачастую самобытные творения подобно фильмам успешно существуют самостоятельно. Только в отличие от кино при чтении графических романов все равно приходится читать текст, пусть и не в таком объеме, как в оригинальной книге.

Игры

Возможно ли соблазнить молодежь на чтение более длинных текстов при помощи игр? В мае 2021 года группа нидерландских организаций, входящих в Коалицию популяризации чтения, и разработчик игр Ubisoft запустили пилотный проект Readification в рамках борьбы с «обескниживанием» среди молодежи. В этой экспериментальной форме продвижения чтения вымышленные миры популярных игр составляют основу для новых историй. Писатели Рональд Гипхарт (1965) и Маргье Вудроу (1975) написали истории по мотивам популярной игры Assassin’s Creed Valhalla, а затем визуализировали их в бесплатном мобильном приложении.

С помощью этого уникального пилотного проекта был исследован эффект приложения как на само чтение, так и на имидж чтения среди геймеров. Первые обнадеживающие результаты эксперимента были опубликованы в сентябре. 29 процентов прочли хотя бы один рассказ в рамках проекта Readification. К концу сентября рассказы были загружены более 75 000 раз через специальное приложение. Они открывались в общей сложности 61 317 раз, но только 277 пользователей проявили интерес к книжным рекомендациям на сайте Hebban (социальная сеть книголюбов в Нидерландах). Более 90 процентов читателей положительно оценили рассказы и игру. Эвелин Эндекерк (1971), директор Фонда по коллективному продвижению голландской книги (CPNB), посчитала итоговые показатели многообещающими и выразила желание продолжать начатое: «Пока не все идеально, но налицо большой потенциал, и мы должны использовать его, поскольку популяризация чтения среди молодежи невероятно важна!» Кун Пеппеленбос, редактор цифрового журнала Tzum, был настроен более критично: «Причин для радости не так уж много, потому что процент читателей, которые действительно до конца дочитали предложенные им истории, гораздо ниже (чем 29 процентов)»[220]. Вопрос, являются ли игры подходящим средством поощрения интереса к чтению, остается открытым.

10. Советы преподавателям

Школа, возможно, играет еще более значимую социализирующую роль в поощрении чтения, чем семья. Важность образцов для подражания трудно переоценить; учителя подают пример учащимся, точно так же как родители собственным детям.

Эваут ван дер Кнаап (1965), профессор немецкоязычной литературы и культуры Утрехтского университета, написал в газету NRC Handelsblad эмоциональное письмо с призывом к чтению художественной литературы в школе.

В нем он сетует на снижение удовольствия от чтения, плохую успеваемость учащихся средних школ и растущее неравенство в начитанности. Кроме того, по его словам, «начитанность будущих учителей также оставляет желать лучшего». Вот отрывок из его письма:

Интересные темы, увлекательные персонажи и захватывающий стиль повышают мотивацию. Заинтересованные ученики лучше усваивают материал. Литературные тексты составляют основу личного, культурного, социального и эстетического развития. Одновременно улучшаются и языковые навыки.

С кризисом чтения можно бороться путем введения чтения в учебный процесс. Используя подход «свободного чтения», следует позволить ученикам читать самостоятельно выбранные длинные (но не слишком сложные) художественные тексты во время занятий. Исследования подтверждают, что «свободное чтение» способствует пониманию прочитанного, развитию стиля письма, обогащению словарного запаса, а также улучшению орфографии и грамматики учащихся.

Если чтение в школе станет более привлекательным, то учащиеся с большей вероятностью будут изучать языки в будущем. Студенты, изучающие иностранные языки, читают старые и современные литературные произведения, проникаясь осознанием культурной идентичности. Такое образование помогает им развивать знания, навыки и критическое мышление, необходимые для успешной работы в многоязычной Европе. Хорошее образование начинается с чтения[221].

Если говорить о практических советах, то важнее всего говорить о книгах! (См. также рекомендацию 2 выше.) Необходимо уделять время чтению вслух, индивидуальному чтению про себя в классе, а также регулярно пополнять школьную библиотеку. Школа — это ни в коем случае не тюрьма, но в книге «Библиотеки в исправительных учреждениях нашей страны» Паула Дрюс показывает, сколь огромное значение для заключенных имеет возможность посещать библиотеку, а не получать на тележке ограниченную подборку книг[222].

Подход, применяемый в нидерландском образовании к чтению, далек от идеала. Две наиболее часто упоминаемые проблемы: понимание прочитанного и список книг для обязательного чтения. В первом случае слишком много внимания уделяется технике, во втором — обязанности читать высокую литературу. В обоих случаях игнорируется удовольствие от чтения. С другой стороны, образование — это не только праздник. Как и родителям, учителям иногда приходится заставлять учащихся делать то, что им не хочется. Однако любому учителю известно, что большинство детей готовы к вызовам. Поиск баланса между кнутом и пряником требует здравого смысла и обдуманной стратегии.

Важно не упускать возможности поощрения и мотивирования к чтению в тот решающий момент, когда дети начинают открывать для себя социальные сети и все больше сосредотачиваются на внешнем мире. Это происходит лет в десять[223]. Помните, что чтение важно не только для развития родного языка — умение читать играет первую скрипку во всех школьных дисциплинах. Старайтесь внедрить чтение в учебный процесс по всем предметам как можно шире. В поисках вдохновения и дополнительной поддержки обратитесь к одному из множества веб-сайтов, посвященных этой теме (см. рекомендацию 8 выше).

Думай сам, действуй сообща

После того как в 2020 году в издательстве Ad Donker была выпущена 21-я и последняя часть переведенной переписки Эразма, в Роттердаме был создан фонд «Думай сам, действуй сообща» по распространению идей философа среди школьников. Фонд организует языковые поездки для детей от восьми до двенадцати лет с целью побудить их к размышлениям о таких понятиях, как толерантность, эмпатия и свобода слова. Школьники встречаются со студентами Университета Эразма Роттердамского и посещают университетскую библиотеку. Цель этой программы — формирование критического гражданского сознания и укрепление демократического потенциала.

На уроках используются идеи и других свободомыслящих личностей в истории (например, Баруха Спинозы).

11. Советы родителям

У нечитающих родителей нет права голоса, поэтому попробуйте для начала подать своим детям хороший пример. Говорите с ними о прочитанных вами книгах. Желательно так, чтобы пробудить в них любопытство. Расскажите им, какое значение для вашего мировоззрения имеют почерпнутые из книг знания и мысли.

Предоставьте ребенку личный книжный шкаф или хотя бы полку в книжном шкафу в гостиной. Время от времени посещайте вместе книжный магазин, например накануне дня рождения или во время праздников детской книги. Превратите эти походы в ритуал. Не забудьте записать ребенка в близлежащую библиотеку.

Уровень начитанности детей во многом определяется временем, затраченным взрослыми на чтение вслух. Профессор нейропсихологии Эрик Схердер (1951) пишет в призывающей к чтению книге «Мозги хотят читать: Почему чтение полезно для вашего мозга» (2018):

Участие родителей <…> имеет крайне важное значение для развития читательских навыков ребенка. По данным исследований, дети, выросшие в окружении книг и читающих родителей, имеют большие преимущества.

Австралийский писатель Маркус Зусак (1975) вспоминает случай, иллюстрирующий мысль о том, сколь важно рассказывать детям истории.

Я помню, как отец остался погостить у нас на несколько дней, когда моей дочери было пять, а сыну только исполнился год. Увидев, как я читаю им вслух на диване, он воскликнул: «Ого, а ты образцовый отец — не то, что я. Я никогда не читал тебе вслух, ни разу». Я ответил: «И все-таки я стал писателем». Этот разговор навел меня на путаные размышления. «Если бы отец читал мне, стал бы я тогда писателем? А может, я стал бы лучшим писателем?» Впрочем, родители часто рассказывали мне о своей жизни и детстве в Германии и Австрии. Их воспоминания и подвигли меня к созданию «Книжного вора» (2005). Думается, они не догадывались тогда, что своими историями фактически учили меня писать книги…[224]

Исследования показывают, что дети, которым читают вслух, испытывают привязанность к книгам, идентифицируют себя с персонажами и воплощают их в своих играх. Чтение вслух способствует формированию мыслительного каркаса, позволяющего детям лучше понимать внутренний мир других (Theory of Mind). Оно стимулирует разговоры о мыслях и чувствах, расширяет словарный запас и знания о мире. Но что, пожалуй, самое главное — чтение вслух закладывает основы навыков вдумчивого чтения на всю жизнь.

Чтение вслух — это гарантированное удовольствие не только для детей (и слушателей старшего возраста), но и для самого чтеца, получающего возможность наблюдать за тем, какой эффект производят на слушателей вносимые им в мертвый текст мельчайшие нюансы звучания.

В своем неординарном исследовании поэзии под названием «Стихотворение — это всего лишь вещь» (2021) посол чтения Лидевейде Парис (1962) ратует за то, чтобы детям почаще читали вслух:

Когда я в десятый раз читаю детям одну и ту же книгу, то нередко играю с ними в игру. Пропускаю, к примеру, все имена персонажей в ожидании того, что дети сами их назовут. Срабатывает безупречно — текст пусть и не дословно, но целиком уложен в их крошечные головы. Стоит мне как бы случайно что-то пропустить, как меня сразу поправляют. Дети в гораздо большей степени настроены на слушание и запоминание устной речи, чем мы, обнищавшие умы, способные читать. Таким же способом передавалась литература в древние времена[225].

Дети, как правило, с нетерпением ждут ежедневного ритуала погружения в книгу.

12. Как заставить себя читать

Принуждение излишне — просто найдите подходящее место и время, уберите из поля зрения телефон и планшет. Лучше всего выбрать такое место, где читают все, например в библиотеке. Если подобный подход окажется чересчур самонадеянным и все ваши благие намерения ни к чему не приведут, тогда заключите с собой строгое соглашение: например, читать по часу в день. Выделите для этого время в своем расписании: важно, чтобы чтение вошло в привычку. Чтение перед сном — это классический вариант, но если недостает усердия вечерами, то можно попробовать начать с чтения день. Утреннее чтение подарит вам ощущение победы над собой и радость первого достижения. Всегда носите с собой книгу, ведь никогда не знаешь, когда появится время почитать. Воспользуйтесь советом Алана Джейкобса: «Читайте по настроению!» Другими словами, читайте то, к чему лежит душа, развивайте вкус и приучайте к книгам своих детей[226]. И вот еще несколько практических рекомендаций:

— примите участие в состязаниях по чтению, предлагая друг другу прочесть несколько книг (или — для начала — страниц) за определенное время;

— если вы любитель театра, примите участие в одном из многочисленных мастер-классов по декламации театральных текстов;

— ведите по ходу чтения записи, а еще лучше дневник и фиксируйте свои впечатления от прочитанного. Отмечайте мысли, которые вам нравятся;

— читайте книги писателей, популяризирующих важность чтения;

— мотивируйте себя, ставя перед собой непростые цели (например, записавшись на курс искусствоведения, истории и т. д.);

— черпайте вдохновение в журналах о книгах и чтении, выпускаемых книжными магазинами и издательствами;

— если вы полагаете, что не осилите длинный текст, начните с короткого, например с рассказа, стихотворения или текста песни (см. ниже).

Если вам кажется, что сейчас у вас нет ни малейшего желания, ни времени для чтения, заставьте себя посмотреть на этот процесс в долгосрочной перспективе. Удовольствие от чтения возникает постепенно, ведь чтение само по себе — награда. Желание читать в конечном итоге приходит само собой.

13. Начните с коротких текстов: стихотворений или песен

Стихи и тексты песен довольно часто отличаются краткостью формы и глубиной содержания. Подходящий вариант для желающих развивать навык вдумчивого чтения, но не имеющих времени для погружения в длинные тексты.

Поэзия, и прежде всего лирика, обладает, пожалуй, идеальной для нашего времени литературной формой. Только при этом следует отказаться от ошибочного представления, что стихотворение достаточно прочесть один раз[227].

Неоднозначное отношение к поэзии?

Не стоит сразу думать, что поэзия — это не для вас. Отыщите время, чтобы выбрать стихи, вызывающие у вас сердечный отклик. Помните, что чтение в компании с кем-то не только приятнее, но и обогащает понимание прочитанного. Возьмите, к примеру, коротенькое стихотворение Ингмара Хейтце (1970):

Чтение

Мои книги больше,

чем сшитые в переплет страницы,

гораздо больше,

чем чернила, разлитые

на мертвой бумаге.

это голоса,

никогда не нарушающие

тишину,

шелестящие миры,

оазисы покоя,

заговорившие со мной

деревья.

Прочтите его вслух несколько раз. Отметьте понравившиеся вам фразы. Что вы думаете, к примеру, об этой строчке: книги — это «голоса, никогда не нарушающие тишину?» Или об этой: книги — это «заговорившие со мной деревья»? А что бы сказал по этому поводу сам Хейтце? Обычно поэты не раскрывают секретов. Они правы, ведь тогда опубликованное стихотворение начинает жить в отрыве от творца. А читатель всегда остается браконьером, не подчиняющимся «хозяину» территории и его правилам. Он самостоятельно продирается сквозь чащу завуалированных значений и выбирает то, что западает ему в душу.

Однако в 2021 году Хейтце выпустил сборник, в котором сопроводил каждое стихотворение коротким иллюстративным рассказом. Тем самым предоставляя читателю совершенно иную перспективу понимания текста, до которой тот бы вряд ли додумался сам. В рассказе под названием «Юр», к примеру, соседствующем с приведенным выше стихотворением, Хейтце вспоминает пыльную книжную лавку в Утрехте его юности и ее дружелюбного владельца, отважившегося продавать первый поэтический сборник пятнадцатилетнего поэта. Такого рода подробности погружают стихотворение в неожиданный контекст, а голос молодого поэта становится ближе и понятнее[228].

