Александр Козлов

Усмешка Авиценны

Усмешка Авиценны, или Любовь Орлова умела хранить секреты

Время, как незримый художник, скрупулезно выписывает на полотне жизни каждый штрих, оставляя за собой следы радости и горечи, света и тени, надежды и страха. В этой сложной пьесе под светом софитов скрываются деформации и трещины, вызванные постоянной, бескомпромиссной борьбой за признание и любовь, а за яркими сценами — минуты душераздирающего отчаяния, в котором все мечты рассыпаются, словно старая, потемневшая от времени картина. В этом мире, где успех и слава ослепляют, таятся глубины, о которых не догадываются даже самые преданные поклонники.

Любовь Петровна безучастно смотрела в окно, когда в гримерку бесшумно вошел Петр Вельяминов — «супруг» по фильму «Скворец и Лира». Актриса не пошевелилась, словно ей было безразлично, кто в момент глубоких раздумий нарушил ее одиночество.

Такое с ней в последнее время происходило нередко. За рамками кино и театра ее жизнь совсем не доставляла ей радости. В этой скрытой от сторонних глаз ипостаси она чувствовала, что существует впустую: с отвращением выскабливала себя из тягучей, как расплавленная ириска, повседневности, убегала в никуда и возвращалась вновь на круги своя только на съемочной площадке.

— Что-то случилось? — актер остановился сзади, искоса наблюдая за ней в сверкающее лампочками зеркало гримерки.

Любовь Орлова ничего не ответила, только едва заметно покивала, давая понять, что слышит его и отнюдь не гонит прочь.

— Я отвратительна! — вдруг обреченно прошептала актриса, голос ее предательски дрогнул; она слегка наклонила голову, по всей видимости, стараясь унять подступившие к горлу слезы.

В ответ сценический «муж» рассмеялся, негромко и мягко, чтобы невзначай не обидеть великую актрису. Подошел сбоку, попытался утешительно коснуться ее, но Любовь Петровна повела плечом, давая понять, что желает сохранить дистанцию.

Вельяминов не сдавался: говорил о том, что на ее настроении сказывается усталость, что непременно все они отдохнут, едва закончат съемки фильма, и «уйдут в подполье», подобно киношной чете советских разведчиков Грековых…

— Этот фильм не должен выйти, — прервала его вдохновенную тираду «жена» по фильму. — Я отвратительна! — снова повторила она, уже не скрывая слез. — Для меня кончилось «потом», страшным и невыносимым становится «завтра»!

Вельяминов нахмурился, подумал о том, что знали все в съемочной группе. Любовь Петровна Орлова переживала за свой возраст: на момент съемок ей уже исполнился 71 год, а в картине приходилось воплощать образ молодой разведчицы.

Он помнил ее триумфальное восхождение, безупречную красоту, которая ослепляла и заставляла зрителей поверить в сказку на экране. Но теперь… Теперь даже умелые руки гримеров, колдовавшие над ее лицом, не могли полностью скрыть бег времени. Лицо, когда-то сияющее жизнью, под слоем грима казалось маской, неестественно гладкой, за которой таилась непреходящая усталость.

Петр Вельяминов видел ее переживания, мимолетные тени тревоги, мелькавшие в глазах, когда она смотрела на отснятые кадры. Звезда, привыкшая купаться в овациях, осознавала, что былой феерический блеск тускнеет, словно догоревшая свеча. С каждой морщинкой, с каждым неловким движением, ускользала былое величие, уносимая безжалостной рекой времени, в бездну Леты. И это, безусловно, терзало ее сердце, наполняло его горечью утраты и страхом перед надвигающимся забвением.

А ведь много-много лет назад никто и помыслить не мог, что за блистательным образом Любови Орловой, за ее заразительным смехом и озорным взглядом стоял искусный скульптор — ее второй муж, гениальный кинорежиссер Григорий Александров. Он, словно Пигмалион, лепил из живого материала свою Галатею, создавая не просто актрису, а икону, мечту, советскую Марлен Дитрих.

