Александр Козлов

Елена Глинская: Власть и любовь

Книга 1

Москва, Кремль, 1526 год

Стонет Кремль, Русь в тоске,

Елена Глинская в Москве!

А бояре, вот так диво,

На литовку смотрят криво.

Князь Василий с ней пропал,

Русь боярскую предал[1]!

Москва замерла в ожидании грядущих перемен. Звон колоколов, сорвавшись с кремлевских маковок, разносился над городом, смешиваясь с гулким эхом шагов редких прохожих и далеким конским топотом. За резными ставнями боярских теремов скрывались тайны, а в их горницах велись жаркие споры о будущем земли русской.

И вдруг, подобно диковинной жар-птице, в чопорный мир боярских дум и монастырских обетов впорхнула Елена Глинская — дочь литовского воеводы. Стройная, гибкая, с глазами цвета грозового неба, она своей красотой и дерзкой улыбкой бросила вызов устоявшимся порядкам Московского великого княжества.

Конечно, ее появление в русской столице вряд ли кто-либо из московской знати относил к случайности. За этим стояла сложная сеть политических интриг и тайных соглашений. После неудачного мятежа 1508 года семья Глинских покинула Литву с большими надеждами. Дядя Елены, опытный государственный деятель Михаил Глинский, и ее родители тайно обсуждали возможность брака Елены с великим князем Василием III. При московском дворе также проявляли интерес к этому союзу, особенно после неудачного первого брака великого князя с Соломонией Сабуровой.

В этой сложной дипломатической игре каждая сторона стремилась извлечь свою выгоду. Глинские хотели укрепить свою власть и влияние, а Василий III искал молодую жену, которая могла бы подарить ему наследника. Поэтому появление Елены в Москве стало результатом тщательно продуманного политического шага, а не простым совпадением.

Боярские жены, забыв о повседневных делах, с нескрываемым интересом наблюдали за каждым ее шагом. В тиши своих опочивален они шептались о будущем Руси, упоенно гадая на картах и зеркалах.

Великий князь московский Василий III Иванович, доселе известный своей приверженностью традициям, вдруг преобразился, как завороженный. Ради единственного взгляда, полного восхищения, ради мимолетной улыбки на спелых, как малина, устах Елены, он решился на поступок, повергший в трепет всю Боярскую думу, — сбрил бороду!

Боярство, как потревоженный камнем улей, загудело от возмущения. Князья Шуйские, Бельские, Воронцовы и прочие именитые сановники бросали на юную княжну-литовку угрюмые взгляды, полные неприязни и суеверного страха.

— Да что ж творится-то, — вполголоса ворчал старый князь Василий Шуйский, поглаживая свою окладистую бороду, будто хотел убедиться, что она на месте. — Государь-то наш, видать, умом тронулся, аль молодильных яблок в Литве объелся?

— Тише, Василий Васильевич, тише, — шипел в ответ князь Семен Бельский, оглядываясь по сторонам. — Не к добру сии разговоры. Вон, судачат, она его приворожила.

— Приворожила? Да она, поди, и грамоте толком не обучена!

— А ему, похоже, и не надобно от нее грамоты той знания — абы личиком да станом полюбоваться…

— Видали, как она на богомолье ходила? — шептала за их спиной княгиня Авдотья Шуйская, надменно приподнимая тонкие брови. — В кружевах да бархате, словно на ярмарку! Где ж такое видано, дабы русская княгиня так себя выставляла? Срамница!..

Но Елену не страшили ни их хмурые лица, ни ядовитые шепотки. Она видела власть, неограниченную, абсолютную власть, которой обладал русский князь Василий. Власть, затмевавшую собой земные сокровища, способную перекроить мир по ее желанию. На его печати, словно высеченная в камне, красовалась надпись, от которой замирало сердце любого подданного: «Великий князь Московский и Владимирский Василий III Иванович». А на обороте трофеями красовался список земель, трепетавших перед его волей: Владимирская, Московская, Новгородская, Псковская…

— Что скажешь, Елена Васильевна? — спросил великий князь после трапезы, подводя ее к окну, из которого открывался вид на Кремль. — По нраву ли тебе мое скромное хозяйство?

Юная княжна обвела веселым взглядом башни и соборы, утопающие в снегу.

— Не скромное, государь, — диво дивное. Вижу, что тебе под силу им заправлять.

Василий самодовольно усмехнулся:

— Править людьми — как зверей диких приручать. Надобно в страхе их держать, да редкий раз куски им лакомые бросать. А иначе загрызут, косточки не оставят.

— Стало быть, усмиришь любого зверя? — она взглянула на него и, незаметно от придворной свиты, вложила свой тонкий пальчик в его горячую ладонь.

Великий князь утонул в пучине ее глаз…

Морозным днем 21 января 1526 года Москва ликовала, приветствуя новую великую княгиню. Колокола звонили, пушки гремели, и толпы кучковались вокруг Кремля и по берегам Москвы-реки, чтобы увидеть юную избранницу государя. Никто точно не знал, сколько ей лет — может, шестнадцать или меньше, — но это никого не волновало.

Навстречу Елене Глинской вышла вся блистательная свита Василия III — гордые и надменные отпрыски именитых княжеских родов. Но взгляд Елены, словно притянутый магнитом, остановился на Иване Телепневе-Оболенском. Высокий и статный, с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом голубых, как топазы, глаз, он стоял один с непокрытой головой, и ветер развевал его густые светло-русые волосы. В нем чувствовалась внутренняя сила, скрытая под маской учтивости и благородства.

Их взгляды встретились, и невидимая, но ощутимая волна томительного напряжения пробежала между ними. Эта волна стала предвестницей бури, которая вскоре разразится в сердце юной княжны и всколыхнет весь московский двор.