Еще один пример литературного произведения, помещающего поэтические тексты в контекст рассказов, — книга «Накал» Эдварда ван де Вендела (1964), отмеченная в 2021 году премией «Серебряный грифель». Роскошно иллюстрированная Флор де Гуде (1980), она содержит беседы с молодыми людьми в возрасте от шестнадцати до двадцати трех лет о любви, гневе и жизненных устремлениях[229].

Поэтесса Эллен Деквитц (1982) также старается облегчить читателям доступ к поэзии. В своей книге «Речь не о стрижке газона» (2020), выдержавшей за короткий срок пять изданий, она объясняет, «как следует читать стихи»{65}. Если Лидевейде Парис — посол чтения, то Эллен Деквитц можно назвать послом поэзии. Она заразительно и вдохновенно пишет о поэтических текстах. «Читая стихотворение, вы слушаете поэта, которого, возможно, никогда не встретите, но он такой же человек, как вы, а значит, в определенном смысле ваш товарищ по несчастью», — пишет она.

В своих размышлениях о поэзии Деквитц упоминает американского поэта и писателя Бена Лернера (1979), опубликовавшего в 2016 году интригующее эссе «Почему мы ненавидим поэзию»[230]. В нем он исследует не только причины всеобщего презрения к поэзии, но и неприязнь, которую как поэт питает к ней лично. Истоки ненависти в том, утверждает он, что поэту никогда не удается выразить словами переживание или потаенную мысль. Поэт обречен на вечное фиаско. Однако продолжает творить вопреки здравому смыслу. В этом есть что-то невообразимо трогательное. Подобное признание и понимание заставляют нас, несмотря на ненависть, снова и снова брать в руки книгу. От ненависти до любви, как говорится, один шаг.

Вслед за Беном Лернером Эллен Деквитц отмечает, что наши ожидания зачастую завышены:

Стихотворение должно брать за душу, утешать, быть «прекрасным», выражать невыразимое, рифмоваться и создавать глубокий образ. Столь высокие требования на практике могут привести лишь к разочарованию[231].

Чтение стихов требует изрядного терпения, но все же стоит того, чтобы попробовать. Две шутливые книги помогут подросткам (и прочим желающим) научиться читать поэзию:

— Кила ван дер Старре и Бабетта Зейлстра, «24 часа в свете Килы и Бабси, Укрощение слов», издательство Grange Fontaine, 2018;

— Шарлотта ван ден Брук и Йерун Дера, «С головы до пят с Шарлоттой ван ден Брук и Йеруном Дера, Укрощение слов», издательство Grange Fontaine, 2020.

12 февраля 2021 года в Утрехтском университете Кила ван дер Старре (1988) успешно защитила диссертацию под названием «Поэзия вне книги: циркуляция и использование поэзии», в которой констатирует чрезвычайную популярность поэзии в Нидерландах и Фландрии, ее присутствие в повседневной жизни. В своем полемическом эссе «Поэзия как альтернатива» (Всемирная библиотека, 2021) Йерун Дера (1986), ссылаясь на исследование Килы ван дер Старре, отмечает, что, несмотря на все предрассудки, поэтические сборники по-прежнему привлекают читателей:

Из тысячи опрошенных взрослых нидерландцев <…> почти семь процентов можно отнести к категории читателей поэтических сборников. Для сравнения: около шести процентов нидерландского населения играют в теннис, но никому не приходит в голову назвать теннис «умершим» видом спорта. Цифры, приведенные ван дер Старре также показывают, что менее пятой части взрослых нидерландцев никогда не брали в руки сборники стихов. Невзирая на то что поэзия составляет ничтожную долю в общем объеме продаж книг (0,25 процента во Фландрии и 0,38 процента в Нидерландах), она находит свою читательскую аудиторию[232].

Поэзия не «мертва» в первую очередь за пределами книги: 97 процентов респондентов, по утверждению Килы ван дер Старре, время от времени соприкасаются с поэзией в общественных местах, на свадьбах, похоронах и прочих мероприятиях. Согласно оглавлению ее диссертации, поэзия вне книги встречается в следующих формах:

Поэзия издательства Plint{66}: поэзия на предметах обихода.

Уличная поэзия: поэзия в публичном пространстве.

Татуировочная поэзия: поэзия на теле.

Траурная поэзия: поэзия в некрологах.

Поэзия при свечах: поэзия на радио.

Поэзия в Instagram: поэзия в социальных сетях.

В последней главе ван дер Старре делает вывод: «Поэзия важна». Больше не ограничиваясь возвышенной литературой в книжной форме, она превратилась чуть ли не в предмет повседневного пользования.

Об этом же свидетельствует и название книги Лидевейде Парис (1962) «Стихотворение — это всего лишь вещь: своеобычное исследование нидерландской поэзии» (Meulenhoff, 2021). После издания книг «Как мне читать?» (Nieuw Amsterdam, 2016) и «Как читать короткие истории?» (Meulenhof, 2018) бывший редактор и издатель обращается к поэзии. В предисловии она объясняет выбор столь необычного названия:

Порывшись в книжном шкафу и поблуждав по интернету, я решила назвать книгу «Стихотворение — это всего лишь вещь…». Тем самым я убила двух зайцев. Во-первых, такое название наделяет стихотворение обыденностью, лишая его возвышенности и недоступности. Во-вторых, обращаясь с ним как с вещью, мы понимаем, что оно когда-то было придумано и создано, что у него есть история и что оно может стать непригодным и выйти из обихода. Подобно старинным инструментам, о предназначении которых мы сегодня не имеем ни малейшего представления. Такие стихи тоже есть. Короче говоря, моя книга — о стихах, их использовании, истории возникновения и развитии[233].

Текст песни — забытый младший брат стихотворения

Тексты песен, подобно стихам, идеально подходят для дальнейшего анализа.

Песню обычно ценят за музыкальные качества (голос, мелодия, аранжировка и прочее) и реже за качество текста. Что крайне несправедливо.

Когда 10 декабря 2016 года Боб Дилан (1941) удостоился Нобелевской премии по литературе, литературный мир встал на дыбы от негодования. Как мог певец и автор песен получить столь престижную награду? Нидерландский писатель Илья Леонард Пфейффер (1968), размышляя в NRC Handelsblad от 9 декабря 2016 года над вопросом, способен ли Дилан оказаться в одном ряду с «великими поэтами», пришел к отрицательному выводу. Что неудивительно. Сам Боб Дилан мимоходом задался тем же вопросом в заключении своей благодарственной речи: «Являются ли мои песни литературой?» Однако в общем и целом Дилан не слишком тревожился на этот счет. Его волновали другие, более практические аспекты, такие как тональность и исполнение.

Тем не менее Шведская академия выразила мнение, что творчество Дилана, оказавшее влияние на тысячи писателей, по праву относится к литературе. Достаточно взглянуть на его тексты. Книга «Тоника: как музыканты становятся писателями» под редакцией Фрэнсиса Мюса содержит тридцать эссе о таких авторах песен, как Леонард Коэн, Херман Брод, Рай Кудер, Джон Леннон, Фрэнк Заппа, Тупак Шакур и прочие. В эссе «Читая и слушая Боба Дилана» бельгийский теоретик архитектуры и литературы Кристоф ван Герревей прослеживает связь между песенными текстами и романом Боба Дилана «Тарантул» (1971). Он пишет:

Тот, кто погрузится в книгу объемом чуть более 130 страниц, окажется в беспрестанно играющем музыкальном автомате, в котором то и дело узнаешь фрагменты песен, так что опыт чтения сведется к череде навеянных воспоминаний и восприятию новых стихов. Разумеется, процесс узнавания и воспоминания у каждого свой[234].

Именно этот уникальный процесс узнавания (Глава 2) и делает изучение текстов песен в сочетании с прозой таким интересным. Особенно если вы можете поделиться своим опытом с другими поклонниками Дилана. Однако Боб Дилан — не более чем пример. Сокровищница увлекательных песенных текстов (в том числе на нидерландском языке) безгранична, о чем свидетельствует так называемый недерхоп (хип-хоп, созданный музыкантами из Нидерландов и Фландрии на нидерландском языке).

14. Укрепите с помощью книг свое понимание жизни

Я взял книгу, почитал

И сразу почувствовал меньше боли.

Иероним ван Альфен{67} (1746–1803),

«Письмо Карела младшей сестре Каатье» из книги «Короткие стихи для детей». Утрехт: Terveen, 1778

Библиотерапия

Библиотерапия — это метод психотерапии, использующий романы, книжки с картинками, а также руководства и книги по саморазвитию для лечения словом людей с психическими и физическими проблемами всех возрастов. Чтение прописывается в качестве терапевтического средства. Библиотерапевты — это квалифицированные специалисты, подбирающие литературу с целью лечения психических расстройств. Вы, разумеется, в состоянии помочь себе самостоятельно. Главное — тщательно проанализировать волнующий вас вопрос, чтобы выбрать книгу, которая поможет в нем разобраться. Если вы способны вычленить проблему, то считайте, что она уже наполовину решена. Библиотекарь, книготорговец, друг, родители, социальные сети или онлайн-каталоги окажут вам содействие в начале этого пути[235].

Совместное чтение

Читать книгу в группе — не только весело, но и полезно.

«Людей делают счастливыми единомышленники, смысл существования, вызовы и значимая деятельность. В совместном чтении все это есть, однако мы знаем, что людям, с которыми мы работаем, требуется много больше, чем несколько часов совместного чтения в неделю. Жизнь даже самых одержимых читателей не ограничивается книгами и чтением: нам необходимы другие творческие, приносящие радость занятия. Вот почему мы создали The Reader (в Ливерпуле) — место, скрепленное золотой нитью литературы, открытое для всех и полное возможностей», — пишет Джейн Дэвис, разработчик концепции «совместного чтения» («shared reading») для людей из малообеспеченных районов Великобритании. В 2002 году она собрала первую группу для совместного чтения под девизом «литература для личного размышления».

Проект быстро распространился по всему Британскому королевству и сейчас насчитывает около 700 активных групп. Бельгиец Дирк Террин, переняв эту концепцию, основал в 2014 году в Антверпене совместно с Эриком ван Акером и Яном Расом «Читательский коллектив». «Его участники приобретают новое понимание жизни. Обмениваясь друг с другом мнениями и опытом, они осознают <…>, что их собственная точка зрения не является единственно верной и что возможны другие взгляды на реальность — в том числе на их собственную жизнь. Совместное чтение открывает целую палитру восприятий, способных оказать целебное воздействие на людей. Независимо от их литературного багажа»[236].

В 2022 году концепция «Совместного чтения» еще не была внедрена в Нидерландах, но подобные группы терапевтического чтения не менее востребованы, чем в Бельгии.

Существует «терапевтическая» литература, которую можно читать как в группе, так и индивидуально. В качестве примера назовем книгу британской писательницы Сары Бейквелл (1963) «Как жить, или Жизнь Монтеня в одном вопросе и двадцати попытках ответа». В этой написанной доступным языком книге автор ведет диалог с французским писателем и философом эпохи Возрождения Мишелем де Монтенем (1533–1592). Жанр эссе замечателен тем, что оправдывает свое название. В переводе с французского слово «essai» означает эксперимент, опыт, попытка. Приглашая читателей подключиться к ее мысленному эксперименту, Сара Бейквелл идет еще дальше: она проводит опыты с блестящими «Опытами»{68} самого Монтеня.

Другой пример — книга «Рильке и мудрость: Художник как учитель» (Prometheus, 2021) нидерландского литературоведа Яна Угемы (1963), в которой он цитирует слова поэта Лючеберта «существует жажда мудрости» и отмечает:

Удивительно <…>, что мудрость просто развивается вместе с современностью. Мудрость чувствует себя как дома в странных и сложных языках искусства…[237]

Как следует из названия книги, Угема исследует феномен мудрости, в котором поэт Райнер Мария Рильке (1875–1926) выступает проводником и наставником. Читатель совершает увлекательное путешествие в мир философии и поэзии. В заключительной части эссе Угема пишет:

Мудрость: это слово мне дорого. Если искусство и литература для чего-то нужны, то именно для этого. Для понимания жизни, людей, истории и общества. С семнадцати лет я нахожу своих наставников среди художников, писателей и других творческих личностей. Они стали мне второй натурой.

Почему? Потому, что они обладают пониманием сложности бытия и самовыражения, тесно между собой переплетенных[238].

В поисках смысла существования

Чтение оказывает целебное воздействие даже при отсутствии каких-либо конкретных физических или психических недугов. Когда возникают вопросы о смысле жизни или предназначении, можно вступить в секту, сходить в церковь, пройти курс философии, обратиться к гуру или психотерапевту. Однако можно также посетить библиотеку, книжный магазин, где найдется текст, содержащий ответы на эти вопросы. Разумеется, вы вольны открыть книгу самопомощи с уже готовыми рецептами, но, скорее всего, она вам быстро наскучит. Гораздо интереснее отыскать посильный философский, психологический или религиозный труд — главное, не ставить себе слишком высокую планку.

Часто люди говорят: «Мне бы, наверное, стоило прочесть Библию; я хоть и не религиозен, но исторически нидерландская культура зиждется на текстовом наследии монотеистической религии на Ближнем Востоке, исповедуемой уже около трех тысяч лет».