Орлова, блистающая на экране в лихом цилиндре из «Веселых ребят», вызывала непритворный восторг и умиление. Никто из советских зрителей не замечал тонких ниточек, связывающих этот образ с далеким и недосягаемым «Голубым ангелом» — немецкой кинолентой, вышедшей в 1930 году, за четыре года до «Веселых ребят». Никто не подозревал о других, мимолетных, но мастерски воссозданных сценах, заимствованных из классической мировой киноклассики.

В те годы, в мире, отрезанном от Запада железным занавесом, имя Марлен Дитрих звучало как шепот из чужого сна. Советская публика, поглощенная фильмами о трудовых подвигах и светлом будущем, не имела даже ни малейшего представления о ее роковой красоте и трагической грации. Лишь избранные, те, кто обитал в высоких кабинетах политики и искусства, пользовались привилегией узреть отблески западного великолепия. В стенах Управления кинематографии, что скромно ютилось в тихом Гнездниковском переулке Москвы, для них разворачивались шедевры мирового кинематографа, словно тайные обряды, призванные удовлетворить эстетический голод элиты. Мир, недоступный остальным, мерцал на черно-белом экране, напоминая о другом, возможно, несбыточном рае. И там, в полумраке зала, Александров, возможно, украдкой наблюдал за реакцией знатоков, наслаждаясь своим триумфом — рождением советской звезды, сияющей сквозь преграды идеологии и времени…

— Все будет хорошо, — только и нашел, что сказать Петр Вельяминов, промолчав, когда в ответ Орлова неожиданно расплакалась. — Да что же с вами происходит такое, Любовь Петровна!..

— Потом узнаешь, — прозвучал всем знакомый бархат Григория Васильевича Александрова (сценарист и режиссер-постановщик фильма «Скворец и Лира»). Его появление в гримерке актрисы означало, что всем остальным здесь уже не место.

Вельяминов кивнул и молча удалился. Не знал он тогда, что уже на тот момент звезда советского экрана, обладательница 16 государственных наград и премий, исполнительница главных ролей двух десятков фильмов, некоторые из которых пополнили золотую коллекцию мирового кинематографа, страдала смертельным недугом.

Тень нежданной болезни накрыла блистательный мир Любови Орловой. Рак поджелудочной железы — приговор прозвучал шепотом в стерильных стенах кабинета, словно злой рок, осмелившийся коснуться небожительницы. Врачи, как заговорщики, хранили молчание, оберегая актрису от тягостной истины. Они прятали страшное знание за ширмой учтивости и надежды, опасаясь погасить искру в глазах, привыкших блистать на экране страны.

Но правда, как назойливый ручей, просачивается сквозь самые плотные преграды. Смутные слухи, обрывки фраз, сочувствующие взгляды — все это постепенно сплелось в горький клубок, который все труднее становилось игнорировать. Весть о болезни дошла до Любови Петровны, словно оглушительный треск зеркала, разбившегося вдребезги!

Она приняла удар с достоинством, присущим королеве. В тот момент в ее глазах мелькнула тень — лишь мимолетное отражение боли и страха. Но потом, взяв себя в руки, Орлова попросила врачей о последней милости: хранить ее тайну. Она не желала ни сочувствия в глазах друзей, ни злорадства врагов. В ее душе еще теплился огонь, и она не хотела, чтобы его угасание превратилось во всенародный спектакль. Хотела остаться в сердцах и памяти миллионов поклонников Любовью Орловой — легендой, сияющей на небосклоне, а не тенью былой славы, затравленной болезнью. Великолепная и непревзойденная актриса предпочла сражаться с недугом в глухом одиночестве, сохраняя для окружающих и мира образ неувядающей звезды, символ красоты и таланта.

Лечение оказалось невозможным — опухоль признана неоперабельной…

Осадить и образумить

В каждом из нас живет стремление к состраданию, которое порой сталкивается с суровой реальностью. Даже самые возвышенные идеалы не застрахованы от ошибок и недостатков, которые присущи человеческой природе. Однако, когда годами выстраиваемые нравственные устои начинают разрушаться, волей-неволей задаешься вопросом: что значит оставаться человеком в мире, где безразличие затмевает сострадание?