— Кто сие? — спросила Елена у стоявшей рядом боярыни Агриппины, стараясь сохранить невозмутимый вид.

— Мой брат молочный — Иван Федорович Телепнев-Оболенский, — слегка покраснев, ответила боярыня Челяднина. — Он, княжна, славный и чтимый боярин при дворе.

Елена кивнула, делая вид, что удовлетворена ответом. Но в ее сердце уже зародилось предчувствие, что этот человек сыграет в ее судьбе не последнюю роль.

А жизнь тем временем текла своим чередом, не обращая внимания ни на людские драмы, ни на политические катаклизмы. Где-то там, в сырых казематах московского Кремля, влачил свои дни Михаил Львович Глинский, дядя Елены, расплачиваясь за ошибки прошлого. Митрополит московский Даниил уговорил Василия III сделать красивый политический жест, который мог бы укрепить его авторитет среди иностранных держав, — проявить милосердие к изменнику. Суровое сердце государя смягчилось, и он согласился на снисхождение. Хотя великий князь и не смог полностью простить Михаила Глинского за попытку предать его доверие и вернуться на службу к польскому королю Сигизмунду, он все же оставил его в живых, под неусыпным надзором стражи.

После свадьбы Елены и Василия минул год, наполненный придворными церемониями и приемами иностранных послов. Елена, снедаемая тягостными мыслями о заточенном родственнике и руководимая родственной заботой, решилась на отчаянный шаг — вымолить у мужа свободу для дяди.

— Василий, свет очей моих, пощади дядюшку Михаила Львовича, — просила она, искусно изображая любящую жену. — Пусть он и оступился, но ведь кровь-то наша, родной он теперь нам человек. Молю, пощади!

Василий, несмотря на свой суровый нрав, унаследованный от матери Софьи Палеолог, не смог отказать горячо любимой супруге.

— Быть по сему, — произнес он наконец, — но цена за его свободу будет высока.

Для освобождения Михаила Глинского потребовалось поручительство трех знатнейших русских бояр и огромный залог — пятнадцать тысяч рублей, достаточный для снаряжения целого войска. Кроме того, сорок семь виднейших бояр дали «двойную поруку», обязуясь в случае побега Михаила Глинского выплатить еще пять тысяч рублей в казну Московского княжества. Представители знатных боярских родов Шуйских и Бельских согласились участвовать в «двойной поруке» под сильным давлением лично Василия III.

— Что ж, — вздыхали бояре, — за родню приходится в поруку идти. Бог с ними, с этими деньжищами, лишь бы потом сие безумство не обернулось для нас бедой.

Так Михаил Львович, некогда опальный князь, вновь обрел свободу благодаря заботам своей племянницы. Никто тогда еще не догадывался, что судьба не единожды сведет всех этих людей, за него поручившихся, и что история Глинского при дворе Московского великокняжества только начиналась.

Елена сопровождала мужа в его бесконечных поездках по державе, но ее сердце оставалось равнодушным к государю. «Все эти земли, богатства, власть… — думала она, глядя на Василия, — все это пустое, просто прах. Что толку от трона, если нет любви!». Лишь при одном взгляде на князя Телепнева-Оболенского ее охватывало неудержимое, греховное желание. В глазах молодого воеводы она видела отблеск свободы, страсти и понимания — все то, что вызывало в ней бурю эмоций.

Однажды на веселом пиру по случаю празднования первых именин княжича Иоанна боярин-красавец, блистая парчовыми одеждами, изловчился незаметно приблизиться к великой княгине и, пожирая ее взглядом топазовых глаз, признался:

— В мире сем я не встречал никого красивее тебя.

— А ты, Иван Федорович, дерзок и смел! — ответила она, сохраняя невозмутимый вид, хотя внутри нее все вспыхнуло, отразившись на лице ярким румянцем. — Совсем как сокол, что на дичь бросается…

— Не сокол я, Елена Васильевна, а простой служивый человек, коему покоя нет ни днем, ни ночью с той поры, как ты во двор наш явилась.

— Поосторожнее, князь любезный, с глаголом сим страстным: услышит кто — беды не миновать ни тебе, ни мне, — прошептала великая княгиня, поспешно отходя. Однако, перед тем как скрыться, бросила на него взгляд, в котором он прочитал обещание.

Михаил Глинский, не упустивший ни одной детали этой встречи, удовлетворенно покачал головой…

Августовское солнце 1530 года словно сошло с ума, раскаляя добела древние стены Кремля. Двадцать пятое число месяца ознаменовалось не только зноем, но и криком, пронзившим тишину кремлевских покоев. Крик этот возвестил о начале новой жизни — о рождении Иоанна, наследника великокняжеского престола.

В палатах, украшенных золотом и бархатом, ликовали и праздновали без устали. Государь Василий, обычно суровый и властный, в этот день преобразился. Глаза его горели радостью, а из уст лились слова благодарности, обращенные к небесам. В знак признательности жене он сменил традиционное московское одеяние на польский кунтуш.

Пиры гремели на весь Кремль, вино лилось рекой, а золото сыпалось из царской казны на головы подданных, как из рога изобилия. Все радовались, прославляя долгожданного наследника, продолжателя рода Рюриковичей.

В тени всеобщего веселья, подобно луне, скрытой за ослепительным солнцем, таилась другая правда. Молодая княгиня Елена, утомленная бременем родов, взирала на бушующий вокруг праздник с отрешенным спокойствием. На ее бледном лице теплилась легкая улыбка, почти невесомая, как отражение былой жизнерадостности, но в глазах, обрамленных темными кругами усталости, читалась не радость, а глубокая, невысказанная грусть.