Мой щит, моя опора,

О Ты, Господь мой Бог,

Я на Тебе всё строю,

Будь вечный мне оплот.

Гимн Нидерландов «Вильгельмус», написанный примерно в 1570 году и являющийся одним из старейших в мире, свидетельствует о том, что нидерландская культура по-прежнему переплетается с текстами Ветхого и Нового Заветов. Многие начинают читать Библию, но не всем удается завершить начатое. Вновь и вновь предпринимаются попытки сделать Библейские тексты более доступными.

В 2020 году творчество нидерландского писателя Гюса Кёйера (1942) было отмечено престижной литературной премией Константина Гюйгенса — прежде всего за его пересказы Библии, опубликованные в 2020 году под названием «Библия для неверующих». Несмотря на объем в 1286 страниц (!), книга читается на одном дыхании.

А спустя год вышел в свет новый нидерландский перевод оригинального текста Библии — Библии для верующих (последний перевод 2004 года посчитали чересчур фривольным). Во введении редакторы Голландско-фламандского библейского общества объяснили, почему, по их мнению, следовало заново издать Священное Писание:

Даже в такой светский век, как наш, Библия остается книгой, которая взывает к воображению — как религиозная и культурная икона, как литературный памятник и бестселлер. О Библии существуют ярко выраженные представления. «Лучшая книга по самопомощи» — так отозвался о Библии писатель Адриан ван Дис в интервью в 2016 году, в день, когда новый перевод Библии был назван «самой важной книгой». <…> Библия разжигает дискуссии — как книга о вере, культуре и значимая реликвия ушедшей эпохи[239].

Общества Нидерландов и Бельгии с каждым годом становятся все более многокультурными, а значит, более разнообразными и сложными. Для растущей группы людей Коран представляет собой духовный компас. Но и эту книгу отнюдь не просто читать. Упомянутый выше Кадер Абдола опубликовал новый перевод Корана, в котором подчеркивает волшебство и красоту языка, для тех, кто ищет более доступный вариант книги[240]. В интервью газете Trouw Абдола рассказывает о своей версии Корана:

Сущность Аллаха такова: он добрый, дающий, прощающий. И в этом слышится Кадер Абдола, переводящий Коран. Это моя поэзия. При этом я не говорю, что Аллах добрый. Так сказано в Коране. <…> Мухаммед — мое открытие. <…> Мухаммед — человек, а Коран — его история, его выдумка. Ему нужна была эта выдумка, чтобы достичь своей цели. Поэтому Коран — человечная книга. Книга, придуманная человеком с мечтой. И Мухаммед делает все ради осуществления своей мечты[241].

Больше интересуетесь светскими книгами? Для прочтения всей западной, восточной, африканской (Убунту) и прочей классики целой жизни не хватит. Возьмите, к примеру, автора, рассказывающего о своем восприятии творчества какого-либо философа или художника. Как найти такую книгу? Вернитесь к вышеуказанной рекомендации 7 или же:

15. Отправьтесь на поиски!

Книжные магазины

Нам повезло — в Нидерландах и Бельгии существует давняя традиция книжной культуры, изобилующая великолепными книжными магазинами. Взять, к примеру, магазин Dominicanen, расположенный в Доминиканской церкви XIII века, в самом сердце Маастрихта. Или Waanders In de Broeren в бывшей церкви 1512 года в Зволле. Впрочем, «книжные дворцы», где можно увлекательно и с пользой провести время (в том числе и с детьми), есть в любом городе.

Музеи

На чтение способны вдохновить книжные музеи. Например, в Антверпене стоит посетить два музея, посвященные книге:

1. Литературный музей (Letterenhuis), где, помимо интересных выставок, можно ознакомиться с архивом богатого фламандского литературного наследия. Читальный зал предоставляет в пользование коллекцию для проведения научных исследований. Роскошные архивные материалы рассказывают о развитии фламандской литературы в XIX и XX столетии.

2. В музее Плантена — Моретуса представлена история типографии «Плантен — Моретус». Здание музея находится на площади Врейдахмаркт в Антверпене. В XVI веке в нем располагалась типография, основанная Кристофором Плантеном (1520–1589). После смерти Плантена типографская компания перешла в собственность его зятя Яна I Моретуса. Типография была местом встречи многочисленных ученых и гуманистов, таких как Юст Липсий{69} и Симон Стевин{70}. В 2002 году музей стал первым музейным учреждением, включенным в перечень всемирного наследия ЮНЕСКО.

В Гааге расположены еще два музея книги:

1. Дом книги — это музей истории и оформления книги. Музей находится в величественном особняке коллекционера барона Виллема Хендрика Якоба ван Вестрейнена ван Тилландта (1783–1848) на канале Принсессеграхт. В музее уделяется внимание не только прошлому книги, истории возникновения, но ее и будущему значению в нашей жизни. В музее устраивают различные мероприятия для школьников, приглашая их переписывать рукописи в скриптории или печатать книги в типографии, а также участвовать в исторических программах, посвященных книге.

2. Литературный музей рядом с Центральным вокзалом и Королевской библиотекой посвящен жизни и творчеству известных писателей. В нем размещен Музей детской книги.

Библиотеки

Библиотека в Валбюргской церкви в Зютфене является старейшей в Нидерландах. Эта средневековая библиотека с книгами на цепях сохранилась в первозданном виде. Добавлю, что таких библиотек в Европе всего две. Построенный между 1561 и 1564 годом по образцу книжных залов двух средневековых монастырей в Зютфене, публичный читальный зал содержит по истине бесценные экземпляры, такие как первые издания трудов Коперника, Эразма и первого перевода Библии на нидерландский язык. Коллекция в Зютфене насчитывает около 750 книг, многие из которых по-прежнему прикреплены к пюпитрам железными цепями из соображений безопасности.

В Лейдене находится не менее уникальная библиотека: библиотека Тисиана, сооруженная в 1655 году в стиле голландского классицизма по заказу Яна Тейса, или Йоханнеса Тисиуса (1621–1653). Выпускник Лейденского университета, ушедший из жизни в молодом возрасте, завещал своей альма-матер не только обширную книжную коллекцию, но и внушительную сумму в двадцать тысяч гульденов на строительство подходящего для нее помещения. Эту сохранившуюся в исконном состоянии библиотеку, до сих пор являющуюся частью университетской библиотеки, можно осмотреть за небольшую плату — вклад в дорогостоящее обслуживание этого исторического здания.

Это так называемое книжное колесо (в Библиотеке Тисиана) позволяет читателям открывать сразу несколько книг. Благодаря искусной системе деревянных шестерен все книги при вращении сохраняют горизонтальное положение.

Книжные фестивали, ярмарки и города

Республика литературы, мир книги и сообщество читателей не знают границ. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Невзирая на то что читатели любят размышлять в тишине и одиночестве, они охотно обмениваются мыслями и почерпнутыми знаниями с другими читателями. Прекрасную возможность для подобного обмена идеями предлагают фестивали, творческие вечера писателей и книжные ярмарки. Дабы всегда быть в курсе литературных событий, стоит подписаться на рассылку близлежащего книжного магазина и библиотеки.

§

Избранное. С октября 2003 года десять раз в год гентский центр искусств Vooruit организует литературную программу под руководством двух постоянных ведущих (журналиста Анны Люйтен и обладателя почетного титула «государственный министр» Йоса Гейзельса) и гостей, участвующих в обсуждении трех недавних публикаций.

§

О книгах — нидерландский вариант программы «Избранное», организуемый обществом «Литературный театр». Программа проводится реже, чем ее бельгийский аналог, и каждый раз с новыми ведущими.

§

Книжный фестиваль «Читай!» — осенний семидневный фестиваль в Антверпене, сопровождаемый книжной ярмаркой, лекциями, автограф-сессиями, выступлениями писателей и художников. Фестиваль стал преемником ежегодной книжной ярмарки в Антверпене, проводимой с 1931 года.

§

Книжная утопия — осенний трехдневный книжный фестиваль в выставочном центре Kortrijk Xpo. Одной из программ этого бельгийского фестиваля является книжный марафон, в котором ведущий Том Де Кок (радиодиджей, телевизионный презентатор и писатель) беседует с авторами.

§

Writers Unlimited. Эта гаагская организация (созданная и возглавляемая до 2020 года Тоном ван де Лангкрёйсом) развивает успех Международного фестиваля Сэмюэля Беккета 1992 года и, наряду с грандиозным фестивалем Winternachten («Зимние вечера»), проводит разнообразные мероприятия, посвященные нидерландским и зарубежным писателям.

§

Фестиваль Crossing Border — еще одна ежегодная встреча писателей в Гааге. Основанное Луи Бером в середине 1990-х годов, это международное мероприятие уделяет особое внимание общению музыкантов и писателей. Литературные встречи часто проводятся под названием BorderKitchen.

§

Международный литературный фестиваль прово-дится ежегодно с 2018 года в Утрехте — литературном городе ЮНЕСКО. Фестиваль объединяет крупные литературные события последних лет и десятилетий: «Ночь поэзии» (1980), чемпионат по поэзии NK Poetry Slam (2002), фестиваль классики «Литературные мастера» (2009) и Международный фестиваль City2Cities (2011).

§

Noordwoord — литературные мероприятия в Гронингене, такие как «Неделя поэзии» (2000), «Поэты в саду Prinsentuin» (1998) и крупный фестиваль «Большое событие» для читателей и писателей (2009). Все они координируются обществом Noordwoord, учрежденным в 2009 году.

§

Poetry International — ежегодные встречи ведущих поэтов со всего мира в Роттердаме, проводимые с 1970 года. В 2000 году фестиваль выступил с инициативой организации Дня поэзии в Нидерландах и Фландрии, а также всеобщих выборов «Поэта Отечества». Первым носителем этого высокого звания стал Геррит Комрей (1944–2012); нынешний лауреат — Лике Марсман (1990).

§

Книжные города. Первым городом, объявившим себя «книжным», стал Хей-он-Уай в Уэльсе, где с 1961 года открыто более тридцати книжных магазинов, в то время как население города составляет менее 2000 человек. Инициатива исходила от владельца местного замка Ричарда Бута, придумавшего также ежегодный фестиваль литературы и искусства Hay Festival of Literature & Arts, проводимый в этом городе с 1988 года. Примеру Хей-он-Уай последовали города в других странах. В Нидерландах городок Бредеворт (в провинции Гелдерланд), насчитывающий более двадцати антикварных книжных магазинов, с 1993 года считается «книжным»; в Бельгии располагаются букинистическая деревушка Реду (побратим Хей-он-Уай) и книжный городок Дамме. Сегодня во многих европейских странах существуют одно или несколько подобных книжных местечек. Больше всего их во Франции — шесть.

Эпилог. Есть ли у чтения будущее?

Сколь несуразно привычно для нас волшебство, в силу которого несколько писаных знаков вмещают бессмертные вымыслы, замысловатые похожденья ума, новые миры, населенные живыми людьми, беседующими, плачущими, смеющимися. Мы с таким простодушием принимаем это диво за должное, что в каком-то смысле самый акт животно привычного восприятия отменяет вековые труды… Что, как в один прекрасный день мы, мы все, проснемся и обнаружим, что вовсе не умеем читать?

Владимир Набоков. «Бледное пламя»

Вроде бы незаметно, но с поразительной скоростью происходит сегодня трансформация книжной культуры в экранную. Материальные средства коммуникации заменяются цифровыми. С переходом от письменного и печатного текста к цифровой форме мы вступаем в новый этап культурной эволюции западного человека. Если в прежние времена слово на бумаге было краеугольным камнем мировой памяти, то теперь человечеству призвана служить память цифровая. Так же как автомобиль не заменил ни ходьбу, ни общественный транспорт, экрану, скорее всего, не удастся полностью вытеснить печатную книгу. Однако наш образ жизни все больше подчиняется цифровой инфраструктуре, круглосуточно связывающей нас с остальным миром, что неизбежно влечет за собой серьезные последствия, в том числе и для чтения.

Когда-то чтение и письмо были прерогативой узкого круга элиты. С каждым новым изобретением в сфере текстовой коммуникации число читателей увеличивалось. Появлялись новые писатели и новые жанры. Накопление письменных знаний, с одной стороны, и рост числа читателей, с другой, способствовали развитию чтения. Чтение становилось все более распространенным, пока не превратилось в повсеместную практику. В настоящий момент, однако, происходит постепенное движение в обратном направлении. Не потому, что редеют ряды читателей или уменьшается объем читаемого, но потому, что длинные тексты, и прежде всего книги, зачастую остаются за бортом.

Концепция отвыкания от чтения (или «обескниживание») в течение последних нескольких лет прочно закрепилась в национальном культурном дискурсе Нидерландов. Многим этот термин кажется прежде всего неэстетичным, другие отрицают тот факт, что он отражает реальность. Так ли уж меньше мы читаем? Если речь об объеме всех прочитываемых знаков, то, скорее всего, нет. Но если речь идет о книгах и прочих печатных изданиях, таких как газеты и журналы, то налицо совсем иная картина.

Пусть наряду с экранами мы по-прежнему пользуемся традиционными книгами, содержащими более длинные тексты, их влияние на нашу культуру идет на спад.

Помимо «обескниживания», происходит <…> обесценивание литературы, которая, несомненно, утратила часть своего социального престижа. На протяжении веков литература успешно выполняла самые разные функции: как уникальный источник знаний, как политический инструмент, как образец развития личности и общества. Однако сегодня она, судя по всему, больше не в состоянии претендовать на эти социальные роли[242].

Вопрос, насколько катастрофично подобное развитие событий, вызывает в обществе горячие споры. Какое будущее нас ждет — многообещающее или пугающее? Давайте попробуем сформулировать максимально обоснованный ответ на этот вопрос.