Невролог Маргарита Тюлева всю сознательную жизнь защищала врачебное сообщество. Причем не только из чувства солидарности, а скорее, по этическим соображениям. Бесповоротно верила, что врачи, как и все люди, ошибаются или сердятся не к месту и времени, а в одиночестве признаются себе, что порой чертовски устали.

Нравственные устои, привитые с детства и сооруженные в непоколебимую цитадель за годы студенчества и профессиональной врачебной деятельности, в одночасье рухнули.

Случилось это в один из лелеющих сознание и тело дней — выходной, завтра… тоже никуда не нужно спешить. Очарование безоблачного дня омрачилось, когда престарелая мать Маргариты на заднем дворе сильно ушибла ногу о приступок перед входной дверью. Сразу вскочила шишка. Немудреное дело в таком возрасте: давление подскочило, перед глазами поплыли светящиеся круги, а тут некстати приступок на пути подвернулся.

— Да чтоб тебе неповадно было, — обрушила мать на ступеньку праведный гнев. Она наотрез отказалась от помощи, вплоть до вызова «скорой», проворчала недовольно, что похоронить всегда успеют, а до травмпункта как-нибудь сама дохромает.

Ушла, полная решимости, а вернулась (на удивление — минут через сорок) в слезах, с трясущимися руками, в той же марлевой повязке, что наспех намотала при выходе из дому. Рассказала сквозь частые всхлипывания, что в травмпункте ее принял врач (по имени Маргарита догадалась, о ком речь: молодой специалист, работает недавно, неохотно).

— Посмотрел вначале карточку, да так неспешно, будто времени у него — вечность, посмеялся так противненько (мать попыталась воспроизвести смешок травматолога) и сказал, чтобы шла лечить свои реальные болячки, а не с пальчиком тут бегала, — едва договорила и снова разразилась плачем.

— Собирайся! — глаза Маргариты вспыхнули гранями изумруда, каштановые волос зашевелились, будто змеи Горгоны. — Пошли обратно!

Травматолог — в полном расцвете светловолосый крепыш — встретил женщин, сидя за столом в приемном отделении. Белесые глазки предупредительно забегали, когда в сопровождении отвергнутой пациентки увидел заведующую неврологическим отделением больницы. У коллег эта дама слыла жестким характером, но отзывы больных возложили на нее нимб.

— Выходит, лечить реальные болячки отправляете вместо того, чтобы выполнить прямые обязанности, так? — Тюлева говорила четко, не повышая голоса. — А не опасаетесь ли, что реальность для вас станет куда болезненней, когда начальство узнает, что из-за вашей беспечности мог пострадать реальный человек!

— Ничего никто не скажет, — нервически усмехнулся эскулап травматологии, — сегодня тружусь последний день, а завтра — «гуд бай!»

Маргарита шагнула вперед, не сводя глаз с его посеревшего лица:

— Делаете вы, а стыдно мне! На сколько случаев загодя вы приготовили этот свой «гуд бай»? Вы похожи на промокашку, которая все впитывает, высыхает и — вуаля! — опять готова к использованию. Думаете, что где-то вам повезет работать так же, как здесь, засучив рукава? Ошибаетесь! Везде вас ждет встреча с людьми, которые будут нуждаться в вашей помощи. Они видят в вас гарантию, надежду, за которую цепляются как за спасительную соломинку. А что делаете вы? Убеждаете, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих? Зачем тогда вы здесь! Для чего тогда, с какой целью вы пришли в медицину: заниматься мздоимством, получать подарки, строить карьеру — и все только в отместку за годы, напрасно прожитые и потраченные во имя диплома? А знаете, это не вы разочаровались в профессии, а профессия разочаровалась в вас! Потому-то вам и не удается ничего достичь, найти себя, ощутить свою значимость и нужность; вы — пустой и никчемный. Мне жаль вас, но больше — потраченного времени…

Бледная, задыхающаяся от волнения Маргарита развернулась и, взяв старую мать под руку, направилась к выходу. Как вдруг донеслось несмелое:

— Простите…

Она ошарашенно обернулась. Молодой врач стоял с опущенными глазами и пурпурными щеками; его руки предательски дрожали.