Елена, погруженная в глубокие раздумья, ощущала себя как сосуд, исполнивший свое предназначение. Она словно растворилась в тени своего сына, став лишь фоном для его величия. В душе, где еще недавно расцветали надежды и мечты, теперь царила безмолвная пустота. Она подарила Руси Иоанна, а что Русь подарит ей взамен? Признание? Уважение? Или бремя ответственности, которое вскоре ляжет на ее хрупкие плечи?

В безмолвной ночной тишине, когда Кремль спал глубоким сном, великая княгиня, склонившись над колыбелью своего первенца, смотрела на него с неизъяснимой грустью. Маленький княжич Иоанн дышал ровно и спокойно, не ведая о той бездонной пропасти, что лежала между ним и его отцом, великим князем. Любовь Василия к наследнику была подобна тусклому пламени свечи, едва мерцающему в ночной мгле.

Ее сердце, полное материнской любви, трепетало при взгляде на ребенка, в котором она видела черты не своего венчанного супруга, а того, кто по-настоящему владел ее сердцем — верного князя Телепнева-Оболенского. Она знала то, что скрывалось от других: хотя великий князь Василий и считался отцом ребенка, природа не наградила его даром продолжения рода. В своих молитвах она шептала не только о защите своего малыша, но и о сохранении великой тайны, которая могла бы разрушить не только ее жизнь, но и судьбу всего Московского княжества. Елена помнила печальную участь первой супруги великого князя: несчастную Соломонию Сабурову насильно постригли в монахини и заточили в дальний монастырь, чтобы навсегда скрыть правду от Василия III, который не догадывался о своем недуге.

При мысли о разоблачении великую княгиню охватывал страх, и ее сердце переполнялось тревогой за сына и любовью к его настоящему отцу.

В последнее воскресенье октября 1532 года Елена Глинская подарила великому князю еще одного сына — Юрия. Несказанную радость Василия III омрачило не столько известие о том, что ребенок родился глухонемым, сколько глаза младенца — небесного цвета, каким не обладал ни он, ни его супруга. Бурю предотвратила придворная повивальная бабка: она убедила государя, что многие дети рождаются с другим цветом глаз, но со временем он меняется. Василий взглянул на жену исподлобья, но Елена любовалась младенцем и делала вид, что не замечает обращенного на нее взгляда.

В тот же день опала обрушилась на князя Телепнева-Оболенского. Героя, защищавшего тульские земли от крымских татар, внезапно арестовали и отправили в Москву под стражей. Никто не знал, что послужило причиной столь внезапного гнева государя, но шепот пополз по стенам Кремля, связывая опалу молодого князя с рождением младенца Юрия.

Гнев Василия III смягчился, когда небесная лазурь в глазах его второго сына померкла, уступив место более привычному грозовому оттенку. Весной Телепнев-Оболенский получил прощение государя и был отправлен на службу в Каширу вторым воеводой — подальше от двора.

В начале ноября 1533 года во время охоты на медведя случилось несчастье.

Осеннее солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу свинцовых туч. В лесах под Волоколамском стоял пронзительный холод, пробирающий до костей, — предвестник скорой и суровой зимы.

Великий князь Василий, вырвавшись из окружения своей свиты, азартно преследовал добычу, не подозревая, что роковая стрела судьбы уже нацелена не в зверя, а в него самого.

Медведь, потревоженный гамом облавы, пытался спастись бегством. Но, раненный стрелой, выпущенной Василием, разъяренный зверь, как воплощение необузданной стихии, набросился на князя. Короткая, яростная схватка — и Василий, сраженный, рухнул на землю. Он отчаянно закричал вслед убегающему медведю, напуганному приближением людей. Кровь, алая и горячая, пропитала холодную землю.

Рана казалась пустяковой, всего лишь небольшой царапиной, но не заживала, а наоборот, ширилась, чернела, отравляя кровь ядом заражения. Княжеские лекари, обычно уверенные и высокомерные, сейчас оказались беспомощными; их лица выражали страх и растерянность. Они бормотали что-то о «злом роке» и «неизбежной судьбе», всеми силами стараясь переложить ответственность за случившееся на высшие силы.

В палате стояла гнетущая тишина, которую изредка нарушали глубокие вздохи великого князя и едва слышные молитвы его приближенных. В глазах Василия, еще недавно полных жизни и властной силы, теперь читались испуг и обреченность. Он, правитель огромной державы, оказался пленником собственного тела, не в силах противостоять неумолимой болезни. Государь всея Руси чувствовал, как жизнь, словно песок, утекает сквозь пальцы, оставляя после себя горечь нереализованных планов и страх перед небытием. В эти предсмертные дни он впервые осознал всю хрупкость человеческого существования, тщетность власти и величие неизбежного.

Елена Глинская нередко навещала великого князя вместе с детьми. Сердце ее сжималось от боли и сострадания к мучениям мужа. Однажды, чтобы порадовать его и отвлечь хотя бы на короткое время от мрачных мыслей, она принесла лакомое угощение, приготовленное ею самой: перепелиные яйца, фаршированные измельченным лососем.

Здоровье государя стремительно ухудшалось. Его перевезли в подмосковное Воробьево, где он, понимая, что смерть близка, составил духовную в присутствии митрополита Даниила. Великий князь просил бояр признать трехлетнего Иоанна наследником.

— Господа бояре, — хриплым голосом произнес он, — клянитесь служить моему сыну, как служили мне. Не допустите, дабы смута охватила землю русскую.

Отчаявшись, государь принял схиму, надеясь вымолить прощение и исцеление. Однако все его усилия оказались напрасными. Ангел смерти уже занес над ним свое крыло, и в первую субботу декабря 1533 года великий князь московский Василий III Иванович скончался.

На похоронах за гробом шел Телепнев-Оболенский, ни на шаг не отходивший от Елены Глинской. В этот скорбный час он стал для нее опорой и верным спутником.

