Александр Козлов

Ангелина

Повесть

Новая авторская редакция с изменениями и дополнениями

Дизайн обложки — Яна Скрябикова

* * *

Было бы намного проще,

если бы люди внешне выглядели так же,

как выглядит их душа.

Иммануил Кант

Вступление

Зима — суровая, морозная и снежная — приходит властной и безжалостной царицей, окутывая землю ледяными объятиями. Мороз, кажется, пронизывает до самых костей, оставляя на щеках болезненные алые метки. Снег нещадно покрывает все вокруг белым саваном, скрывая под своей тяжестью последние признаки жизни.

Старый саманный дом заметно сдает под напором стихии: проседает и прогибается к земле под тяжестью обледенелого снега. Местами штукатурка осыпается, обнажая глиняное нутро, и сквозь щели в стенах в дом проникает холодный ветер.

Поздней ночью вьюга, до этого угрожающе завывавшая за окнами, внезапно приходит в неистовую ярость: обрушивается на дом со всей своей чудовищной силой, терзая стены и крышу бешеными порывами.

Дом содрогается, как в предсмертной агонии, стонет и жалобно скрипит. А потом раздается пронзительный треск, и восточная часть дома, где размещается маленькая кухонька, рушится, погребая под собой мечты о теплых вечерах и семейных ужинах.

Хозяин дома, грузный мужчина с добрым лицом, изрезанным морщинами, кричит жене: «Хватай дочку и беги наружу!», но слова его обрываются на полуслове — потолок с грохотом обрушивается, хороня несчастного под грудой глины, дерева и обломков. Его крик боли тонет в оглушительном гуле.

Снова раздается пронзительный треск, еще более страшный и зловещий. Разломы, похожие на гигантских червей, прогрызающих плоть, зигзагами устремляются по потолку в соседнюю комнату — туда, где в кроватке испуганно кричит трехлетняя малышка. В ее больших, полных слез, глазах отражается ужас происходящего…

Женщина, хрупкая и бледная, с копной растрепанных волос, бросается к дочери. «Ангелок!» — кричит она в отчаянии, но слова застревают в горле, скованные страхом. Трещины опережают ее — потолок шумно разверзается и угрожающе повисает над девочкой гигантскими острыми зазубринами.

Бежать, спасаться не остается времени!

Сердце матери сжимается от невыносимой боли, и она, не раздумывая, накрывает собой перепуганного ребенка. Следом посыпаются глыбы глины, куски дерева и обломки, обрушиваясь всей своей тяжестью на женщину. Она дико кричит, в ее вопле сливаются ужас, боль и материнская любовь; она даже слышит, как хрустит собственный позвоночник под непосильной тяжестью, и тут же умолкает, обмякает, как сломанная кукла. Стекленеющие глаза смотрят в никуда, больше не видя любимую дочку.

Неподвижность матери, ее искаженное от боли лицо пугают малышку еще сильнее; она зажмуривается, рыдает навзрыд…

А потом все стихает…

Вьюга постепенно стихает, завершив свою разрушительную миссию. Над руинами дома царит зловещая тишина, которую нарушает лишь безутешный плач маленькой девочки, погребенной под обломками в объятиях своей мертвой матери.

Вскоре все погружается в безмолвие, таящее боль, отчаяние и леденящий душу холод безысходности.

Проходит двадцать лет…

Глава первая

Звали ее божественно красиво — Ангелина, но природа поскупилась и не одарила бедняжку привлекательной внешностью. «Точно наспех слепили», — втихую подтрунивали над невзрачной девочкой воспитательницы в приюте.

С раннего возраста малышка стеснялась своей непривлекательности, чувствовала себя затерянной в тени и уже хорошо понимала, что не вызывает восхищения у окружающих. Зеркало — этот безмолвный свидетель ее страданий! — становилось для нее мучением, отражало не то, что хотелось увидеть, а то, что причиняло душевную боль, усугубляло внутреннюю дисгармонию. Она избегала его, как больной — врача, боялась столкнуться с собственным отражением, как будто в нем таился злой дух, нашептывающий страшные слова.

Ангелина жила в мире, будто сотканном из осколков разбитого зеркала. Каждый осколок отражал ее недостатки, реальные и мнимые, многократно увеличивая их в ее глазах. Приют, казенное учреждение, призванное дарить тепло и заботу, стал для нее ареной постоянных унижений. Дети, ожесточенные и несчастные, вымещали на ней свои обиды, словно она была громоотводом для их накопившейся злости.

Особенно запомнилась ей Машка — коренастая девчонка с веснушками, рассыпавшимися по лицу, как брызги грязи. Машка и ее «свита» любили подкарауливать некрасивую девочку после уроков.

— Эй, сиротка! Где твои родители? — злорадно кричала Машка, и ее голос эхом отдавался в коридоре, заставляя Ангелину съеживаться от стыда и боли.

Однажды Машка вырвала из ее рук единственную куклу, старую и потрепанную, но бесконечно дорогую Ангелине. Кукла упала на пол, и Машка со своими подружками принялись пинать ее со всей силой, хохоча и приговаривая:

— Вот тебе подарочек! А папочка и мамочка пусть из могилы смотрят!

Ангелина стояла, оцепенев, слезы текли по ее щекам, но она не могла произнести ни слова. В тот момент ей казалось, что мир рухнул, погребая под обломками ее крошечную душу. Кукла была единственной ниточкой, связывающей ее с прошлым, с миром, где безраздельно царили любовь и забота. Теперь же эта ниточка оборвалась, оставив после себя лишь зияющую, пронзительно леденящую пустоту.

Другие дети не относились к ней настолько жестоко, но их равнодушие ранило не меньше. На общей трапезе Ангелина всегда старалась сесть в самый дальний угол, чтобы не привлекать внимания. Но даже там находились те, кто бросал в ее сторону презрительные взгляды или шептался за спиной.

— Смотрите, какая зачуханная, как будто из помойки вылезла! — слышала обрывки фраз, и ее щеки заливались краской стыда. Девочка ощущала себя грязной и недостойной, словно клеймо сиротства навсегда отделило ее от остальных детей. Большинство из них проходили здесь реабилитацию, а у некоторых — родителей лишили прав на воспитание.

Внутри нее жил маленький, испуганный зверек, постоянно прячущийся в темном уголке. Каждое обидное слово, каждый злой взгляд причиняли ей нестерпимую боль. Она научилась сдерживать слезы, глотать обиду, но внутри все клокотало от отчаяния; мечтала стать невидимой, чтобы исчезнуть, чтобы ее оставили в покое.

Со временем Ангелина замкнулась в себе: перестала мечтать и надеяться. Одиночество стало ее единственным убежищем, ее крепостью, защищающей от жестокого мира. Девочка перестала верить в доброту, в любовь, в то, что когда-нибудь ее жизнь изменится к лучшему.

Она смотрела на мир сквозь тусклое стекло, не видя ярких красок, не слыша радостных звуков. Мир казался ей серым и безрадостным, населенным бездушными людьми. Ангелина тихонько угасала, как маленький огонек, которому не хватает воздуха. В ее глазах поселилась тихая грусть, отражавшая всю глубину одиночества и безысходности. Она больше не ждала чуда, не надеялась на спасение, а просто жила, день за днем, в ожидании неизбежного конца. И даже в своих снах не видела солнца, не смеялась, ни с кем не дружила. А наяву — только серые стены приюта и лица, искаженные злобой и насмешками. И тихий, едва слышный шепот: «Никому не нужна! Никому!»

Постепенно Ангелина приняла эту мысль как данность, и чувство «никомуненужности», опустошающее и леденящее сердце, стало ее постоянным спутником, тенью, что неотступно следовала за ней по пятам. Она больше не боролась, не пыталась вырваться из этой клетки, а лишь тихонько угасала, как догоревшая свеча оставляет после себя слабый запах горечи и несбывшихся надежд.

Шли годы — тянулись, как нити из веретена судьбы, неумолимо сплетая гобелен жизни. Вокруг нее, словно бутоны весенних роз, раскрывались ровесницы. Щеки алели румянцем влюбленности, глаза искрились предвкушением счастья. Вскоре каждая из них находила свою половинку, своего спутника жизни, создавая уютные гнездышки семейного очага. А ее, Ангелину, тихую и незаметную, растворенную в серости будней, казалось, не замечал никто. Купидоны, озорные проказники, будто сговорившись, посылали свои стрелы мимо, оставляя ее сердце нетронутым, в томительном ожидании чуда.

Время — безжалостный скульптор — лепило из девичьей нежности черты взрослеющей женщины. В морщинках, едва заметных в уголках губ, читалась усталость, а в задумчивом взгляде — отражение пережитых тревог. Но в глазах окружающих она оставалась все той же «женщинкой», хрупкой фарфоровой куколкой с детским личиком и неизменно грустными, припорошенными пеплом отчуждения, глазами.

Ее неприметность служила ей и проклятием, и защитой. Мужчины, скользя взглядом, не задерживали его надолго, не замечая за внешней оболочкой настоящую Женщину. А внутри нее бушевали страсти, похожие на дремлющий вулкан, готовый взорваться лавой любви. Она мечтала о любви — страстной и всепоглощающей, способной утолить ее жажду быть кому-то нужной. Однако этот огонь томился в одиночестве, запертый в темнице ее скромной и подавленной натуры.

Годы тянулись медленно, как патока, оставляя на сердце незаживающие рубцы от оскорбительного равнодушия. Ангелина научилась прятать свою боль, но она, как тень, преследовала ее повсюду. Молодая женщина мечтала о сильном мужском плече, о надежном пристанище, где можно было бы забыть о тяготах жизни. Но судьба, казалось, оставалась глухой к ее мольбам, слепой к ее слезам и страданиям.

Один, правда, вскорости нашелся — бобыль, красивый, как языческий бог, но беспутный, как перекати-поле. По поселку о нем ходили легенды, сплетенные из амурных похождений и разбитых женских сердец. О нем говорили шепотом, осуждали за легкомыслие и ветреность, но втайне завидовали его свободе и неуловимому шарму.

Ангелина, привыкшая к равнодушию, не смела и мечтать о внимании Михаила, хотя знала о его репутации и ненасытной жажде приключений. Ей казалось, что она, серая мышка, не достойна даже мимолетного взгляда этого херувима с гнильцой внутри.

Но судьба, полная иронии и неожиданных поворотов, распорядилась иначе. Даже он, казалось, обратил на нее внимание только от безысходности: в селе ни одна незамужняя женщина не рискнула бы связать с ним свою судьбу.

— Уж лучше в девках помереть, — смеялись они, — чем за такого замуж выйти!

Михаил призадумался всерьез. Время неумолимо подгоняло, напоминая о годах, уходящих в прошлое, и о необходимости обзавестись семьей, чтобы не коротать остаток дней в одиночестве, как старый пень, забытый в глухом лесу.

Да и от людских пересудов, от косых взглядов, порой ранящих сильнее ножа, хотелось схорониться за стеной брака. «Замутил женитьбу», как говорили в народе, не от пылкой любви, не от головокружительной страсти, а от холодной расчетливости, от страха остаться одному.

Он увидел в девушке тихую пристань, спокойную гавань, где можно было бы переждать бурю жизни. Страсти и огня в ней, разумеется, не искал — ему нужна была лишь покорность и тихая преданность. Ему нужна была жена: хозяйка в доме, мать будущих детей, а не возлюбленная, с которой можно было бы делить радости и печали.

И Ангелина, измученная одиночеством, уставшая от равнодушия окружающих, согласилась. Она знала, что он не любит ее, что его предложение — лишь вынужденный шаг. Но искренне верила, что сможет завоевать его сердце своей заботой, преданностью и любовью, которая годами томилась в ее груди, готовая излиться на того, кто хотя бы немного позволит ей приблизиться. Верила, что любовь способна творить чудеса — исцелить даже самое израненное сердце.

Как-то во время вечерней прогулки по центру села, когда они для людей изображали будущую подвенечную пару, Михаил остановился и неожиданно спросил ее:

— Чего тебе хочется больше всего?

Этот вопрос застал ее врасплох. Она сначала растерялась, но потом наспех собрала мысли в кучку и ответила тихо, пряча глаза:

— Детей хочу, семью настоящую…

— А-а, вот оно что! — рассмеялся Михаил в голос. — Значит, любишь это дело, да?

Ангелина вся зардела, не зная, куда девать глаза, руки, ноги…

— Али в девственницах еще засиделась? — его насмешливость хлестнула ее обжигающей пощечиной. Он протянул к ней руку и почти дотронулся до груди, но почему-то передумал, обхватил ее за тонкую талию и притянул к себе настолько близко, что она ощутила на своем пылающем лице его дыхание, слегка подернутое перегаром. — Да ты не боись, у меня в таких делах опыт богатый — враз снимаю пломбы!

От этих слов ее внутри всю перевернуло. Ангелина высвободилась из его объятий и быстрым шагом пошла обратно, почти побежала. А он за ней вдогонку, смеялся, извинялся, говорил, что пошутил, потому что «здесь все так шутят». Позже, успокоившись, ей самой показалось, что напрасно погорячилась — могла бы свой «отворот-поворот» в другой раз продемонстрировать. Подумала вдруг, понадеялась, что ей удастся разжечь в его душе угасающий огонь и растопить лед его равнодушия. И пусть ее решение было отчаянным, почти безумным, но она готова рискнуть всем, чтобы обрести хотя бы видимость счастья!

Поэтому, не раздумывая вовсе, вступила в этот брак, как в омут, с головой, не зная, что ждет ее впереди: тихая семейная жизнь или горькое разочарование. В ее груди теплилась надежда, слабая, как мерцающий огонек свечи, но все же дающая силы двигаться вперед, к своей долгожданной мечте — стать кому-то нужной. Надеялась в глубине души, что однажды он увидит в ней не «женщинку», а настоящую Женщину, способную любить и быть любимой, и полюбит ее так, как она мечтала всю свою жизнь.

— Ой, не ходи за него — пожалеешь, — предупредила девушку одна сердобольная пенсионерка, которой Ангелина носила почту. — Хоть и вымахал в два метра красоты, только мозгов у Мишки нету, обо всем мать кумекает, а у него все помыслы промеж ног. С кем он здесь только ни тягался, к какой только девке не старался пригреться, да так никому в мужья и не спонадобился. Вот и с норовом ему тоже не шибко повезло.

Старушка осторожно взяла ее под руку, приблизилась почти вплотную и произнесла заговорщицким тоном:

— А потому, говорю, послушай меня, старую, — не ходи за него, всю жизнь сопли на кулак мотать будешь!

Глава вторая

Привередничать, понятно, Ангелине не приходилось: жизнь не баловала ее шелками и кружевами, не предлагала выбор между принцем и герцогом. Судьба просто подсунула Михаила, как занозу под ноготь, как неизбежность, от которой не увернуться. И девушка, уставшая от вечной борьбы за кусок хлеба и теплое место под солнцем, не стала сопротивляться.

Дело с замужеством за Михаила и правда не застопорилось. Все устроилось с поразительной, пугающей легкостью и скоростью. Пара натянутых встреч, как будто примерка к чужой жизни. Заявление в ЗАГС — сухой клочок бумаги, подписанный рукой, дрожащей не от волнения, а от усталости. А потом — свадьба. Не пир на весь мир, а невеселая посиделка во дворе дома Михаила, за тремя сколоченными на скорую руку столами. Свадьба, где вместо искренних поздравлений звучали пьяные выкрики, а вместо музыки — хриплый баян, наигрывающий что-то тоскливое и безнадежное, словно похоронный марш по мечтам. Зато…

— …живая музыка куда лучше всякой белиберды эстрадной! — решили организаторы свадьбы.

Ангелина сидела, как в коконе, отгородившись от шума и суеты. В голове, словно надоедливая муха, крутилась одна мысль: «Неужели это и есть теперь моя жизнь?». Она смотрела на Михаила, сидящего рядом, разгоряченного водкой и чужими взглядами. Молодые женщины (наверное, бывшие подружки) кокетничали с ним, нисколько не стесняясь ее присутствия. В его глазах плескалась похоть, грубая и неприкрытая. И Ангелине стало страшно. Страшно не от Михаила, а от самой себя: от того, что позволила себе так легко сдаться, от того, что променяла надежду на тихое отчаяние и безмолвное подчинение.

Потом наступила первая брачная ночь. Ангелина вошла в спальню, словно на казнь. Михаил уже ждал ее в чем мать родила, распаленный и нетерпеливый. Глядел на нее похотливо и бесстыдно, цинично демонстрируя свою готовность. Она закрыла глаза, пытаясь мыслями убежать от надвигающегося кошмара. Вся его внешняя красота, которая произвела на нее неизгладимое впечатление при первой встрече, стала для нее сейчас отвратительной, отталкивающей. Едва сдержала крик, когда он грубо схватил ее за запястье:

— Чего стоишь, как дура какая-то? Быстро пошла сюда — делами пора заниматься! — и рывком притянул к себе…

От той ночи у нее осталось воспоминание, омерзительное и вязкое, как грязь, прилипшая к подошвам. Озверелость пьяного мужа, грубая сила, не оставляющая места для нежности или ласки. Как же долго и мучительно все это продолжалось! В ее голове потом не укладывалось, как ей удалось выдержать все это неистовство: дерзкие прикосновения, причиняющие невыносимую боль, мощное и непостижимо глубокое проникновение, длившееся, казалось, вечность, и дикие, нечеловеческие вопли удовлетворения, которые оглушали и сводили с ума. В течение всего этого кошмарного буйства она чувствовала себя сломанной куклой, разорванной на части и выброшенной на помойку. А потом — жуткий, утробный храп, прорезающий тишину глухой ночи; храп, ставший символом ее новой жизни, жизни без любви, надежды и будущего.

Ангелина лежала в темноте, ощущая себя мертвой, погребенной в склепе собственных надежд. Тело, которое недавно дрожало от предвкушения близости, теперь казалось чужим и невыносимо грязным. Слезы катились по щекам, обжигая кожу, но не смывали въевшийся в каждую клеточку ужас. Они были слабым, безмолвным протестом против той непоправимой мерзости, что обрушилась на нее в первую брачную ночь.

Комната давила гнетущей тишиной, будто сговорившись молчать о случившемся, делать вид, что ничего не произошло. Но в голове Ангелины бушевала буря: каждое воспоминание болезненно врезалось острым осколком стекла, разрывая и без того израненное сердце. Мечты, которые еще вчера казались такими яркими и вдохновляющими, теперь казались насмешкой, жестокой иронией судьбы. Она чувствовала себя обманутой, выпачканной в грязи, преданной мужем и самой жизнью.

— Дура… Я и правда дура! — шептала беззвучно, задыхаясь в слезах.

Слова застревали в горле, душили, как петля. Как могла она быть настолько наивной и слепой? Как могла поверить в чудеса, когда вокруг царила только суровая, безжалостная реальность? Ведь жизнь не раз учила ее, швыряла в самые отчаянные ситуации, закаляя волю и укрепляя веру в собственные силы!

Внутри клокотала смесь отвращения и вины: отвращения к прикосновениям, к взгляду, к самому факту существования этого человека, который лежал сейчас рядом, погруженный в непробудный сон; вины за то, что не смогла защититься, за то, что позволила случиться всему этому унизительному кошмару. Выходит, сама виновата в том, что произошло, спровоцировала его на такое жестокое поведение?

В тот момент Ангелина еще не знала, что впереди ее ждет долгий и мучительный путь — путь к исцелению, прощению и возвращению к самой себе, путь, усыпанный осколками разбитых иллюзий и отравленный ядовитым чувством вины. Она еще не догадывалась, сколько сил и мужества потребуется, чтобы выжить и не сломаться под тяжестью этого кошмара. Но где-то в глубине души, за слоем боли и отчаяния, теплилась крошечная искорка надежды на то, что когда-нибудь она сможет снова почувствовать себя целой, полюбить и быть любимой. И вот тогда погребенная заживо Ангелина вновь воскреснет в ней и обретет новую жизнь.

Глава третья

Свекровь Варвара Прокопьевна, прославленная в райцентре бузотерка и сплетница, узрела в девушке некую отдушину — нишу, в которую и сбагрила непутевого, хотя и безумно любимого сына. Сварливая старуха сразу показала свой норов: даже не пыталась понравиться снохе, напротив, считала, что удостоила ту высшей благодати — выдала замуж за сына-оболтуса, и в первый же день после свадьбы отчитала за неправильно сложенную в сушилке вымытую посуду.

Варвара Прокопьевна стояла у кухонного окна, наблюдая за тем, как сноха развешивает белье во дворе. На всю округу старуха славилась своим острым языком и неуемной энергией, направленной в основном на перемывание костей соседям и выяснение отношений по любому пустяку.

И вот теперь эта бузотерка обрела в Ангелине, как ей казалось, идеальную мишень. Не то чтобы она ненавидела девушку. Нет, ненависть — чувство слишком сильное и требует больших затрат энергии. Скорее, Варвара Прокопьевна видела в ней возможность переложить часть бремени заботы о непутевом сыне, Мишенке, на чьи плечи никак не желали ложиться ответственность и серьезность. Сына, конечно, любила, до безумия, слепо, вопреки всему. И только она одна видела в нем «золотое сердце», скрытое под слоем лени и бесшабашности.

— Ты это что творишь, а? — рявкнула Варвара Прокопьевна, ворвавшись на кухню.

Ангелина вздрогнула от неожиданности.

— Я… посуду помыла и в сушилку поставила, — пролепетала она, не зная, куда спрятать глаза и спрятаться самой.

— В сушилку, значит? — презрительно скривилась Варвара Прокопьевна. — Да ты хоть знаешь, как правильно посуду-то ставить? Вилки ты куда воткнула? Не туда! Надо зубцами вверх, чтобы вода стекала, а не в зубцах застаивалась! И тарелки у тебя слишком плотно друг к другу стоят! Не просохнут — заведется плесень, и тогда, считай, хана посуде!

Ангелина с трудом сглотнула подступивший к горлу ком, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

— Но я… я просто хотела помочь, — прошептала она.

— Помочь она хотела! — передразнила Варвара Прокопьевна. — Помощь твоя — только вред один! Лучше бы за собой смотрела! Посмотри на себя — как ворона напугала: ни прически, ни макияжа! Мужику-то своему как угождать собираешься? Одной своей дыркой других баб не отвадишь!

Ангелина покраснела до корней волос. Слова свекрови ранили ее, как острые иглы. Она вдруг ясно поняла, что никогда не сможет угодить этой пропитанной желчью женщине.