В первую очередь необходимо определить, оправдывает ли он столь бурную дискуссию. Авторы представленной вашему вниманию книги убеждены, что на карту действительно поставлено очень многое. Выше было продемонстрировано, что отвыкание от чтения является одним из — непреднамеренных! — побочных эффектов масштабного внедрения цифровых технологий и что «обескниживание» наносит непоправимый вред человеку и обществу. Вопрос в том, какие именно губительные последствия оно за собой влечет. На него непросто ответить, ибо мы склонны сосредотачиваться на преднамеренных последствиях наших изобретений, пренебрегая непредвиденными. Однако пренебрежение лишь усугубляет эти непредвиденные последствия.

В 1927 году фотограф из Гааги Густав Х. купил себе первый автомобиль. Садясь за руль, неискушенный водитель с торжествующим видом попрощался с семьей, будто отправляясь в кругосветное путешествие. Личный автомобиль сулил ему массу преимуществ, позволяя, например, легко и быстро перевозить крупноформатную фотокамеру с фокусирующим мехом. Возможно, в будущем он планировал семейные поездки, не задумываясь при этом о возможных дорожных проблемах. Понимание того, что транспортное средство способно причинить неудобство, пришло к нему лишь тогда, когда новехонький автомобиль, неожиданно потеряв управление, съехал с трассы и резко остановился. Этот первый дорожный инцидент касался исключительно Густава Х.: предвидеть социальные последствия безудержного роста автомобилей ему тогда еще было не под силу.

Все мы давно привыкли к автомобилям. Современное общество ориентировано на их использование. Автомобили, как и ожидалось, дали нам безграничную свободу передвижения, но, с другой стороны, неожиданно привели к таким последствиям, как загрязнение воздуха, пробки и смертность на дорогах. И вот мы, подобно Густаву Х., счастливо-беспечно мчимся теперь уже по цифровому шоссе, имея крайне смутное представление о том, что предвещают нам новые технологии. Как любая инновация, они призваны облегчить жизнь и сделать нашу деятельность еще более плодотворной и результативной. При этом мы снова закрываем глаза на неизбежность непредвиденных — и зачастую вовсе нежелательных — последствий этих технологий.

Печатный станок Гутенберга, без сомнения, упростил и ускорил распространение Библии. В этом и заключался смысл проекта Гутенберга. Однако Гутенбергу было невдомек, что его печатный станок создаст предпосылки для Реформации. Подобная мысль никому не приходила в голову. Вспомним, что даже аббат Иоганн Тритемий{71}, выступавший в своем сочинении «De laude scriptorum manualium» («Во славу переписчиков») 1492 года против печатного станка, не продвинулся в своей аргументации дальше опустошения скрипториев и последствий этого опустошения для благочестия монахов — слуг Божьих.

Вот и сегодня мы едва ли считаемся с последствиями цифровых технологий для наших когнитивных способностей и функционирования общества в целом. Неосознанно прощаясь с привычной жизнью, в которой книга занимала центральное место, мы слепо несемся вперед по цифровому шоссе, наслаждаясь открывающимися перед нами восхитительными перспективами. Никогда прежде доступ к знаниям не был таким широким и беспрепятственным. Беспрецедентное число людей умеют читать и писать. Мы с легкостью выражаем свои мысли и мнения, быстро и с удовольствием обмениваясь ими с окружающими. О каких же непредвиденных последствиях идет речь? Давайте попробуем разобраться.

Одновременно с использованием цифрового текста на экране появляются альтернативные формы коммуникации (например, аудио и видео) для распространения тех же (или примерно тех же) сообщений на том же самом экране. Эти альтернативы предъявляют менее высокие требования к нашим когнитивным навыкам. Ведь совсем не обязательно уметь читать, чтобы слушать аудио или смотреть видео. Менее образованные люди легче поддаются соблазну заменить чтение чем-то более легковесным, что приводит к растущему разрыву между начитанными и малограмотными.

В связи с этим стоит рассмотреть одно устойчивое заблуждение. Упрощая задачи и оптимизируя процессы, цифровые технологии порождают ожидания того, что они способны облегчить и само чтение. В том числе и по этой причине многие продолжают верить в необходимость внедрения (прежде всего в образование) большего объема цифровых технологий. Тем не менее когда речь заходит о понимании содержания, то упрощение чтения оказывается невыполнимой задачей. Вниматель-ное прочтение и понимание текста, независимо от чьего-либо желания, всегда будет сопряжено с серьезными умственными усилиями.

Экраны вызывают своего рода коллективный синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Что представляет собой системную, социальную проблему. Следовательно, обвинять людей в том, что они недостаточно читают, по существу, бесполезно, да и кампании по поощрению чтения направлены не на ту целевую аудиторию. Чтобы создать более благоприятные условия для чтения, необходима политическая воля. А политическая воля может проявиться только тогда, когда будет четко очерчена суть проблемы.

Технологические инновации не терпят промедлений. Современные луддиты, полагающие, что технологические нововведения не приносят пользы ни обществу, ни индивиду, подвергаются насмешкам. Большинство людей с ними не согласны: любопытные по натуре, они признают, что невозможно расширить горизонт знаний, если всякий раз действовать осторожно. Недаром девиз компании Марка Цукерберга звучал так: «Move Fast and Break Things»{72}. В каких-то случаях мы проявляем более серьезную готовность оценить риски. Выпуск новых лекарств, к примеру, строго регулируется. Ну да, думаем мы, какой-такой вред технологии могут нанести чтению? Больший, чем может показаться на первый взгляд.

Не все непредвиденные побочные эффекты технологий оказались для нас неблагоприятными. Чтение, и в первую очередь чтение книг, укрепляет ментальную дисциплину и силу мышления, расширяет словарный запас, формирует абстрактное мышление и навыки аргументации, развивает чувствительность к другим культурам, а также терпимость и эмпатию. Тем обиднее, что дигитализация, похоже, отрицательно сказывается именно на этих непреднамеренных, но столь плодотворных побочных эффектах.

Мы выяснили, что бумажная книга превосхо-дит цифровой текст как интеллектуальная или мыслительная технология. Книга предлагает вдохновенную иммерсивную среду для взаимодействия с текстом без отвлекающих факторов, стимулируя чтение длинных текстов-рассуждений от начала до конца и, следовательно, их понимание и анализ. Подобное вдумчивое чтение, оттачивающее наш разум, неотделимо от демократического и научного подхода.

Вдумчивое чтение не обязательно делает нас лучше. Тем не менее благодаря использованию книжной технологии вдумчивое чтение сформировало наше мышление. И наше общество. Поэтому, если мы хотим сохранить это общество, необходимо задуматься о будущем вдумчивого чтения — и, следовательно, о работе с технологиями. Следующий вопрос: что мы можем сделать прямо сейчас? «Сосредоточьтесь на том, что вы читаете, — пишет американская исследовательница чтения Наоми Барон. — Будьте терпеливы, дисциплинированны и внимательны, читая сложный текст. В противном случае молодые люди лишаются возможности стать серьезными и деятельными участниками жизни общества»[243]. Так оно, вероятно, и есть, но как сделать так, чтобы молодежь не только получила эту возможность, но и воспользовалась ею? Многие утверждают, что книга никуда не денется, поскольку в обществе останется потребность в длинноформатных текстах. Благая мысль, но не чересчур ли она оптимистична? Мы уже установили, что интенсивное, вдумчивое чтение длинных текстов находится под угрозой, как бы мы ни превозносили его полезность и необходимость.

Нужно ли «спасать» вдумчивое чтение? Здесь представляются вероятными два сценария. Во-первых, можно интерпретировать это «спасение» как консервативную, обреченную на провал попытку остановить культурную эволюцию и ответить на заданный вопрос отрицательно. Сидеть сложа руки, как известно, тоже выбор, а именно в пользу того, чтобы технологии диктовали повестку дня. Приходят на память выразительные слова Стива Джобса (в ответ на вопрос журналиста, сколько маркетинговых исследований было проведено перед выпуском iPad): «Потребители не знают, чего они хотят, пока мы им не покажем этого»[244].

Подобная перспектива выглядит не слишком радужно. Одно лишь понимание того, что доминирующие, то есть цифровые, медиа всегда нацелены на получение экономической прибыли, уже должно вызывать у нас обеспокоенность. Но даже если ограничиться устойчивым снижением показателей вдумчивого чтения, картина нашего будущего выглядит мрачновато.

Приведем небольшой пример: по мере развития искусственного интеллекта тексты, создаваемые роботами, становится все труднее отличить от текстов реальных людей. Максимальная длина сообщения в 280 символов в Twitter, не оставляющая пространства для стиля и синтаксиса, лишь способствует путанице. На референдуме по выходу Великобритании из Европейского союза, а также на президентских выборах в США в 2016 году миллионы ботов нанесли ущерб демократическому процессу. Сам Twitter оценил количество фейковых пользователей в 2017 году как минимум в 27 миллионов; исследователи полагают, что фактическое число ближе к 48 миллионам. У таких компаний, как Facebook и Twitter, нет существенного финансового стимула вмешиваться в подобные ситуации[245]. Между тем дезинформация уже обеспечила миру Брексит и Дональда Трампа. Скорее всего, то были лишь предвестники потенциально гораздо более серьезных форм разрушения общества посредством фейковых новостей, теорий заговора и коллективного разума. Сегодня, вероятно, потребуется уже гораздо больше усилий, чтобы удерживать такого рода сбои под контролем, но без практики вдумчивого чтения мы обречены на фиаско.

Кроме того, мы должны помнить о ранее упомянутой угрозе раскола общества: увеличения цифрового неравенства. Различные формы аудио и видео предлагают заманчивые альтернативы чтению. Поэтому многие потребители не будут сильно по нему скучать. Вдобавок экраны меняют манеру нашего чтения: оно приобретает более функциональный характер. Если ничего не предпринять, то придется смириться с тем, что среднестатистический уровень чтения будет продолжать снижаться. Если признать, что способ чтения, который мы привыкли считать идеальным для большинства людей, теперь является слишком сложным, и скорректировать образовательные цели в пользу более поверхностного способа, то, скорее всего, вдумчивое чтение станет уделом узкого круга элиты. Такой сценарий чреват серьезными последствиями для жизнеспособности демократического общества.

Появление и исчезновение грамотности в истории человечества носило волнообразный характер. Можно ли назвать случайностью тот факт, что грамотность в Западной Римской империи находилась на самом низком уровне, когда гуннам удалось приблизиться к границам ослабленного Рима[246]? Повторение подобной угрозы отнюдь не представляется утопическим. Один из главных героев последнего романа молодой ирландской писательницы Салли Руни (1991) «Прекрасный мир, где же ты?» (2021) размышляет на эту тему, рассуждая о кризисе западной культуры:

Затем за семьдесят пять лет, где-то между 1225 и 1150 годом до нашей эры, цивилизация схлопнулась. Великие города Восточного Средиземноморья были разрушены и заброшены. Грамотность упала, отдельные виды письменности были полностью утеряны. Между прочим, никто не может сказать наверняка, почему так произошло. «Википедия» выдвигает теорию под названием «системный кризис», согласно которой цивилизация позднего бронзового века стала такой уязвимой из-за «централизации, специализации, сложности и громоздких политических систем». Другая теория озаглавлена просто «Изменение климата». Это проливает на нашу нынешнюю цивилизацию зловещий свет, правда? Раньше я никогда не думала, что возможен «общий коллапс систем». Конечно, я отдаю себе отчет: все, что мы рассказываем себе о человеческой цивилизации, — ложь. Но представь, если придется столкнуться с этим в реальной жизни[247].

Сейчас к нам в дверь стучатся не гунны, но глобальные проблемы, такие как изменение климата, бедность и неравенство. Разработка способов решения этих проблем требует от нас максимального напряжения мысли. Вопрос в том, каким образом генерировать этот мыслительный потенциал. На сегодняшний день вдумчивое чтение видится самым оптимальным вариантом. Более того, других вариантов нет.

Вывод о том, что вдумчивое чтение является непременным условием демократического общества, представляется неизбежным. В таком случае на вопрос, следует ли «спасать» вдумчивое чтение, существует только один ответ — безусловно! Однако невозможно дважды войти в одну и ту же реку: нельзя просто взять и вернуться назад. «Любой, кто отчаянно цепляется за прошлое, уже заранее проиграл борьбу. Чтение как вид деятельности меняется, и вместе с ним меняется и то, как мы читаем»[248]. Все указывает на то, что исторические условия, придавшие чтению тот статус, который оно имело еще несколько десятилетий назад, исчезли навсегда. Специфическая форма чтения с углубленным вниманием, принятая в книжной культуре за идеал, была результатом случайных событий в определенный момент истории культуры. Мы проследили за ними в Главах 3 и 5. Сегодня мы не в состоянии искусственно воссоздать эти условия и события. Иная совокупность обстоятельств в настоящее время благоприятствует совершенно другим формам чтения: гиперчтению и беглому просмотру. Читатели все меньше и меньше сосредотачиваются на понимании длинных текстов, и не только потому, что в школе этому навыку уделяется мало внимания, но прежде всего потому, что подобный способ чтения не поощряется цифровыми технологиями. Этот процесс кажется необратимым из-за нашей любви к этим технологиям.