Недавно князь вернулся с южных рубежей, где доблестно защищал русские земли вдоль реки Оки от нападений крымских татар. За проявленную доблесть и отвагу государь еще при жизни наградил его званием конюшего и назначил воеводой в Коломну. Но сейчас, оставив военные заботы, он неотступно находился рядом с великой княгиней, готовый разделить с ней не только бремя власти, но и ту страсть, что крепла в их сердцах в тени утраты.

— Что ждет нас впереди, Иван Федорович? — тихо спросила Елена, взглянув на него сквозь слезы. После погребения Василия III в Архангельском соборе она, изнеможенная, вернулась в личные покои.

— Впереди брань лютая, великая княгиня. Брань за власть державную, за чадо любимое, за… любовь святую, — молодой воевода не сводил с нее глаз, полных глубокой нежности.

И вот на эту зыбкую почву, напитанную горем и ожиданием смуты, ступила Елена Глинская. Молодая вдова, еще недавно прибывшая в златоглавую столицу наивной невестой, теперь держала в своих руках судьбу огромной державы. Воля покойного государя возложила на ее хрупкие плечи бремя ответственности за Московское великое княжество. Ей, двадцатипятилетней женщине, предстояло удержать в своих руках бразды правления, лавируя в бурном море интриг, где каждый придворный — акула, алчущая власти.

Внезапно ей вспомнились слова, сказанные однажды мужем: «Власти пол не ведом, Елена. Есть лишь крепость духа да дар прозрения, что иных превосходит».

В ее глазах, за пеленой скорби, уже теплился огонь решимости. Она стояла на вершине, одинокая и прекрасная, над бездной, полной предательства и лжи. Впереди ее ждали интриги, борьба за власть и любовь — трудный и опасный путь, усыпанный шипами и смертельными ловушками.

Суждено ли ей стать жертвой или победительницей в этой жестокой игре?

Время покажет…

Глава 1

Завещал Василий строго

Всем наследства понемногу!

Только братья тут в пролете,

Род их сгинет, как в болоте!

Глинская теперь у власти —

Ждите, братушки, напасти!

Солнце едва пробивалось сквозь узкие окна Грановитой палаты, окрашивая золотом лики святых на фресках. Но этот свет не мог проникнуть в души, скованные тревогой и честолюбием. Бояре и дворяне, облаченные в траурные одежды, замерли в напряженном молчании. Свечи, расставленные по углам палаты, отбрасывали мерцающие тени на их суровые лица. В воздухе витало ощущение перемен — осязаемое, как грозовые тучи в преддверии бури.

Митрополит Московский Даниил, облаченный в тяжелые, шитые золотом ризы, возвышался над собравшимися грозной фигурой. Он лично участвовал в составлении и заверении завещания Василия III, и государь назначил его одним из главных душеприказчиков. В его руках трепетал пергамент — завещание почившего великого князя Московского Василия III Ивановича, документ, который вскоре перекроит судьбы людей и целого государства.

— Слушайте все, — начал митрополит, — что пред смертью своей повелел Божьей милостью царь и государь всея Руси и великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский и Болгарский, и иных государь и великий князь Новгорода, Низовских земель, и Черниговский, и Рязанский, Волоцкий, Ржевский, Белевский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский и Кондинский Василий III Иванович…

В первом ряду застыли в тревожном ожидании братья почившего государя — князья Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий.

Юрий Иванович, с лицом, изъеденным оспой, сверлил митрополита тяжелым взглядом. В глубине его глаз скрывалась ярость, которую он с трудом скрывал за показным смирением. Князь помнил времена, когда они вместе с государем охотились и пировали. А теперь вынужден стоять здесь — ловить каждое слово завещания и бояться услышать то, что не поддавалось бы объяснению.

Андрей Иванович, напротив, старался сохранять спокойствие, но его напряженная поза и нервное подергивание щеки выдавали отчаяние. Обычно более мягкий и податливый, сейчас он испытывал гнев перед лицом надвигающегося унижения.

В их глазах, обращенных друг на друга, читались невысказанные упреки и разочарование в тех ожиданиях, которые они возлагали на жизнь.

Елена Глинская, хрупкая и изящная, казалась совершенно неуместной среди суровых мужчин. Однако в ее глазах горел твердый огонь, который выдавал стальную волю, скрытую под маской нежной красоты. Одетая в наряд из черного бархата и атласа, она сидела неподвижно. Ее темные, с медным отливом, волосы были уложены в изысканную прическу: густые пряди, собранные в виде короны, переходили в сложную конструкцию из мелких косичек, искусно переплетенных с золотыми нитями и жемчугом. Драгоценная филигрань обвивала высокий узел на затылке, где крупные алмазы сверкали, вторя пронзительному взгляду ее серых глаз. Каждое движение головы заставляло драгоценные камни в филиграни вспыхивать новыми гранями, создавая вокруг ее лица сияющий ореол. Серьги-подвески из чистого золота, тоже украшенные алмазами, спускались почти до плеч, создавая изысканную игру света. На шее красовалось ожерелье из крупного жемчуга, перевитого золотой нитью, — подарок Василия III по случаю рождения Иоанна IV.

Открытая прическа великой княгини соответствовала этикету, принятому для представительниц великокняжеского рода, и символизировала ее высокий статус. В то время как обычные женщины были обязаны скрывать волосы даже дома, правительницы могли появляться с непокрытой головой даже на официальных церемониях и заседаниях Боярской думы. Это воспринималось не просто как отклонение от правил, а как знак особого положения великой княгини и ее права на власть.

Елена Глинская ощущала на себе десятки взглядов, полных недоброжелательности, зависти и даже ненависти. Но именно сейчас ей надлежало оставаться надежной защитой для своего малолетнего сына Иоанна, единственной преградой на пути к анархии и междоусобице.