— Варвара Прокопьевна, — тихо сказала она, стараясь сохранять спокойствие, — я… я буду стараться. Просто пока не знаю, как вы привыкли…

— Стараться будет! — фыркнула старуха, наслаждаясь своей властью и покорностью «мишени». — Знаю я ваше «стараться»! Только обещаете! А делать-то кто будет? Я, что ли? Нет уж, голубушка, теперь это твой дом тоже. Так что сразу приучайся делать все как надо! Неженкам в моем доме не место! — с этими словами Варвара Прокопьевна демонстративно переставила посуду в сушилке, с грохотом отодвинула стул и вышла из кухни, оставив невестку в полном смятении.

Ангелина смотрела на переставленную посуду, на блестящие капли воды, стекающие по тарелкам, и чувствовала себя маленькой, никчемной, совершенно не готовой к этой новой, сложной жизни. Она еще смутно догадывалась, что впереди ее ждет долгая и трудная борьба за свое место в этом доме, борьба не только за сердце мужа, но и за уважение этой сварливой, властной женщины, которая, казалось, решила превратить ее жизнь в ад. И, возможно, самое страшное было в том, что Михаил не особо-то и собирался ее в этой борьбе поддерживать. Он, похоже, слишком привык ощущать себя вечным ребенком, которого всегда любила и оберегала его мать, чтобы взять на себя ответственность за защиту своей жены.

Дальше — хуже. Варвара Прокопьевна, упиваясь собственной властью, превращала каждый день молодой женщины в изощренную пытку. Придирки стали ее любимым развлечением: не так поставила чашку, не той тряпкой протерла пыль, недостаточно белоснежной скатертью стол накрыла. Поводом для взрыва мог стать любой, самый незначительный пустяк.

Оставаясь наедине со снохой, свекровь срывалась на безудержную брань, обрушивая на нее потоки грубых, нецензурных слов. Ее лицо, испещренное сетью морщин, искажалось от злобы, глаза метали молнии. Ангелина, съежившись, пыталась спрятаться в себя, но ядовитые стрелы оскорблений находили ее повсюду.

Но стоило появиться на пороге Михаилу, как происходила невероятная метаморфоза. Злобная фурия превращалась в образец добродетели и педагогического совершенства. Голос, минуту назад изрыгавший проклятия, становился слащаво-медовым, речь — напыщенной и нравоучительной. Варвара Прокопьевна изливалась с такой помпой, как будто всю жизнь только и проводит в окружении аристократов и педагогов.

Ангелина с горечью наблюдала этот спектакль, осознавая, что муж слеп к истинной сущности своей матери. Михаил видел лишь фасад — идеальную мать, заботливую хозяйку, мудрую советчицу. Он не хотел даже задумываться о той тьме, что скрывалась за этой маской, не верил никаким слухам.

В углу, всегда в сторонке от мирской суеты и семейных дрязг, обитал старый свекор. Его лицо, иссушенное ветрами и заботами дворового хозяйства, было испещрено глубокими морщинами. Он видел и слышал все: слышал язвительные выпады Варвары Прокопьевны, видел страдания своей жены. Но молчал. Годы жизни со вздорной супругой научили его осторожности. Понимал, что любое вмешательство только усугубит ситуацию, превратит его в еще одну жертву своей склочной супружницы. Старик давно усвоил правило: держаться подальше от распрей, в коих она непременно была зачинщицей и завсегда выходила победительницей.

С каждым днем Ангелина все больше убеждалась в своей беспомощности. В этом доме никто не мог ее защитить. Михаил ослеплен, свекор запуган. Она оказалась один на один с женщиной, которая день за днем методично уничтожала ее личность.

Призрачное счастье, на которое она так надеялась, с первых дней семейной жизни растворилось в безрадостных буднях. Каждый новый день походил на предыдущий — череда придирок, оскорблений и унижений. Ангелина все глубже погружалась в себя: душа ее угасала, взгляд тускнел, вера в лучшее обращалась в пар. В ее сердце поселился холод, и она все чаще задавалась вопросом: а сможет ли выжить в этом аду? Сможет ли сохранить хоть что-то от себя, от той себя, которая когда-то мечтала о любви и счастье? Или навсегда останется жертвой старой склочницы, запертой в клетке собственной ненависти и злобы?

А еще безумно раздражало старую Варвару Прокопьевну то, что жить приходилось в одном дворе — в волости, где каждый сантиметр, по гордому заявлению старухи, принадлежал ей одной. Молодые поселились в доме, чтобы, по словам свекрови, «соседи языками не трепали», а старики перешли во флигелек — добротный, двухкомнатный, с печным отоплением. Но все равно ощущала себя на правах приживалки — вроде бы и хозяйка в доме, а ютится, как несушка, в сарае. Казалось, ничто не способно было умилостивить «владычицу» — ни покорность и трудолюбие молодой снохи, ни появление на свет внука.

Глава четвертая

Ангелина сидела у окна, ее взгляд блуждал по осеннему пейзажу, в котором отражалось ее внутреннее состояние. Листья, когда-то яркие и полные жизни, теперь медленно увядали, теряя свои краски под натиском холодного ветра. Они опадали один за другим, как мечты, горевшие когда-то в ее сердце, но теперь превращались в пепел, оставляя лишь горький осадок утраты.

Каждый день в доме свекрови напоминал позднюю осень, и ничто не навевало пушкинской атмосферы. Стены, овеянные недовольством и упреками, невысказанным «ты здесь чужая», сжимались вокруг нее мрачными тучами, готовыми разразиться дождем.

Ангелина ощущала себя, как эти листья на ветру — потерянной и покинутой. Ее радость и надежды исчезали, как последние яркие краски в осеннем лесу. Она не могла избавиться от ощущения, что ее жизнь, как и природа вокруг, постепенно увядает, оставляя только пустоту и тоску.

Внутри нее раздавался тихий стон, когда она понимала, что ее душа становится такой же тусклой, как опавшие листья, безжизненно лежащие на земле. Серые будни, полные раздражения и непрекращающихся споров, вытягивали из нее последние силы. В этом доме, полном злобы и недовольства, она сравнивала себя с осенью — бледной тенью самой себя.

Она наблюдала за падающими листьями и словно слышала, как каждый из них шепчет ей, что все в жизни проходит, и даже самые радостные моменты становятся воспоминаниями. И становилось страшно от мысли, что будущее кажется таким же серым и бесцветным, как холодный осенний день. Но в этой тьме, среди увядания, все же оставалась искорка надежды. Как в каждом увядающем листе есть своя красота, так и в ее сердце еще теплилась мечта о переменах.

Первая беременность пришлась на самое уязвимое время ее жизни, поселившись незваным гостем в доме, где царили не любовь и забота, а бесхребетность мужа и скрипучая, разъедающая все живое сварливость свекрови. Ее слова, точно зазубренные пилы, с каждым разом все глубже врезались в нежную душу Ангелины.

— Вот сидит, пузо отращивает, а я тут одна горбачусь! — гремело над головой молодой женщины, когда она, обессиленная токсикозом, пыталась прилечь на диван после мучительного утреннего приступа.

Ангелина молчала, глотая обиду. Голос внутри шептал: «Я же ношу твоего внука…», но слова застревали в горле, боясь вырваться наружу и разбить и без того хрупкий мир.

Михаил оставался по-прежнему тенью своей матери.

Однажды, когда Ангелина, бледная и измученная, готовила ужин, Варвара Прокопьевна, по своему обыкновению, торнадо ворвалась на кухню.

— Ты что, совсем оглохла? Я просила сварить компот из сухофруктов! А ты опять эту свою гадость варишь! — голос свекрови звенел пронзительно, как разбитое стекло.

Молодая женщина, забыв про тошноту и слабость, попыталась объяснить, что врач посоветовал ей именно этот суп.

— Ах, значит, врач посоветовал? Да что они понимают, твои врачи! Только деньги дерут! А я всю жизнь прожила, знаю, что тебе лучше! — старуха подлетела к плите и, недолго думая, вылила суп в раковину.

Ангелина опустилась на стул, чувствуя, как мир вокруг нее начинает плыть. Слезы неконтролируемым потоком хлынули из глаз. Да разве видано такое отношение к человеку! Раньше только в сказках читала про злых мачех…

В этот момент вошел Михаил. Увидев заплаканную жену и разгневанную мать, он застыл в дверях, словно кролик перед удавом.

— Мишенка, ну ты посмотри на нее! Опять истерику закатила! А я ей, между прочим, одного добра только желаю! — запричитала Варвара Прокопьевна.

Ангелина подняла на мужа полные мольбы глаза. Она ждала, что он скажет хоть слово, хоть полслова в ее защиту, но тот лишь виновато опустил взгляд, как будто сам в чем-то провинился.

— Мам, ну зачем ты так? — произнес он еле слышно, но этих слов было недостаточно, чтобы облегчить боль, которая разрывала сердце Ангелины.

— Зачем? Да я для вас же стараюсь! А эта вот только ноет и жалуется! — свекровь не унималась.

Ангелина, не выдержав, выбежала из кухни и заперлась в своей комнате. Там легла на кровать, обхватив руками живот, и зарыдала в подушку — одинокая и беззащитная, как тростинка, сломленная бурей.

Михаил ворвался в спальню с недовольным лицом:

— Чего нюни распустила!

— Я не могу так больше! — всхлипнула она, отчего ее лицо показалось Михаилу просто уродливым.

— Незачем на мать обижаться — у тебя же никого нет, кроме нас!..

В этом и заключалась вся трагедия! У нее действительно не было никого, кроме бесхребетного мужа и сварливой свекрови. Но при этом она понимала, что, если так пойдет и дальше, то потеряет не только себя, но и надежду на счастливое будущее для своего ребенка.

Глубоко несчастная, ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь просто обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Но в этом холодном, душном доме не находилось места для тепла и сочувствия. Оставалась только пустота, обида и чувство безысходности, которое росло с каждым днем. И если рождение ребенка не изменит ситуацию к лучшему, то рано или поздно ей придется найти в себе силы вырваться из этого порочного круга, чтобы защитить себя и своего будущего ребенка, даже если придется бороться в одиночку.

Сейчас она еще не знала, как это сделать, но твердо решила, что не позволит себе сломаться: будет бороться за свою жизнь и жизнь малыша, который уже бьется у нее под сердцем.

Глава пятая

Рождение Антошки свекровь расценила не иначе как личное достижение, но при этом не стремилась проявлять к нему внимания, подобающего бабушке, а оставалась целиком поглощенной собственной материнской любовью. Благо, малыш ничего не понимал, хотя Ангелине до слез случалось обидно, что свекровь так и не смогла найти в своем сердце местечко для любви к единственному внуку.

Варвара Прокопьевна, очевидно, наслаждалась безраздельной властью и с лихвой пользовалась безволием молодой женщины.

Ангелина не прекословила, обиды терпела безропотно, никому ни о чем никогда не жаловалась, внутренне изнывая от одиночества, обиды и безысходности. Часто плакала ночами напролет, беспричинно битая языком свекрови и кулаками пьяного мужа. Наутро, безмолвная и смиренная, шла кормить домашний скот и птицу, потом бежала на работу, вечером спешила за Антошкой в садик и оттуда прямиком домой — снова управляться по хозяйству.

Михаил часто выпивал, возвращался домой поздно, всегда уставший и безучастный. На выходные норовил убраться из дому, попьянствовать (так и говорил!) с друзьями. Философия его была грубой и простой, как вырезанная топором фигурка: женился, ребенка «начудил» (как он цинично выражался), а значит, отдал долг обществу, выплатил ипотеку совести. Теперь, по его мнению, наступило время собирать дивиденды с этого «вложения», время гулять и наслаждаться, пока песок не посыпался из-под ног. Он видел себя не отцом и мужем, а этаким пилигримом, странствующим в поисках удовольствий, где каждая встреча — лишь короткий привал перед новым витком гедонистического паломничества.

Ангелина не спорила, старалась не привлекать к себе внимания и жить ощущением одного дня. Не оттого вовсе, что боялась крушения брака, побоев мужа или жгучего языка свекрови, а потому, что весь смысл жизни сосредоточился на малолетнем Антошке — в нем материализовалась заветная мечта быть кому-то нужной, любить всецело, беззаветно и получать в награду такую же бескорыстную любовь, чистую, как хрусталь, несокрушимую, как гранит.

— Ой-ей-ей, — не упускала случая поддеть сноху Варвара Прокопьевна, — Золушку из себя изображает, страдалицей прикидывается. А сама, небось, только и думает, когда мы с дедом Богу душу отдадим, чтобы к рукам все прибрать. Так вот, запомни, окаянная, раз и навсегда: такого счастья тебе ни за что не дождаться — и с того света покою не дам!..

Слова свекрови, пропитанные ядом зависти и злобы, въедались в кожу, оставляя невидимые, но болезненные рубцы. Ангелина привыкла, научилась пропускать их мимо ушей, словно шум ветра в неплотно закрытом окне. Главное, что Антошка не слышал всего этого, не впитывал эту злобу, не отравлял ею свою детскую, еще не огрубевшую душу.

Откуда в этой сухой, иссохшей годами женщине столько желчи! Может, сама жизнь ее так потрепала, что взамен радости и тепла поселила в сердце ледяную пустоту. Как ни странно, она жалела ее по-своему, украдкой, как жалеют бездомную собаку, бросая ей кусок хлеба из жалости, а не из любви.

После очередного выпада свекрови Ангелина, опустив голову, торопливо собирала со стола грязную посуду. Движения ее оставались плавными, отточенными, почти механическими. Каждая тарелка, каждая вилка до боли знакомы — она перемыла их тысячи раз, но так и не привыкла к их тяжести, к липкому ощущению жира на пальцах.

Она мечтала о другой жизни, о жизни, где не будет необходимости оправдываться, доказывать свою нужность и любовь. Мечтала о маленьком домике с садом, где Антошка будет бегать босиком по траве, а она, сидя на крыльце, читать ему сказки. Мечтала о работе, пусть не престижной, но приносящей удовлетворение и позволяющей обеспечивать сына.

Но пока это лишь мечты, призрачные и недостижимые, как звезды на ночном небе. В реальности все оказывается куда более прозаично: тесная комната в доме свекрови, утомительная работа в сельском отделении Главпочтамта и постоянная угнетающая атмосфера подозрительности и неприязни.

Ангелина вошла в кухню, включила воду и принялась отмывать тарелки. Горячая вода обжигала руки, но она не обращала на это внимания. Ей нравилось ощущение тепла, проникающего в озябшие пальцы. В мыльной пене отражалось ее лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но с какой-то внутренней, едва уловимой силой. Эта сила исходила от Антошки, от его звонкого смеха, доверчивых объятий и непритворной любви.

Закончив с посудой, она тихонько проскользнула в комнату, где спал сынишка. Он лежал, свернувшись калачиком, и тихонько посапывал. Его пухлые щечки порозовели во сне, а реснички трепетали, словно крылья бабочки.

Ангелина присела на краешек кровати и нежно погладила его по голове.

— Мой маленький, мой родной, — шептала она, едва шевеля губами, — все будет хорошо. Я обязательно сделаю так, чтобы ты был счастлив.

Потом долго смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается тепло. В этот момент все невзгоды, все обиды и разочарования отступали на второй план. Оставался только он — ее малыш, ее Антошка, смысл жизни и надежда на будущее.

Вдруг Антошка открыл глаза и, увидев мать, улыбнулся.

— Мама! — прошептал он сонным голосом и протянул к ней ручки.

Ангелина нежно обняла его, и в ее сердце засиял новый свет — свет надежды, веры и любви. И пусть свекровь плетет свои интриги, пусть жизнь подбрасывает ей новые испытания — она справится, выдержит все ради своего Антошки!

Глава шестая

В небольшом поселке каждый мог называть Ангелину так, как ему хотелось. Одни обращались к ней ласково — «Линочка», другие — небрежно — «Линка», а третьи и вовсе придумывали свои варианты, не заботясь о ее чувствах. Полное имя, записанное в метрике, давно не существовало для местных жителей.

Это вольное, небрежное отношение к ее имени отражало общее восприятие Ангелины окружающими. Для них она оставалась «серой мышкой» — незаметной, не выделяющейся и не заслуживающей особого внимания или уважения. Жизнь маленькой, невзрачной почтальонши с огромной сумкой казалась настолько обыденной, что люди могли произносить ее имя по-разному, не опасаясь, что она обидится.

Однажды на центральной улице поселка Ангелина случайно столкнулась с бывшей одноклассницей. Надежда по-прежнему оставалась той же штучкой — яркая, эффектная, с копной рыжих волос и пронзительным взглядом зеленых глаз. Два брака за плечами, и оба закончились разводом. Говорят, ее второй муж до сих пор не может смириться с таким исходом событий и заливает свое горе алкоголем.

Ходили слухи, что Надежда могла очаровать любого мужчину одним лишь взглядом. Она уже успела покорить сердца почти всего мужского населения поселка старше двадцати лет и побывать в объятиях большинства из них. Ее жизнь походила на бесконечную карусель: новые романы и страстные свидания, громкие ссоры и бурные примирения.

Но за этой привлекательной оболочкой скрывалась пугающая пустота. Надежда боялась оставаться наедине с собой, постоянно нуждаясь в новых впечатлениях и мужском внимании. Она напоминала бабочку-однодневку: красивую, яркую, но совершенно без глубины. И именно это делало ее особенно безжалостной в общении с теми, кто, по ее мнению, «променял яркую жизнь на скучное существование».

Увидев Ангелину, она на секунду замерла, пытаясь вспомнить, кто эта ничем не примечательная женщина. В ее взгляде промелькнуло нечто, похожее на интерес, смешанный с неприязнью, ведь Ангелина вела совсем иную жизнь, ту самую «серую и скучную», о которой Надежда отзывалась с явным пренебрежением.

— Линка, ты что ли? — губы красавицы растянулись в фальшивой улыбке. — Ух ты, а я бы сразу и не признала, если бы нос к носу сейчас не столкнулись. Надо же! Ну, давай, пройдемся немного, если по пути.

Ангелина вздрогнула от этого фамильярного обращения, но попыталась выдавить улыбку. В ее глазах промелькнула сложная гамма чувств: от раздражения до какой-то затаенной боли.

— А помнишь, как мы вместе учились? — продолжала Надежда, улыбаясь каким-то своим мыслям. — Помню, какой ты умницей была, все учителя тебя хвалили — отличница!

Ее слова падали тяжелыми каплями, как будто она специально подбирала их так, чтобы больнее ударить.

— Куда только подевалась та девчонка! — покачала головой красавица с показным сожалением. — А такая талантливая — гербарии свои помнишь? Как картины, ей-богу! А теперь, небось, загоняла тебя Варвара, как Сидорову козу?..

Ангелина тяжело вздохнула, вспоминая школьные дни. Теперь с цветами покончено навсегда — та давняя страсть к гербариям давно осталась в прошлом.

Вспомнив мимолетно, что однажды, уже будучи замужем за Михаилом, она почувствовала ностальгию и собрала небольшой букет полевых цветов. Сидя на кухне, она с нежностью перебирала их лепестки, вспоминая свои школьные годы, когда создание гербариев приносило ей столько радости.

Внезапный грохот за спиной заставил ее вздрогнуть. В дверях стояла свекровь, и взгляд ее метал молнии.

— Что это ты тут устроила? — взревела старуха, надвигаясь на сноху.

Не успела Ангелина и слова сказать, как свекровь выхватила букет из ее рук. С силой провела им по лицу невестки, размазывая пыльцу и лепестки по щекам, затем снова и снова, сопровождая действия яростным криком:

— Мусора во дворе столько — ступить некуда, а эта бездельница лепестки считать примостилась! — С этими словами она швырнула букет в окно, и нежные цветы разлетелись по двору…

— Тише, — прошептала Ангелина, поглядывая по сторонам, — Варвара услышит, никому не поздоровится…

— Да плевать я хотела на твою Варвару! — вспыхнула красавица. — Все соки из тебя выжала — бессердечная баба, злее и опаснее бешеной псины.

Ее взгляд упал на Антошку, который плелся рядом со скучающим видом.

— Какой он у тебя не по годам маленький, — продолжила она, — будто мальчик-с-пальчик, совсем не в отцовскую породу вышел, — при этих словах Ангелина заметно напряглась, ее пальцы судорожно сжали край ручки сумки. — Но зато премиленький такой! — добавила Надежда, пытаясь смягчить впечатление от своих слов — к детям она относилась не то чтобы жестоко. — Хоть с этим тебе повезло…

Во всем разговоре в ее глазах читалось презрение к той жизни, которую вела Ангелина. Антошка ничего не замечал, но его мать вся сжалась под тяжестью этих слов, чувствуя, как внутри снова поднимается волна отчаяния.

Они остановились возле многоэтажки, в которой проживала Надежда. Взгляд красавицы скользнул по скромной одежде Ангелины, по ее потухшим глазам, и в голосе прорезалась откровенная издевка:

— Господи, да на кого же ты стала похожа!

Надежда стояла, устало переминаясь с ноги на ногу, стараясь привлечь внимание к своим лабутенам на невероятно высоком каблуке. Ее дорогая сумочка от известного бренда небрежно свисала с локтя, а на пальце левой руки поблескивало толстое обручальное кольцо.

Рядом с ней Ангелина, одетая в застиранный свитер и потрепанные джинсы, выглядела подростком. В руках она держала пакет с продуктами, которые с трудом смогла купить на свою небольшую зарплату. Ее жизнь состояла из бесконечной череды забот: работа, детский сад, дом — день ото дня одно и то же.

Надежда же, казалось, жила в другом мире: просторная трехкомнатная квартира после развода, престижная работа секретарем в поселковой администрации, где, по слухам, крутила романы с начальством. Она ни в чем себе не отказывала: дорогие наряды, салоны красоты, путешествия. Но за всей этой блестящей оболочкой скрывалась пустота. Вся ее жизнь проходила в череде мимолетных удовольствий и пустых развлечений, в то время как Ангелина, несмотря на свою скромную жизнь, сохраняла в себе ту самую девочку с горящими глазами, которая когда-то собирала свои великолепные гербарии.

Их встреча только усилила контраст между их жизнями: одна — яркая, но лишенная глубокого смысла, а другая — тихая, но полная внутреннего содержания.

Глава седьмая

Надежда всегда притягивала взгляды, и в школе все девчонки мечтали с ней дружить, а мальчишки — встречаться. После окончания школы она уехала в город и выучилась на секретаря-референта, хотя учеба давалась ей с трудом — ее больше интересовали вечерние прогулки и встречи с парнями, чем конспекты и лекции.

Работать по специальности она не любила, да и делала это из рук вон плохо. Но природная красота и умение очаровывать помогали ей находить выход из любой ситуации. Когда она устроилась секретарем в поселковую мэрию, то уже в первый рабочий день сумела расположить к себе сына главы администрации и в тот же вечер пригласила его к себе на приватный ужин.