Мы, как всегда, склонны подстраиваться под технологическую реальность. Несколько лет назад Тим Паркс (1954) сравнил различные стили писателей доцифровой эпохи с современными авторами и выступил со следующим предсказанием:

Романы, написанные в элегантном, чрезвычайно изысканном стиле, исполненные концептуальной утонченности и синтаксической сложности, постепенно будут разбиваться на все более короткие части, позволяя читателю чаще прерывать чтение и брать тайм-аут. Популярные романы или романы с развернутой повествовательной архитектурой будут заполняться повторяющимися формулами и принудительной декламационной риторикой, связывающей повествование не нитью, а прочным тросом[249].

Все мы — родители, преподаватели, политики, издатели и читатели — так или иначе попадаем под влияние ауры прогресса цифровых технологий. И потому призыв адаптировать книгу к мультимедийному цифровому миру звучит беспрестанно. Несколько лет назад два директора «Большой пятерки»{73} единодушно воспевали мультимедиализацию книги, полагая, что без цифровых примочек книга обречена. И хотя черт оказался не таким страшным, как его малюют, многие любители современных технологий по-прежнему ратуют за основательную оцифровку скучной бумажной книги[250]. Рынок для подобных гибридных изданий, безусловно, найдется. Они имеют право на существование среди множества других видов продуктов — как аналоговых, так и цифровых. Одно несомненно: по мере того как постепенно происходит трансформация книг и чтения, требуется все больше усилий и решимости для удержания пространства, где можно было бы тренировать мышление посредством вдумчивого чтения.

Людям свойственно искать легкие пути. Все технологии проистекают из ненасытного стремления к комфорту. И каждой новой технологией мы стараемся передать то, что раньше приходилось делать самим. Оборотная сторона медали нашей изобретательности заключается в том, что, внедряя технологические решения, мы перестаем практиковать определенные навыки. И тем самым ставим себя в зависимость от технологий.

В апреле 2000 года — незадолго до появления смартфона — выяснилось, что размеры задних отделов гиппокампа у лондонских таксистов были значительно больше по сравнению с испытуемыми, не водившими такси. Объем гиппокампа коррелировал с количеством времени, проведенного за вождением[251]. Этот факт был явным свидетельством пластичности нашего мозга{74}. Отличная новость, вот только эта пластичность работает и в обратном направлении. Исследования показывают, что зависимость от устройств GPS отрицательно влияет на нашу способность самостоятельной навигации в физическом пространстве. Прогнозируемые серьезные последствия ограниченного использования гиппокампа проявятся прежде всего в процессе старения[252]. Алгоритмы поисковых систем или интернет-магазинов пусть и помогают нам в выборе, но в то же время препятствуют самостоятельному формированию суждений.

В будущем человек сможет передать технологиям любовь и дружбу, предполагает Кадзуо Исигуро (1954) в романе-антиутопии «Клара и солнце» (2021). Исигуро изображает общество, в котором человек способен построить близкие отношения с искусственным интеллектом: роботом-гуманоидом, именуемым «Искусственным Другом». Самое печальное в книге Исигуро — это финал, в котором искусственная подруга Клара умудряется полюбить девочку Джози сильнее, чем ее родная мать.

Все указывает на то, что вдумчивое чтение — как условие обучения мышлению — должно занимать важное место в нашей культуре. Не следует воспринимать технологии как неконтролируемую силу. Когда мы говорим о невозможности управления развитием культуры и используем этот аргумент в качестве оправдания бездействия, то причиняем вред сами себе. Ведь будущее, в которое мы устремлены, не высечено в камне. Разве мы как общество не в состоянии поставить перед собой цель и способствовать всему, что нас к ней ведет, одновременно стараясь замедлить тенденции, угрожающие направить нас в противоположную сторону?

Если мы признаем важность чтения для нашего развитого демократического общества, мы должны за него бороться, приложив все усилия для того, чтобы восстановить прежний статус книги в обществе. Либо найти адекватную альтернативу той силе мышления, которую развивает в нас вдумчивое чтение. Впрочем, одно другому не мешает. Для начала необходимо признать особую роль чтения в истории нашей культуры, а затем интегрировать ее в сценарий будущего.

Благодаря обширным исследованиям, проведенным за прошедшие десятилетия, у нас впервые появилась возможность создать полное, целостное представление о том, что такое чтение и как оно на нас воздействует. Вооружившись этими знаниями, мы можем пересмотреть образовательные цели и принять меры по развитию навыков чтения среди населения. Отсутствие этих навыков во многом обусловлено образовательной политикой, рассматривающей чтение исключительно как процесс получения информации, в первую очередь фактической, а не в качестве сложного взаимодействия с текстовыми символами. Разумеется, уделять внимание функциональной грамотности чрезвычайно важно, но если мы не видим социальной значимости более высоких уровней навыков и практики чтения в повседневной жизни, то наносим себе и будущим поколениям колоссальный ущерб.

Понимая, что нельзя вернуть прошлое, что надлежит двигаться вперед и что наши возможности повлиять на будущее крайне ограничены, возникает вопрос: как быть?

Мы должны иметь в виду следующее:

— чтение — это сложное взаимодействие с текстовыми знаками, бесконечно большее, чем просто поглощение фактической информации;

— способность мыслить критически и аналитически неразрывно связана с вдумчивым чтением, и утрата этой способности подрывает навыки мышления каждого отдельного человека и устои демократического общества;

— если мы будем продолжать сидеть сложа руки, то вдумчивое чтение исчезнет навсегда.

Основные тезисы

1. Будущее общества, в котором люди все реже и менее вдумчиво читают длинные тексты, выглядит сомнительным.

2. Большинство людей по-прежнему верит в важность чтения, но эта вера зачастую носит латентный характер и требует дополнительной поддержки.

3. Из всех изобретений человечества письменность оказалась самым влиятельным. Благодаря умению читать и писать появились книга, печатный станок, образование, торговля, компьютер, интернет, правовое государство, современная демократия и прочие достижения нашего общества.

4. В современном обществе мы всем обязаны книгам, и именно потому, что мы живем в грамотном обществе, чтение занимает в нем столь важное место.

5. Умение читать — это прежде всего вопрос практической необходимости. Однако тот, кто учится читать вдумчиво, движется к более высокой цели: развивает концентрацию, терпение, способность мыслить критически и рефлексировать.

6. Разговаривать мы учимся естественным образом, чуть ли не играючи. Однако овладение навыками чтения и письма требует огромных усилий, настойчивости и многих лет обучения — но чем больше затрачивается усилий, тем щедрее вознаграждение.

7. Полезность внимательного и вдумчивого чтения выходит далеко за пределы школьных навыков, измеряемых такими международными тестами, как PISA и PIRLS.

8. Чтение с экрана не эквивалентно чтению с бумаги. Текст на экране лишен физической опоры, которую обеспечивает бумага, и не способствует запоминанию прочитанного. Проблему усугубляют режим пролистывания и гиперссылки.

9. Текст, читаемый с экрана, часто понимается хуже, нежели текст на бумаге. Различные факторы способствуют тому, что пользователи экранов воспринимают цифровые тексты менее серьезно, чем те же тексты на бумаге. Либо из-за привычки отвлекаться, либо в силу недоверия цифровым текстам, нестабильным и изменчивым по форме и содержанию (ведь в интернете каждый может стать «автором», а цифровой интерфейс пользователя отличается непредсказуемостью и ненадежностью по сравнению с бумагой).

10. По мере того как молодежь все больше времени проводит за смартфонами и другими экранами, вредоносный эффект от этих экранов лишь усиливается (а не ослабевает, как предсказывалось двадцать лет назад). «Цифрового поколения» не существует.

11. В погоне за знаниями и развлечениями в альтернативных чтению формах медиа навыки чтения у многих людей ухудшаются, способствуя «вторичному цифровому неравенству». Его жертвами в первую очередь становятся дети из малообеспеченных семей{75}.

12. Не обманывайте себя. Аудиокнига — это не книга, это опыт прослушивания, для которого необязательно быть грамотным. Поэтом не рассматривайте аудиокнигу как замену чтению.

13. Поколение беби-бумеров отлично справляется с чтением с экранов, поскольку воспитывалось на книгах и умеет сосредоточиться. Поколения же, выросшие преимущественно с экранами, испытывают серьезные трудности с чтением книг. Привычка к краткости и быстрому переключению между беглым просмотром и пролистыванием лишает терпения, столь необходимого для длительного удержания внимания.

14. Привычка читать с экрана оказывает на чтение книг пагубное влияние. Мы перестаем сосредотачиваться на том, что читаем.

15. Внутренняя мотивация к чтению страдает от подсознательной веры в то, что цифровые технологии упрощают жизнь. Если оказывается, что чтение с экрана требует усилий, то многие, в первую очередь школьники и студенты, от него отказываются.

16. Многие утверждают, что на чтение у них не хватает времени. Придавая чтению большое значение, они тем не менее не в состоянии вписать его в повседневный график. Чувства вины и стыда лишь усугубляют разрыв между желанием и его претворением в жизнь. Узнаваемо? Во-первых, следует помнить: не вы виноваты в том, что живете в таком суетном мире, а во-вторых: чтение предлагает прекрасный способ отвлечься и отдохнуть от этой суеты.

17. Поскольку в экранном мире у вдумчивого чтения нет ярко выраженного будущего, нам, как обществу, придется сформулировать свои ожидания от чтения — для себя и для наших детей, — чтобы затем найти способ для воплощения этих ожиданий в жизнь.

18. Невольная ассоциация цифровых технологий с прогрессом, которую разделяют многие политики, школы и родители, нуждается в пересмотре. Подавляющее большинство школьников и студентов предпочитают в процессе обучения пользоваться книгами, а не экранами, поскольку и без того изо дня в день проводят за цифровыми устройствами.

19. Утверждение о том, что грамотности в XXI веке присуще многообразие форм, в том числе цифровая, а значит, традиционная грамотность уходит на второй план, противоречит тому факту, что именно традиционная грамотность по-прежнему лежит в основе всех прочих ее форм.

20. По иронии судьбы самыми ярыми сторонниками цифровых технологий зачастую выступают взрослые, которым нравится щеголять своим «молодым» мышлением. Разумеется, новые поколения не должны получать образование пятидесятилетней давности. Но не стоит переусердствовать, выплескивая с водой и ребенка (книгу). Вряд ли чтению книг существует альтернатива со столь же широким спектром положительных когнитивных эффектов, в первую очередь для мышления.

21. Big Tech — это индустрия зависимости. Ее влияние на отдельно взятую человеческую жизнь и общество в целом слишком велико, чтобы позволить технологическим компаниям беспрепятственно развиваться. Пока правительство не введет соответствующие ограничения, мы собственными силами должны пытаться сопротивляться их натиску. Например, проводя меньше времени перед экраном{76}.

22. Вдумчивое чтение книг помогает развивать навыки аналитического и критического мышления, а следовательно, предоставляет больший контроль над собственной жизнью. Шансы на долгую, здоровую жизнь, психологическое благополучие и социальный успех у вдумчивого читателя несравненно выше.

Благодарности

Авторы хотели бы поблагодарить родственников, друзей и коллег за вдохновенную помощь в создании книги: Нильса Баккера, Наоми Барон, Янну ван дер Вегт-Хубен, Агнес ван дер Вейл, Флориса ван дер Вейла, Яна ван дер Вейла, Питера ван дер Вейла, Петру Вейнстра, Лекса Вепстера, Йеруна Виденхофа, Жаклин Витте Иру ван Дейк, Йориса Вюгса (библиография), Саймона Диккер Хупкеса, Нину Дугген, Йелле Йоллеса, Йет Квадеккер, Элсбет Квант, Моник Кёйперс, Миху Ковача, Лауренса ван Кревелена, Анне Манген, Аврила Марраха, Эрика Мейстера, Йоса ван Мозела, Дирка Монсму, Кейт Ноббс, Юрриана Раммелоо, Барбару Ришель, Мирьям Ромейн, Элиану Сегерс, Рубена Смита, Хейне Схолтенс, Эрнста Таутенхофда, Вима Тиггеса, Юдит Тиссен, Фрейка Тюрлингса, Вима Франсена, Фрэнка Хёисманса, Эрика Хисгена, Хелейн Хисген, Иоланду Хисген, Андре Шуллер-Звирляйна.

Выходные данные

Рюд Хисген и Адриан ван дер Вейл

ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ

Значение книги для нашего существования

Редактор П. К. Добренко

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 17.01.2025.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

e-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания редакции

1

Пер. П. В. Мелковой.

2

В марте 2022 г. суд в Москве признал американскую компанию Meta, владеющую Facebook, экстремистской организацией. Ред.

3

Тезис «the medium is the message», высказанный Маклюэном в книге «Понимание медиа», не стоит путать с названием его книги 1967 г., созданной в соавторстве с графическим дизайнером Квентином Фиоре. Труд «The medium is the massage» (обратите внимание на «massage» вместо «message») — это 160-страничный иллюстрированный «каталог эффектов воздействия» медиа. Работа является визуальной демонстрацией тезиса Маклюэна о том, как сильно средство подачи материала воздействует на его восприятие. Здесь игра слов message/massage призвана подчеркнуть этот сенсуальный эффект средства коммуникации. Медиа апеллируют не столько к рациональному, сколько к чувственному восприятию информации. Подробнее: https://jms.university/books/55841-ponimanie-media-vneshnie-rasshireniya-cheloveka

4

Поскольку при дислексии процесс чтения затруднен, ее изучение может помочь понять, как должно происходить чтение (см., например: Seidenberg M. Language at the Speed of Sight).

5

Пер. Г. Снежинской.

6

«Обучение чтению заключается в установлении эффективных связей между участками мозга, ответственными за зрение, и участками мозга, отвечающими за язык» (Dehaene. Reading in the Brain. P. 63).