Трехлетний княжич уютно устроился на руках Агриппины Челядниной. Изредка он начинал хныкать, но заботливая мамка всегда находила способ его успокоить.

Рядом с великой княгиней на скамье сидел ее дядя, Михаил Глинский. Его темное, надменное лицо выражало смесь торжества и настороженности. Он хорошо знал цену власти, и теперь, когда она сама шла к нему в руки, готов был бороться за нее до последнего вздоха. Его проницательный взгляд внимательно изучал лица бояр, вычисляя среди них возможных союзников и противников.

Бояре Василий Шуйский и Семен Бельский каждый по-своему воплощали собой интриги и коварство московского двора. Бельский лебезил перед Еленой Глинской, выказывая ей показную преданность и сочувствие в невосполнимой утрате. Но в глубине его глаз читалась жажда власти, желание вырваться из тени. Шуйский, напротив, держался отстраненно, его лицо — непроницаемая маска. Старый и опытный, как вепрь, он видел взлеты и падения многих правителей. Сейчас он внимательно наблюдал за князьями Юрием и Андреем, оценивая их силу и готовность к бунту. Василий Васильевич знал, что в этой борьбе за власть победит тот, кто сможет правильно расставить фигуры на шахматной доске.

— Во имя Господа нашего и Пречистой Богородицы, по воле государя нашего Василия Ивановича… — голос митрополита, усиленный эхом каменных сводов, наполнил палату.

Бояре, застывшие в напряженном молчании, внимали каждому слову. Их лица, озаренные мерцающим светом свечей, выражали смешанные чувства тревоги и любопытства.

— …повелеваю и завещаю: во-первых, — митрополит сделал паузу, — приказываю сына своего, великого князя Иоанна, на попечение и защиту митрополиту всея Руси, отцу моему крестному Даниилу.

Среди бояр пробежал легкий шепот: имя митрополита прозвучало из его уст, как обет.

— Во-вторых, — продолжал глава Московской епархии, — оставляю на попечение митрополита всея Руси свою великую княгиню.

Свечи затрепетали от сквозняка, когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

— В-третьих, — его голос зазвучал еще торжественнее, — назначаю своим душеприказчиком митрополита всея Руси, отца моего Даниила, дабы он следил за исполнением моей последней воли.

Многие из бояр склонили головы в знак единодушного согласия и глубокого почтения к сказанному.

— В-четвертых, — священнослужитель обвел взглядом будущих наследников и правопреемников, — приказываю своим боярам князьям Василию и Ивану Шуйским, Дмитрию и Семену Бельским, Михаилу Воронцову… быть свидетелями сего документа.

Некоторые из упомянутых бояр поднялись со своих мест, подтверждая свою готовность исполнить волю покойного государя. Поднялся Семен Бельский, и весь его вид выражал почтительность. Князь при этом искоса поглядывал на великую княгиню. Василий Шуйский, оставшись сидеть на скамье, с улыбкой взглянул на Семена Федоровича. «Ах, пройдоха!» — промелькнуло в его голове, и на лице отразилось то, о чем он подумал.

— В-пятых, — голос митрополита зазвенел в тишине, — назначаю князя Михаила Львовича Глинского, князя Андрея Васильевича Старицкого, князя Михаила Семеновича Воронцова, князя Василия Васильевича Шуйского, князя Семена Федоровича Бельского, князя Михаила Юрьевича Захарьина и князя Михаила Васильевича Тучкова быть особо доверенными лицами в правлении державой.

Некоторые из бояр, как по команде, метнули свои взоры на старого боярина Глинского. Михаил Львович на мгновение встретился глазами с Воронцовым. Михаил Семенович приветливо улыбнулся ему и едва заметно кивнул. «Держись, я с тобой», — прочитал Михаил Львович в этом жесте и ответил тем же едва уловимым кивком. Затем он обвел взглядом тех, кто смотрел на него в этот момент. В глазах некоторых бояр он сразу заметил холодные искорки презрения и зависти и безошибочно определил в них своих будущих врагов. Свой привычный нейтралитет сохранял Захарьин: боярин не принадлежал к крупным феодальным кланам, открыто претендовавшим на власть, в отличие от Шуйских или Бельских, чем и заслужил доверие великого князя Василия III.

Елена Глинская не могла не заметить этот поединок взглядов; она с трудом подавила торжествующую улыбку и опустила глаза, чтобы скрыть свое удовлетворение.

— В-шестых, — прогремел голос чтеца, — приказываю сим боярам оберегать сына моего Иоанна до достижения им шестнадцатилетнего возраста.

Каждое слово завещания, произнесенное с особой торжественностью, падало, как камень в воду, вызывая волны размышлений среди присутствующих о будущем русской державы и маленьком наследнике престола. Казалось, даже воздух застыл в этот момент перехода власти от отца к сыну, от живого к мертвому, от прошлого к будущему.

После оглашения каждого пункта митрополит делал паузу, чтобы собравшиеся могли осмыслить услышанное. Затем он продолжал читать дальше, пока не были озвучены все ключевые положения духовной грамоты.

Наконец, митрополит Даниил, возвысив голос, перешел к самому тяжелому пункту завещания. Его взгляд остановился на князьях Юрии и Андрее, сидевших в первых рядах.

— Далее, по воле моей и для блага государства, объявляю следующее, — произнес он, и в палате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи.

Князь Юрий Дмитровский побледнел и так плотно стиснул зубы, что на скулах заходили желваки, а князь Андрей Старицкий судорожно сжал рукоять своего клинка, как будто опасался, что тот может выскочить из его рук и вонзиться в чью-то спину. Братья переглянулись, не замечая никого вокруг, а затем снова обратили напряженные взгляды на митрополита Московского.