Ее тактика была до примитивности простой, но удивительно эффективной: она использовала свою яркую внешность и обаяние, чтобы привлекать внимание мужчин и пользоваться их благосклонностью в своих целях. А если мужчина ей еще и нравился, тогда и вовсе не медлила с приватным ужином. В ее жизни случалось много романов, и каждый новый казался ей особенным, хотя обычно они не длились долго.

Ангелина, наблюдая за ней со стороны, не могла не завидовать ее беззаботной жизни. Она хорошо помнила Надежду еще со школьных времен — всегда в центре внимания, окруженную поклонниками. Однако эта зависть не перерастала в ненависть. Ангелина давно привыкла к тому, что природа не наделила ее яркой внешностью, и смирилась со своим местом в тени жизни. В то время как Надежда крутила романы и наслаждалась жизнью, Ангелина посвящала себя сначала учебе, потом работе, не надеясь на романтические сюрпризы судьбы. Она просто коротала унылую жизнь, стараясь быть хорошей женой и матерью, в то время как ее одноклассница-красавица продолжала пленять окружающих своим очарованием и красотой.

Надежда жила неподалеку, в просторной трехкомнатной квартире, доставшейся ей после второго брака. Это была хорошая квартира в хорошем районе, с высокими потолками и большими окнами, из которых открывался вид на тихий двор.

Ангелина часто замечала Надежду издалека, когда та выходила из подъезда, и сразу старалась уйти, потому что путь красавицы на работу проходил мимо дома Варвары Прокопьевны. Однако однажды вечером, в свой выходной, она сидела на скамейке возле дома и, наблюдая за играющим в песочнице Антошкой, не заметила Надежду. Та возвращалась с работы из мэрии и, увидев ее, перешла улицу и по-свойски уселась рядом.

Ангелина вся съежилась: ее вид — простой сарафан, неприметная прическа, усталое лицо — резко контрастировал с яркой внешностью Надежды, одетой по последнему писку моды.

— Линка! — воскликнула Надежда, старательно изображая искреннюю радость: сейчас ей почему-то захотелось показать, как хорошо они ладят.

Разговор начался с ничего не значащих фраз о погоде, о ценах. Надежда, как всегда, говорила громко и уверенно, рассказывая о своих достижениях на работе. Она любила давать советы, чувствуя себя при этом важной и значимой:

— Люби себя и никому не давай спуску, а то загрызут — не подавятся, — наставляла она, небрежно ковыряя палочкой грязь под своим идеальным маникюром. «Такая же грязная внутри», — подумала в тот момент Ангелина.

Каждое ее движение нарочито элегантно, каждый жест — демонстративен: вот как должна жить и вести себя настоящая женщина! Она сидела, закинув ногу на ногу, и ее дорогие украшения поблескивали при каждом движении.

— Я вот всегда говорю: хочешь уважения — научись себя подавать! — продолжала Надежда, поправляя идеально уложенные волосы. — И макияж, заметь, должен быть безупречным, даже дома, когда никто не видит.

Ангелина сидела, чувствуя, как внутри разрастается неприятное чувство унижения. Ее взгляд невольно скользил по безупречному образу собеседницы, и с каждой деталью роскошного наряда это чувство становилось все острее. Она опустила глаза, стараясь скрыть свою неловкость, но мысленно продолжала сравнивать: дорогие украшения Надежды против ее простенького золотого крестика на шее, идеальный маникюр против ее собственных пальцев с облезшим лаком, скромный домашний халатик против дизайнерского платья.

Каждое движение Надежды, каждый ее уверенный жест словно ножом резал Ангелину, заставляя чувствовать себя серой и неприметной. Ее самооценка, и без того пошатнувшаяся от этого визита, опускалась все ниже.

«Почему я всегда такая? — с горечью подумала она. — Почему не могу быть такой же уверенной и красивой?» Внутри поднималась волна обиды на саму себя, на свою нерешительность и неспособность соответствовать этому блеску.

Ее плечи слегка поникли, а голос, когда она наконец заговорила, звучал тише обычного:

— Да, у тебя всегда был отличный вкус…

Но даже эти слова давались ей с трудом, ведь каждое из них словно подтверждало ее собственное несовершенство в сравнении с этой яркой, уверенной в себе женщиной.

— Именно! А вот эти все ваши, — Надежда презрительно махнула рукой в сторону, — которые думают, что можно и нужно оставаться собой, — чушь собачья! Нет, дорогая, в этом мире нужно все время играть роль, и играть безупречно! Посмотри на меня — я всегда играла свою роль (неважно, с кем и как!). И знаешь что? Это работает: люди покупаются на раз-два и уважают тех, кто знает, как себя подать.

Ангелина слушала, чувствуя, как внутри растет ком горечи. Она всегда старалась быть честной с собой и окружающими, не любила и не умела притворяться и играть на публику. Но сейчас, сидя напротив Надежды, она вдруг засомневалась в правильности своего выбора.

— А ты, — продолжала Надежда, наклоняясь ближе, — ты слишком мягкая, слишком настоящая. В наше время это не прокатывает. Нужно быть жестче, расчетливее, играть по правилам общества, а иначе растопчут, сожрут и глазом не моргнут.

Каждое ее слово царапало по живому, заставляя чувствовать себя еще более неполноценной. Ангелина опустила глаза, разглядывая свои простенькие руки, и впервые задумалась: а может быть, Надежда права? Может быть, действительно нужно притворяться, чтобы добиться успеха? Но тут же внутренний голос прошептал: «Нет! Ты не можешь стать такой, как она. Твоя сила в искренности, в умении быть собой. Пусть это не приносит блеска и роскоши, но это твоя правда!» Она продолжала молчать, но внутри нее неожиданно разгорелась борьба между желанием принять правила игры общества и стремлением остаться верной себе.

— Даже представить себе не могу, — продолжала Надежда, качая головой и бросая на нее сочувственные взгляды, — как ты вообще умудряешься так жить: свекровь поедом ест, муж что ни день, то навеселе — сколько раз сама видела!

Ее голос звучал нарочито жалостливо, но в глазах плясали насмешливые искорки. Она сделала паузу, ожидая ответа, но Ангелина молчала, опустив глаза.

— А что, — произнесла красавица проникновенным голосом, — кобелек-то он уродился крепенький, — но тут же спохватилась, осознав, что сболтнула лишнее. — Бабы судачат, — добавила поспешно и закусила губу.

Ангелина, до этого момента сидевшая с опущенной головой, резко подняла взгляд и впилась глазами в лицо собеседницы.

— Бабы, говоришь, судачат? — переспросила она дрожащим от обиды и унижения голосом. Как можно вот так откровенно признаться в том, о чем нельзя даже подумать! Неужели она совсем ни во что ее не ставила?

Надежда побледнела так резко, будто ее уличили в страшном преступлении против всех женщин поселка. Ее губы, накрашенные яркой помадой морковного цвета, задрожали, а глаза с длинными пушистыми ресницами испуганно округлились.

— Ай, да зануда ты, Линка! — рассмеялась она громко, но смех вышел неестественным и вымученным. В нем не прозвучало и тени веселья, только желание скрыть свою неловкость и смущение от неосторожных слов.

Ее поза, еще недавно такая уверенная и расслабленная, стала напряженной и скованной. Надежда явно пожалела, что позволила сболтнуть лишнего, и теперь пыталась перевести все в шутку, хотя получалось у нее из рук вон плохо.

В этот миг в их встречу судьба решила вмешаться сама. На улице появился Михаил, и от его жалкого вида обе женщины замерли. Он шел, пошатываясь, и что-то бормотал себе под нос, с его губ срывались невнятные и спутанные фразы.

— А вот и муженек как на помине! — снова рассмеялась красавица, стараясь разрядить обстановку.

— Уходи, — глухо произнесла Ангелина, не поднимая глаз на Надежду; ее голос звучал устало и безразлично. — Дружить-то с тобой мы никогда особо не дружили, и сейчас начинать вроде уже не время.

— Ну, знаешь ли! — обиженно хмыкнула Надежда, явно задетая этими словами. Она поднялась со скамейки, медленно и грациозно. — Сиди тут, значит, и наматывай сопли на кулак!

Вместо того чтобы уйти в сторону своей многоэтажки, она медленно зашагала навстречу Михаилу. Ее походка стала еще более выразительной, а бедра покачивались с особой провокационностью. Когда она поравнялась с пьяным мужчиной, то что-то прошептала ему на ухо, и ее губы изогнулись в едва заметной улыбке. Бросив быстрый взгляд в сторону Ангелины, она беззвучно рассмеялась, явно наслаждаясь моментом. Ее план мести сработал безупречно: Михаил, не замечая жены, которая сидела слишком далеко, чтобы он мог ее узнать в своем состоянии, послушно поплелся за кокеткой.

Вскоре оба исчезли из виду. Антошка, увлеченный игрой в песочнице, не заметил этой неприятной сцены, которая развернулась перед глазами его матери, оставшейся наедине со своим стыдом и унижением.

Слезы медленно стекали по щекам Ангелины, оставляя влажные следы на ее побледневшем лице. Сердце сжалось от боли и разочарования. Глубоко в душе поселились досада и отчаяние, заставляя ее страдать от душевных мук.

Она посмотрела на Антошку. Его беззаботное личико светилось от радости, маленькие ручки что-то усердно лепили из песка. Этот контраст между невинным счастьем сына и ее собственным отчаянием разрывал ей сердце.

С трудом сдерживая рыдания, она поднялась со скамейки и подошла к ребенку.

— Родненький, пошли домой, пора ужинать, — ее голос звучал хрипло и надломлено.

— А папу ждать не будем?

— Папа задержится на работе…

Антошка радостно улыбнулся и, отряхивая песочные крошки с ладошек, побежал к калитке.

Ангелина, стиснув зубы, чтобы не расплакаться при сыне, последовала за ним. В ее голове крутилась только одна мысль: как защитить своего ребенка от той грязи, которая окружает их жизнь? Как объяснить ему, что отец не просто «задерживается на работе»?

Она закрыла калитку и, прижимая к себе сына, побрела к дому, стараясь не показывать мальчику своих слез. Но боль в ее сердце становилась все острее с каждой минутой, а мысли о том, что ждет их дальше, только усиливали ее отчаяние.

Глава восьмая

Вечер прошел в хлопотах по хозяйству, близилась ночь, а Михаил все не возвращался. Варвара Прокопьевна, обрушив на сноху очередную порцию оскорблений и язвительных упреков, с чувством исполненного долга ушла к себе — почивать.

Эта ночь показалась Ангелине бесконечной. Она и прежде ждала, когда муж вернется домой, и укладывалась спать только после того, как стены начинал сотрясать дикий храп. Пьяный валился на постель, а ей приходилось раздевать эту почти двухметровую красоту, развалившуюся на брачном ложе. Догадываясь, откуда возвращался, глотая обиду, заставляла себя не замечать мужниных выкрутасов — все равно, мол, ничего не исправить, только неприятности накликать — побьет так, что наутро стыдно на людях будет показаться, почту разносить. Незнание правды или, скорее, нежелание знать, с кем якшается благоверный, помогало совладать с эмоциями. Даже на доносы сердобольных получательниц почты реагировала равнодушно — пока сама, дескать, не увидит, другим не поверит.

Вот — увидела. Надежда умыкнула чужого мужика на глазах. Может, решила попусту поиздеваться, и пути их потом разошлись, а Михаил догуливал вечер в компании друзей-собутыльников.

Знать этого наверняка Ангелина не могла, но из-за усиливающейся тревоги думалось отнюдь не в пользу распутной одноклассницы. На душе сделалось так досадно и мучительно, что захотелось разрыдаться. Первый раз попыталась постоять за себя, указать на место зазнавшейся прелюбодейке, но все впустую — судьба по-прежнему оставалась к ней немилостивой.

Антошка мирно посапывал на кроватке в отдельной комнате. Она часто уходила сюда спать — только здесь, битая пьяным мужем, обретала утешение, успокаиваясь под ровное дыхание спящего сына. В доме электричество горело только в прихожей. Скрипнула калитка, и Ангелина выбежала на кухню, откуда из окна было видно, кто вошел во двор. Михаил нетвердым шагом направился к дому. Молодая женщина прикоснулась ладошками к вспыхнувшим щекам: ей все время становилось страшно, когда видела мужа в таком состоянии! Хорониться бессмысленно, только взбеленится — начнет метаться по дому, кричать, разбудит и напугает сына. Поэтому лучше набраться храбрости и броситься на абордаж — выйти ему навстречу как ни в чем не бывало.

Он вошел в дом шумно, по-хозяйски, на ходу разулся и, не глядя на встречающую жену, прошествовал в спальню. Там, не раздеваясь, рухнул на кровать.

— Ужинать будешь? — тихо спросила Ангелина, остановившись на полпути в кухню.

— Сама хлебай свои помои! — рыкнул из спальни и — раз, два, три! — взорвался храпом.

В этот раз обошлось. Ангелина облегченно вздохнула, опустилась на стул — посидеть, подождать, когда муж заснет покрепче, потом раздеть его и отправиться на боковую в комнату сына. На стенных часах стрелки по-солдатски выровнялись на цифре пять — вот-вот тюкнет полшестого, и начало нового дня не заставит себя ждать.

Михаил дрых на спине, раскинув руки и ноги.

Ангелина приблизилась бесшумно, как кошка, включила ночник, посмотрела на мужа. Он будто почуял приближение, перестал храпеть. Его лицо, красивое, с правильными мужественными чертами, слегка распухло, щеки впали, на лбу выступила испарина. Нет, подумала, не проснется — много раз пробовала! Поэтому смело приступила к делу — принялась расстегивать рубашку на муже. Потом вдруг замерла, глядя ему на шею. Осторожно, едва касаясь пальцами его скулы, повернула голову в сторону — внимательно рассмотреть то, что украшало левую ключицу. Следы от губной помады морковного цвета.

«Надька!» — тревожно всколыхнулось внутри. Отомстила-таки! Даже помадой наследила в доказательство, чтобы уже наверняка ни в чем не оставалось сомнений.

Мерзавка!

Ангелина закусила губы, пожелтела от злости, рванула вон из спальни. На полпути одумалась: не избежать скандала, если наутро муж проснется и обнаружит, что не раздет. Вернулась к кровати, порывистыми движениями сняла со спящего рубашку, даже не страшась, что растормошит, разбудит. Потом расстегнула молнию, стащила брюки с бедер и снова оторопела. Еще один сюрприз, более шокирующий: под брюками ничего не оказалось! Негодяй, не удосужился после гулянки даже в трусы влезть! Такого она выдержать не смогла, зарыдала в голос — от унижения, вышла из спальни, плотно закрыв дверь, чтобы Антошка спозаранку не заглянул в спальню и не увидел сего безобразия.

Утром Михаил удивил Ангелину. Позавтракал молча наспех, стараясь не встречаться глазами с женой, и ушел на работу, ничего не сказав — ни в упрек ей, ни в оправдание себя. Такое происходило впервые. Михаил казался задумчивым, поглощенным мыслями, как случается с влюбленными, не желающими отвлекаться на посторонние вопросы, кроме вожделенных.

Варвара Прокопьевна сразу приметила неладное. Потому тут же насторожилась, когда узрела, что вместо традиционных смачных ругательств вкупе со звонкой оплеухой он виновато прячет от жены глаза.

Старая склочница, прислонившись к дверному косяку, буравила взглядом сноху. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки, казалось, сверлили насквозь, губы брезгливо кривились, а желчный прищур выдавал все ее недобрые мысли.

Ангелина делала вид, что не замечает этого враждебного внимания, и спокойно укладывала сыну в рюкзак сменную одежду. Ее движения выдавали волнение, которое она испытывала под взглядом свекрови. Антошка, весело что-то напевая, крутился рядом, собирая свои игрушки.

Старуха продолжала стоять, опираясь на трость. Ее сутулая фигура становилась все более угловатой от переполнявшей ее злобы. Она знала каждый шаг своего сына, каждый его промах и успех. И сегодня что-то было не так — Михаил вел себя необычно, не ругался, не смотрел волком на жену.

— Ах, ты думаешь, я не замечу? — размышляла она вслух. — Думаешь, можно что-то скрыть от меня? Вечером все выложит, как миленький. Я из него всю правду вытяну! — Ее узловатые пальцы крепче сжали трость. Она знала: сегодня день получки — день, когда Михаил, как верный пес, прибежит с деньгами прямо в ее руки, а потом, как обычно, вильнет хвостом и — на гулянку.

Антошка, не замечая накалившейся атмосферы, подбежал к бабушке, но та лишь раздраженно оттолкнула его:

— Иди, играй! Не мешайся тут!

Ребенок отшатнулся, а Ангелина с упреком взглянула на свекровь.

— А ну-ка, собирайтесь — время уже! — отрезала Варвара Прокопьевна.

Так было заведено: диктаторша устанавливала жесткие правила, и никто не осмеливался их нарушать.

Ангелина с Антошкой ушли, а Варвара Прокопьевна все еще стояла в дверях флигелька, размышляя о сыне и вспоминая его необычное поведение. Вдруг резко обернулась к старому супругу, жующему мякиш за столиком, и властно изрекла:

— А ты чего расселся, как в гостях? Дома дел невпроворот, а он — погляди на него! — брюхо себе набивает! А ну вставай, лоботряс, сеном займись, живо! Только гляди у меня: вилы на место верни потом, а не кидай где ни попадя. Не приведи Господь оступиться на них — пиши пропало, окаянный, заживо погребу, где найду…

Ее слова, по обыкновению, прозвучали как приказ, который нельзя ослушаться. Старый Прокофий, уже привыкший к таким выговорам, медленно поднялся из-за стола, поправляя свой засаленный фартук. Его спина, когда-то прямая и сильная, теперь сгорбилась под тяжестью лет и постоянных придирок жены.

— Да иду, иду, Варвара… — пробурчал он себе под нос, берясь за вилы.

Старуха удовлетворенно кивнула, наблюдая, как муж, шаркая ногами, направляется к сараю. Она знала, что каждое ее слово здесь — закон. В этом доме она — единственная хозяйка, и никто не смел ей перечить.

— Все под моим присмотром! — провозгласила Варвара Прокопьевна и, довольная собой, отправилась в дом проверить, все ли там в порядке и не нуждается ли еще что-то в ее строгом надзоре.

Глава девятая

На другой день Ангелина отвела сына в детский сад. Еще с утра заметила, что Антошка вялый, малословный. Не раз интересовалась, здоров ли, не болит ли чего — горло, живот. Малыш отрицательно качал головой, но в садик отправился без энтузиазма.

Воспитательница, принимавшая детей, остановила Ангелину:

— На днях Антоша нечаянно проговорился, что видел, как папа бьет вас. Это правда? — не дождавшись ответа, подчеркнула с педагогичной чопорностью: — Скажу вам, нас беспокоит психологическая атмосфера, в которой воспитывается мальчик…

— Меня тоже, — резко ответила мать. — Простите, пора бежать.

На работу успела вовремя — маршрутка была набита битком и везла пассажиров, не останавливаясь, до самого центра.

В отделе сортировки никто не обратил внимания на Ангелину (ее вообще замечали редко, и то исключительно по архиважным вопросам, когда требовалось обращаться лично). Загрузилась, как обычно, тяжелой поклажей из газет, журналов, бандеролей, писем и квитанций, вышла с Главпочтамта, на мгновение остановилась возле урны с мусором, чтобы выбросить в нее бечевки, срезанные с упаковок. Спиной ощутила на себе посторонний взгляд.

— Трудиться спешу, — проговорила Надежда сладким голосом сирены, — дай, думаю, по дороге на почту загляну. Может, тебя увижу да посылочку передам, — протянула маленький сверток. — На, вот, забери — мне чужого белья не нужно, а мужского — и подавно, — добавила с такой переспелой иронией, что едва не поперхнулась от самодовольства.

— Злая ты, — Ангелина смерила ее презрительным взглядом, — потому что одинокая, — повернулась спиной и зашагала вперед.

— Злая? — опешила насмешница, выбросила сверток в мусорную урну, догнала обидчицу. — Одинокая? А ты-то! Ты сама-то кому нужна, а?

— Да! — обернулась молодая женщина с такой решимостью, что Надежда отшатнулась. — Да, я нужна! Нужна сыну — ему одному, и мне этого достаточно! Дороже него у меня никого в жизни нет, только ради него живу, дышу. И я не позволю никому, слышишь? никому! портить ему кровь, как всю жизнь это делали мне такие, как ты, такие, как мой муж и его мать. Сама я все стерплю — любые оскорбления, унижения, побои. А за него, за моего сына, всякого готова убить. Сама паду, а его защищу! Пусть кто попробует только худо отозваться о нем, оскорбить или, не дай бог, обидеть — рукой приложиться, тому точно не поздоровится, умру, но в обиду не дам никому! Это мой сын, и я нужна ему, единственному человеку на этом свете, а больше ничьей любви мне не надо!

Глаза и щеки Ангелины горели, руки дрожали; говорила она тихо, но страстно и отчетливо, и каждое произнесенное слово, как клинок, вонзалось в сердце ошеломленной Надежды.

— Господи, Линка, никогда не знала тебя такой. Да ну, постой же, задержись на минутку! — Надежда попыталась схватить Ангелину за руку, но та посмотрела на нее таким тяжелым взглядом, что красавица растерянно отступила.

— Ничего не было, — прошептала она так тихо, будто опасалась, что кто-то услышит ненароком. — С Мишкой ничего не было. Клянусь! Чуть-чуть хотела досадить тебе, даже не планировала ничего большего. Зазвала к себе, намекнула раздеться, нарочно поцеловала его в шею, чтобы помадой наследить, а когда он остался в чем мать родила, сказалась больной и велела убираться (он был такой пьяный, что все принял за чистую монету); бросила ему вещи, а трусы под кровать ногой швырнула. Так все и было. Да, мужик он красивый, но, клянусь, не в моем вкусе — ласковых и заботливых люблю, услужливых и щедрых. К тому же ненавижу тех ничтожеств, кто на бабах кулаки чешет, сама бы такому котелок раскроила чем ни попадя…

Ангелина смотрела на нее с недоверием, но слова Надежды звучали так искренно, что на мгновение ее захлестнула волна противоречивых чувств. Неужели эта женщина, которая еще минуту назад казалась воплощением яда и злобы, способна на что-то, кроме насмешек и издевательств?

В голосе Надежды теперь звучала такая боль и откровенность, что Ангелина невольно отступила на шаг, пытаясь осмыслить происходящее. Ее собственные слова о защите сына, казалось, пробудили в собеседнице что-то глубоко личное, давно похороненное под слоями желчи и сарказма.

— Знаешь, — продолжила Надежда, и в ее глазах впервые промелькнуло что-то похожее на искренность, — я тоже когда-то была такой: защищала свое. Но потом поняла, что иногда защита — это не кулаки и не злые слова. Иногда защита — это умение отпустить и дать человеку самому выбрать свой путь.