— Надеюсь, — сказала Тюлева, проникаясь чувством всепрощения, — наш разговор останется между нами…

Маргарита вышла на улицу, ощущая, как напряжение охватывает ее, словно железные холодные тиски, а в груди желчью разливается горечь от всего случившегося.

— Ты не должна была так себя вести, — произнесла мать, вытирая слезы. — Он ведь тоже человек, может, у него свои проблемы…

— Да, но он выбрал эту профессию, — ответила Маргарита, стараясь сохранить спокойствие, — и должен понимать, что на кону — человеческое здоровье, а не просто работа.

Они медленно зашагали по тротуару, и в голове Маргариты продолжали роиться мысли. Она понимала, что не может просто закрыть глаза на безразличие, которое, как чума, проникает в стены больниц. Каждый день врачи сталкиваются с человеческими судьбами, и порой это требует от них не только глубоких профессиональных знаний, но и простого человеческого сострадания.

После напряженного разговора с коллегой Маргарита испытала смешанные чувства. В ее сознании возникло ощущение ловушки. С одной стороны, ее переполняла праведная злость и решимость. Она гордилась тем, что вступилась за свою мать и, возможно, за других пациентов, которые могли столкнуться с подобной бесчувственной медицинской практикой. В ней крепло убеждение, что поступила правильно — выступила против несправедливости. Однако, с другой стороны, ее одолевали сомнения и тревога. Тюлева осознавала, что ее слова глубоко ранили молодого врача, и этот факт вызывал у нее чувство вины. Маргарита не хотела становиться одной из тех, кто разрушает надежды и мечты, даже если эти мечты основаны на неверных представлениях о выбранной профессии.

Воспоминания о матери, ее слезах и переживаниях только усиливали внутреннее напряжение. Как могла она, невролог и защитница врачебного братства, оказаться в такой нелепой ситуации!

Вдруг Маргарита остановилась, взглянув на свою мать, и почувствовала, как ее сердце наполнилось теплом, постепенно уступая место напряжению. Именно ради таких моментов, ради таких людей она и выбрала эту профессию. Возможно, ее слова заставили молодого травматолога задуматься, возможно, они пробудили в нем искру человечности!

Надежда, как свет, всегда отыщет путь, чтобы пробиться сквозь тьму. И кто знает, может именно ей, Маргарите Тюлевой, предначертано стать той самой искоркой, которая разожжет огонь перемен…

Дваждырóжденный, или Чудо, которое дарит жизнь

Жизнь, как река, течет в своем непредсказуемом русле и порой сталкивает с выбором, от которого зависит не только будущее, но и судьбы тех, кто еще не пришел в этот мир. В каждом мгновении, в каждом вздохе скрываются тайны и страхи, надежды и сомнения. Часто оказывается, что на перекрестках, где решение кажется невыносимым бременем, встречаются врачи, которые, подобно проводникам, ведут через тьму неизвестности, стараясь осветить путь своим опытом и заботой.

Ольга Михайловна, акушер-гинеколог с русыми, тронутыми сединой волосами, миловидным лицом и взглядом мудрым и добрым, но сегодня — настораживающим, смотрела на Анечку из-под очков. Во взгляде этом, затаившемся за стеклами, молодая женщина не увидела ничего, кроме безмолвного предложения принять незамедлительное решение.

Анечка почувствовала, как похолодела ладонь, лежавшая на животе. Под пальцами, словно предчувствуя беду, затих ее пятимесячный сынишка. Маленький комочек жизни, еще не увидевший божий свет, уже стоял на перекрестке, у черты, отделяющей здоровье от пожизненной борьбы.

Времени на размышления не оставалось! Ненавистное УЗИ, электроэнцефалография, консилиум врачей — все указывало на неумолимую правду: у малыша расщепление позвоночника. Спинной мозг развивается неправильно, грозя обернуться для ребенка не просто дискомфортом, а настоящей пожизненной мукой. Операция — единственный шанс!