— В-седьмых, — Даниил сделал паузу, давая возможность братьям осознать неизбежность сказанного, — князей Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, братьев моих младших, лишаю права иметь наследников по мужской линии, дабы не было распрей в государстве нашем.

По Грановитой палате пробежал ропот. Некоторые бояре опустили глаза, другие, наоборот, впились взглядами в побледневших князей.

— Запрещаю братьям моим вступать в брак без моего письменного дозволения, каковое не было и не будет дано. Удельные земли князей Юрия и Андрея после их кончины переходят в казну великокняжескую, — голос душеприказчика звучал непреклонно.

Юрий еще сильнее стиснул зубы от гнева, а Андрей ошарашенным взглядом уставился перед собой, будто не понимая, что происходит.

— И наконец, всем боярам и воеводам повелеваю не содействовать братьям моим в поисках невест и заключении браков. Сей запрет есть необходимость для сохранения целостности державы нашей, дабы не дробить земли русской и не давать повода к междоусобицам, — торжественно закончил митрополит Даниил чтение завещания.

Эти слова, сказанные с пастырской заботой, не смогли смягчить удар для опальных братьев. Их уделы, хотя и сохранялись за ними, но без права передачи наследникам, превращались в жалкую милостыню от великого князя. Сами они становились зависимыми князьями без всякой надежды на будущее. Братья покойного великого князя по его же собственной воле оказались в унизительном положении, лишенные права наследования и возможности продолжать свой род.

Первым не выдержал Юрий Дмитровский. С лицом, искаженным злобой, он вскочил со скамьи.

— Неужто дорогой наш братец лишил нас всего: жизни, имени — всего! — в его голосе клокотала ярость, перемешанная с горечью.

Андрей Старицкий сидел молча, сжимая кулаки так крепко, что костяшки пальцев побелели; в его глазах читались одновременно и отчаяние, и решимость.

— Не праведно сие решение! — сплюнул князь Юрий Иванович. — Он отнял у нас право мужеское! Право на семью, на рода продолжение! За что нам такое?

В тишине повисла тяжелая пауза. Все понимали: Василий III, стремясь к укреплению великокняжеской власти, видел угрозу в своих кровных братьях. Удельные князья, потомки Рюриковичей, всегда оставались костью в горле у московского престола. Однако цена, которую пришлось заплатить, оказалась слишком высокой.

— Что ж нам теперь делать? — рявкнул Юрий Дмитровский, глядя на брата с надеждой. — Покориться? Смирить душу с участью скопцов?

— Нет, брат, мы не скопцы, — ответил Андрей глухим голосом, в котором прозвучала угроза. — Мы — князья. И у нас есть право: на наследие, на жизнь.

Взгляд Андрея Старицкого метнул искры ледяной ненависти в сторону Елены Глинской. Этот взгляд, полный неприкрытой злобы, обжег великую княгиню, заставив ее сердце болезненно сжаться. Холодная волна прокатилась по ее груди, оставив после себя ощущение неминуемой беды.

Елена оставалась спокойной, даже сделала вид, что не заметила этого уничижительного взгляда. В ее глазах не отразилось ни тени страха, а только осознание надвигающейся бури и понимание, что каждый вдох теперь может стать последним. Она четко осознала, как хрупка власть в руках слабой женщины и как много врагов мечтают ее свергнуть. Но за этой внешней хрупкостью скрывалась стальная воля матери, готовой пойти на самые решительные меры ради будущего, которое она видела для себя и своего сына Иоанна.

Михаил Глинский угрожающей тенью застыл рядом. В каждом его движении, в каждой складке сурового лица читалась готовность в любой момент заслонить ее от надвигающейся опасности, принять на себя удар и уберечь от предательства. Его любовь к ней, как к источнику своего могущества, была всепоглощающей, готовой на самые немыслимые жертвы.

Князь Семен Бельский, словно застигнутый на месте преступления, поспешил отвести взгляд в сторону. В его опущенных глазах и нервном движении пальцев читалась трусливая надежда скрыть свои истинные, меркантильные намерения, утаить опасную игру, которую он вел за спинами других.

Старый боярин Василий Шуйский, напротив, не отрывал взгляда от этой напряженной сцены. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас плясал зловещий огонек. Как хищник, предвкушающий победу над раненой добычей, он радовался хаосу, который собирался вокруг, надеясь извлечь из него выгоду.

После того как слова завещания отзвучали под сводами Грановитой палаты, митрополит Даниил, очевидно изнемогший, объявил о начале священного обряда приведения к присяге трехлетнего Иоанна.

Маленький княжич, словно оторванный от земли ангел, стоял на возвышении, еще не понимая всей тяжести возложенной на него ноши. Вокруг него один за другим преклоняли колени бояре и вельможи — гордые, властные люди, от которых теперь зависела судьба всей державы. Они клялись в верности ребенку, но в их сердцах зрели честолюбивые замыслы и стремление к господству, готовые при первом удобном случае вырваться наружу и погрузить страну в хаос. И только маленький Иоанн, с широко раскрытыми от страха глазами, не догадывался, что вокруг него уже закручиваются интриги и зреет предательство. Его детство было отравлено борьбой за власть, и ему еще только предстояло узнать о самых темных сторонах человеческой натуры.

В палате, как в могильном склепе, снова воцарилась тяжелая тишина. Она давила на плечи, словно каменная плита, и резала слух зловещим безмолвием. Все, кто сейчас здесь находился, нутром чувствовали: зачитанное завещание — еще не финал, а только пролог к грядущей буре, первый акт в жестокой драме за обладание властью, за право решать судьбу Московского великокняжества.

Впереди их всех ожидали запутанные интриги и коварные заговоры, подлые предательства и кровавые столкновения, способные запятнать историю багряным цветом. Хрупкое равновесие сил висело на волоске, готовое рухнуть в хаосе междоусобиц. Однако каждый из упомянутых в завещании был готов пойти на все, чтобы склонить чашу весов в свою пользу и заполучить лакомый кусок власти.