В этот момент что-то в Ангелине дрогнуло. Она вдруг увидела перед собой не злобную насмешницу, а измученную жизнью женщину.

— Послушай, — Надежда смахнула слезу и впервые улыбнулась по-настоящему, — давай мы с тобой не будем строить из себя двух разъяренных тигриц. Я, кажется, слишком резко начала этот разговор. Может, сходим куда-нибудь, где можно спокойно поговорить? Тут рядом есть милая кафешка, я частенько туда наведываюсь. Ну, давай, на минуточку заглянем!

Ангелина колебалась. После такой бурной сцены ей меньше всего хотелось продолжать общение, но что-то в изменившемся поведении Надежды заставило ее задуматься.

— Я не знаю, — неуверенно ответила она.

— Давай просто поговорим как женщины, — настаивала красавица.

Ее искренность и неожиданная мягкость начали действовать на Ангелину успокаивающе. К тому же, предложение поговорить в спокойной обстановке действительно казалось разумным.

— Ну, хорошо, — наконец согласилась она. — Только ненадолго.

Надежда просияла:

— Вот и славно! А знаешь, может, это наш с тобой шанс научиться друг у друга чему-то важному?

Ангелина все еще относилась к этой идее с недоверием, но она не могла не признать, что в словах Надежды есть своя правда. Возможно, этот разговор действительно сможет стать началом чего-то нового — не вражды, а хотя бы взаимопонимания.

Они двинулись в сторону кафе, и хотя между ними все еще чувствовалось напряжение, атмосфера уже не казалась такой враждебной.

За столиком уютной кафешки Надежда вдохновенно продолжала:

— А ты молодец, Линка, я даже не ожидала от тебя такой смелости. Ты права: я такая одинокая, что временами волосы на себе рвать хочется. У тебя есть сын, которого ты любишь и который любит тебя. А это такое счастье, настоящее, материальное, не придуманное! — Глаза ее увлажнились, но брызнуть слезой не решилась из-за дорогой туши, хотя и водостойкой. — Впервые я забеременела в пятнадцать, еще в технаре. Пока живот не вырос, сделала аборт у одной повитухи, потому что в больнице отказались. Думала, все — гуд бай, материнство! Нет, бог смилостивился: в первом браке снова забеременела, только не от мужа, а от любовника. Опять абортировалась, потому что за два года не понесла от мужа — пустоцветом оказался. Развелись через год. Нашла другого — не красивого, но состоятельного. Жила с ним честно, порядочно, ни с кем на стороне не шалила. Правда, родить больше так и не смогла — видать, свое отходила, по глупости утратила священный женский дар. Со вторым тоже разошлась: выяснилось, у него родилась дочь от какой-то там, гм! девицы. Разошлись по-доброму, цивилизованно — без скандала. Он оставил мне все: квартиру, гараж (машину, правда, забрал), дачный участок, который мне и в помине не нужен. Вот так я и осталась коротать деньки незамужней, бессемейной, бессмысленной. Мужья бывшие до сих пор деньгами помогают, отзываются на любые просьбы. Но… Права ты: никому я не нужна для серьезных отношений, не о ком мне заботиться, кроме как о самой себе. Надоело все так, что аж выть хочется. Порой просыпаешься, и жизнь не в радость: снова это тело, глаза, волосы, руки с маникюром — все до жути опротивело. А куда деваться, от себя ведь не убежишь! — Надежда не вытерпела, расплакалась; Ангелина участливо прикоснулась к ее руке, погладила пальцы:

— Не надо, все утрясется…

— Нет, такое уже никогда не утрясется, сама ведь знаешь, — всхлипнула та. — Боже мой, а как больно, горько теперь сознавать, что никогда не быть матерью, не носить под сердцем кроху, не горланить в роддоме, не стирать пеленки, не водить карапуза в садик, а потом не встречать из школы…

Вдруг умолкла, подавляя волнение, пригубила кофе с коньяком; потом внимательно взглянула на собеседницу, спросила полушепотом:

— Ты правда за сына убить готова?

— Даже глазом бы не моргнула…

Глава десятая

Вдохновленная миром с Надеждой и обретением в ее лице новой подруги, Ангелина уже к полудню управилась с почтовыми делами.

Мир, еще недавно распахнувшийся перед ней в объятиях радужных перспектив, вдруг сжался до размеров телефонной трубки, откуда доносился взволнованный голос воспитательницы.

Температура!

Антошка!

Скорая помощь!

Слова, как осколками стекла, врезались в сознание, разрывая на части ощущение спокойствия. В одно мгновение, будто по щелчку выключателя, погасла внутренняя лампочка, питавшая ее радостью. Вина — тяжелая, липкая — обволокла ее, сковывая движения. Вчерашняя духота, придомовой палисадник, Антошка, плещущийся в прохладной воде, — все это, еще вчера казавшееся безобидной шалостью, сейчас предстало в ином свете, как огромная ошибка.

«Как я могла быть такой беспечной?» — пульсировало в голове, заглушая все остальные мысли.

Она обмякла, словно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. Ноги, еще недавно легко несшие ее по улицам, налились свинцом. Мир вокруг — яркий, шумный, полный жизни — отдалился, превратился в размытый фон. Все, что сейчас имело значение, — это Антошка, маленький комочек тепла и беззащитности, нуждающийся в ее помощи и заботе.

Страх — холодный и липкий — заполз под кожу, лишая способности двигаться и думать. Ангелина испугалась не столько самой болезни, сколько собственной беспомощности перед лицом этой угрозы. Боялась увидеть в глазах сына упрек, отражение ее собственной вины. Ей сделалось страшно, что эта болезнь станет еще одной трещиной в их и без того непрочном мире, очередным напоминанием о ее несостоятельности.

Отпросившись у заведующей почтового отделения, Ангелина выбежала на улицу. Слезы, сдерживаемые до последнего момента, брызнули из глаз, обжигая щеки. Автобусная остановка казалась бесконечно далекой, а ожидание маршрутки — вечностью. В каждом прохожем она видела отражение своего страха, в каждом звуке — предвестие беды.

В этот момент она почувствовала себя маленькой и потерянной, одинокой песчинкой в огромном и равнодушном мире. Вся ее надежда и вера в лучшее будущее угасали, оставляя лишь горький привкус вины и страха. Даже в этом состоянии она осознавала, что должна оставаться сильной. Ради Антошки. Ради себя. Ради крохотной искорки надежды, которая все еще теплилась в глубине ее души.

Небо после вчерашнего солнцепека затягивалось грозовыми тучами.

По дороге увидела такси. Предложила водителю деньги, какие только имелись в кошельке. Шофер сначала взял все деньги, но возле детсада вернул:

— Иди, сыну лекарства купишь!..

Дома Ангелина напоила сына теплым чаем с малиновым вареньем, дала выпить еще одну таблетку парацетамола. Через час температура спала, и Антошка, бледный, мокрый от пота, заснул у нее на руках. Бережно отнесла малыша в комнату; там уложила в постель, укрыла легким одеялом, а сама опустилась на кровать рядом и неотрывно смотрела на сына, не убирая ладони с его лба.

Такой вот неподвижной, с безучастным взглядом застала сноху Варвара Прокопьевна. Свекровь вломилась в дом по обыкновению шумно, по-хозяйски напористо, сосредоточенная и злая (по дороге в дом наткнулась на вилы, оставленные стариком во дворе, что послужило ей поводом взбелениться). В руках держала немытую кастрюлю. На секунду приостановилась на пороге в кухню, удивленная отсутствием здесь снохи, круто развернулась, чтобы броситься на поиски бездельницы (не допусти, господи, застать спящей или отдыхающей!), но отшатнулась, чуть не столкнувшись лбом с молодой женщиной.

— Где тебя черти носят! — заорала перепуганная Варвара Прокопьевна. — Время уже сколько! Куры еще не кормлены, поросята пить хотят, а эта прохлаждается тут, будто барыня!

— Тише, пожалуйста, — прошептала Ангелина, покраснев так, словно ее взаправду уличили в безделье.

— Ш-што? — едва не поперхнулась старуха. — Ах ты квочка! Ты что, в моем собственном доме указывать будешь, как мне с тобой разговаривать?

Раздался оглушительный раскат грома, словно небесная колесница пронеслась над окрестностями. Варвара Прокопьевна невольно вздрогнула.

— Антошку из садика забрала пораньше, температура у него, еле-еле сбила, только заснул…

— Да что мне до твоего выродка, окаянная! Жив будет — не помрет, а у меня куры не кормлены!..

— Не смейте! — вдруг угрожающе прошипела Ангелина; щеки ее, минуту ранее зардевшиеся, побелели от злости, в глазах всколыхнуло пламя. — Никогда больше не называйте моего сына такими словами — он лучшее, что есть у меня и в этом доме. Это не мой сын выродок, а тот, кому он обязан своим рождением…

— Ш-што? — еще сильнее рассвирепела свекровь, захлебываясь от ярости. — Ты на кого это намекаешь, на Мишенку, что ли? Чего ты тут натворила с ним такое, отчего утром глаз на тебя поднять не смел и, будто телок, из дому поплелся? Никак бабьими штучками научилась пользоваться! Но я тебе не Мишенка, запомни! Я мозги тебе на место враз вправлю! — она замахнулась на сыновью жену кастрюлей, но, встретившись с ее искрящимся взглядом, шагнула назад, оступилась о дверной порог и с грохотом рухнула на пол, извергнув нечеловеческий рык. Сгоряча тут же поднялась, пронзая ненавидящим взглядом сноху, которая даже с места не сдвинулась, чтобы помочь ей подняться. — Ты посмотри, как осмелела, ехидна. Забыла, видать, из какого навоза вытащила, у себя приютила, за сына единственного замуж отдала, забыла, да? Туда же и выкину, откуда вытащила по доброте своей! — с этими словами старуха схватила ее за волосы и с силой вытолкнула на крыльцо.

Ангелина, маленькая и беспомощная, скатилась, будто тряпичная кукла, со ступенек во двор, ушиблась головой о землю; на секунду потеряла сознание, затем разомкнула отяжелевшие веки и увидела над собой размытый мужской силуэт.

Михаил вернулся с работы, чтобы отдать зарплату матери, и застал обеих женщин за выяснением отношений.

При появлении слегка подвыпившего сына Варвара Прокопьевна вмиг превратилась в беспомощную, слабую старуху: громко застонала, демонстрируя невыносимую боль, бессильно, почти в бесчувствии облокотилась на перила:

— Спятила твоя женушка, сынок. Умом тронулась, набросилась ни с того, ни с сего так, что я упала. Кажется, бедро повредила. Ох, как больно! С родной матерью, будь та у нее, так не поступила бы…

Молодая женщина задрожала от страха; проворно, как кошка, перевернулась со спины на руки, посмотрела сквозь растрепанные волосы на Михаила. По выражению его лица поняла, что бесполезно ждать заступничества: против матери он ни за что не выступит! Маленькая, беззащитная, некрасивая Ангелина оказалась меж двух огней, готовых заживо испепелить ее, а прах развеять по ветру.

— Она назвала твоего сына выродком, — попыталась оправдаться, вдруг заплакала, понимая, что все ее доводы — пустой звук в сравнении с любыми аргументами свекрови-фарисейки.

Еще один раскат грома сотряс воздух, и с неба обрушились крупные капли дождя.

— Ну ты погляди на нее, какую змею пригрели у себя, — простонала Варвара Прокопьевна, обливаясь слезами (не боли, а ярости). — А такой тихоней всегда прикидывалась. Это все ее детдомовское воспитание — врать направо и налево, не ведать чувства благодарности. Сынок, она ударила меня, я упала, теперь не обойтись без врача, того и гляди, «скорую» придется вызывать — двинуться не могу, а-ах…

— Врач нужен сыну, Миша! — Ангелина на руках отползла подальше, наблюдая, какой нечеловеческой злобой наполнились глаза мужа: в них не было даже намека на сочувствие и пощаду!

В дверях дома появился заспанный Антошка. Увидев мать на земле с растрепанными волосами, заплаканную, тоже захныкал.

— Мне после обеда уже позвонили из детского садика, сказали, температура…

Она не договорила, не успела отстраниться — Михаил опередил: ударил ее носком ботинка по горлу, отчего бедняжку швырнуло назад, на черенок оставленных дедом вил; от боли сперло дыхание, женщина захрипела и принялась, как рыба, хватать ртом воздух; в глазах потемнело, в ушах зазвенело.

Глава одиннадцатая

Захлебываясь кровью, Ангелина схватилась руками за горло и бессильно упала навзничь. Антошка с ревом подбежал к матери, бросился к ней, обнял, но у той не осталось сил даже пошевелиться.

Варвара Прокопьевна удовлетворенно поджала губы, бросила суровый взгляд на деда. Тот юркнул во флигелек и захлопнул дверь. Потом поощрила благодарным взглядом сына. Как она сейчас искренне гордилась им — своим заступником!

— Ты чего это свой норов показывать вздумала? — Михаил приблизился к жене, которая безучастно смотрела на него снизу вверх, обнимая плачущего сына. — Ходишь как глухонемая, а потом вдруг — на тебе, поглядите! — характер вдруг всем показываешь? Пожили, и будет. Не нужна здесь больше. Живи, как хочешь, а Антона через суд отберу. Давай, вставай и убирайся отсюда!

Он снова пнул ее в бок, несильно — так, для устрашения, «закрепления эффекта», но этим напугал сына; малыш, обнимая мать, зашелся в истерике. Михаил схватил ребенка за руку, с силой оттащил к крыльцу, с которого за происходящим надзирала старая склочница.

Крики Антошки и слова Михаила привели Ангелину в чувство. Она вдруг приподнялась на локте, посмотрела на мужа исподлобья и проговорила негромко:

— Судом, говоришь, сына отнимешь? Герой, нечего сказать. А сам не боишься за решетку угодить?

— Придушу, собаку! — крикнул Михаил, взбешенный угрозой, и ринулся на жену.

Вдруг остановился: в грудь ему уперлись зубья вил!

Варвара Прокопьевна испуганно вскрикнула и прикрыла рот рукой.

Ангелина, окровавленная, с горящим взором, уязвленная угрозой отнять сына, не шутила: в душе вспыхнул всепоглощающий огонь ненависти; слезы вмиг высохли, и боль сделалась неощутимой.

Она крепче взялась за древко вил, проговорила хриплым голосом:

— Не подходи…

— Неужто заколешь? — усмехнулся Михаил, чувствуя, что хмельной запал понемногу угасает под остриями, нацеленными в грудь.

— Даже глазом не моргну. За Антошку убью.

— Да ну! — глаза Михаила налились кровью, он попытался дотянуться до жены кулаком, но вилы вонзились в тело, обагрив рубашку.

Варвара Прокопьевна испуганно взвизгнула, увидев сына в крови. Михаил отшатнулся, недоуменно глядя то на окровавленную грудь, то на жену, такую незнакомую — опасную и безжалостную.

Дождь усиливался с каждой минутой, но никто не обращал на это внимания.

— Посторонись, — глухо проговорила Ангелина и угрожающе подала вперед вилы.

— А-а! Убива-ают! — завопила свекровь, перепуганная не на шутку, подбежала к сыну и потянула его за руку к флигельку. — Оставь, Мишенка, видишь, невменяемая! Пойдем, родимый, в полицию позвоним!..

— Рехнулась совсем, что ли! — рявкнул на нее сын.

Но затем Михаил нехотя повиновался. Он до последнего, пока не скрылся из виду, смотрел на Ангелину; взгляд его был потерянный: не верил глазам, что видит ту самую беспомощную мышку, бесцветную, бессловесную «женщинку», которая в одночасье превратилась в бесстрашную львицу, Женщину, способную — впервые в жизни! — постоять не только за себя, но и за того, кого любила больше всего — за сына. В его сознании пронеслись воспоминания о том, какой она была раньше: вечно сомневающаяся, извиняющаяся за каждый свой шаг, старающаяся угодить всем вокруг. И сейчас этот контраст между прежней Ангелиной и той, что стояла перед ним, был настолько разительным, что у Михаила перехватило дыхание. Внутри него что-то перевернулось. Это открытие потрясло его до глубины души — он понял, что совсем не знал свою жену. За ее внешней слабостью и покорностью скрывалась невероятная внутренняя сила…

Ангелина отбросила вилы в сторону, схватила Антошку на руки и, спотыкаясь, вбежала в дом. Там закрылась на ключ, чтобы никто не помешал сборам, и принялась спешно, трясущимися руками упаковывать в сумку свои и детские вещи.

Вдруг остановилась, закрыла лицо руками и зарыдала. Ей стало невыносимо жаль себя за ту беспомощность, с которой она наблюдала, как жизнь утекает сквозь пальцы, не оставляя ничего, кроме горького привкуса разочарования. Каждая несбывшаяся мечта, каждое упущенное мгновение, каждая неоправданная надежда — все это давило на нее тяжелым грузом. Слезы текли ручьем, смывая остатки веры, обнажая зияющую пустоту внутри, готовую поглотить ее.

Антошка обнял ее сзади, тоже захныкал.

— Мы сейчас уйдем отсюда, сынок, — сказала, задыхаясь от слез. — Уйдем навсегда, и никто нас больше не будет обижать. Обещаю!..

Тяжелые свинцовые тучи, похожие на разбушевавшееся море, окутали небо зловещей тьмой. Воздух стал густым и душным, почти осязаемым, а бешеные порывы ветра срывали листву с деревьев и гнули молодые ветви до самой земли.

Ангелина бежала по размытой сельской дороге, спотыкаясь о колдобины. Ее ноги вязли в раскисшей грязи, но она продолжала двигаться вперед, крепко сжимая маленькую ладошку своего сына и таща его за собой. Ее растрепанные волосы летели по ветру, промокшая одежда прилипла к телу, но она не замечала ни хлещущих по лицу дождевых струй, ни пронизывающего ветра. С глазами, полными решимости и бесстрашия, она оглядывалась через плечо, готовая встретиться лицом к лицу с любой опасностью, которая могла подстерегать их в этой кромешной тьме. Ее решимость казалась осязаемой — в этот момент она готова была противостоять всему миру!

Первая ослепительная молния, подобная гигантскому клинку, расколола потемневшее небо на тысячу осколков, а через мгновение небеса разорвал очередной оглушительный раскат грома. Ливень обрушился с такой силой, что его тяжелые капли превратили поверхность земли в бурлящую реку, а молнии продолжали рассекать небосвод и превращали ночь в день, создавая жуткое, почти апокалиптическое зрелище…

Глава двенадцатая

Впервые Ангелина усомнилась в справедливости поговорки, что безвыходных ситуаций не бывает. Слова эти, словно выгравированные на скрижалях судьбы, всегда казались ей маяком во мраке, лучом надежды, пробивающимся сквозь самые густые тучи. Но сейчас, когда реальность придавила ее своими грубыми ладонями, она чувствовала, как этот маяк гаснет, оставляя ее в непроглядной тьме.

Детство Ангелины прошло в приюте, месте, которое, как это ни парадоксально, она привыкла считать своим домом. Там царили свои правила и порядки, свои радости и печали, но главное — там всегда существовала стабильность. Возвращение в приют после редких вылазок в мир казалось возвращением в кокон, где можно было спрятаться от жестокости и несправедливости.

Все изменилось, когда Ангелине исполнилось четырнадцать. По ходатайству опекунского совета при поселковой администрации она получила в собственность родительскую недвижимость. Звучало гордо и многообещающе, как билет в новую жизнь. Но реальность оказалась жестокой. От наследства, о котором Ангелина мечтала, представляя себе уютный дом, наполненный теплом и любовью, остались только руины. Разрушенные саманные стены с зияющими пустыми глазницами окон словно насмехались над ее наивными мечтами. За годы пребывания Ангелины в приюте дом превратился в призрак, в печальное напоминание об утраченном прошлом.

Денег на восстановление имущества, конечно же, не выделили. Бюрократическая машина равнодушно перемолола ее мечты, оставив горький осадок разочарования. Ангелина чувствовала себя обманутой, преданной самой судьбой. Ей казалось, что она застряла в заколдованном круге, из которого нет выхода.

Когда пришло время совершеннолетия, Ангелине предложили поступить учиться в торговое училище. Это был единственный шанс получить хоть какое-то образование и профессию, а следовательно, начать жизнь вне приюта. При училище находилось общежитие, и совет опекунов снова проявил заботу, похлопотав о том, чтобы Ангелину поселили в отдельную комнату. Внешне это походило на жест великодушия, но, как и все в ее жизни, с оговорками: комната предоставлялась не в собственность, а только на время обучения.

Ангелина понимала, что все это — передышка, воплощенная во временном убежище, еще одной клетке, пусть и более удобной, чем приют. В этой клетке она ощущала себя марионеткой в руках судьбы, куклой, чьи ниточки дергают обстоятельства. Чем больше она пыталась вырваться из этой паутины, тем сильнее запутывалась в ней.

В тот момент, стоя перед выбором, который казался ей непреодолимым, Ангелина впервые осознала смысл поговорки о несуществовании безвыходных ситуаций и пришла к выводу, что все это просто красивые слова. Осознав это, она снова почувствовала себя загнанной в угол, лишенной возможности самостоятельно строить свою жизнь. Эта мысль пронзила ее сердце ледяным кинжалом, оставляя после себя только холод и отчаяние.

В торговлю Ангелина не пошла — не по душе ей оказалась эта профессия, в которой нужно с людьми торговаться. Устроилась на почту, сняла комнату в доме с хозяйкой, через два года вышла замуж, натерпелась всего вдоволь, а теперь… и пойти-то стало некуда: бывшая хозяйка жилье продала, собственный саманный домик дышал на ладан, а Михаил остался в прошлом.

Можно, конечно, пойти к одной приятельнице — коллеге по почте, попроситься переночевать. А потом куда? Кроме того, что наутро об этом наверняка узнает весь Главпочтамт, так у приятельницы этой трое детей, а вдобавок — муж, хворая бабка-мать, и все ютятся в однокомнатной квартирке с печным отоплением. Куда еще ей, Ангелине, да с ребенком на ночевку к ним проситься!

После грозы небо прояснилось, подул тихий ветерок, и о страшной грозе напоминали только ручейки, струящиеся по земле.

А вечер все сгущался. В скверике гуляла молодежь, звучала музыка.

Ангелина сидела на скамейке, озаренной светом фонарей, Антошка лежал, положив голову на колени матери — не спал, молчал с закрытыми глазами. А она с трудом терпела боль при дыхании и глотании, втихую роняла слезы, старалась отворачиваться, чтобы не привлекать внимания прохожих. При этом испытывала страх (не за себя, а за сына), осознавая, что собственноручно обрекает малыша на жизнь, лишенную должного родительского внимания. Теперь ребенок, глядя на нее, тоже замкнется в себе, поплывет по течению, избегая крутых порогов судьбы.