Анечка зажмурилась, пытаясь отгородиться от ужасных картин, рисуемых воображением. Она представляла, как крошечное тельце извлекут из ее утробы, как умелые руки хирургов начнут колдовать над поврежденным позвоночником, а потом… потом вернут в нее обратно. Какой ужас! Внутри зарождался дикий страх, леденящий кровь.

— …и ребенок пробудет в утробе до самых родов, — закончила Ольга Михайловна ее мучительные размышления. Голос врача звучал мягко, но твердо, словно стремясь успокоить и поддержать одновременно.

— Сколько таких операций уже провели в вашей клинике? — спросила Анечка, и в голосе ее звучала слабая надежда, желание зацепиться хоть за что-нибудь, что поможет ей принять эту страшную реальность.

Ольга Михайловна внимательно посмотрела ей в глаза, словно стараясь прочесть в них всю бурю сомнений и страхов, бушевавших внутри молодой женщины.

— Не переживайте. У нас работают очень грамотные хирурги. Они регулярно проходят стажировку в лучших клиниках Европы, где такие операции давно стали рутинными. Мы готовы оказать вам профессиональную помощь на самом высоком уровне…

— То есть я первая! — выдохнула Анечка, ощутив себя приговоренной к страшной казни. Мир сузился до размеров операционной, а ее собственное тело казалось чужим и предательским.

— Вы не последняя, — ответ Ольги Михайловны прозвучал резко, отрезвляюще. — Хотите, чтобы ребенок родился здоровым? Тогда отбросьте страх и завтра к восьми утра будьте здесь.

Анечка вышла из кабинета, словно в тумане. Мир вокруг нее закачался, показался чужим и враждебным. Решение давно уже принято, но душа разрывалась от противоречивых чувств.

Следующий день прошел как в кошмаре. Бесконечные анализы, консультации, проверки состояния. Страх отступал перед чувством обреченной решимости.

И вот она лежит на операционном столе. Анестезиологическая маска закрывает лицо, лишая возможности говорить, кричать, молить о пощаде. В голове лишь обрывки молитв, перемешанные с отчаянными просьбами о спасении…

…исполненный участия взгляд Ольги Михайловны. Лицо врача — единственное, что Анечка помнила после наркоза. Слабость, онемение, пересохшие губы… Страх вернулся с новой силой.

— Как он? — прошептала хрипло, с трудом шевеля губами. — А я?..

— Все прошло очень хорошо, — ответила Ольга Михайловна, и в ее голосе звучала материнская теплота. — Родным и мужу уже сообщили. Увидеться разрешу, когда повторно сдадим анализы, — она заметила панику в глазах Анечки и поспешила добавить, заботливо коснувшись ее руки: — Даже не думай ни о чем плохом. У тебя родится здоровый ребенок.

Ольга Михайловна не ошиблась. В положенный срок Анечка родила здорового, крепкого мальчика. При первом же шлепке акушера малыш взорвался оглушительным плачем, возвещая миру о своем появлении. Плачем, полным жизни и надежды, плачем, который стал лучшей наградой для Ольги Михайловны и лучшим доказательством того, что даже в самых безнадежных ситуациях всегда отыщется место для чуда.

Чудо, которое дарит жизнь.

Не убий во спасение!

Близился вечер. Поликлиника, словно старая книга, закрывала свои страницы, и тишина медленно окутывала коридоры. Вдалеке, в ритмичном танце с полом, швабра санитарки шлепала, оставляя за собой блестящий след, как будто сама пыталась подвести итоги уходящего дня.

В кресле перед пультом управления, которое больше походило на трон, чем на рабочее место, сидел врач-реаниматолог Андрей Матвеевич Калужин. Его внушительные размеры, казалось, не вписывались в это скромное пространство, и он чувствовал себя как рыба в аквариуме, зажатой между стеклянными стенками. Сокрушенный вздох вырвался из его груди — он ждал, когда дневная смена, наконец, начнет расходиться по домам, чтобы, наконец, перебраться на кушетку, где его ждали уют и покой.