В спертом воздухе витало напряжение, как перед грозой. Искры ненависти и амбиций, животного страха и неутолимой жажды власти, подобно рою светлячков, метались вокруг, предвещая скорый пожар — огонь, который, разгораясь, поглотит все на своем пути, оставив после себя лишь пепел и руины.

Судьба державы зависела от решения каждого из правопреемников, оглашенных в завещании Василия III, и эта ноша давила на них с непомерной силой.

Глава 2

Глинская, литовская кровь,

Москва не дарует ей любовь.

Бояре только зубы точат,

Русь они совсем заморочат.

На трон сей женка не годна,

Державу ждет, лютая, беда!

Всего месяц минул с той поры, как в народе вспыхнуло возмущение из-за скоропостижной смерти великого князя Василия III Иоанновича. Эта потеря болезненно пронзила сердца подданных, пробуждая в них страхи и тревогу за судьбу государства, которое оказалось в руках молодой вдовы и матери-регентши малолетнего правителя. Беспокойство охватило умы людей, и разговоры о будущем Руси заполнили улицы и площади, подобно бурному течению реки, стремящейся к своему руслу.

Москвичи с неприязнью отзывались о чужеземке, чья принадлежность к ненавистному литовскому роду Глинских вызывала у них явное недовольство. Ее регентство в их глазах выглядело не просто предосудительным, а угрозой, нависшей над государственными устоями. Критически настроенные горожане считали, что ее влияние на жизнь государства — это результат постороннего вмешательства, а правительница, окруженная родственниками, не способна понять истинные нужды русского народа. Навязчивое восхваление ее добродетелей — благочестия, справедливости, милости и мудрости — воспринималось простыми людьми как лицемерие и раболепие придворной знати, старающейся угодить новой власти.

В народе открыто говорили, что управление огромным государством, полным противоречий и вызовов, порой не под силу даже сильному мужу, способному выстоять перед лицом испытаний. А что уж говорить о нежной, чувственной женщине, чьи взгляды и убеждения формировались под влиянием временщиков, плотно окружавших княжеский престол, как тени, алчущие власти? С каждым днем недовольство росло, и в воздухе витала напряженность, предвещавшая бурю, которая могла обрушиться на головы тех, кто осмеливался надеяться на благополучие в эти смутные времена.

В сумрачных палатах Кремля, где веками сплетались интриги и ковались судьбы государства Российского, Елена Глинская чувствовала себя хрупкой ладьей, брошенной в бушующее море. Смерть мужа, Василия III, обрушилась на нее, обрекая на регентство при юном наследнике, Иоанне IV, — часто болеющем мальчике с глазами, полными страха и непонимания.

Молодая вдова часами сидела у окна, глядя на заснеженный Кремль, и в ее душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, она понимала тяжесть возложенной на нее ответственности, с другой — ощущала безмерную усталость от постоянного напряжения и страха. Каждый день приносил новые испытания: доносы, интриги, заговоры. Ночами она не могла уснуть, представляя, как враги плетут против нее заговоры, а утром снова появлялась перед боярами с гордо поднятой головой, стараясь скрыть свою тревогу за маской решительности. В этих сумрачных палатах она не только правила государством, но и училась оставаться сильной, несмотря на все страхи и сомнения, терзающие ее сердце.

Елена обвела взглядом палаты, украшенные тяжелыми бархатными занавесями, в полумраке которых золотом мерцали лики святых на иконах. Здесь, в этом сердце русской власти, воздух пропитался запахом ладана и старого дерева, а еще — запахом страха и честолюбия. Она ощущала на своих плечах бремя великокняжеской власти, напоминавшее ей каменную плиту, готовую раздавить в любой момент.

Одно только напоминание о Боярской думе вызывало у нее дрожь. Змеиный клубок из гордых князей и знатных родов, где каждый плел свою паутину интриг, ежедневно и еженощно грезя о власти. Да, формально они были ее опорой, а на самом деле — смертельной опасностью.

— Они взирают на меня, как голодные волки на добычу, — прошептала Елена, обращаясь к своему отражению в полированном зеркале. — Считают меня слабой, ибо я женщина. Думают, что я дрогну.

Она вскинула голову. Нет, не дрогнет! В ее венах текла кровь Глинских — гордых и бесстрашных воинов. Ее воля с детства ковалась в придворных интригах, и кому, как не ей, доподлинно известно, как играть в эту жестокую игру.

С первых дней регентства Елена сделала ставку на тех, кому она могла доверять, на тех, чьи интересы совпадали с ее собственными. На людей, преданных ей, а не старым боярским родам. «Нужно вырвать власть из их рук, — напряженно думала она, сжимая кулаки. — Нужно окружить себя верными людьми, чтобы уберечь сына и державу».

Двумя яркими звездами, вспыхнувшими на политическом небосклоне Кремля, стали князь Михаил Глинский, ее родной дядя, и князь Иван Телепнев-Оболенский, молодой и амбициозный боярин, связанный с первым родственными отношениями.

— Смутно у меня на душе, — обратилась она к Михаилу Глинскому, когда он вошел в ее покои; его лицо, изрезанное морщинами, выражало твердость и решимость. — Страшусь, что разорвут нас на части, ибо каждый в Боярской думе уже ножи точит, удавы плетет, козни строит, дабы ослабить нас и власть нашу разрушить.

Михаил Львович бесшумно приблизился к ней сзади:

— Не страшись, Елена Васильевна, я с тобой и ни в жизнь не отступлюсь. Мы — Глинские, и никому не позволим нас сломить или в страхе держать. Сумеем показать им всем, что есть подлинная власть.