Как бы тяжело ни складывались дела, Ангелина твердо решила: обратного пути к прежней жизни нет. Михаил когда-нибудь убьет ее в пьяной горячке, самого посадят, а Антошку отдадут в сиротский дом, потому как Варвара Прокопьевна ни за что не захочет поднимать его на ноги. Уйти — единственный способ сохранить жизнь себе и позаботиться о сыне. А Михаил пусть только попробует снова появиться в их жизни, она не остановится ни перед чем, чтобы оградить от него Антошку. Хватит, пусть дальше развратничает, другие женщины и подавно не спустят ему того поведения, какое позволял по отношению к ней. Попробовал бы повести себя так с Надеждой…

При этой мысли Ангелину пронзило всю насквозь; она бросила обнадеживающий взгляд на многоэтажку, в которой проживала бывшая одноклассница. Предательское чувство нерешительности поскребло внутри острыми коготками, напомнило молодой женщине о ее месте в этом жестоком мире…

Отче наш,

Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли…

…неуверенно, трясущейся от волнения и усталости рукой позвонила в дверь. Номер квартиры Надежды уточнила у парня, курившего возле подъезда. Затаила дыхание, услышав за дверью шаги, и сердце обмерло.

Ангелина обняла за плечи полусонного Антошку, прижала к себе, будто боялась потерять его, и… приготовилась к новому удару судьбы!

Глава тринадцатая

Надежда, неизменно красивая, в коротеньком шелковом халатике, непритворно удивилась, увидев в дверях Ангелину с сыном.

— Что, опять? — воскликнула та в сердцах, глядя на кровоподтеки у нее на шее. — Ну не мерзавец ли! Да разве ж это мужик, который с женой без кулаков сладить не может! Тряпка, тьфу!

— Я ушла от него, насовсем ушла.

— Боже мой, и в такую погоду!

— А уйти, получается, некуда — долго гуляли по парку, пока уж совсем невмоготу стало…

— Как это некуда? О чем ты говоришь, Линка! — Надежда взяла Антошку за руку, потянула в квартиру. — Некуда! Придумала тоже! Проходите, будете жить здесь. Мне все равно некуда девать себя в этих хоромах! Идемте пить чай, потом в душ и следом в постель. Боже, а что такое с Антиком? — коснувшись лба ребенка, ужаснулась: — Да у него ведь температура! А ну-ка оба живо на кухню, принесу жаропонижающее! Завтра вызовем врача, откроешь больничный, как раз оклемаешься. Малого уложим в дальней комнате (купать сегодня нельзя), там и будете с ним жить. А сейчас марш лекарства пить — сама постоянно мучаюсь ангиной, так что химией для лечения запаслась впрок с лихвой!..

На кухне Антошка выпил сироп и таблетку. Надежда включила электрочайник:

— Пусть попьет горячего чайку с медом, а потом быстрехонько в постель…

— Надюша! — неожиданно раздался мужской голос из дальней комнаты — опочивальни красавицы.

Ангелина вздрогнула от неожиданности:

— Ты не одна! Прости, мы не вовремя…

— Уймись! Это он не вовремя, а ты всегда ко времени, — очаровательно покраснела Надежда и добавила негромко: — Я его сейчас выпровожу, а ты приготовь чаю, в холодильнике найдешь мед и что-нибудь на бутерброды, я скоро вернусь, как веник — туда и обратно!

— Надю-юш, ну где ты!

— Да иду, нетерпеливый какой! — крикнула хозяйка квартиры. — Ко мне гости приехали! — она участливо посмотрела на Ангелину, улыбнулась и подчеркнуто добавила:

— Сестра с племянником…

…на кровати ее ожидал молодой человек, готовый к решительным действиям. Надежда без объяснений велела стратегу одеваться и немедленно уходить. Юноша в недоумении молча запрыгнул в джинсы и футболку.

В прихожей красавица поцеловала его на прощание и вытолкнула за дверь, но не выдержала и вышла следом на лестничную площадку.

— Постой! — неожиданно схватила парня ниже пояса, отчего тот тихо вскрикнул, и чарующим голосом жарко прошептала: — Слушай меня, Игоречечек: больше сюда не приходи какое-то время, ко мне приехала сестра и задержится надолго. Все понял, да?

— Да, понял.

— Теперь уходи! — но едва он шагнул в сторону лестницы, догнала его: — Погоди! — снова схватила за то же место, и снова парень тихо вскрикнул. — Я сама приду к тебе, когда соскучусь. Понял, да? — она обвила руками его шею, поцеловала в губы, потом с нежной поволокой заглянула в глаза, как бы извиняясь, и павой поплыла к двери, чувствуя на себе обжигающий взгляд.

— Надюш…

— Что еще! — прелестница резко обернулась, глаза вспыхнули аметистовым счастьем.

— Выходи за меня, я люблю тебя, — голос Игоря дрогнул, щеки зарделись; ладони его вмиг вспотели, и он смущенно засунул их по запястья в карманы своих джинсов.

Надежда замерла, словно в нее вдохнули ледяной воздух. Улыбка, еще секунду назад игравшая на губах, померкла, как утреннее солнце, затянутое густой пеленой туч. Подбородок предательски дрогнул, выдавая бурю, бушевавшую внутри, а к горлу подступил ком, сотканный из горечи и отчаяния.

Ей безумно нравился этот мальчик. Он стал для нее глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере одиночества. Его юношеский задор, наивный блеск в глазах, искренность, пронизывающая каждое слово, — все это пленило ее, заставляло сердце биться чаще, а мир вокруг — расцветать новыми красками. Его характер и темперамент казались ей идеальными, словно созданными специально для нее.

Но между ними лежала пропасть, которую она, казалось, не в силах преодолеть. Не только разница в возрасте, хотя этот факт тоже добавлял тревоги в ее душу. Главная проблема — тайна, которую она хранила, словно драгоценный, но отравленный кинжал. Тайна, которая, как она знала, рано или поздно разрушит их хрупкое счастье.

Он был молод, только что вернулся из армии. Надежда знала, что в его мечтах наверняка есть место для детей, для маленьких воплощений их любви. А она не могла подарить ему этого счастья. Бесплодность, этот безжалостный приговор, тяготел над ней, словно дамоклов меч.

Признаться? Рассказать ему правду, обнажить свою рану перед его чистым, неискушенным взглядом? Она боялась увидеть в его глазах разочарование, жалость или, что еще хуже, отвращение; боялась спугнуть это робкое, только-только зародившееся счастье, казалось, ниспосланное ей свыше после долгих лет ожидания.

Но вместе с тем красавица понимала, что не может вечно скрывать правду. Водить его за нос, притворяться, что все хорошо, — это было жестоко и несправедливо по отношению к нему. Чем дольше она молчала, тем больнее будет удар, когда правда выплывет наружу.

Каждый день, проведенный рядом с ним, становился для нее одновременно и счастьем, и мучением. Счастьем — от близости и взаимной симпатии, мучением — от осознания неизбежности расставания.

Ей казалось, что она идет по минному полю, начиненному взрывчаткой. Один неверный шаг — и вмиг разрушится все, что она так старательно создавала. Ей одной, без его помощи, предстояло сделать выбор, который определит их дальнейшую судьбу. Выбор, который разрывал ее сердце на части.

— О любви не говорят — о ней все сказано, — грустно ответила цитатой из песни, под которую в нежном возрасте рыдала над осколками первой неразделенной любви. — Обещаю, что чуть позже мы с тобой обязательно вернемся к этому разговору, ладушки? А пока, милый, у меня дел невпроворот, — сказала отвердевшим голосом, стараясь скрыть волнение и сосредоточиться на других вопросах. — Сейчас я должна помочь сестре — у нее случились большие неприятности, понял, да?

— Да, понял, — юноша со вздохом пожал плечами, печально глядя ей в глаза…

Глава четырнадцатая

Ни разу еще Ангелина не посвящала постороннего человека в подробности своей жизни, не повествовала о себе так много и подробно, никто доселе не слушал ее с таким всепоглощающим вниманием и сопереживанием. Время от времени она прерывалась, но только затем, чтобы сходить к Антошке, спящему в другой комнате на диване, и снова вернуться в зал за журнальный столик, на котором Надежда выставила угощения и недопитую с Игорем бутылку шампанского. Два тонконогих хрустальных фужера с искрящимся напитком ни разу не оставались пустыми: хозяйка с удовольствием пила сама и подливала вино подруге.

За все время рассказа Надежда ни разу ее не перебила, только изредка сочувственно вздыхала или одобрительно качала головой, иногда округляла глаза и закрывала рукой рот от ужаса или, напротив, звонко хохотала, когда что-то в рассказе казалось презабавным. Она прониклась искренним сочувствием к Ангелине: эта маленькая женщина со скрытым потенциалом мужества и добропорядочности вызвала в ней чувство уважения и стремление помочь — неважно чем и как! — но непременно помочь, доказать окружающим, что живут среди них люди, сильные духом, с открытым сердцем и чистыми мыслями.

Когда Ангелина исчерпала тему адюльтера мужа, его издевательств над ней и сыном, пришло время говорить Надежде.

Красавица со свойственной ей грациозностью закинула ногу на ногу, поставила фужер на столик и, посмотрев Ангелине в глаза, заявила твердым, не терпящим возражения голосом:

— Так. Слушай теперь внимательно и не перебивай. Ты сама пришла ко мне, и я тебя никуда не отпущу. С этого дня жить остаетесь тут. Даже если вздумаешь уйти, силой заставлю вернуться. Потому что туда, — выразительно махнула рукой в сторону частного сектора поселка, — пути отныне нет, поняла? Места здесь хватит всем. Бывший подарил эти хоромы, напичкал разным барахлом, элитной мебелью, но мне здесь дико одиноко. Поэтому прошу остаться. Мне не о ком заботиться, а я хочу заботиться, мне некого воспитывать, а я хочу воспитывать! И поскольку ты теперь мне как сестра (а кроме родителей, бог никого не послал!), то и Антика, прошу, убеди называть меня тетей. И не отпирайся: иногда чужие люди становятся ближе, чем родные! Прости, в какой-то мере тебе даже повезло, что живешь без близких родственников — именно от них зачастую случается столько неприятностей, что жить не хочется. Знаю это по отношениям со своими родителями: до сих пор не хотят общаться, считают распутной, бесшабашной. Словом, не такой, как все. А я не хочу быть похожей на всех! Ты ведь тоже по-своему не такая, как все, поэтому по жизни тебя клюют, стараются уязвить, сделать обидно. Для них — тех, которые, как все! — прожить день так, чтобы кому-то не навредить, значит, скоротать день напрасно, бесполезно, без пищи для своих озлобленных душонок! Да, мы с тобой разные, но нас объединяет не желание слиться с серой лицемерной толпой, а жить по своим убеждениям, решать самим, кого любить или ненавидеть. Ты слишком долго терпела, что даже мне позволила навредить тебе! — Надежда умолкла, пригубила терпкого напитка, с минуту отдышалась (Ангелина не перебивала, тронутая ее исповедью), потом продолжала: — Завтра приедет врач, выпишет больничный. Посидишь дома, оклемаешься малость. А потом предлагаю уволиться с почты — куда тебе, ростом с ноготок, тягать такие сумки! Устрою тебя на другую работу. Тоже будешь возиться со всякой макулатурой, до которой у меня руки никак не доходят. Начальник, отец Игоречечка, давно просит, чтобы нашла кого-нибудь в архив. Работа спокойная, одна будешь возиться в кабинете среди кип бумаг и гор папок, подписывать, регистрировать, номера проставлять, заниматься другой скучной ерундой — все кадровичка наша расскажет. Никто нервы трепать не будет, и все у тебя в жизни наладится, глядишь, и мужичок какой нормальный отыщется, — рассмеялась Надежда, увидев, как вспыхнули щеки у подруги. — А что? Думаешь, на Мишке свет клином сошелся? Забудь подлеца, навсегда выброси из памяти! Он остался в прошлом — горьком, грязном, безвозвратном. С разводом тоже помогу. Даже если противиться будет или родительскими правами угрожать через суд, попрошу знакомого адвоката так дело устроить, чтобы и на шаг к тебе потом Михаил не приблизился. Даже не переживай на эту тему, не одному козлу рога свернула. Поверь, не лгу и не рисуюсь, а только хочу помочь и, умоляю, позволь сделать это!

С этими словами Надежда в порыве чувств неожиданно взяла Ангелину за холодную руку, но тут же обратила внимание на ее обломанные ногти, неухоженные пальцы, сухую кожу.

— Господи, Лина, до чего же довели тебя эти злодеи…

Затем красавица медленно подняла глаза на гостью, коснулась изучающим взглядом сначала сбившихся, собранных на затылке волос, потом — густых, неровных бровей, бесцветных и потрескавшихся губ.

— Но уж нет, так дело не пойдет! — заявила Надежда голосом, не терпящим возражений. — Когда Антик выздоровеет, мы с тобой начнем покорять этот не нами придуманный мир, сестренка!

Глава пятнадцатая

Антошка выздоровел на третий день: остался несильный кашель, но здоровье малыша уже не вызывало беспокойства. Ангелина удивилась взрослости сына: ни разу не обмолвился об отце, не задавал трудных вопросов. Сразу стал называть Надежду тетей, а новая родственница каждый вечер после работы приносила мальчугану чего-нибудь вкусненького и вечерами напролет соперничала с подругой за общение с ребенком.

Днем, когда на улице стояла жара, молодая женщина оставалась с сыном в квартире, изредка включала в зале кондиционер. До сих пор не представляла жизнь без огорода, кур, поросят и сварливой свекрови. А теперь будто оказалась в зазеркалье. Пока Антошка спал, занималась уборкой, стиркой, готовкой, чем приводила Надежду в восторг. Красавице, конечно, импонировало, что Ангелина избавила ее от утомительных домашних хлопот. Однако из вежливости просила подругу делать все сообща, а то, говорила, как-то неловко получается: не в батрачки же она ее наняла!

Однажды, вытирая пыль на трельяже в хозяйской спальне, она наткнулась на помаду морковного цвета. Ту самую, которая выкрасила ей душу в кровь! Сердце болезненно екнуло: вспомнилась не испытанная в ту ночь ненависть к Надежде, а боль и обида за саму себя, ничтожность и беспомощность.

Вдруг Ангелина уверенным жестом взяла помаду и накрасила ею губы. Торжествующе улыбнулась, глянув на себя в зеркало, но тут же отпрянула, будто уличенная в преступлении.

В приоткрытую дверь за ней наблюдала Надежда!

Ангелина в полной растерянности выронила помаду на пол, тыльной стороной руки наскоро вытерла губы. Надежда приблизилась, улыбнулась и, не сводя глаз с подруги, раздавила ногой злополучную помаду:

— Покончим с этим раз и навсегда.

В спальню заглянула другая женщина — старенькая, с добродушным лицом, но чрезвычайно любопытными глазками. За руку незнакомка держала полусонного Антошку.

— Где здесь наша мамочка? — проговорила женщина, взглядом встретилась с Ангелиной, приветливо улыбнулась: — Здравствуйте!

— Познакомьтесь, — сказала Надежда. — Моя соседка и палочка-выручалочка на все случаи жизни — тетя Зина, единственная в этом доме, кто не смотрит на меня искоса. Она пообещала посидеть пару часиков с Антиком, пока мы с тобой прокатимся в город. Игоречечек уже ждет нас в машине. Собирайся, мы на пороге великих перемен и открытий! Ураа…

— А как же Антошка? — встревожилась Ангелина.

— А что Антошка? Он ведь мужик, и ему уже не нужны няньки, правда, Антик? — красавица-хозяйка приблизилась к ребенку, погладила рукой по голове. — Пока мы с мамой быстренько съездим по своим делам, ты расскажешь бабе Зине, чем занимаешься в детском садике. А мама привезет тебе машинку, да такую красивую, какую ты никогда еще не видел. Договорились, дружок?

Малыш кивнул, однако не преминул вопросительно взглянуть на мать, будто спрашивая разрешения остаться с чужой, незнакомой тетей.

Ангелина настолько растерялась, что не знала, как повести себя в такой ситуации. Она отвлеченно кивнула сыну в знак согласия и, когда тетя Зина вывела мальчика из спальни, с беспокойством посмотрела на подругу:

— Зачем нам ехать в город?

— Потому что только в городе есть волшебное местечко, из которого ты выйдешь совершенно другим человеком, другой женщиной. Доверься мне, и у тебя начнется красивая, новая жизнь!..

В салоне красоты Ангелина оказалась первый раз. Даже не мечтала, что в жизни представится такой случай. Невозможно передать ощущения молодой женщины — восторга вперемешку со стыдом, когда она вошла в этот благоухающий головокружительными ароматами рай. Здесь все сияло красотой и гармонией, а в воздухе витало ощущение вселенской тайны.

Оказалось, что Надежда заранее по телефону записалась на маникюр, педикюр, парикмахерские и другие косметологические услуги. На правах завсегдатайки салона заручилась обещанием мастеров ничему не удивляться и все процедуры выполнить по высшему разряду. Поскольку, добавила, речь шла не о чем ином, а именно о перевоплощении в «неземную красавицу» ближайшей родственницы. Ваятели красоты — труженики салона — с трудом подавили удивление, едва узрели эту «родственницу», но из этических соображений воздержались от комментариев по поводу наружности новой клиентки.

Надежда находилась все время рядом — подбадривала подругу то взглядом, то словом. Все процедуры Ангелина переносила молча, задыхаясь от волнения, не реагируя на боль даже во время круговой, как здесь выражались, эпиляции. На ее глазах происходило сказочное преображение: после ванн и примочек, масок и массажа с кремом, маникюра и педикюра она уже не узнавала своих рук и ног, чувствовала, как вся целиком наполняется ощущением эфирной свежести кожа на лице, шее, груди. Наблюдая тайком за девушками-мастерами, видела в их глазах молчаливое осуждение, и от этого ей становилось мучительно стыдно, унизительно.

Около двух часов она не проронила ни звука. Надолго задерживала дыхание, когда ей красили, мыли, стригли и укладывали в прическу волосы, прореживали и выщипывали брови, делали макияж. Наконец, по глазам Надежды и мастеров поняла, что они остались довольны плодами своего труда. Сама же Ангелина едва не потеряла сознание, когда наступило время взглянуть на себя в зеркало. Она зажмурилась, мысли спутались, в висках болезненно застучало:

…и остави нам долги наша,

Яко же и мы оставляем должником нашим;

и не введи нас во искушение,

но избави нас от лукаваго…

— Линка! — прикрикнула на нее Надежда.

Ангелина открыла глаза и чуть не расплакалась от умиления и восхищения. Из зеркала на нее смотрела незнакомая женщина — свежая, эффектная и невыразимо привлекательная! Ее некогда тусклые волосы теперь сияли и переливались золотистыми бликами, уложенные в модные локоны с пшеничным оттенком. Профессиональный стилист сотворил настоящее чудо: благодаря искусному окрашиванию и грамотной укладке прическа выглядела так, будто она родилась с такими роскошными волосами.

Брови, аккуратно выщипанные и оформленные, приобрели идеальную форму, подчеркивая выразительность глаз. Косметолог тщательно поработал над кожей лица, сделав ее безупречно гладкой и сияющей. Макияж, выполненный профессиональным визажистом, был легким, но в то же время подчеркивал все достоинства: нежные персиковые тени оттеняли глаза, делая их более распахнутыми, а помада цвета пыльной розы придавала губам соблазнительный объем.

— Боже мой, — прошептала Ангелина, неуверенно коснувшись пальцами скулы, и если бы незнакомка в зеркале точь-в-точь не повторила за ней то же движение, ни за что не поверила бы, что эта красавица — она сама!

Отражение в зеркале словно говорило: «Да, это действительно ты!»

Новый образ настолько преобразил ее, что даже черты лица стали казаться другими — более выразительными и гармоничными. Она ощущала себя не просто красивой, а по-настоящему обновлённой — как внешне, так и внутренне.

— Здесь неподалеку, через квартал, супермаркет, — сказала Надежда при выходе из салона. — Там присмотрела тебе симпатичное платьице и чудесные босоножки — в них, поверь мне, ты будешь выглядеть настоящей куколкой!

— Все это так дорого, — смущенно проговорила Ангелина, вспомнив, какую сумму заплатила подруга за ее преображение.

Надежда обернулась, загадочно прищурилась:

— Знаешь, что самое смешное? — Надежда усмехнулась, глядя на подругу. — Эти деньги я трачу вовсе не для того, чтобы понравиться Игоречечку. Да что там говорить, он и машинку для Антика купит, и любую мою прихоть выполнит! По крайней мере, он так говорит, и, должна признать, пока что ни разу не дал повода усомниться в своих словах.

Голос ее звучал уверенно и даже немного гордо. Она привыкла к тому, что Игорь всегда выполнял свои обещания, и это придавало ей еще больше решительности.

Надежда вдруг остановилась, ее глаза светились предвкушением.

— А теперь, дорогая моя, ни шагу назад — нас ждут великие дела! — и решительно потянула Ангелину за руку в сторону подземного перехода. — Хватит нюни распускать, пора действовать! За мно-ой!

Глядя на нее, Ангелина ощутила, как в ее душе зарождается новый, ранее незнакомый ей интерес к жизни. Она вдруг поняла, что тоже готова к переменам. А как только получит расчет при увольнении, она обязательно расплатится с Надеждой за эту «красивую, новую жизнь».

— Пошли! — повторила Надежда, увлекая подругу за собой. — Время не ждет, а у нас впереди столько всего интересного!

Ее слова звучали как напутствие, как обещание лучшей жизни, и Ангелина с удовольствием улыбнулась мысли, веря в эти перемены.

Глава шестнадцатая

По мобильному телефону Надежда позвонила Игорю. Первым делом поинтересовалась, купил ли он ее племяннику игрушечный автомобиль, и, получив утвердительный ответ, попросила подъехать к магазину — помочь вынести пакеты с покупками.

Молодой человек и вправду ценил расположение своенравной красавицы, поэтому сразу отреагировал на ее просьбу и спустя четверть часа уже входил в магазин. Надежда помахала ему издали, жестом попросила подойти.

Парень приблизился чуть ли не вприпрыжку, не замечая вокруг никого, кроме ненаглядной пассии.

— Почему ты одна? — спросил, безразлично взглянув на стоящую рядом хрупкую блондинку в элегантном кремовом платье и белых босоножках на невысоком изящном каблучке. — А где Лина? Еще в салоне? — вдруг осекся и под многозначительным взглядом Надежды снова осторожно посмотрел на белокурую соседку.

Его глаза расширились от удивления, когда он наконец разглядел стоящую рядом с Надеждой молодую женщину. Белокурая красотка в изысканном платье выглядела настолько эффектно, что Игорь на мгновение потерял дар речи.