— Господи, какая же ересь, — оценил он чтиво и не в первый раз уличил себя в том, что недвусмысленно поглядывал на холодильник в углу дежурки.

В животе призывно заурчало, воображение извлекло из недр теплоизолированной камеры бережно припасенный на ужин провиант, а обоняние активировало в памяти аромат тефтелей с душистой подливкой. Вспомнилась жена, которая с любовью и заботой приготовила их ему, и в сердце его заполнило тепло. Улыбнулся и решил, что обязательно порадует свою Лерочку, хрупкую и маленькую, как куколку, чем-то особенным, когда вернется домой. Может, приготовит ужин сам или принесет ей цветы…

— Ну что ж, заварить чайку для начала, — Калужин отложил книжонку, с удовольствием потянувшись в кресле, и сосредоточился на том, чтобы без катастрофических последствий для мебели извлечь себя навстречу вожделенному объекту чревоугодия.

Да не тут-то было: неожиданно в одной из палат сработала сигнализация — остановка сердца! Уже не думая о судьбе злополучного кресла, Андрей Матвеевич выбежал из дежурного отделения и со скоростью торнадо ворвался в палату. На кровати лежала женщина в возрасте, о котором вслух уже не произносят, глаза были плотно сомкнуты, в теле не оставалось ни намека на жизнь.

Следуя инструкции и профессиональной интуиции, врач сорвал с головы шапку, крепко-накрепко сплел пальцы и наотмашь ударил пациентку в грудную клетку. Та гортанно крякнула, глаза едва не вырвались из своих вместилищ. Право-таки, при внушительных габаритах Андрея Матвеевича немудрено было бедняжке ребра сломать, а не то чтобы спасти. Однако сердце запустилось, и аппаратура размеренно запипикала как ни в чем не бывало.

Реаниматолог выдохнул с облегчением, отер локтем испарину со лба, высокого до сверкающей плеши. Затем ободряюще ощерился пациентке, не сводившей с него потрясенного взгляда, и вернулся в дежурку. Но едва он попытался втиснуться в кресло, как снова коридор оглушила тревога, возвестившая о новой остановке сердца — у той же больной!

В непритворном смятении Калужин подбежал к кровати, размахнулся и за мгновение перед сокрушительным ударом услышал еле уловимый шепот:

— Умоляю, доктор, не убивайте!

Андрей Матвеевич застыл в шоке с поднятыми руками. Совершенно очевидно — налицо клиническая смерть, а больная не только разговаривает, но пытается защититься, прикрываясь руками…

Оказалось, на электроде отходил контакт с ионным проводником, отчего сигнал временами пропадал и срабатывала тревога. Врач Калужин первым приступом пациентки в грудь восстановил работу аппарата.

По роковой случайности контакт снова отошел, пипикание на мониторе прекратилось, а процесс выздоравливания больной едва не обратился вспять.

«Что со мной, Господи, — шептал Андрей Калужин, шагая по коридору. — С чего это вдруг меня понесло шарахнуть с полуоборота — гипогликемия от голода случилась, что ли, отчего соображать вконец перестал. Тоже мне невидаль — отошли электроды, такое всегда и повсюду случается, но, простите, прекардиальный удар — это ведь не баран чихнул!»

Остановился, обернулся и вздохнул с решимостью, как будто перед трудным выбором. И широким шагом двинулся обратно в реанимацию. Там на цыпочках приблизился к пациентке; она лежала неподвижно с закрытыми глазами — дремала. Врач затаил дыхание, легко коснулся подушечками пальцев сонных артерий. Облегченно выдохнул: пульс в порядке! Вдруг отшатнулся, когда женщина открыла глаза.