7

Пер. М. Чайковского.

8

Древнегреческие и латинские тексты иногда писались или вырубались по принципу бустрофедона (от др. — греч. βοῦς — бык и στρέφω — поворачиваю). При таком способе письма текст пишется змейкой: если первая строка — слева направо, то вторая — справа налево, третья — снова слева направо и так далее. Это движение напоминает движение быка с плугом в поле.

9

Пластичность мозга подразумевает, что мозг способен функционировать разными способами. Синаптические связи усиливаются и ослабевают в зависимости от того, для чего мы используем наш мозг. Функции отделов мозга тоже не однозначны: в случае поражения той или иной области ее функции может взять на себя другая.

10

Пер. А. А. Франковского.

11

Воплощенное познание (англ. embodied cognition) — теория, подразумевающая, что разум нужно рассматривать в его взаимосвязях с физическим телом, которое, в свою очередь, взаимодействует с окружающей средой.

12

Принцесса Лаурентин — супруга принца Константейна, младшего брата короля Нидерландов Виллема-Александра. В 2004 г. она основала «Фонд по борьбе с малограмотностью», цель которого — добиться того, чтобы все нидерландцы умели читать, писать и считать.

13

Пер. М. Лозинского.

14

Лушье (Loesje) — международная организация, объединяющая людей, «стремящихся сделать мир позитивным и творческим». Существует с 1983 г. и имеет отделения в 10 странах. Названа нидерландским женским именем. Форма работы — публикации (в основном в интернете) кратких жизнеутверждающих афоризмов.

15

«Мадам Бовари — это я» — высказывание Г. Флобера.

16

Ингибиция — способность игнорировать не относящиеся к делу стимулы или устранять нерелевантные реакции во время выполнения какого-либо занятия.

17

Энлиль — верховный бог у шумеров. Примеч. пер.

18

Русский перевод цитируемой книги: Харари Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества. М.: Издательство Синдбад, 2016.

19

Кодекс — слово латинского происхождения, обозначающее сцепленные вместе отдельные листы. Впервые кодексы появились в восточных провинциях Римской империи, где изготовлялись из папируса и пергамента. Внутренняя форма слова (caudex — ствол, пень) напоминает о том, что сам принцип соединения пачки листов восходил к восковым табличкам, изготовлявшимся из дерева.

20

В связи с тем, что наш перевод книги «Человек читающий» адресован русскому читателю, не знающему нидерландского языка, мы сочли возможным несколько сократить рассуждения авторов об оттенках значения глагола lezen, выделяемых различными толковыми словарями нидерландского языка. В качестве компенсации приводим данные об этимологии русского глагола «читать».

Древнерусское и старославянское — чисти (также чести, ср. совр. рус. прочесть). Общеславянское — cisti. Слово известно с XI века. Нередко этот глагол употреблялся в значении «считать». Этимологически это древнерусское слово восходит к индоевропейскому корню (s)keit, отсюда же такие русские слова, как «чет», «число», «честь» (т. е. совокупность морально-этических принципов) [Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Том II. М.: Русский язык, 1994. С. 385 и 391].

21

Согласно русской «Википедии», они просверливали небольшие углубления с внутренней стороны черепа (см. Пластромантия).

22

Будучи земледельческим народом, жители Месопотамии научились изготовлять опьяняющие напитки из злаковых растений еще около семи тысяч лет назад.

23

В русском языке число фонем составляет, по разным подсчетам, от 39 до 43 (38 согласных и 5 гласных), а передавать их приходится с помощью всего 32 или 33 букв.

24

Пер. М. Л. Гаспарова.

25

Пер. А. Н. Егунова.

26

В данном разделе мы также сократили нерелевантные для русских читателей рассуждения об оттенках значения нидерландского глагола raden.

27

Пер. К. Масальского.

28

Пер. М. Е. Сергеенко.

29

Пер. Ю. П. Малшина.

30

Выражаю благодарность Даниилу Романову за помощь в идентификации этого стихотворения.

31

«Текстуальные сообщества» («textual community») — термин антрополога Брайана Стока: группы, объединенные общими текстами.

32

Здесь и далее пер. Н. А. Коган.

Авторы обрывают цитату, хотя дальнейший текст Гюго имеет прямое отношение к теме главы:

«Куактье, который поспешно приблизился к книге, не утерпел и воскликнул:

— Помилуйте! Да что же тут такого страшного? Glossa in epistolas D. Pauli. Norimbergae, Antonius Koburger, 1474.

Это вещь не новая. Это сочинение Пьера Ломбара, прозванного „Мастером сентенций“. Может быть, эта книга страшит вас тем, что она печатная?

— Вот именно, — ответил Клод. Погрузившись в глубокое раздумье, он стоял у стола, держа согнутый указательный палец на фолианте, оттиснутом на знаменитых нюрнбергских печатных станках». Примеч. пер.

33

Дэвид Олсон также видит связь между Реформацией и научной революцией: «Моя гипотеза состояла в том, что категории, получившие развитие для чтения Библии, оказались пригодны и для чтения „Книги Природы“. Эпистемология — это прикладная герменевтика» (Olson D. The World on Paper. P. 269).

34

«Непременное условие» — термин, пришедший из античности и чаще всего употребляемый в юриспруденции и медицине.

35

Пер. Марии Юнгер.

36

Пер. В. Н. Половцевой.

37

Пер. Е. Голышева.

38

Пер. М. Лозинского.

39

Здесь и далее пер. А. Б. Григорьева.

40

Здесь и далее пер. В. П. Голышева.

41

Пер. И. Гуровой.

42

Пер. М. Елиферовой.

43

«…il faut apprendre à lire comme on doit apprendre à voir et apprendre à vivre». Cuesmes, 1880.

44

Илья Леонард Пфейффер — нидерландский поэт, писатель, полемист. Признан одним из самых значимых писателей современной литературы Нидерландов, обладатель более 10 литературных наград. В 2022 г. в издательстве МИФ вышел русскоязычный перевод его романа «Гранд-отель „Европа“». Примеч. пер.

45

Марике Лукас Рейневелд — нидерландский прозаик и поэт. Самый молодой лауреат в истории Международной Букеровской премии, присужденной писателю в 2020 г. за дебютный роман «Неловкий вечер». На русском языке вышло два романа писателя: «Неловкий вечер» и «Мой дорогой питомец». Примеч. пер.

46

Пер. К. Новиковой.

47

Псевдоним Любертюса Якобюса Свансвейка, нидерландского поэта и художника, участника нидерландского литературного Движения Пятидесятых и европейского авангардистского движения КОБРА.

48

Пер. И. Михайловой.

49

Пер. И. Михайловой.

50

Пер. В. Чухно и В. Звиняцковского.

51

Пер. Е. Пригожина.

52

Ольденбург Р. «Третье место» — кафе, кофейни, книжные магазины, бары, салоны красоты и другие места «тусовок» как фундамент сообщества. «Третье место» после дома — «места первого» и работы — «места второго».

53

Общество всеобщей пользы (нидерл. De Maatschappij tot Nut van ‘t Algemeen) — национальный союз, основанный в Нидерландах в 1784 г. и стремившийся к индивидуальному и общественному развитию с максимально глубоким культурным содержанием.

54

Разделение нидерландского общества на группы в соответствии с общественно-политическими, мировоззренческими и религиозными взглядами (с 1880 по 1960 год).

55

Пер. А. Н. Муравьева.

56

Экспериментировать наугад.

57

Здесь также играет роль снижение интереса к чтению книг: «В течение многих лет я утверждала, что упадок серьезной художественной литературы подрывает наш интерес к серьезным спорам» (Carter St. L. Don’t Blame Amazon For Dumbing Down Literature). Cо ссылкой на пост Урсулы K. ле Гуин: «Продвигая Amazon конвейером бестселлеров, или Почему я продолжаю уговаривать вас не покупать книги на Amazon. Не способствуют чтению и изображения, которым на экране уделяется так много внимания. Видеоклипы, телевидение и видеоигры, возможно, и пробуждают зрительный интеллект, но вносят гораздо меньший вклад в развитие критического мышления и воображения». См. противоположные взгляды Стивена Джонсона и Патрисии Гринфилд. Цитата из книги: Baron N. S. Words Onscreen. Р. 162–163.)

58

Тоннус Остерхоф (род. 1953) — нидерландский поэт-постмодернист.

59

Гиперчтение — новая стратегия чтения, которая представляет собой быстрый поиск требуемой информации, во время которого прочитываются только отдельные фрагменты текста.

60

В марте 2022 г. суд в Москве признал американскую компанию Meta, владеющую Instagram, экстремистской организацией. Ред.

61

Функциональная неграмотность (малограмотность) — неспособность человека читать и писать на уровне, необходимом для выполнения простейших общественных задач; в частности, это выражается в неумении читать и применять инструкции, в неумении находить нужную в деятельности информацию. Функционально неграмотным (малограмотным) считается лицо, в значительной мере не утратившее навыки чтения и письма, но неспособное к восприятию короткого и несложного текста, не имеющего отношения к повседневной жизни. Они не могут связно изложить свою мысль, написать заявление, доверенность. Функционально неграмотных и малограмотных следует отличать от людей, не умеющих читать и писать («неграмотных»; их число, согласно мировой статистике, постоянно снижается и составляет в развитых странах не более 0,5 % населения).

62

В русском переводе эта серия детских книг издана под названием «Саша и Маша».

63

В оригинале сравниваются переводы нидерландских переводчиков Менно Вигмана (1966–2018), Мартина де Хаана (1966) и Петера Верстегена (1938).

64

Пер. Бориса Ковалева.

65

Ранее она выпустила книгу под названием «Оливки нужно научиться читать. Как наслаждаться поэзией?».

66

Нидерландское издательство, специализирующееся на издании стихов на плакатах и различных предметах обихода.

67

Нидерландский поэт, богослов, юрист, историк.

68

Книга «Опыты» Мишеля де Монтеня, впервые изданная в 1580 г., стала первым произведением в жанре эссе.

69

Юст Липсий (1547–1606) — нидерландский гуманист, историк, филолог, знаток классической латыни, философ, основоположник неостоицизма.

70

Симон Стевин (1548–1620) — фламандский математик, механик и инженер.

71

Немецкий гуманист, генеалог, монастырский историк и библиофил.

72

Двигайся быстро и ломай вещи (англ.).

73

Неофициальное наименование пяти крупных книжных издательств в США.

74

См. Главу 2.

75

Первичное цифровое неравенство относится к проблемам с доступом к интернету у людей из регионов с низким уровнем социально-экономического развития. В то время как это неравенство уменьшается, «вторичное (когнитивное) цифровое неравенство» приводит к тому, что политолог Марк Бовенс назвал «дипломной демократией».

76

К счастью, в настоящее время все больше людей понимают, что компании Big Tech не заинтересованы в благополучии своих пользователей. Однако предстоит приложить еще немало усилий, чтобы ограничить власть технологических компаний.

Примечания

1

См.: Crawford М. The World Beyond Your Head. P. 247.

2

McLuhan М. The Medium is the Massage. P. 150.

3

См.: Goody J.,Watt I. The Consequences of Literacy. P. 322.

4

См.: Eisenstein А. The Printing Press as an Agent of Change.

5

См.: Galilei G. Dialoog over de twee voornaamste wereldsystemen. P. 166–167.

6

См.: Harari Y. N. Sapiens. Р. 29–49.

7

См.: Olson D. The World on Paper. P. 259.

8

См.: Afflerbach P. Handbook of Individual Differences in Reading.

9

Benjamin W. Het leeskistje in Berlijnse jeugd. P. 68–69.

10

О возможности сравнивать информацию из разных документов см., например, в кн.: Braasch J. L. G. Content Integration Across Multiple Documents Reduces Memory for Sources; Barzilai S. Promoting Integration of Multiple Texts: a Review of Instructional Approaches and Practices.

11

Stavanger Declaration Concerning the Future of Reading — https://ereadcost.eu/stavanger-declaration/

12

См.: Douglas K. et al. Building Reading Resilience: Re-Thinking Reading for the Literary Studies Classroom.

13

См.: Ackerman R., Goldsmith M. Metacognitive Regulation of Text Learning: On Screen Versus on Paper; Barzilai S., Ka’adan I. Learning to Integrate Divergent Information Sources, 2019. P. 31.

14

См.: Jerrim J., Moss G. The Link Between Fiction and Teenagers. Reading Skills.

15

См.: Favier S. Individual Differences In Syntactic Knowledge and Processing.

16

О ценности чтения художественной литературы см., например, в следующих книгах: Worth S. E. In Defense of Reading; Mikics D. Lost in a Book; Vischer Bruns C. Why Literature?; Burke M. Literary Reading, Cognition and Emotion; Felski R. Uses of Literature; Edmundson M. Why Read?; Roche M. W. Why Literature Matters in the Twenty-First Century; Sumara D. J. Why Reading Literature in School Still Matters. О расширении эмпатии и социальной когниции см.: Leverage P. et al. Theory of Mind and Literature; Zunshine L. Why We Read Fiction; Keen S. Empathy and the Novel; Worth S. E. In Defense of Reading; Wolf M. Reader, Come Home. P. 42–53; Kidd D. C., Castano E. Reading Literary Fiction and Theory of Mind; Castano E. et al. The Effect of Exposure to Fiction on Attributional Complexity, Egocentric Bias and Accuracy in Social Perception; Dodell-Feder D., Tamir D. I. Fiction Reading Has a Small Positive Impact on Social Cognition; Mumper M. L., Gerrig R. J. Leisure Reading and Social Cognition; Hartung F., Willems R. Amount of Fiction Reading Correlates with Higher Connectivity Between Cortical Areas for Language and Mentalizing.