— Ух, ты, ну ничего себе! — только и смог вымолвить он, переводя восхищенный взгляд с одной женщины на другую. — Это что, какая-то магия? Или я сплю и вижу сон?

В его голосе звучало искреннее восхищение. Он никак не мог отвести взгляд от хрупкой блондинки, которая будто сошла со страниц модного журнала. Новая внешность Ангелины произвела на него такое сильное впечатление, что он на мгновение забыл, зачем вообще пришел в магазин.

— Да уж, — улыбнулась Надежда покрасневшей Ангелине. — Готовься, теперь твоя жизнь будет полна сюрпризов!

Игорь все еще не мог отвести взгляд: его глаза то и дело возвращались к новому образу — элегантному платью, стильной укладке и выразительному макияжу.

— Как это возможно? — наконец выдавил он из себя. — Это же просто фантастика!

Ангелина скромно улыбнулась, не зная, куда деться от смущения.

— Это все Надежда, — только и смогла ответить.

Надежда пришла на помощь. Она нетерпеливо пощелкала пальцами перед лицом молодого человека, привлекая к себе его внимание:

— Э-эй, я тоже все еще тут! Ну все, хватит, приходи уже в себя — это же не аттракцион, в конце концов!..

При подъезде к поселку Ангелина попросила Надежду ненадолго заехать в родительский дом, который ни разу не посещала после того, как осиротела.

Вскоре Игорь припарковал автомобиль возле разрушенного, полусгнившего деревянного забора, окаймлявшего поросший сорняками двор. Посреди этого печального зрелища возвышались саманные руины с провалившейся крышей и зияющими глазницами окон. Тишина царила вокруг и внутри этого сиротливого остова, как будто здесь, в радиусе двухсот шагов, сосредоточилась аномальная территория. Холодная и унылая, эта зона неслышно взывала к жизни, но устрашала мертвым безмолвием.

Ангелина вышла из автомобиля и на мгновение замерла, прислушиваясь к окружающей тишине. В ее душе смешались грусть и ностальгия, нахлынули печальной волной, когда взгляд скользил по пейзажу, давно ею забытому, но интуитивно знакомому. Каждый фрагмент разрушенного дома отзывался в ее памяти далеким, размытым воспоминанием, и от этого становилось невыносимо больно. Постепенно в груди возникло ощущение сдавленности, будто под давлением невидимых оков. Разрушенные стены казались останками ее собственной души, обнажая раны, о которых она давно старалась забыть.

Пересекая поросший травой двор, ее шаги еле слышно отпечатывались на рыхлом грунте. Ветер нашептывал ей забытые истории, заглушая учащенное биение ее сердца, зажатого между прошлым и настоящим.

С каждой секундой ее тревога усиливалась, но вместе с тем нестерпимо хотелось вернуть все назад. Казалось, что если бы она только сделала шаг вперед, то смогла бы вновь оказаться в своем детстве. Охватившие молодую женщину страх и стыд были невыносимыми: страх навсегда привязаться к этому месту и стыд за свою нерешительность.

Подняв взгляд к обломкам дома, Ангелина заметила трещины на серых стенах, которые напоминали системы вен, вызывающие у нее страдания и тоску. Душа ее разрывалась, когда она пригляделась к одному из окон, через которое некогда, несмышленым ребенком, смотрела на мир, полный надежд. Теперь там царило запустение, как в фильмах о трагедиях войны.

В тот момент, когда она сделала шаг на поросшую сырой землей почву, то ощутила, что возвращается не в дом, а к череде утрат, от которых нельзя спастись, невозможно исцелиться. Тем не менее тихий и словно предательский голос в голове монотонно повторял: «Здесь ты была счастлива. Здесь ты была счастлива. Здесь ты была счастлива». Перед лицом нового парадокса, перед необходимостью переосмыслить свое существование, Ангелина оставалась стоять на месте, погруженная в мир своих переживаний, к которым была привязана сильнее, чем к родному дому.

— Здесь я родилась и была по-детски счастлива, — прошептала она, когда Надежда приблизилась сзади. — Мне рассказывали, что мои родители были бедными людьми, денег не хватало и на ремонт скопить не удавалось, и в один зимний вечер крыша рухнула под тяжестью льда и снега. Конечно, я не помню этого — мне тогда было всего чуть больше трех лет, кажется. Но до сих пор отчетливо представляю, как все произошло, и становится страшно. Много лет спустя, уже повзрослев, узнала, что на грохот и крики прибежали соседи; меня накрыла собой мама, поэтому я уцелела, а родители погибли, — Ангелина судорожно вздохнула, с трудом подавляя спазмы в горле. — Очень долго не приезжала сюда, все боялась, что вспомню чего ненароком. Жизнь и так протекала без радости, счастья, а тут могла враз сломаться…

— Так, значит, это и есть тот самый дом, твое родительское наследство? — спросила Надежда.

— Да, мое наследство. Все, что осталось от отца и матери. Как видишь, жить здесь невозможно, тем более с Антошкой. Проблему безденежья, видать, тоже получила по наследству, поэтому ни за что не осилю даже поверхностный ремонт.

— А ты бы хотела вернуться?

— Конечно. Мы же не можем все время жить у тебя, хотя, клянусь, целой жизни мне не хватит, чтобы отблагодарить тебя за все, что ты делаешь для нас…

— Опять ты за свое!

— Это правда. У тебя отношения с Игорем, он хороший, порядочный (по человеку сразу видно) и никогда тебя не обидит…

Поздно вечером, когда Антошка в обнимку с игрушечным автомобилем заснул на диване, а обе женщины вернулись в зал смотреть телевизор, Надежда приглушила громкость и сказала:

— Знаешь, есть у меня одна хорошенькая задумка, и хочу, чтобы ты поддержала меня. Только пообещай сперва, что не будешь возражать и отговаривать!

Ангелина внимательно посмотрела ей в глаза, произнесла глухим голосом:

— Если речь о Михаиле, то как бы ни была на него обижена, я не желаю ему зла. Пусть живет, как хочет, главное, чтобы не мешал жить мне.

— Да пропади он пропадом, твой Мишка, и даже не вспоминай! Стану я тратить время, чтобы пакостить мерзавцу — он и без того весь кончился для меня, тебя и Антика, лопнул, как мыльный пузырь!

Красавица напряженно сплела пальцы на руках, сосредоточенно заговорила в такт самой себе, будто боялась сбиться с ритма:

— В жизни я мало творила добра, презирала людей за их убогость и безликость, подливала масла в огонь, когда вокруг меня полыхали страсти. Но самым непобедимым врагом для меня оставалось одиночество. Против него я бессильна: оно давит, когда засыпаю, терзает, едва продираю глаза. Возможно, брак с Игоречечком окажется счастливым, но мне никогда не избавиться от этого сиротства — поселилось внутри и точит, как червь, душу. Только с вашим (твоим и Антика) появлением вдруг обрела силы бороться с ним! Пусть не стану матерью, но я могу быть хорошей сестрой и заботливой тетей. Ведь правда? Ты сказала, что вернулась бы в родительский дом? Ради Антика, которого по праву хочу считать своим племянником, чувствовать себя полезной и нужной, помогу тебе. Я продам свой гараж (он добротный, торчит без толку в центре поселка, стоит дорого), а на вырученные деньги отремонтируем твой дом. Отдам половину своей мебели, а то — скажи, ведь? — развернуться уже негде. Не хватит этих денег — продам дачный участок. А зачем мне они, для кого мне умножать богатства!

В эту минуту в дверь квартиры позвонили.

— Пойду открою, — подхватилась Ангелина, чтобы выиграть время и совладать с волнением.

Хозяйка молча пожала плечами — поступай, мол, как хочешь, и воззрилась на экран телевизора.

В смотровом глазке молодая женщина увидела высокого мужчину с букетом белых гладиолусов, присмотрелась и тихо вскрикнула.

Там, за дверью, стоял Михаил!

Глава семнадцатая

При виде мужа Ангелину обдало жаром — будто невидимые пальцы сжали ее горло, заставляя желудок болезненно подпрыгнуть к самой его поверхности. Сердце, ни на мгновение не терявшее ритма, теперь забилось с удвоенной силой, наполняя ее грудь горячими волнами чувств. И вот тут, в этой точке противоречий, она вдруг осознала странную истину. Мысли, как молнии, пронзили ее сознание: Михаил, возможно, одумался. Может быть, свет понимания наконец-то пробился сквозь мрак его ошибок, и он пришел, чтобы объясниться, попросить прощения, вернуть все обратно в привычное русло.

Но что это за незнакомые чувства, которые в эти мгновения зародились в ее душе? Она не могла отрицать, что радость от возможного примирения смешивалась с легкой тревогой. Теперь, после всех этих дней разлуки, когда они, как корабли в бурном море, избегали столкновения, Ангелина все еще не знала, чего хотела на самом деле. Молодая женщина внимательно смотрела на него через дверной глазок. Ей показалось, что на его лице отразилась тень переживаний. Но на самом деле в ее сердце не осталось ни капли тепла для человека, который когда-то был ей дорог. Михаил стал чужим, далеким призраком, навсегда оставившим ее в бескрайних просторах одиночества.

А может, такова и есть женская судьба — быть готовой прощать, даже если сердце сковано льдом? Может, это она была не права, огненным вихрем спалив все мосты, которые когда-то соединяли их жизни? При этой мысли Ангелина ощутила, как теплота раскаяния проникает в ее душу: а может, Михаил все же предначертан ей судьбой? Но готовы ли они оба снова открыть двери в прошлое, оставив позади все, что привело к их отчуждению?

Повторный звонок вернул ее в чувства; она глубоко вздохнула, стараясь сохранять хладнокровие, открыла дверь и воззрилась на мужа взглядом, исполненным ожидания.

— Добрый вечер, — галантно поздоровался он, посмотрев поверх нее. — А Надежда?.. — вдруг запнулся, его взгляд сфокусировался на молодой женщине, лицо сделалось сосредоточенным, брови сдвинулись: — Ты? — выдохнул, узнав в симпатичной блондинке свою жену. — Что ты здесь делаешь?

Ангелину обдало холодом (в это мгновение она испытала ощущение, сравнимое с пощечиной), щеки побелели, глаза потухли:

— Разве ты пришел не за мной… не за нами?

— Да я даже не знал, что ты здесь, — Михаил оценивающе осмотрел ее сверху вниз и обратно, поджал губы, покачал головой. — Хм, какой стала…

В коридоре неожиданно появилась хозяйка:

— Ну надо же, только погляди! Так, поясни нам, дурехам: ты к жене али к любовнице? А-а, поняла: раны душевные залечивать пришел, да? Ой, и цветочками запасся, какой предусмотрительный! — Надежда вызывающе рассмеялась, подошла к двери. — А знаешь, в какое место я посоветовала бы тебе засунуть эти гладиолусы? Так, чтобы не мешали баб колотить да детишек от матерей за ручонки дергать!

Ангелина посторонилась, чувствуя, будто земля уплывает из-под ног, спиной оперлась о стену и, обхватив голову руками, медленно присела на корточки.

Надежда метнула на нее взволнованный взгляд, потом сверкнула аметистами на непрошеного гостя:

— Не по адресу явился, товарищ. Давай, убирайся обратно, а вернешься — огрею тем, что под руку попадется! Клянусь, мало не покажется — ты меня знаешь.

— Надя!

— Пошел вон! — крикнула красавица и захлопнула перед ним дверь, потом опустилась на колени рядом с подругой. — Прости, я не давала ему больше никакого повода, а тебя не дам ему в обиду, вот увидишь!

Она осторожно отвела ее руки от лица, заглянула в глаза:

— Ты переволновалась, и тебе стало плохо, да?

— Нет, мне стало плохо, потому что…

Ангелина откинула голову, отчего ее волосы упругими прядями рассыпались по плечам, и проговорила обреченно, точно молитву прошептала:

— … я беременна от него.

Глава восемнадцатая

— Вот те на! — Надежда всплеснула руками. — Ты серьезно, что ли?

Ангелина кивнула, закрыла лицо руками.

«Ситуация осложнилась», — мелькнуло в голове красавицы, внимательно разглядывающей подругу. Беременность никак не вписывалась в намеченные планы и требовала немедленной их корректировки.

— Так, — сказала хозяйка квартиры уже на кухне, куда они зашли, чтобы пропустить по стаканчику малиновой настойки. — Вот, выпей, успокойся. Не волнуйся, — показала глазами на ее живот, — не повредит: слабенькая, как компот, а нервишки враз успокаивает. Храню для особых случаев, и вот один из таких как раз наступил.

Женщины пригубили, и с минуту обе сидели молча, не глядя друг на друга. Ангелина безмолвствовала, потому что не знала наверняка, как теперь поступать дальше, и под влиянием «компота» отрешенно смотрела в пустоту, Надежда же уже продумывала первые шаги к решительным действиям. Когда у одной совсем иссякли силы, а у другой, наоборот, случился прилив энергии и наметились абрисы грядущих перемен, затянувшемуся молчанию приказали долго жить.

— Итак, моя дорогая, — красавица выразительно покосилась на живот, — что ты намерена с этим делать?

— Ни в коем случае! — испугалась молодая женщина, схватившись ниже сердца, и глаза сверкнули непоколебимой решимостью. — Я всю жизнь маялась в одиночку, а когда забеременела Антошкой, поняла, что наконец-то и у меня появится семья. А теперь и вовсе нас будет трое, и все мы — семья, понимаешь?

— О, миленькая, конечно, понимаю и рада, что ты так настроена! Если это будет девочка, я накуплю ей столько прелестных розовых вещичек, что она будет самая красивая на всю округу, обещаю! А если мальчик, то — синеньких штанишек, кофточек и другой всячины. А ну-ка, давай признавайся, на какой цвет мне нацеливаться?

— Не знаю, сама на днях узнала …

— Подлец! — посуровела та, вспомнив Михаила.

— Нет, он ничего не знал, я не успела сказать.

— Это нисколько не оправдывает его! Да и черт с ним, сколько можно говорить о нем! — отмахнулась красавица в пустоту. — А тебе нужно заботиться теперь о себе и о детях. Послушай, только я могу посоветовать правильное решение, потому что сама ты до сих пор остаешься какой-то невменяемой. С Антошкой, пока он будет выздоравливать, понянчится тетя Зина (я ее сама потом отблагодарю как подобает — век радоваться будет и дальше помогать задаром), а ты давай ноги в руки и сделай, как скажу, чтобы потом не корила себя, не терзалась сомнениями…

Интуитивно Ангелина понимала, что Надежда предлагала верное решение. Однако новые обстоятельства, повороты судьбы — все вызывало непреодолимый страх и неуверенность. Решимость вернулась, когда подруга урезонила подумать о сыне и будущем ребенке, поступать не в пользу текущих реалий, а вопреки им, во благо детей и лучших перспектив. Молодая женщина вконец прониклась мыслью к решительным действиям и наутро по телефону записалась на прием к врачу-гинекологу.

Результаты обследования подтвердили ранний срок беременности. По-настоящему радостная, Ангелина возвращалась через парк. Она украдкой заглядывала в коляски с грудничками, чувствовала, как наполняется любовью сердце, под которым зарождается новая, бесконечно дорогая жизнь. Она еще не думала, как назовет кроху (решит после УЗИ первого триместра), но знала наверняка, что с детьми станет вдвойне счастливой. Ее уже не страшили трудности, ожидающие впереди, не волновало то, как отреагируют люди на тот или иной ее поступок.

Каждый шаг давался ей теперь с особой легкостью, точно крылья выросли за спиной. Довольная улыбка не сходила с ее губ, когда она наблюдала за мамами с малышами, пытаясь угадать, кто там — мальчик или девочка. Ее переполняло удивительное чувство единства со всеми этими женщинами, которые качали свои коляски, кормили детей или просто сидели рядом, наслаждаясь обществом своих чад.

В душе Ангелины просыпались давно забытые чувства — нежность, забота, безграничная любовь. Она знала наверняка, что теперь ее жизнь приобрела совершенно новый смысл: внутри нее растет маленькое чудо. Даже незначительные изменения в своем самочувствии она воспринимала как нечто особенное — то легкое головокружение, то внезапное желание съесть что-то необычное.

Ее больше не беспокоили прежние страхи и сомнения. Она чувствовала себя сильной и уверенной, готовой преодолеть любые преграды на пути к счастью. Будущее больше не казалось туманным и пугающим — оно наполнилось яркими красками и светлыми надеждами. Ведь теперь она не одна, и это знание придавало ей сил и решимости двигаться вперед, стремясь к лучшему будущему для себя и своих детей.

В голове роились тысячи планов и идей. Она уже представляла, как будет обустраивать детскую, какие игрушки купит, какие сказки будет читать своему ребенку. И хотя многое еще оставалось неопределенным, это не тревожило ее — напротив, придавало жизни особую остроту и интерес.

Возвращаясь домой, Ангелина наслаждалась ощущением того, как ее сердце переполняется благодарностью за этот новый дар судьбы.

Такая вот решительная и мысленно смелая шла она по парку, открыто и прямо смотрела всем в глаза…

— Как же так, Линочка, — неожиданно повстречалась соседка по улице, которая сначала ахнула от удивления. — Учудила такое, что все только о вас с Мишкой и сплетничают. А он, скажу тебе, сам не свой целыми днями ходит, слышала, как матери грубит — в жизни ничего подобного не было, а тут, смотрю, поперек нее пошел, что та вся в слезах бегала по соседям, жаловалась, как сын обижает ее…

Сердце молодой женщины екнуло. Как бы ни обижалась на мужа (и поделом!), но в жизни Михаил оказался первым, кто обратил на нее внимание, приласкал, стал единственным мужчиной, которого даже полюбила, по-девичьи наивно, невзыскательно…

Она вздохнула и… посоветовала соседке не лезть в чужие дела, отчего оставила ту в полном недоумении — раньше никто никогда не слышал от этой женщинки ничего подобного. Зарождение новой жизни усиливало личную ответственность, и от серенькой мышки в Ангелине оставалось все меньше…

Глава девятнадцатая

Со справкой от гинеколога Ангелине без труда удалось подписать заявление на очередной отпуск с последующим увольнением «по собственному желанию». На почте она ловила заинтересованные взгляды, но никто не пытался заговорить с ней — такой вот неустрашимой и совсем не подавленной выглядела бывшая сотрудница.

Вышла, трясясь от волнения и напряжения, и выдохнула с облегчением, когда осталась вдали от любопытных глаз. Ей тяжело и непривычно было изображать уверенность, никак не могла избавиться от ощущения, что сидит в чужом теле и думает не своей головой. В день получения отпускных и расчетных Ангелина, окрыленная мыслью слезть с шеи подруги и порадовать сына разными вкусняшками, спустила треть получки в сельском супермаркете. Приятно удивилась самой себе: оказалось очень просто не обращать внимания на людей, не прятаться за сумкой почтальонши и не бежать сломя голову, спасаясь от пренебрежительных взглядов и фальшивых улыбок.

Антошка по достоинству оценил ее старания и заботу — запрыгал от радости, принялся тут же уплетать пирожное, невзирая на отговорки тети Зины не есть «сладкого перед обедом». Но разве объяснишь ребенку, «что такое хорошо и что такое плохо» в таких случаях? И счастливая мать не могла налюбоваться сыном, который демонстрировал хорошее настроение и прекрасное самочувствие.

Вечером Антошка без особого энтузиазма отреагировал на сообщение, что по нему «уже соскучились все детки», и поэтому завтра он отправится в садик. Малыш ничего не ответил, но по всему его виду было очевидно, что затаил на мать обиду. Поэтому весь вечер демонстративно провел с «тетей».

Втроем смотрели телевизор — Ангелина в кресле, сын и Надежда на диване. Чуть раньше хозяйка взбучила подругу за ненужные траты — деньги пригодятся, а еды в холодильнике хоть отбавляй. Вскоре успокоилась, заручившись клятвенным обещанием последней не поступать впредь настолько опрометчиво.

— Узнала сегодня в администрации, — сказала, обняв Антошку, — что по достижении совершеннолетия ты могла потребовать отдельного жилья, потому что твой дом разрушен и непригоден для проживания. Но, видно, в опеке прокрутили свои делишки и оставили тебя не то что без квартиры, даже комнату в общаге не дали. Сейчас, разумеется, не найдешь ни концов, ни виновных. Тем более сейчас ты официально замужем, прописана на жилплощади законного супруга. Придется восстанавливать свою обитель самостоятельно, а не пускать деньги по ветру. А хочешь, продадим участок, разбогатеешь немножко?

— Нет, продавать не буду. Дом — это все, что связывает меня с корнями…

— Ой, ну ладно, хорошо, закроем тему! — пресекла ее красавица, когда увидела, как у той блеснули слезы. — Пока ты в отпуске, можешь уже заниматься своим домишком. Могу похлопотать, чтобы организовали бригаду строителей — все одно слоняются целыми днями.

— Мы пойдем жить в другое место? — спросил Антошка, не глядя на мать.

— Только если захочешь, — опередила Надежда.

— А папа с нами пойдет?

Ангелина съежилась в кресле, устремила на сына взволнованный взгляд: неужели несмышленыш — вот так, по-детски! — мстит ей за садик?

Ребенок мельком посмотрел на мать, будто оценивая ситуацию, и снова отвернулся:

— Я видел его…

— Когда? Расскажи нам все по порядочку, — снова опередила «тетя», наблюдая, как онемела от страха подруга.

— Вчера, в окошко. Он мимо проходил, показал мне вот так, — малыш сложил ручки и потряс ими перед собой, мол, «все будет хорошо». — Папа был грустный. Баба Зина меня отвела в комнату, сказала, что нельзя смотреть в окошко без спросу.

Женщины переглянулись — одна с тревогой, другая с негодованием.

— Почему папа к нам больше не приходит?

— А ты не боишься его? — спросила Надежда.

Антошка покачал головой.

— Ты любишь папу? — продолжала та и, когда малыш кивнул, решила уже окончательно расставить все точки над «i». — А кого больше — маму или папу?

Сын бросил взгляд на мать и ткнулся лицом в грудь «тети», как поступают дети, когда смущаются или не хотят отвечать.

Бледная, с искрящимися от слез глазами и трясущимся подбородком Ангелина молча глядела на него в упор, не зная, что сказать.

— Ладно, дружок, пора спать. Пойдем, уложу тебя…

Надежда вернулась скоро и застала подругу в слезах.

— Ну уж нет! — она схватила ее за руку и потянула в спальню; там поставила перед зеркалом и воскликнула:

— Скажи мне, кого ты видишь?

Та растерянно попятилась, но красавица снова вернула ее к зеркалу:

— Отвечай, кого ты видишь сейчас!