— Спасибо, доктор, что заботитесь, — прошептала она с доброй улыбкой. — У вас это хорошо получается. Как же повезло вашей жене…

Андрей Матвеевич отер локтем пот с лица (ему сразу представилась Лерочка с букетом цветов в руках), тоже улыбнулся в ответ:

— Поправляйтесь, это важнее…

— Не переживайте: я никому ничего не расскажу, — добавила женщина вполголоса, как будто кто-то мог их услышать. — Вы не просто врач, вы — мой ангел-хранитель…

Чуть позже, снова в дежурке, Андрей Матвеевич, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, подошел к окну, вглядываясь в вечерний сумрак, медленно окутывающий город. Уличные фонари начинали загораться, и в их мягком свете мир выглядел спокойнее. Внутри Калужина все еще бурлили эмоции, но он знал, что должен собраться — и духом, и мыслями.

— Как же это бывает странно, — произнес он вслух, обращаясь к пустоте. — Человек может быть на грани, а потом вдруг…

Он вспомнил о своей пациентке, о том, как она, казалось, вновь обрела жизнь, и в этот момент ему стало легче, даже весело. Врач вернулся к своему рабочему месту, но вместо того чтобы вновь погрузиться в неудобное кресло и заняться невесть чем, решил немного отдохнуть на комфортной кушетке и выпить, наконец, тот самый чай, о котором мечтал.

Милый, милый мой смартфон

Ответ кареглазой, лучезарной Юлии Фостиковой на первый вопрос о том, как часто ей доводится общаться по смартфону, слегка смутил терапевта Андрея Константиновича Тиходеева.

— Практически из рук не выпускаю, — зрелая красавица длинным маникюренным пальцем указала на телефон, свисающий по ленточке (как у первоклассницы) на полный загадочности декольтированный бюст. — Знаете, у меня парфюмерный интернет-бутик. Можете представить, сколько клиентов звонит! А я разрываюсь за пятерых (ну, чтобы на налогах сэкономить, понимаете?), ложусь спать и просыпаюсь с ним, так всегда…

— Поэтому решили, что у вас амнезия. То есть забываете о текущих и запланированных делах. Есть еще какие-нибудь признаки?

— Ну, кое-чего могу и не вспомнить, — Фостикова недвусмысленно повела кверху уголком губ. — А в основном много говорят, какой вред приносит телефон клеткам головного мозга, и если я чего-то стала забывать, то наверняка это из-за мобильника. Все говорят, что смартфоны опасны для здоровья, — добавила она на полном серьезе, снова ощутив себя жертвой неврологического заболевания, — потому что они выделяют радиацию, а от нее в мозге со временем появляется опухоль, не знаю, правда, какая именно — злокачественная или…

— Если хотите, — перебил ее врач, не в силах больше выслушивать бред, — я направлю вас на консультацию к неврологу, но уверяю: давно доказали, что у мобильников очень слабая электромагнитная радиация и она не вредит клеткам человеческого мозга…

Андрей Константинович с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться над заблуждением пациентки. Того гляди, мог невзначай обидеть красавицу бизнесвумен. Однако судя по тому, каким всепоглощающим любопытством наполнились глаза Юлии Фостиковой, понял, что дама жаждет продолжения.

Врач вздохнул и пояснил, что смартфоны излучают радиочастотные волны от антенны, которые на современных моделях размещаются внутри аппарата. Окажись человек возле ядерного реактора, вот тогда ему точно не поздоровится. А мобильные телефоны, равно как микроволновая печь или другой домашний гаджет, выделяют неионизирующую радиацию, причем до смешного слабой интенсивности и низкой частоты. Такая радиация теоретически не способна повредить клетки головного мозга, спровоцировать амнезию, а уж тем более опухоль головного мозга.

— Все это слухи, их нарочно породили пиарщики, — подытожил Тиходеев. — Исследования на самом деле проводились (кажется, англичанами). Только не на людях, а на лабораторных мышах; для них радиация от мобильника была равносильна той, как если бы человек подвергся ядерной радиации. Все теперь, надеюсь, вам стало понятно?

Пациентка промолчала, по всей видимости, переваривая все то, что ей сейчас рассказали. Она сидела неподвижно, как статуя, сосредоточенно глядя врачу прямо в глаза, только, увы, понимание вопроса в них отсутствовало начисто.