17

См.: Billington J. Reading between the lines; Rane-Szostak D., Herth K. A. Pleasure Reading, Other Activities, and Loneliness in Later Life; O’Sullivan N. et al. Shall I Compare Thee.

18

О данной корреляции см., например: Evans M. D. R. Family Scholarly Culture and Educational Success; Billington J. Reading and Mental Health; Bavishi A. et al. A Chapter a Day.

19

См.: Sen A. Development as Freedom.

20

Отчет Организации экономического сотрудничества и развития за 2019 г. С. 10.

21

См.: Driem G. The Origin of Language; Changizi. Harnessed. P. 203.

22

Swaab D. Ons creatieve brein. P. 217.

23

См.: Minai U. et al. Fetal Rhythm-Based Language Discrimination.

24

См.: Wolf M. Tales of Literacy. P. 16.

25

Недавняя публикация по данной теме: Daniel T. Willingham, The Reading Mind. Вопрос дислексии рассмотрен в следующей работе: Seidenbergs M. Language at the Speed of Sight.

26

См.: Wolf M. Tales of Literacy. P. 93.

27

Dehaene. Reading in the Brain. P. 38.

28

Shakespeare W. Sonnetten, vert. Bas Belleman. P. 43.

29

См.: Wolf M. Tales of Literacy. P. 92.

30

См.: Harari Y. Sapiens. P. 58–59.

31

Рассуждение о том, что чтение текстов происходит в тех же участках мозга, которые на более ранней стадии эволюции выполняли другие функции, см. в кн.: Dehaene. Reading in the Brain. P. 210.

32

См.: Wolf M. Tales of Literacy. P. 89.

33

Это обозначается термином «категоризация символов». См., например, Mangen А. en Balsvik L. Pen or Keyboard in Beginning Writing Instruction.

34

См.: Tan L. H. et al. China’s Language Input System in the Digital Age Affects Children’s Reading Development.

35

См.: Itaguchi Y. et al. Writing in the Air.

36

См.: Mueller P. A., Oppenheimer D. M. The Pen Is Mightier Than the Keyboard; Askvik E. O. et al. The Importance of Cursive Handwriting Over Typewriting for Learning in the Classroom.

37

См.: Wolf M. Tales of Literacy. P. 20–34.

38

См.: Olson D. The World on Paper, 1994. P. 263; Kraak A. Homo loquens en homo scribens. P. 13.

39

О важности отгадывания см.: Dehaene. Reading in the Brain. P. 38–51.

40

Цит. по: Willingham. The Reading Mind. P. 67.

41

См.: Hitchens C. Mortality. P. 50.

42

Газета NRC Handelsblad. 2017. July 21.

43

Claus H. Nu nog. P. 31.

44

Breen K. Imagining an English Reading Public. Cambridge University Press, 2013. P. 74. Цит. по: McLaughlin T. Reading and the Body. P. 46–47.

45

См.: McLaughlin. Reading and the Body; Silverman G. Bodies and Books.

46

См.: Damasio A. Descartes’ Error; Van der Weel A., Mangen A. Textual Reading in Digitised Classrooms, находится в печати.

47

См.: Hauk O., Pulvermüller F. Neurophysiological Distinction of Action Words in the Fronto-Central Cortex; Speer N. K. et al. Reading Stories Activates Neural Representations of Visual and Motor Experiences.

48

См.: McLaughlin. Reading and the Body. P. 26–27.

49

См.: McLaughlin. Reading and the Body. Chapter 2. Reading posture.

50

Derks B. Brief aan prinses Laurentien // Brieven aan de prinses, Uitgeverij Eenvoudig Communiceren. Amsterdam: Lezen voor iedereen. 2010. P. 32.

51

Таковы результаты исследования «Фонда по борьбе с малограмотностью», см.: Book Trust (2013) en Galaxy Quick (2015).

52

Galaxy Quick Reads.

53

См.: Sorrentino P. The Mystery of the Digital Natives Existence; Clinton-Lisell V. Stop Multitasking and Just Read.

54

См.: McLaughlin. Reading and the Body. P. 33–36; P. 71–108; Cuddy A. Your Body Language May Shape Who You Are.

55

Shakespeare W. Hamlet. Verzameld Werk. P. 76.

56

См.: McLaughlin. Reading and the Body. P. 183–185.

57

См.: Wolf M. Tales of Literacy. P. 96–97.

58

См.: Keen S. Empathy and the Novel; Gallese V. The manifold nature of interpersonal relations.

59

Leesmonitor. 2012. November. P. 6–7.

60

См.: Jerrim J., Moss G. The Link Between Fiction and Teenagers Reading Skills.

61

Kees’t Hart. Kinderen die leren lezen.

62

См.: Dehaene S. Reading in the Brain. P. 110; Trasmundi S. B. et al. A Distributed Perspective on Reading: Implications for Education. P. 4.

63

См.: Jabr F. The Reading Brain in the Digital Age.

64

См.: Barthes R. From Work to Text.

65

См.: Certeau M. The Practice of Everyday Life. P. 174.

66

Carey J. Pure pleasure. P. 11–12.

67

Mann Th. Briefe an Otto Grautoff 1894–1901 und Ida Boy-Ed 1903–1928. P. 330.

68

См.: Jackendoff R. A User’s Guide to Thought and Meaning. P. 81–91.

69

См.: Furedi F. The Power of Reading.

70

См.: Davis. Reading and the Reader.

71

См.: Kidd D. C., Castano E. Reading Literary Fiction Improves Theory of Mind; Mar R. A., Oatley K. The Function of Fiction Is the Abstraction and Simulation of Social Experience.

72

См.: Stansfield J., Bunce L. The Relationship Between Empathy and Reading Fiction.

73

О том, как у читателей вырабатывается национальное сознание, см., например, в следующем авторитетном исследовании вопроса о национализме: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. 1983.

74

См.: Furedi F. The Power of Reading. P. 66.

75

См.: Martialis. Epigrammen. Boek III. XLIV. Aan Ligurinus; Boek XII. LXI. Aan Ligurra.

76

См.: Wexler B. Brain and Culture.

77

См.: Fromm E. Angst voor de vrijheid.

78

Searle in History of the World in 100 Objects. P. 94.

79

См.: Olson D. The World on Paper. P. 35.

80

См.: Olson D., Oatley K. The Quotation Theory of Writing.

81

Olson D. The World on Paper. P. 263.

82

См.: Olson D. The World on Paper. P. 264–266.

83

См.: Barthes R. Death of the Author.

84

Olson D. The World on Paper. P. 282.

85

См.: Olson D., Oatley K. The Quotation Theory of Writing.

86

См.: Clark A. Supersizing the Mind. P. 25; Gleick J. Genius, 1993. P. 409.

87

Sady W. Quanta Appeared Not in Max Planck’s Mind, But on Paper.

88

См. подробнее: http://www.theparisreview.org/blog/2013/12/26/completely-without-dignity-an-interview-with-karl-ove.

89

Carey J. Pure Pleasure. P. 11–12.

90

Lof der schrijfkunst // Eduba, schrijven en lezen in Sumer / ed. Herman Vanstipthout. P. 243.

91

Harari Y. Sapiens. P. 144.

92

См.: Mithen M. LRB, 2017. P. 12.

93

Weel A. Changing our Textual Minds. P. 91.

94

Philippa M. Etymologisch woordenboek van het Nederlands, 2003–2009.

95

См.: Morris S. W. Life’s Solution.

96

См.: Schmandt-Besserat D. How Writing Came About.

97

См.: Harari. Sapiens. P. 136–145.

98

См.: Ong W. Orality and Literacy. P. 20–27.

99

См.: Harari. Sapiens. P. 112–114.

100

См.: Costa A. The Bilingual Brain and What it Tells Us About the Science of Language. P. 81.

101

См.: Horatius. Brieven, Boek 1, xx.

102

См. подробнее: https://en.wikisource.org/wiki/Anglo-Saxon_Riddles_of_the_Exeter_Book/42

103

См.: Seneca. De tranquilitate animi, ix.

104

См.: Brandom. Making it Explicit, 1994. P. 20. О том, что при сознательном использовании языка как инструмента письменность влияет на язык, см. в кн.: Olson D. The World on Paper. P. 65–90; а также Everett D. Language: The Cultural Tool: Writing changes the language.

105

См.: Leezenberg M. Contexts of Metaphor; Olson D., Oatley K. The Quotation Theory of Writing. P. 18.

106

См.: Chartier R. Forms and Meaning. P. 15–16.

107

См.: Saenger P. Space Between Words.

108

Gerritsen W. P. Het alfabet als zoekinstrument. P. 18–19.

109

См.: Gerritsen W. P. Het alfabet als zoekinstrument. P. 22.

110

Sevilla I. Etymologiae sive origines, Liber I. P. 7.

111

Brief an Countess Montgomery, april 1619 // John Donne: Selected Letters. P. 89–90.

112

Solnit R. A Field Guide to Getting Lost. P. 38.

113

См.: Pettegree. Het merk Luther; Harline, A World Ablaze.

114

Shapin S. Pump and Circumstance: Robert Boyle’s Literary Technology, 1984. Цит. по: Olson D. The World on Paper, P. 173.

115

См.: Darnton R. The Business of the Enlightenment. P. 7.

116

См.: Engelsing R. Die Perioden der Lesergeschichte in der Neuzeit // Der Bürger als Leser.

117

См.: Weel A. Onbehagen in de schriftcultuur.

118

Harari Y. Sapiens. P. 144.

119

Steman B. Lekker boekie! P. 99.

120

Manguel A. Een geschiedenis van het lezen. P. 20–37.

121

Foster Wallace D. This Is Water. Использован перевод с сайта (http://www.commencementspeeches.ru/?p=165). На сайте переводчик не указан.

122

Шекспир У. Гамлет. О связи между Монтенем и Шекспиром см.: Robertson J. M. Montaigne and Shakespeare and Other Essays on Cognate Questions. Р. 48.

123

Stichting Nederlandse Onafhankelijkheid (Общество независимости Нидерландов) — https://www.nederlandseonafhankelijkheid.nl/geschiedenis/

124

Kaspi A. Geschiedenis van de Verenigde Staten van Amerika. Р. 565–568.

125

The Act of Abjuration as a Model for the Declaration of Independence: Thomas Jefferson and the Art of Imitation // The Act of Abjuration / ed. Martin Berendse; Stephen E. Lucas. Р. 51.

126

NRC Handelsblad. 2021. June 15.

127

Stow R. The merry-go-round in the sea. P. 150.

128

Поппеленбос К. Марике Лукас Рейнвелд получает премию Tzum 2021 за фразу о «горячем строптивом сезоне» // Tzum. 2021. October 15 — https://www.tzum.info/2021/10/nieuws-marieke-lucas-rijneveld-wint-de-tzum-prijs-2021-met-zin-over-dat-steilorige-hoogseizoen/

129

Verzamelde Gedichten. Р. 442.

130

Hofman Р. De filosofie van een weerloos citaat — https://www.trouw.nl/home/de-filosofie-van-een-weerloos-citaat~bd25f402/

131

См.: Weel V. Onbehagen in de schriftcultuur.

132

См.: Carey J. The Intellectuals and the Masses.

133

См.: Furedi F. Power of Reading.

134

См.: Furedi F. Bookish Fools.

135

См.: Voorst S. Van censuur naar gedeelde verantwoordelijkheid.

136

См.: Carey J. The Intellectuals and the Masses.

137

См.: Гирц К. Интерпретация культур.

138

См. подробнее: https://culture.pl/en/artist/papusza

139

Уэллс Г. Г. Мировой разум.

140

Там же.

141

Там же.

142

См.: Готорн Н. Дом о семи фронтонах.

143

См.: Heuvel Ch. van den. Building Society, Constructing Knowledge, Weaving the Web.

144

Bush V. As We May Think.

145

См.: Brink R. E. M. Economische structuur en ontwikkeling van de informatiemedia in Nederland 1938–1985. P. 56–82.

146

См.: Knulst W., Kraaykamp G. Trends in Leisure Reading.

147

См.: Weel A. van der. Waarlijk beroemde boekverkoopers als Plantinus, de Elzeviers en Wetstein, waren zij niet allen nadrukkers?

148

См.: Mendelson E. In the Depths of the Digital Age.

149

См.: Weel A. van der. Behind the Screen Looms a New Gutenberg Revolution.

150

См.: Pariser. The Filter Bubble; Weel A. van der. On Digitising Access.

151

Hill Ch. Grand Strategies. P. 298.

152

См.: Lynch M. P. The Internet of Us. См. также рецензию Дэвида Вайнбергера на книгу «Rethinking Knowledge in the Internet Age».

153

См.: Evans J. A. Electronic Publication and the Narrowing of Science and Scholarship.

154

См.: Парайзер Э. За стеной фильтров.

155

См.: Willingham D. T. Why Don’t Students Like School?

156

Hermans M. De toekomst van taal is vloeibaar. P. 26.

157

Februari M. NRC Handelsblad. 2021. October 26.

158

См., к примеру, Blom H. et al. Comprehension and Navigation of Networked Hypertexts // Naomi Baron, Words Onscreen. P. 173.

159

См.: Thompson C. Reading «War and Peace» on My iPhone.

160

См.: McLuhan M., Fiore Q. The Medium is the Massage.

161

См.: Baron N., Mangen A. Doing the Reading.

162

См.: Baron N. Words Onscreen. P. 58–60.