Ангелина посмотрела на отражение, перестала плакать. Лицо ее изменилось — сделалось спокойным, взгляд твердым, и она произнесла уверенно:

— Женщину!

— Вот именно! Научись в конце концов вести и чувствовать себя так, как будто не ты принадлежишь миру, а он стелется у твоих ног! Помни, жизнь — это как ездить на роликах: чтобы удержать равновесие и не свалиться, нужно постоянно двигаться. Рви в клочья все, что мешает движению вперед, и никогда не унижайся даже в собственных мыслях! А плачь только в тех редких случаях, когда по-девичьи хочется похныкать и пожалеть себя, но не тогда, когда незаслуженно обижают!..

Очередной урок принес плоды, и наутро «ученица» выглядела спокойной. Она отвела Антошку в садик и возвращалась, чтобы прибраться в квартире, постирать белье и приготовить чего-нибудь к приходу Надежды. Та предупредила, что после работы забежит «на минутку переодеться», а потом с Игорьком в город съездит «проветриться», при этом многозначительно подмигнула. Так что до вечера оставалась уйма времени — она все успеет, со всем справится ко времени, а потом сходит за сыном…

— Лина!

Этот голос невозможно было не узнать — слыша его во сне, она просыпалась, переполненная чувствами. Внутри обожгло, дыхание остановилось.

Поодаль от подъезда, возле приземистого штакетника, стоял Михаил…

Глава двадцатая

Даже самый обворожительный мужчина, будь он соткан из света и обаяния, в одно мгновение рискует превратиться в отвратительное чудовище: достаточно ему лишь единожды запятнать себя болью, причиненной женщине. И тогда, каким бы блеском радушия ни сияли его глаза, каким бы манящим ни звучал его голос, за этим фасадом скрывается монстр, которого она слишком хорошо знала.

Можно было бы не замечать предательство, попытаться забыть обидные слова, но боль — это совсем другое. Она не исчезает с течением времени, не исчезает после прощения. Напротив, она проникает глубоко внутрь, укореняется в сознании, опутывает сердце колючей проволокой горьких воспоминаний. Эти воспоминания жили своей жизнью, таились в темных уголках души, словно осклизлые крабы, готовые в любой момент выскочить и вцепиться клешнями в сознание. Стоило лишь на мгновение расслабиться, поддаться приятным грезам, как они тут же напоминали о себе.

Каждый его жест, каждое слово, когда-то наполнявшие сердце теплом, теперь отзывались ледяным холодом. Даже легкая тень его улыбки вызывала у нее дрожь отвращения и страха. Боль исказила его черты, превратив в ужасное подобие того, кем он когда-то был для нее. И эта метаморфоза была необратима. Конечно, он мог уйти, исчезнуть из ее жизни, но чудовище, созданное им, оставалось: жило в ее памяти, во снах и страхах, постоянно напоминая о том, как легко можно разрушить хрупкий мир доверия и любви, и как тяжело, а порой и невозможно, собрать его осколки вновь.

Ангелина остановилась как вкопанная, настороженно глядя на мужа. От волнения сделалось дурно, подкосились колени, и она едва удержалась на ногах, умоляя небеса ниспослать сил, чтобы достойно выдержать испытание встречей.

Михаил шагнул к ней, но тут же замер, когда молодая женщина синхронно отступила, огляделась, будто искала помощи.

— Пожалуйста, выслушай, — проговорил он негромко, почти извиняющимся голосом. — Я ничего не сделаю, не бойся, просто давай поговорим.

Ангелина обреченно вздохнула и потупила глаза, давая понять, что согласна. Сердце заколотилось еще сильнее, когда он приблизился, и до боли знакомый запах лосьона после бритья сдавил внутренности раскаленным обручем.

— Прости, я перегнул палку. Мне не нужно было бить тебя, угрожать, что заберу Антоху.

— Но ты сделал это.

— А теперь ненавижу себя, потому и здесь, прошу, чтобы ты простила, вернулась домой. Все время мне казалось, будто ты нарочно притворяешься замухрышкой, чтобы люди смеялись надо мной, не делала ничего для того, чтобы наша жизнь изменилась к лучшему, стала чуть-чуть интереснее, нам завидовали, хотели общаться и дружить. Никто не приходил к нам в гости, все сторонились. А что должен был делать я, а? С одной стороны, мамаша никак не воспримет меня взрослым мужиком, до сих пор называет противно «Мишенка» (думает, что мне, как в детстве, по-прежнему нравится Вишенка из «Чиполлино»!). С другой стороны, ты как отрешенная живешь вхолостую, работаешь на автомате, не от души общаешься, будто всех вокруг винишь за свою судьбу. На работе мужики всегда смеются, что нигде с женой не появляюсь, прячу «красавицу писаную». Разве буду я им объяснять, что ты избегаешь людей и ни с кем не хочешь общаться! А родился Антошка — и вовсе ушла в себя, со мной-то разговаривать почти перестала, только и слышно было: «Кушать будешь?» или «Что погладить?». Вот назло тебе я и пьянствовал, отдавал зарплату матери, чтобы думала, будто я у нее до сих пор как щенок на привязи, а на самом деле — позлить тебя. Но все впустую — ты никак не реагировала, ни разу не устроила мне сцены, не накричала, не пожаловалась на выходки матери. Хотя я все видел, сам бесился от злобы, когда она тебя донимала. А что ты в ответ — все проглатывала молча, держала в себе. Сколько раз притворялся вусмерть пьяным, приходя домой. Все надеялся, что когда-нибудь покажешь себя бабой, ревнивой, знающей себе цену. А ведь на самом деле я ни разу не изменил тебе! Да, выпивал с ребятами, иногда с девчатами заигрывал, чтобы следы какие оставили — волосы, губнушку, но никогда не ходил от тебя на сторону. Даже к Надьке тогда завалился, чтобы только слушок прошел…

Ангелина вскинула на него удивленный взгляд:

— Значит, я виновата, даже в том, что произошло в тот день, да?

— Здесь я перестарался! — Михаил стукнул кулаком себе по ладони. — Честно, сам каялся потом, волосы рвал на себе, с матерью чуть ли не каждый день ругаюсь из-за тебя. Прошу, вернись, я скучаю по Антохе, по тебе, никогда больше не обижу никого из вас, клянусь! — он дотронулся до ее плеча, и от этого прикосновения в ее памяти снова ожили все оскорбления и унижения, побои сапогом и угрозы отнять сына.

Ангелина отпрянула, лицо ее исказилось злобой:

— Не прикасайся ко мне! Уходи…

— Пожалуйста!

— Собаки относятся друг к другу уважительнее, чем ты обращался со мной вместе со своей матерью, — она обязана была сказать это, вопреки всем страхам, которые точили душу, от которых тряслись поджилки. — Ты обманываешь себя, если веришь, будто всему виной одна только я. Это тебе въелось в голову, что ты достоин большего, чем я. Разве не ты упрекал меня, какая я простая, не примечательная. Унижал этим так, что мне самой не хотелось угождать тебе ни в чем. Я просто жила и работала, не вмешивалась ни в какие распри, сторонилась злых языков. Думаешь, ты сделал меня другой, когда бил сапогом — красовался перед своей матерью. Она оболгала меня, как делала всегда, чтобы поссорить нас, а потом промыть наши косточки с такими же сплетницами! Это Антошка, мой сын, вовремя вправил мне мозги, придал силы. Из-за него я чуть не проколола тебя вилами, и, клянусь, сделала бы это, помешай ты уйти!

— Обещаю, никогда не обижу тебя, только вернитесь! Я ведь тоже никому не нужен…

— Ошибаешься, ты мне не нужен! — слезы брызнули из ее глаз, как бы ни старалась сдерживать их: в глубине души знала, что лжет, и в первую очередь самой себе — Михаил по-прежнему оставался небезразличен ей. — Мне никто не нужен, кроме моего сына. Говорил, что разведешься? Давай, но Антошку, так и знай, не отдам! Уйди с дороги! — прошипела презрительно, когда муж преградил путь к подъезду. — Уйди, а не то закричу, если вил под рукой сейчас нету!

— Антоха и мой сын тоже, не забывай! — услышала она уже из подъезда, когда бегом поднималась по лестнице; не остановилась и не обернулась, знала, что посмотри ему в глаза хотя бы еще раз, то на смену искусственно взращенной ненависти придет чувство, с которым в слезах просыпалась каждую ночь…

Глава двадцать первая

— Объясните, как вы могли отдать сына без моего разрешения! — Ангелина сорвалась на крик, возмущенная действиями воспитательницы детского сада.

— Мы поступили по правилам — отдали его законному отцу, — отчеканила та и смерила раскрасневшуюся родительницу нравоучительным взглядом.

— Всегда я забирала сына, разве не так? — попыталась взять себя в руки молодая женщина, но снова не сдержалась и выпалила: — А этому, по вашим словам, законному отцу ни разу в жизни не было дела до моего ребенка! — она выбежала из корпуса, слыша за спиной укоризненное: «Посмотри, какая стала, а все овечкой прикидывалась, волчица!»

По дороге к дому Варвары Прокопьевны Ангелина вдруг остановилась — не отдышаться, а подумать, собраться с мыслями и взвесить свои шансы против мужа и свекрови. В одиночку с ними не справиться. Нужна помощь! Побежала обратно. Возле многоэтажки увидела автомобиль Игоря. Значит, судьба благоволит ей: Надежда уже вернулась с работы, но еще не уехала в город.

— Господи! — испуганно воскликнула красавица и прислонилась к Игорю в тот момент, когда Ангелина впопыхах ворвалась в квартиру, но споткнулась о порог и, охнув, упала на четвереньки.

— Боже! — прошептала Надежда, проследив взглядом весь маршрут падения своей подруги.

Она взглядом попросила молодого человека выйти — подождать во дворе, а сама помогла подруге подняться:

— В чем дело, что случилось?

Задыхаясь от пробежки, возмущения и волнения, Ангелина в двух словах рассказала, что стряслось, но отправиться туда одной не отважилась — вмешается свекровь, и все пойдет наперекосяк.

— Ясно, — взволнованно ответила хозяйка, — в лабутенах там точно делать нечего, — спешно скинула туфли и переобулась в мокасины. — А теперь поехали, надерем засранцам задницы!

В машине молодую женщину распирало от негодования и переживаний:

— Да как он только мог это сделать — без спросу забрать ребенка, знает ведь, что изведусь от нервов! А все мне назло. Даже утром ни словом не обмолвился о своей задумке и чуть ли не в любви клялся! — она запнулась, но «раскололась» вчистую, когда подруга с переднего кресла воззрилась не без удивления:

— А вот с этого места подробнее!

— И чем только думают мужики до и после рождения детей? — красавица съехидничала парню и вонзила ему ногти в то место спереди, откуда начинаются ноги. Игорь подпрыгнул от неожиданности и едва удержал автомобиль.

Еще на подъезде к дому мужа и свекрови Ангелина увидела, что калитка, вопреки обыкновению, оставлена незапертой.

— Знает, что придешь, — Надежда тоже это заметила, — поэтому и не стал запирать, — она попросила Игоря припарковать машину поодаль, чтобы не привлекать внимания, и велела ждать их в машине.

— Уверена? — спросил молодой человек. — А может, лучше с вами пойти?

— Игоречечек, — та обворожительно взмахнула ресницами, — тебе ли сомневаться в моей уверенности? Короче, делай, как говорю, не хватало еще, чтобы морды друг другу набили.

Она нежно коснулась ладонью его щеки и поспешила из машины, одновременно не выпуская из виду молодую женщину, которая с решительным видом направлялась к дому Михаила.

Глава двадцать вторая

Ангелина ворвалась во двор бледная, с искрящимся взглядом, подавляя страх и отчаяние.

У флигелька с кучей каких-то тряпок возился дед. Он первый приметил сноху и с тревогой воззрился на копошившуюся рядом супружницу. Варвара Прокопьевна вмиг усекла по его настороженному взгляду, что к ним пожаловали гости. Старая склочница, по всей видимости, ожидала бенефиса, который затеял ее сын, вернувшийся с внуком. Наверняка догадывалась, что молодая мать не преминет нагрянуть вслед, оттого и встретила ее во всеоружии:

— Куда тебя принесло, окаянная? Чай, вильнула хвостом и даже попрощаться не удосужилась! А теперь — здрасте! — явилась…

— Где Антошка? — молодая женщина на мгновение растерялась от напора свекрови, но тут же собрала волю в кулак и зашагала к дому: — Да к черту вас, я сама его отыщу! Антоша! Родненький!

— А ну-ка, стой, хамка этакая! Чего это ты раскомандовалась, как у себя дома! — бросилась та вдогонку. — Я тебя зараз в чувства приведу! Остановись, кому говорю… — старуха запнулась, когда во двор влетела Надежда: «Линка, погоди!». Ангелина обернулась, Варвара Прокопьевна подбоченилась, изображая суровость и несокрушимую твердыню.

— А-а, и ты здесь! — проговорила с презрением. — Так, вижу, что в закадычницы записала — слухами округа полнится! — окинула сноху брезгливым взором. — Да еще и по своим лекалам мерить стала — вона как разрядила, будто не жинка слесаря, а девка на развлечение. Лохмы распустила, платье — одно название, все прелести наружу. Чертыхаться научилась…

Надежда вскипела не на шутку, приблизилась к ней с таким лицом, что каверзница отступила.

— Эй, захлопни-ка для начала свой рот, хрычовка! — выпалила красавица, рассердившись так, как не злилась со времен первой неразделенной любви. — Ты, случаем, не попутала, с кем в перехлест решила пойти? Это на кого ты тявкнуть осмелилась — на меня, что ли? Вижу, поживаешь тут спокойненько, подрываешь всласть ямки кому ни попадя да языком мелешь, как метлой поганой. Так я тебе вмиг мозги на место вправлю — опомниться не успеешь! Завтра спозаранку полицейские загребут в участок, а в суде расскажешь, как подстрекала сыночка глумиться над женой, выгнала ее ни с чем из дома, а еще придумала, как подлить маслица в огонь — выкрала внука лапами Мишенки-Вишенки. Думаешь, соседи не подтвердят? Еще как расскажут, да столько всего наплетут вдобавок, что тебе ввек не открутиться. Тогда вот там, на «курорте» с небом в клеточку, и будешь раскрывать рот, чтоб подлизать тюремщицам, и командовать горшками с испражнениями! — закипала Надежда все сильнее.

Старуха обомлела, вжалась, не спуская с нее испуганных глаз: кто ж знает, что взбредет в голову этой администраторской «простигосподи», того, гляди, и взаправду накличет беды, от которой потом не оберешься. Спорить с такой — только себе вредить!

Дед сноровисто шмыгнул во флигелек — схорониться от бури.

Ангелина оставила свекровь на расправу подруге и, выбивая каблуками звонкую дробь по ступенькам, поднялась в дом. Обежала одну за другой все комнаты — никого. Позвала сына — тишина в ответ. Выскочила обратно во двор.

— Переспроси, если я выражаюсь непонятно! — продолжала атаковать старуху не на шутку разъяренная красавица.

— В доме пусто! — крикнула ей Ангелина, задыхаясь от волнения, с трудом сдерживая рыдания.

Надежда только посмотрела на Варвару Прокопьевну, а та враз выпалила:

— Да на пруд порыбачить пошли!

Ангелина бросилась в калитку, Надежда погрозила склочнице пальцем и побежала следом, Варвара Прокопьевна, держась за сердце, поплелась за ними.

Игорь нервно курил возле машины. Увидев красавицу, махнул ей, куда, мол, ринулись все? Она на секунду остановилась, отправила ему воздушный поцелуй: «Люби меня, и я ворочусь!» и понеслась за подругой. Та уже обогнула ивовую аллею и выбежала на берег искусственного озерца, которое жители нарекли прудом. Там, с деревянного помоста, удили рыбу Михаил и Антошка. Причем они весело о чем-то переговаривались, активно жестикулировали и в целом выглядели очень дружелюбно.

Ангелина окликнула сына, упала на колени и протянула к нему руки. Позабыв обо всем пережитом, ее сердце наполнилось теплом и нежностью, а все тревоги и страхи отступили в мгновение ока. Молодая женщина смотрела на своего сына, как на солнечный лучик, пробивающийся сквозь мрачные облака. Его радостный голос, звонкий как колокольчик над колыбелью, вызвал у нее невольную улыбку, а в глазах заблестели слезы — слезы безграничной любви и счастья.

— Мама! — радостно закричал малыш.

Из-за плакучих ив появилась слегка раскрасневшаяся Надежда.

— Тетя!

Следом — запыхавшаяся Варвара Прокопьевна.

— Бабушка!

Ребенок бросил удочку и подбежал к матери; та обняла, расцеловала, будто не видела вечность. Она прижимала Антошку к себе, вдыхая его запах — свежий, как утренняя трава, и сладкий, как летний дождь, и от этого ее сердце наполнилось спокойствием. В этом объятии Ангелина нашла утешение, которое искала с неистовством разъяренной тигрицы. Все ее треволнения показались ей сейчас незначительными по сравнению с этой искренней, чистой радостью, которую испытывала, обнимая своего сына, и не страшилась своими объятиями причинить ему боль. Она целовала его, словно хотела запечатлеть этот момент в памяти навсегда, чтобы потом, когда мир снова вернется в ее жизнь серой будничностью, она могла в полной мере насладиться воспоминанием об этой искренней любви и тепле.

Михаил тоже поднялся с помоста, молча посмотрел на жену.

— Мишенка! — жалостливо простонала старуха и для убедительности пустила слезу. — Не верил ты мне, что связался с беспутной, вот и накликал беду…

— Тихо! — рыкнул тот на мать, отчего старуха остолбенела больше, чем от угроз «простигосподи». — Не лезь больше, куда не просят. Сам разберусь, если Лина разрешит, а ты же — ни шагу к ней, пока сама не захочет помириться. А не послушаешь, уйду. Живи в доме сама, мне он без семьи не нужен!

— Сыночек, кто ж тебя надоумил-то вот так с матерью родной разговаривать! — залилась старуха непритворными слезами. — Я же все делала только ради тебя, сынок мой!

— Лучше уходи сейчас, — просверлил ее суровым взглядом «сыночек».

Слова Михаила, острые, как битое стекло, вонзились в самое сердце Варвары Прокопьевны. Никогда прежде сын не позволял себе подобной резкости, и от этого нежданного удара у нее затряслись колени, подкосились ноги. Земля ушла из-под ног, и противная дрожь пробрала все тело. Старуха хорошо помнила, как после ухода невестки в доме поселилась грозовая туча, и Михаил то и дело срывался, огрызался на каждое слово. Но тогда это казалось ей временным помешательством, неизбежной реакцией на боль. Старая бузотерка втайне надеялась, что Михаил выплачет свою обиду, выплеснет накопившуюся желчь, и все вернется на круги своя, к привычному порядку вещей, где она — мудрая мать, а он — послушный сын.

Но горькая правда обрушилась на нее ледяным душем — Михаил вырвался из-под ее власти! В его взгляде больше не осталось ни тени прежней сыновней любви и доверия. Он не подчинялся ей, не внимал ее словам, как будто она вдруг стала для него чужой и ненужной!

Варвара Прокопьевна с горечью взглянула на внука, и внезапная мысль, как острый кинжал, пронзила ее сердце: одинокая старость и никомуненужность! Страх за свое будущее, где она — лишняя, брошенная на произвол судьбы, безжалостной клешней сжал горло.

Крупные слезы, не напускные, а настоящие, искренние, покатились по ее морщинистому лицу. Старуха обхватила себя за плечи, словно пытаясь защититься от пронизывающего ветра отчуждения, и опустила голову, глубоко подавленная и до дна опустошенная. Тяжело переставляя ноги, Варвара Прокопьевна побрела прочь от этих людей, ставших вдруг для нее чужими и враждебными. Она уходила, покинутая, оскорбленная, обиженная до глубины души. Внутри все сжалось от боли и невысказанной обиды, а впереди маячила и зловеще хихикала зловещая тень одиночества…

Ангелина поднялась с колен, взяла сына на руки, собралась было уйти.

— Постой! — окликнула ее Надежда, затем приблизилась к мужчине и в упор посмотрела ему в глаза, при этом не проронила ни звука.

— Я не сделал больше ничего плохого, — он тоже не отвел взгляда. — Просто соскучился по сыну и вот — в кой-то век! — захотел забрать его из садика, так, без задней какой мысли, чисто по-отцовски, а совсем не для того, чтобы насолить Лине. Знал, конечно, что будет беспокоиться, может, возненавидеть еще сильнее, но как иначе я мог убедить ее поверить, что раскаиваюсь и хочу вернуть семью? Ошибки можно легко исправить, а потерю — вернуть трудно. А я готов поклясться перед всем миром, что никого дороже нее и сына у меня нет…

Красавица ни разу не перебила, только слушала, внимая каждому слову, всматриваясь в выражение его глаз. Затем вернулась к подруге и сказала с непоколебимой уверенностью:

— Он не врет, я верю ему…

Глава двадцать третья

Солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовало на полу гостиной сложные узоры. Ангелина сидела на диване, обхватив себя руками, пытаясь удержать ускользающее тепло. В душе бушевал шторм, отголоски которого ощущались каждой клеточкой ее тела. Простить! Одно слово, а сколько в нем боли, сомнений, утраченных надежд…

Ее мир, казалось, рухнул в тот самый момент, когда из-за Михаила она ощутила угрозу своему материнскому счастью. Уверенность, что это конец, что между ними выжженная пустыня, держала ее сознание мертвой хваткой.

Несколько дней Ангелина тенью бродила по дому, не чувствуя ни вкуса еды, ни запаха цветов. Возвращалась к жизни только тогда, когда Антошка нуждался в ее помощи или заботе. В голове, как потревоженные осы, роились мысли. «За» и «против»! Она взвешивала их, словно драгоценные камни, пытаясь определить, что в итоге перевесит.

И, как ни странно, чаша весов медленно, но верно склонялась в сторону «за». Воспоминания о тех редких мгновениях, когда они с Михаилом были одним целым, о беззаботном смехе Антошки в сильных руках отца, о мечтах, которые она втайне лелеяла… Все это было слишком ценно, чтобы просто так от всего отказаться.

Решающим довеском стало условие. Жить в доме свекрови — это верный путь к повторению кошмара. Нет, этого допустить нельзя! Восстановление родительского дома, с сохранением старой планировки в дань памяти о детстве и родителях, — вот их шанс на новое начало. А пока… Порознь. Он поживет у матери, а она — у Нади. Только так и никак иначе!

Услышав ее слова, Михаил сжал губы в тонкую линию. В этот момент его лицо, полное напряженной сосредоточенности, показалось ей невероятно красивым. Он согласился, но внес свою поправку: жить будет не у матери, а у друга. И встречаться с Антошкой тогда, когда сам захочет. Ангелина кивнула: не ей лишать сына отца! Втайне даже радовалась этой связи, этому тонкому лучу надежды, который связывал их разорванные отношения.