— Словом, никакой опасности смартфон не представляет, — с обреченной безнадежностью вздохнул терапевт. — Однако если вы настаиваете на обследовании, и у вас действительно случаются провалы памяти, давайте пройдем наблюдение у невролога, и тогда мы сможем окончательно определиться в диагнозе и лечении, — предложил он пациентке.

Юлия Фостикова выпрямилась, демонстрируя красоту стати и, глядя на врача сверху вниз, произнесла с нескрываемым презрением:

— Я, знаете ли, не лабораторная мышь!..

— О боже, конечно, же нет! — воскликнул терапевт, не на шутку испугавшись, что его слова вызвали у пациентки такую ассоциацию. — Я только хотел сказать, что исследования были проведены с некоторыми неточностями, и их результаты нельзя напрямую переносить на людей, вот и все! — поспешно добавил он, чувствуя, как по спине пробегает предательский холодок: женщины, особенно такие уверенные в своей красоте и статусе, весьма непредсказуемы!

Юлия, казалось, немного смягчилась, но в ее глазах по-прежнему читалось недоверие. Она достала из сумочки пудреницу, внимательно изучила свое отражение и, подправив макияж, медленно произнесла:

— Понимаете, доктор… Я доверяю своим ощущениям. И эти ощущения подсказывают мне, что все-таки что-то не так. Я действительно стала рассеянной, забывчивой. Может, это и не опухоль, но что-то определенно влияет на мой мозг и мои мыслительные способности!

Она снова взглянула на смартфон, висящий на ленточке.

— Может, это и правда он? Вы же сами сказали, что радиочастотные волны что-то там излучают… А вдруг у меня особая восприимчивость?

Андрей Константинович почувствовал, что разговор возвращается к исходной точке. Бесполезно спорить с человеком, который уже принял решение!

— Хорошо, Юлия, — устало сказал он. — Давайте поступим так. Я все же рекомендую вам консультацию невролога. Он проведет необходимые обследования, исключит органические причины ухудшения памяти. И если все будет в порядке, мы сможем рассмотреть другие возможные факторы, включая влияние электромагнитного поля на ваш организм. Может, это просто эффект плацебо, но исключать его тоже нельзя.

Фостикова нахмурилась, будто взвешивая каждое слово врача.

— Эффект плацебо? То есть, я себе все это придумала? — неожиданно блеснула она своей эрудицией.

— Нет, что вы! — поспешил заверить ее Тиходеев. — Просто иногда вера во что-то может оказывать вполне реальное влияние на организм. Но давайте сначала исключим медицинские причины.

Юлия помолчала, а затем кивнула.

— Ой, ну ладно. Уговорили. Запишите меня к этому… как там его!.. неврологу. Но если он скажет, что все в порядке, я все равно буду искать правду. Может, найду какого-нибудь профессора, который докажет лучше вашего, что смартфоны — это зло!

Андрей Константинович облегченно вздохнул (хоть какой-то прогресс!), выписал направление и протянул его пациентке.

— Постарайтесь не читать слишком много статей в интернете до визита к врачу, — посоветовал он с улыбкой. — А то запутаетесь окончательно.

Юлия Фостикова взяла направление и, грациозно поднявшись, направилась к двери. Перед тем, как выйти, она обернулась и, лукаво улыбнувшись, произнесла:

— Знаете, мой эскулап, может, после невролога снова загляну к вам на чашечку кофе? Поговорим о вреде радиации… и не только! — с этими словами она изобразила воздушный поцелуй и скрылась за дверью, оставив Тиходеева в состоянии легкого оцепенения.

Андрей Константинович медленно откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Кажется, этот день обещал быть очень долгим. И очень интересным.

Его собственный смартфон преданно лежал на столе, готовый принять очередной звонок.

Content

Александр Козлов
Усмешка Авиценны

Усмешка Авиценны, или Любовь Орлова умела хранить секреты

Осадить и образумить

Дваждырóжденный, или Чудо, которое дарит жизнь

Не убий во спасение!

Милый, милый мой смартфон