163

См.: Тюрина И. Великое пророчество: Философская концепция Маршалла Маклюэна // Маклюэн М. Галактика Гутенберга: Становление человека печатающего. М.: Фонд «Мир», Академический Проект, 2005.

164

См.: Baron N. Words Onscreen. P. 59–60.

165

Управление социального и культурного планирования Нидерландов. Обследование использования времени.

166

Эти цифры отражают продажи книг общего содержания и электронных книг с номером ISBN. Например, аудиокниги, подписки, зарубежные и самостоятельно изданные книги не учитываются. Источник: Королевская ассоциация книготорговли.

167

См.: Центральное бюро статистик (ЦБС): «Публичные библиотеки: членство, собрания, выдачи с 1900 года»; ЦБС: «Число читателей и выдаваемых библиотеками книг продолжает сокращаться»; Королевская библиотека: «Библиотечная статистика за 2018 год»; Королевская библиотека: «Выдача книг публичными библиотеками»; Фонд по коллективному продвижению голландской книги (CPNB): «Годовой обзор за 2020 год».

168

Отрывок из призыва к молодежи «Читай!», опубликованного Государственным советом по культуре и образованию в 2019 году.

169

Более половины аудиокниг слушаются молодыми людьми в возрасте до 35 лет. Однако не стоит обманываться словом «книги». Чтобы их слушать, не требуется быть грамотным. Более того, прослушивание лишено многих положительных эффектов, оказываемых на человека чтением. Прослушивание требует, к примеру, гораздо меньшей концентрации: отвлечение внимания или «блуждание мыслей» чаще всего происходит во время прослушивания, реже при чтении про себя и еще реже при чтении вслух. См.: Varao Sousa T. L. et al. The Way We Encounter Reading Material Influences How Frequently We Mind Wander.

170

См., к примеру, Blair А. Too Much to Know.

171

См.: Carr N. The Shallows.

172

См.: Delgado P. et al. Don’t Throw Away Your Printed Books.

173

См.: Tveit A., Mangen A. A Joker in the Class; Miranda T. et al. Reluctant Readers in Middle School; Stichting Lezen. Digitale leesmedia kunnen het boek een fris imago geven.

174

См.: Chu C. et al. A Comparison of Symptoms After Viewing Text On a Computer Screen and Hardcopy; Lee D.-S. et al. Effect of Light Source, Ambient Illumination, Character Size and Interline Spacing on Visual Performance and Visual Fatigue with Electronic Paper Displays. Подсветка, которой оснащены планшеты, смартфоны и новые модели электронных книг, по-прежнему оказывает влияние на процесс чтения. Чтение в постели (бумажных книг) часто считается эффективным средством плавного перехода от бодрствования ко сну. Подсветка же подавляет выработку гормона сна мелатонина и тем самым замедляет засыпание. Поэтому компания Apple внедрила в свою операционную систему вечерний режим подсветки (экран излучает меньше синего света), оказывающий меньшее негативное воздействие на сон.

175

См.: McLaughlin Th. Reading and the Body. P. 172–83; Heyer M., The creative challenge of cd-rom; Giffard A. Digital Readers Responsibilities.

176

См.: Giffard A. Digital Readers Responsibilities.

177

См.: DeStefano D., LeFevre J. A. Cognitive Load in Hypertext Reading.

178

См.: Mangen A. et al. Reading Linear Texts on Paper Versus Computer Screen; Wästlund E. Experimental Studies of Human-Computer Interaction; Wästlund E. et al. Effects of VDT and Paper Presentation on Consumption and Production of Information.

179

Таких, например, как исследование Ракефета Акермана. См.: Ackerman R. и Goldsmith M. Metacognitive Regulation of Text Learning; Sidi Y. et al. Generalizing Screen Inferiority.

180

См.: Delgado et al. Don’t Throw Away Your Printed Books. NB: 88, 89 процентов, участвующих в этом метаисследовании, были так называемые цифровые аборигены.

181

См.: Ackerman R., Goldsmith M. Metacognitive Regulation of Text Learning; Mangen A. et al. Reading Linear Texts on Paper Versus Computer Screen. Вполне возможно, мы не возвращаемся к прочитанному, поскольку цифровые страницы редко перелистываются. Обычно мы просто прокручиваем текст. В любом случае при работе с цифровыми текстами уровень понимания, как правило, ниже. По меньшей мере одно исследование показало, что чтение на бумаге способствует лучшему пониманию благодаря упомянутой выше пространственной ориентации.

182

См.: Wolf M. et al. The Relationship between Reading and Listening Comprehension.

183

См.: Mangen A. Hypertext Fiction Reading; Mangen A, Velay J.-L. Comparing Comprehension of a Long Text Read in Print Book and on Kindle; Sellen A. J., Harper R. H. R. The Myth of the Paperless Office.

184

См.: Mangen A., Velay J.-L. Lost in an iPad; Mangen A. et al. Comparing Comprehension of a Long Text Read in Print Book and on Kindle.

185

См.: Kovač M., Wischenbart R. Globalization and Publishing. P. 217–218.

186

См.: Mokhtari K. et al. Connected Yet Distracted.

187

См.: Sorrentino P. The Mystery of the Digital Natives’ Existence.

188

См.: Baron N. Words Onscreen. P. 88–89; Rideout V. J. et al. Generation M2.

189

См.: Clinton-Lisell V. Stop Multitasking and Just Read; Levine L. E., Waite B. M., Bowman L. L. Electronic Media Use, Reading, and Academic Distractibility in College Youth, 2007; Ophir E. Cognitive Control in Media Multitaskers, 2009; Wallis C. The Impacts of Media Multitasking on Children’s Learning and Development: Report from a Research Seminar, 2007.

190

См.: Knulst W. P., Kraaykamp G. Trends in leisure reading, forty years of research on reading in the Netherlands.

191

См., к примеру, социологическое исследование Griswold W. et al. Reading and the Reading Class in the Twenty-First Century. Грисволд и ее соавторы рассматривают текущее снижение интереса к чтению длинных текстов как возвращение к «нормальной» ситуации, существовавшей до 1850 года. Однако этот взгляд не учитывает того факта, что мы живем в обществе, построенном на всеобъемлющем чтении длинных текстов.

192

Stichting Lezen en Schrijven. Laaggeletterdheid.

193

Например, Марианне Волф полагает, что мы переносим на чтение бумажных книг наши экранные привычки. См.: Wolf M. Skim Reading Is the New Normal.

194

См.: Хёйсманс Ф. Публичные библиотеки в Нидерландах и меняющаяся с 1975 года культура чтения (данные до 2005 года).

195

См.: Renouard M. Fragments of an Infinite Memory.

196

Франк Хёйсманс также отмечает в работе «Публичные библиотеки в Нидерландах и меняющаяся с 1975 года культура чтения»: «Высокообразованные люди чи-тают на час больше в неделю, чем люди со средним образованием, а те, в свою очередь, — на час больше людей с более низким уровнем образования».

197

Hill S. Statistically, you’re only going to read 28 percent of this Is the Internet destroying your attention span? We asked an expert? // Digitaltrend. 2015. February 15 — https://www.digitaltrends.com/mobile/internet-age-attention-spans-experts-weigh-in/

198

См.: Bordwell D. Intensified Continuity Visual Style in Contemporary American Film.

199

White E. The Unpunished Vice.

200

Fresco L. NRC Handelsblad. 2021. September 5.

201

См.: Aalbers G. et al. Social Media and Depression Symptoms; Hunt M. G. et al. No More Fomo.

202

См.: Montfoort A., Wassing A. De doorgaande leeslijn.

203

«Недостаток сложности и глубины», — Йра ван Дейк и Мари-Йозе Клавер резко раскритиковали работу молодежного читательского жюри в статье, опубликованной в газете de Volkskrant от 6 июня 2021 года.

204

Ven C. Hoe Den Haag uit Nederland verdween.

205

В гаагском издании журнала Algemeen Dagblad отмечалось, что муниципальные власти хотят предоставить вторую жизнь как можно большему количеству книг. «Наша цель — найти новое назначение для всех объектов коллекции», — заявил представитель библиотеки (Леливелд Б. 148 000 книг, CD и DVD покидают библиотеку).

206

См.: Cornelissen G. Maar als je erover nadenkt…

207

Jacobs A. The Pleasures of Reading in an Age of Distraction. P. 138.

208

Seidlinger M. Interrupted Reading.

209

См.: Kohl K. Modern Languages.

210

Veen P. De boeken van Kader.

211

Feticu M. Liefdesverklaring aan de Nederlandse taal. P. 165–166.

212

Бодлер Ш. Стихотворения. Проза. Авторский сборник / Сост. О. Дорофеев. М.: Рипол Классик, 1997. С. 83.

213

Бодлер Ш. Цветы зла. Авторский сборник. М.: АСТ, 2019. С. 157.

214

Бодлер Ш. Лирика / Сост. Е. Эткинд. М.: Издательство художественной литературы, 1965. С. 178.

215

Hoeke E. De grote verwachtingen van Midas Dekkers, die absoluut geen bioloog wilde worden.

216

См.: Ferlazzo L. Writing Directly Benefits Students’ Reading Skills.

217

См.: Broekhof K. et al. Cijfers en meningen over lezen in Nederland.

218

Meines M. 21 vragen aan… Mira Feticu.

219

Apperloo J. Vloggen voor de lijst.

220

Peppelenbos C. Slechts 29 % van de jongeren leest een verhaal uit bij Readification, cpnb juicht.

221

Knaap E. Goed onderwijs begint met het lezen van fictie.

222

Drewes P. Lezen achter de tralies.

223

См.: Montfoort A., Wassing A. De doorgaande leeslijn; Broekhof et al. Cijfers en meningen over lezen in Nederland.

224

Zusak M. The Will of Stories. P. 310.

225

Paris L. Een gedicht is ook maar een ding. P. 24.

226

См.: Jacobs A. The Pleasures of Reading in an Age of Distraction. P. 15–16.

227

Jacobs A. The Pleasures of Reading in an Age of Distraction. P. 95.

228

См.: Heytze I. De honderd van Heytze. P. 17.

229

Vendel E. Gloei.

230

Lerner B. Waarom we poëzie haten.

231

Deckwitz E. Dit gaat niet over grasmaaien. P. 17.

232

Dera J. Poëzie als alternatief. P. 35.

233

Paris L. Een gedicht is ook maar een ding. P. 11.

234

Gerrewey Ch. Bob Dylan lezen en beluisteren. P. 145.

235

См.: Erbrink R. Een introductie in bibliotherapie; Raes J. Samen lezen; Billington J. Is Literature Healthy?

236

Raes J. Samen Lezen. P. 15.

237

Oegema J. Rilke en de wijsheid. P. 305.

238

Oegema J. Rilke en de wijsheid. P. 300.

239

De Bijbel. Nederlands-Vlaams Bijbelgenootschap. P. 11.

240

См.: Abdolah K. De Koran.

241

Trouw. 2008. April 26.

242

Dorleijn G. et al. Literatuur. P. 160.

243

Baron N. Words Onscreen. P. 168.

244

New York Times. 2011. October 6.

245

См.: Wu Т. Please Prove You’re Not a Robot.

246

См., например: Harris W. Literacy in Late Antiquity // Ancient Literacy. P. 285–322.

247

Руни C. Прекрасный мир, где же ты? М.: Синдбад, 2023.

248

Raad voor cultuur, De daad bij het woord. P. 49.

249

The New York Review of Books. 2014. June 10.

250

В 2021 году немецкая компания Cue Tapster Media, специализирующаяся на разработке новых форматов для издателей, выступила с идеей «оживить» книги, обогатив их фотографиями, аудио-, видео- и спецэффектами. См.: https://www.buchmesse.de/files/media/pdf/The_Frankfurt_Magazine.pdf. С. 13.

251

См.: Maguire E. A. et al. Navigation-Related Structural Change in the Hippocampi of Taxi Drivers.

252

См. источники, рекомендуемые Наоми Бэрон в книге «Know What?» С. 30.

Content

Рюд Хисген, Адриан ван дер Вейл
ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ
Значение книги для нашего существования

Введение

Структура книги

Глава 1. Почему так важно читать?

Общество, основанное на текстах

Сложность письменного языка

Чтение важно для каждого из нас

А также для общества в целом

Взаимное влияние

Глава 2. Как именно происходит чтение?

1. Чтение как процесс

2. Чтение как физический процесс

3. Воздействие чтения на человека

Глава 3. Возникновение книжной культуры

Глава 4. Глубокое мышление и есть вдумчивое чтение

Глава 5. От книжной культуры к культуре экранной

Статус чтения оспаривается

Консолидация чтения

Цифровая революция

Последствия оцифровки текста

Экранное чтение завоевывает мир

Глава 6. Кризис чтения

Упадок чтения

Угасающая мотивация к чтению

Чтение с экрана

Режим пролистывания по умолчанию

Глава 7. Чтение и приглашение к чтению — подспорье

1. Сходите в библиотеку

2. Запишитесь в книжный клуб

3. Освежите иностранный язык

4. Попробуйте себя в переводе

5. Запишитесь на писательские курсы

6. Поборите свой страх перед чтением

7. Обратитесь за советом, если не знаете, что почитать

8. Умело пользуйтесь своей зависимостью от социальных сетей

9. Сочетайте чтение с другими медиа

10. Советы преподавателям

11. Советы родителям

12. Как заставить себя читать

13. Начните с коротких текстов: стихотворений или песен

14. Укрепите с помощью книг свое понимание жизни

15. Отправьтесь на поиски!

Эпилог. Есть ли у чтения будущее?

Основные тезисы

Благодарности

Выходные данные

Примечания редакции

Примечания