Надежда, неподдельно переживая за судьбу их брака, не уставала повторять:

— Скажи ему! Не тяни! Он должен знать, должен!

Но Ангелина медлила. Нет, еще не время, слишком рано. Она скажет, когда почувствует, когда будет уверена…

Но судьба распорядилась иначе.

Надежда укатила в город, прихватив с собой Антошку. Квартира наполнилась тишиной, звенящей и напряженной. Михаил пришел, виновато опустив голову. И в этой первой, после долгих мучительных дней, близости, Ангелина уже не смогла сдержать правду.

Слова сорвались с губ, словно выпущенная на волю птица:

— Я… Я жду ребенка… Еще ребенка…

Михаил сначала замер, будто громом пораженный, но тут же в его глазах засияла радость, ослепившая молодую женщину своей искренностью. Он обнял ее, прижал к себе крепко-крепко, боясь отпустить, чтобы снова не потерять. Но внезапно его лицо изменилось. Он нахмурился, опустил голову на руки и застыл в безмолвии.

— Боже мой, что я наделал! — его голос дрожал. — Ведь мог же… Я мог убить нашего ребенка!

Ангелина вздрогнула. Она знала о его прошлых грехах, о его импульсивности и неумении контролировать свои эмоции. Однако услышать от него такие слова, узнать, что он осознавал, что мог совершить непоправимое, стало для нее важным откровением.

Михаил поднял на нее взгляд, полный боли и отчаяния:

— Прости, если сможешь, но я никогда себе этого не прощу…

Его слова обожгли ей сердце — он винил себя, терзался и непритворно страдал!

Ангелина украдкой смахнула слезу. Нет, она не ошиблась и сделала правильный выбор. Под пеплом обид и разочарований еще тлел уголек любви, который теперь, благодаря этому искреннему признанию, неожиданно разгорелся с новой силой. Молодая женщина нежно обхватила его лицо руками, заглянула в глаза и произнесла:

— Все будет хорошо. Теперь мы точно справимся. Вместе!..

Михаил приступил к строительству с каким-то исступленным рвением, превращая каждый день в возможность доказать Ангелине искренность своего раскаяния. Каждое утро он появлялся на месте разрушенного дома с первыми лучами солнца, берясь за работу с той же решительностью, с какой недавно умолял ее о прощении и просил вернуться к совместной жизни.

Его руки, израненные о грубые доски и камни, покрывались мозолями, но он почти не замечал боли. Пот капал с его лба, когда он поднимал тяжелые бревна, и в этих физических усилиях он находил странное успокоение для своей измученной души.

С каждым днём строительство нового дома для Михаила превращалось не просто в процесс восстановления жилища, а в возрождение его души. Он испытывал глубокое чувство вины и искреннее раскаяние. Его руки, некогда запятнанные грехом предательства и рукоприкладства, теперь создавали что-то новое и доброе. И хотя боль прошлого все еще давала о себе знать, с каждым забитым гвоздем и уложенным кирпичом Михаил ощущал, как его душа постепенно исцеляется, готовясь к новому началу рядом с Ангелиной.

В эти моменты Михаил понимал, что строит не просто стены — он возводит мост к их общему будущему, к той жизни, где больше не будет места для старых обид и недопонимания.

Ангелина приходила на стройку каждый день после обеда, и Михаил всегда безумно радовался ее появлению: не знал, куда получше ее усадить, какие знаки внимания проявить, чтобы выразить свою признательность. Он, словно мальчишка, искренне радовался этим встречам и с удовольствием замечал, как с каждым разом ее взгляд становился теплее, а она все чаще задерживалась, чтобы обсудить планы восстановления нового дома.

В такие моменты они могли часами обсуждать планировку комнат, выбор материалов и цветов. Михаил наблюдал, как ее лицо оживляется, когда она делится с ним своими пожеланиями, как в ее глазах появляется блеск, который он так давно не видел. А потом его сердце болезненно сжималось от отчаяния, когда ее силуэт исчезал среди деревьев.

Ангелина часто приносила ему обеды и оставалась рядом, пока он ел. Они разговаривали о пустяках, и Михаил с бьющимся от радости сердцем наблюдал, как тает лед между ними. Однажды она застала его сидящим на бревне и подошла ближе. Он разглядывал чертежи и в этот момент показался ей таким уязвимым и одновременно сильным, что ее сердце дрогнуло. Михаил поднял голову и встретил ее взгляд — в его глазах читалась целая гамма чувств: раскаяние, надежда, любовь и обещание начать все сначала.

— Я очень, очень благодарна тебе, — тихо произнесла Ангелина.

Михаил улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Он знал, что впереди предстоит еще много работы — и не только по строительству дома, но и над их отношениями. И тут они оба почувствовали притяжение друг к другу. Их пальцы переплелись, и Михаил, подхватив ее на руки, с нежностью и трепетом поцеловал Ангелину в губы.

Слеза скатилась по ее щеке; она с признательностью посмотрела ему в глаза и крепко обняла его за шею…

Как ни старалась Надежда уговорить принять ее помощь, мужчина упорно отказывался от денег, но горячо поблагодарил за то, что через связи в администрации она помогла собрать бригаду и приобрести стройматериалы по низкой цене.

— Ну, а деньги-то как, с ними-то что, а! — простонала красавица.

Михаил ответил, что у него «есть кое-какие сбережения», о них не догадывалась даже вездесущая мать, а если не хватит, возьмет кредит.

— Да к черту лысому твою мать! Я ваш банк, я-я! — шутила кокетка, изображая обиду.

Глава двадцать четвертая

Между тем в жизни самой красавицы обстояло не все гладко. Умиленная до глубины души возрождающимися отношениями подруги с мужем, Надежда не смогла больше скрывать правду от Игоря и во всем ему призналась. Ее слова, словно тяжелые камни, падающие в воду, оставляли после себя глубокие круги, которые расходились все шире и шире, заставляя ее сердце трепетать от боли и страха. Она рассказала, что плодом ее первой неразделенной любви стала беременность, о том, как сделала аборт у повитухи тайком и по знакомству, и о том, как, не подумав о последствиях, подвергла себя серьезным гинекологическим осложнениям. Операция сохранила ей жизнь, но навсегда лишила счастья материнства.

Ее слова были полны печали и сожаления, но ни одна слеза не упала с ее ресниц. Она не старалась обелить себя в глазах молодого человека; ее голос звучал спокойно, но в нем слышалась глубокая печаль.

— Я была счастлива с тобой, Игоречечек, но теперь ты обо всем знаешь и можешь уйти навсегда. Уйти без последнего «прости» — просто так выйти во-он в ту дверь и исчезнуть, как будто ничего и не было вовсе.

— Ага, размечталась, щас! — Игорь, сжимая кулаки, смотрел на нее с болью в сердце. — Мне нужна одна только ты, а ребенок… Можем усыновить любого кроху!

Эти слова, хотя и полные надежды, показались ей слишком простыми, слишком легкими и поверхностными, чтобы оставаться правдой.

— Нет уж, миленький, это так не работает. Поверь на слово: придет время, когда ты просто взвоешь от желания иметь собственного малыша. Я же постарею, и ты всю жизнь будешь проклинать, ненавидеть и обвинять меня.

Между ними повисла гнетущая тишина.

— Никогда! — воскликнул он мгновение спустя, но Надежда, упрямая и сильная, уловила неуверенность в этом коротком замешательстве и лишь покачала головой:

— Просто уходи!..

Больше недели упрямица была сама не своя. Ее мысли метались, как листья на ветру, не находя покоя и не зная, куда стремиться. Каждое утро Надежда просыпалась с чувством тяжести на душе, как будто в груди лежал камень, который не давал ей покоя. Она пыталась углубиться в работу, погрузиться в рутину, но даже самые банальные дела не приносили ей облегчения. В ее глазах отражалась пустота, а в сердце — боль, которую не могла заглушить ни музыка, ни разговоры с Ангелиной, ни забавы с Антошкой.

В свою очередь, Ангелина, ее верная подруга, понимала, что Надежда находится в состоянии глубокого переживания, и старалась по возможности всегда находиться рядом, поддерживать и ободрять, как могла.

Часто обе женщины сидели в уютной кухне за чашкой ароматного чая, и Ангелина рассказывала о своих мечтах и планах, надеясь, что это хоть немного отвлечет подругу от мрачных мыслей. Но в глубине души и по личному опыту хорошо знала, что печаль Надежды настолько велика, что ее невозможно развеять простыми словами.

Каждый день, когда Ангелина выходила из квартиры, то видела на пороге квартиры Надежды букеты свежесрезанных роз — красных, как кровь, роскошных, как любовь! Эти букеты, словно живые, источали сладкий аромат, который смешивался с воздухом, оставляя за собой шлейф нежности и страсти. Надежда, разумеется, тоже видела цветы, но ни разу словом не обмолвилась об этом, хотя прекрасно понимала, от кого они и почему появляются здесь каждый день. Розы символизировали настойчивость Игоря, который, несмотря на ее холодность и отказ, продолжал делать шаги навстречу, не теряя надежды, что однажды сможет растопить лед в сердце роковой очаровательницы.

Ангелина наблюдала за подругой с тревогой. Она видела, как Надежда, глядя на эти букеты, иногда теряла нить разговора, снова и снова погружаясь в свои мысли. В ее глазах отражались отголоски воспоминаний, и Ангелина понимала, что каждая красная роза служит не только напоминанием о любви, но и олицетворяет ту боль, которую Надежда пронесла через всю свою жизнь. Время от времени подруга все-таки поднимала одну из роз, касалась ее лепестков, как будто искала в них утешение, и в эти моменты сердце Ангелины сжималось от сострадания.

С каждым новым букетом роз Надежда сильнее ощущала, как ее внутренний мир разрывается между желанием вернуть все назад и тревогой за будущее, которое кажется ей неопределенным. Да, любовь способна как исцелять, так и причинять боль! Игорь проявлял настойчивость, как весенний дождь, который оживляет землю после долгого зимнего сна. Однако Надежда никак не могла решиться на этот шаг.

Ангелина страдала не меньше, наблюдая за страданиями своей подруги.

— Наденька, может, стоит дать ему шанс? — пыталась она поддержать ее. — Может, Игорь действительно тот, кто сможет тебя понять и принять?

— Ну конечно же, сможет, куда он денется! — с показной бравадой восклицала красавица, но потом снова надрывно вздыхала, пряча глаза, полные слез сомнений. Она чувствовала себя запертой в клетке своих страхов и сожалений, и выход из этой темной тюрьмы казался ей невозможным. Но в глубине души уже знала: однажды ей все же придется сделать выбор.

— Люблю я его, люблю! — не выдержала красавица однажды и позволила дать волю своим слезам. — Так, что аж поджилки трясутся, как люблю. Но я не хочу гробить его жизнь! Не хочу, чтобы потом он винил меня, что напрасно растратил молодость…

— Вы будете счастливы вместе, и судьба обязательно поможет…

— …завести собачку? — всхлипнула та.

— Ребенка! — уверенно произнесла Ангелина.

Надежда затаила дыхание и, стараясь сдержать слезы, нежно прикоснулась к животу подруги. Ее рука дрожала от волнения.

— Даже миллион красных роз и все цветы мира не заменят такого счастья…

В конце концов строптивица не устояла против настойчивости Игоря и снова впустила парня в свою жизнь. Он пришел незамедлительно, разгоряченный, задыхающийся от бега и волнения.

— Что ж, берегись, Игоречечек, — жарко прошептала ему, целуя в мочку уха. — Теперь я точно не отпущу тебя, как бы ты потом ни рвался на свободу! — В ее словах прозвучала непоколебимая решимость: несмотря на все страхи, она снова открыла двери своего сердца, готовая принять любовь, которая — как ей неотступно уже верилось! — исцелит ее израненную душу.

Глава двадцать пятая

Варвара Прокопьевна пребывала в глубоком смятении. Оно оплетало ее мысли, душило горло, словно та самая веревка, образ которой теперь преследовал ее повсюду. Даже привычные едкие подколки и сплетни, которыми обычно делилась со своими подругами — такими же остроязычными и неугомонными, как она сама, — не приносили облегчения. Напротив, их слова, звучавшие в один голос, как приговор, лишь усиливали ее отчаяние.

— Да оставь же ты их в покое, Варвара! Дай молодым жить спокойно. А тебе бы, старой, лучше убраться подальше, пока не утихнет буря, пока обиды не позабудутся!

Старая бузотерка угрюмо взглянула на них исподлобья. «Что предлагают, а! У-ух, гадюки лупоглазые, сами бы не жалили направо-налево кого ни попадя, а тут, гляди, в советчицы добрые записались!». Их совет — бежать, признать поражение — кислотой прожег ей душу. Бежать? Сдаться? Да никогда, ни за что на свете она, Варвара Прокопьевна, хозяйка своей жизни, не отступит так просто. Она еще вернет сына, заставит его одуматься!

Ее сердце, закаленное в интригах и мелких пакостях, отказывалось верить, что Михаил мог предать ее, выбрать эту… Ангелину. Варвара видела лишь одно: ее сын был околдован и одурманен, и ее долгом было спасти его от этой напасти.

Она долго вынашивала свой план, лелеяла его, как последнее средство. И вот момент настал. Дождалась — все глаза в окошко высмотрела, чтобы не прокараулить момент! Михаил пришел за инструментами — это был ее шанс!

И старуха сыграла свою последнюю карту.

В полумраке сарая, под аркой, табуретка дрожала под ее ногами. Веревка, грубая и жесткая, давила на горло. Варвара Прокопьевна заранее все подготовила и предусмотрела, и когда Михаил вошел в сарай, она уже в образе мученицы глядела на него глазами, полными слез от натертой по щекам луковицы. Неотрывным взором смотрела на его хмурое, недовольное лицо, пытаясь уловить на нем хоть искру сочувствия, хоть тень сомнения. Напрасно: сын не обращал на нее никакого внимания, будто ее и вовсе здесь не было!

— Ежели уйдешь, то опосля всю жизнь каяться станешь, что мать родную во петлю загнал! — ее голос, сорванный от рыданий и отчаяния, эхом разнесся по сараю.

То был ее последний козырь, финальная ставка в этой жестокой игре. Ей хотелось увидеть в глазах сына страх, раскаяние, мольбу о прощении. Ждала, что он бросится к ней, стащит с табуретки, обнимет и скажет, что был не прав, и попросит прощения.

Но Михаил ушел. Просто ушел, даже не оглянувшись в ее сторону. Шаги его, как приговор, прозвучали гулко и равнодушно.

Варвара Прокопьевна осталась стоять, застывшая в трагической позе, с петлей на шее и потрясенным взглядом, устремленным в пустую дверную арку. В этот миг поняла окончательно: доигралась! Преступила черту, за которой родственная связь превратилась в ничто, стала безразлична собственному сыну!

Волна горечи и обиды захлестнула ее. Кто теперь окажется никому не нужным? Ведь взаправду говорят, что все в жизни возвращается бумерангом. Все ее козни, сплетни, интриги, направленные на разрушение чужого счастья, вернулись, обратившись против нее самой.

Разочарованная, уязвленная до самого донышка своей заскорузлой душонки, старуха приняла бесповоротное решение. С неимоверным усилием запихнула в огромный, потрепанный чемодан свои пожитки и отбыла к своей сестре в Орел, как в ссылку, в добровольное изгнание.

Никто не провожал ее. Даже с мужем, старым немощным дедом, не пожелала проститься. Лишь глянула на него вполоборота и… не произнесла ни слова.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда Михаил и Ангелина, открыв скрипучую калитку, вошли во двор. Их встретил одинокий дед, который сидел на лавочке у дома, сгорбившись и погруженный в свои мысли, будто врос в эту землю.

Увидев их, он медленно поднялся, опираясь на резную трость. В морщинистом лице промелькнула слабая улыбка, похожая на увядший цветок, распустившийся под лучами солнца.

— Мишанька… Линочка… Как я рад, что пришли навестить старика! — прохрипел он, и голос его напоминал шелест сухих листьев.

Михаил с нежностью обнял отца, ощутив его хрупкое тело. Ангелина с привычной заботой поправила съехавшую набок кепку у него на голове. Они знали, насколько важен для старика этот визит. Он ждал их не просто как гостей, а как напоминание о прошлом, как связующую нить с миром, который стремительно ускользал от него.

Вошли в дом. Пахло травами. Все здесь дышало покоем и умиротворенностью. На столе, под вышитой салфеткой, стояла старая фотография. С нее Варвара Прокопьевна, молодая, с озорным блеском в глазах, улыбалась и дразнила мир своей красотой.

— Надолго ли, навсегда ли — одной токмо ей ведомо, — прошептал старый отец, утирая слезы рукавом выцветшей рубахи.

Дед смотрел на фотографию долго и молча. Он был единственным, кто по-настоящему тосковал по ней, по Варваре, какой бы бузотеркой и сплетницей та ни была для всей округи. Да, любила она это дело пакостное — плести интриги, распускать слухи, завидовать чужому счастью, но в его глазах всегда оставалась той самой Варварой, с которой он когда-то беззаботно танцевал на деревенских гуляньях под звуки гармони.

Михаил понимал, что в тихой, смиренной любви отца и кроется ключ к пониманию трагедии матери. Варвара Прокопьевна так и не научилась любить по-настоящему, всю свою жизнь гоняясь за призраками чужого счастья. Дед любил ее безоговорочно, прощал все недостатки, до последнего надеясь, что за маской сварливости скрывается раненая, испуганная душа.

Вечером, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, дед проводил сына со снохой и, глядя им вслед, опустился на крыльцо. На его щеках блестели слезы. Но это были не просто слезы скорби об уходящей жизни, а тихая, прощающая молитва за заблудшую душу жены. Ведь он все еще хорошо помнил другую Варвару — молодую, веселую, полную жизни, до того, как яд зависти и злобы отравил ее сердце; помнил до того, как она поверила, что счастье других — несчастье для нее самой. А потому верил, что где-то в глубине ее души все-таки теплится искра надежды на искупление. И несчастный дед молился об этом с той же тихой, смиренной верой, с какой любил ее всю свою жизнь.

Ангелина смотрела на свекра, и сердце ее сжималось от неизъяснимой боли. Она не могла отвести глаз от его согбенной фигуры, от того, как трепетно он касался старой фотографии, от слез, катившихся по его морщинистым щекам. В этот момент он казался таким беззащитным, ранимым, что хотелось подойти и обнять его, утешить. Ее поражала удивительная способность свекра любить так глубоко и бескорыстно, прощая своей жене все недостатки. Она видела, как старик бережно хранит в сердце образ той Варвары, которая когда-то танцевала под гармонь, и как искренне верит в чистоту ее души, несмотря на все ее проступки. В его безмолвном горе Ангелина ощущала возвышенную трагедию. Ее искренне удивляло, как этот простой деревенский человек, переживший столько боли от той, с кем прожил всю жизнь, мог сохранить к ней такую чистую и всепрощающую любовь. Его молитва за заблудшую душу жены глубоко тронула Ангелину, заставила задуматься о том, насколько искренними и глубокими бывают человеческие чувства.

Наблюдая за свекром, она испытывала сложное переплетение чувств: сострадание к его горю, восхищение его способностью любить и прощать, и какую-то светлую грусть, которая заставляла ее сердце биться чаще. Она восхищенно смотрела на несчастного старика, который, несмотря на все испытания, сохранил в себе самое главное — способность любить по-настоящему, без условий и оговорок.

Заключение

Как часто мы жалуемся на судьбу, которая, вопреки нашим ожиданиям и планам, решает за нас все сама! В такие моменты возникает чувство безысходности, словно мы оказываемся в плену обстоятельств, а жизнь напоминает игру с заведомо определенными правилами. Однако единственная непреложная истина заключается в том, что каждому из нас отведена небольшая, но значимая роль в безбрежном океане жизни. И при этом у нас всегда сохраняется свобода выбора, которая придает нам силы.

Часто мы ищем и находим утешение в мире иллюзий, созданных из ошибок, обид и разочарований, как будто прячемся за ними, чтобы не столкнуться с действительностью. Но стоит помнить: погружаясь в этот мир, мы рискуем потерять себя и свои истинные желания. Вместо того чтобы прятаться за этими иллюзиями, лучше собраться с силами и сделать шаг вперед, чтобы освободиться от тяжелого груза, оставив прошлое позади.

Жизнь порой ставит нас в сложные ситуации, когда кажется, будто все силы природы ожесточились против нас. В такие моменты нужно помнить, что каждый из нас обладает внутренней силой, способной выдержать даже самые трудные испытания. Нужно просто остановиться на мгновение и позволить своему внутреннему голосу сказать, чего вам хочется на самом деле. А если не получается сразу и жизнь отправляет в нокаут, то и в этом случае не стоит отчаиваться и падать духом: в запасе всегда остаются заветные десять секунд, чтобы прийти в себя, встать и продолжать путь дальше.

Жизнь — сложный и непредсказуемый путь: она не дает подсказок, не защищает от ошибок, а иногда сталкивает нас с трудностями, чтобы в конечном итоге показать, к чему приводят наши шаги.

…Отдышится зноем лето, отшумит золотом осень, и в серебристом ноябре наступит тот долгожданный, волнительный день, когда Ангелина впервые переступит порог родного дома.

Сердце молодой женщины радостно трепещет. Она не может насмотреться на стены, любуется каждым уголком, восхищенно ахает при виде каждой новой детали, создающей комфорт. В доме остается еще много внутренних отделочных работ, но Михаил успевает обеспечить жилье отоплением, полностью подготовить кухню и одну спаленку.

Надежда пораньше забирает подругу с работы (та, заметно поправившаяся, трудится помощником архивариуса в районной администрации), на машине с Игорем заезжают в садик за Антошкой и отправляются отмечать новоселье.

Счастливый мужчина встречает жену и сына с цветами и воздушными шариками. Пока на кухне идут приготовления к праздничному ужину (тем временем компания пополняется еще парой друзей из числа тех, кто помогает в строительстве), Ангелина останавливается в комнате, приготовленной для проживания. Муж подходит сзади и аккуратно, будто опасаясь получить отпор, обнимает жену за плечи. Молодая женщина только улыбается, давно уже все ему простила: «Что ж та за баба, коли мужиком ни разу не бита!» — и рассказывает, что именно в этой комнате…

— …много-много лет назад случилась трагедия. Мама накрывает меня собой, обнимает так крепко, что я чуть не задохнулась. Она очень любила меня.

Михаил прижимает Ангелину к себе, признательно смотрит ей в глаза:

— Теперь я буду обнимать и любить тебя…

Москва — Нахабино, 2025

Content

Александр Козлов
Ангелина

Вступление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Заключение