На эти его слова она обернулась и пристально посмотрела ему в глаза. Тот выдержал взгляд — не дрогнул и не отвел глаз, в которых читались твердость и уверенность.

— А потому не убоимся козней их и лукавства, — произнес он проникновенным голосом. — Вместе силу нашу покажем, державу укрепим и врагов одолеем. Знай, Елена: в единстве наша сила, и никто не сломит нас, коли вместе стоять будем. Токмо слушай, не презирай мои слова — все они тебе в подмогу…

Родственные узы крепко связывали Михаила Глинского и Ивана Телепнева-Оболенского. Михаил Львович был женат на двоюродной племяннице князя Ивана, и эта семейная связь служила ей надежной опорой в правлении. Благодаря этому родству она могла рассчитывать на поддержку и защиту двух могущественных семей, к одной из которых принадлежала сама, — и это значительно укрепляло ее положение на троне.

Князь Иван Телепнев-Оболенский — совсем другое дело. Он, подобно свежему весеннему ветру, врывался в затхлую атмосферу боярских интриг, наполняя ее энергией и решительностью. Его молодость и задор были заметны в каждом движении, а в выразительных глазах цвета топаза горел яркий огонь честолюбивых стремлений. Елена Глинская сразу разглядела в нем эти качества и, понимая их ценность, всячески поддерживала его амбиции. Да, князь жаждал власти, но она верила, что эта жажда не разъедает душу, а направляет его энергию ей на благо.

Великая княгиня, равно как и все при дворе, знала о его военных успехах при Василии III. Однако теперь, после смерти великого князя, ей потребовались иные доказательства верности Телепнева-Оболенского.

Первым испытанием для молодого военачальника стала проверка его дипломатических навыков. Елена намеренно отправляла князя на переговоры с литовскими или крымскими послами, внимательно наблюдая за тем, как он отстаивает интересы малолетнего Иоанна IV. Острый ум Телепнева-Оболенского, его находчивость в дебатах с послами очевидно демонстрировали, что он готов бороться за ее интересы до конца. Каждое его слово, каждый жест и взгляд становились для нее приятным открытием — новой строкой в книге верности.

Следующим шагом стала проверка его навыков в управлении государственными делами. Елена Глинская доверяла Ивану Федоровичу контроль над важными административными вопросами, а затем наблюдала, как он справляется с бумажной волокитой и интригами Боярской думы. Его умение находить общий язык с чиновниками и при этом оставаться преданным ее курсу стало для нее важным знаком.

Особое внимание Глинская уделяла тому, как Телепнев-Оболенский реагирует на растущее влияние боярской оппозиции. Она намеренно ставила его в ситуации, где он должен был проявить преданность ей, а не старым московским родам. Например, поручала ему возглавлять заседания Боярской думы, где его задачей было отстаивать ее позицию. Князь прекрасно справлялся с такими поручениями, полностью оправдывая надежды великой княгини.

Елена также испытывала его на способность хранить государственные тайны: как он относится к секретам, кому доверяет, а кого держит на расстоянии. И то, как он бережно относился к доверенной ему секретной информации, стало для нее знаком, что он полностью заслуживает доверия.

Важным испытанием стала проверка его лояльности в финансовых вопросах. Глинская поручала Телепневу-Оболенскому контроль над некоторыми государственными доходами и расходами, наблюдая за тем, как он распоряжается казенными средствами. Его честность и преданность в управлении бюджетом окончательно убедили регентшу в том, что она нашла в нем верного соратника.

Так, убедившись в его преданности не на поле боя, а в хитросплетениях дворцовой политики, Елена Глинская окончательно сделала свой выбор. Князь Иван Телепнев-Оболенский стал не просто военным лидером, а ее ближайшим советником и доверенным лицом. Его роль в управлении великим княжеством с каждым днем становилась все более заметной.

Их союз, зародившийся в тени кремлевских башен, быстро стал несокрушимой опорой, способной преодолеть любые испытания, уготованные им судьбой. Хотя его военные таланты были известны и раньше, именно его преданность и сноровка в государственных делах сделали молодого воеводу незаменимым для молодой правительницы.

Елена доверяла ему как советнику и другу, способному понять ее тревоги и поддержать в трудную минуту. А он видел в ней не только регентшу, обремененную ответственностью за державу, но и женщину, измученную одиночеством, страхом и неуверенностью. В его глазах она находила утешение и поддержку, столь необходимые ей в этот сложный период укрепления престольной власти. Князь Иван стал для нее тем, с кем она открыто делилась своими сомнениями и опасениями, не страшась предательства.

Но даже эта, такая драгоценная и важная для нее связь, таила в себе серьезную опасность. Любовь к Телепневу-Оболенскому делала молодую женщину уязвимой, позволяя врагам использовать эти отношения и чувства против нее самой. Связь с молодым воеводой подрывала авторитет великой княгини и давала недоброжелателям повод сместить ее с поста регентши.

— Государыня, — сказал однажды ночью воевода-красавец, от одного вида которого у молодой вдовы подкашивались коленки, а сердце наполнялось истомой, — тебе я предан и буду служить верой и правдой. А посему клянусь, что не дозволю Боярской думе посягнуть на твою власть и жизнь государя-младенца.

— Не государыня еще, но я верую в тебя, Иван Федорович, всем сердцем, — ответила Елена, не сводя с него пристального взгляда.

— Ты государыня сердца моего!

Елена Глинская самодовольно улыбнулась и добавила:

— Но помни, власть — это не только честь, а еще и тяжкое бремя. Не злоупотребляй ею и не превозносись над другими, кто верен мне и моему сыну.

Князь поднял на нее взгляд своих лазурных глаз, вызвав в душе великой княгини бурю чувств:

— Все разумею и не допущу, чтобы власть затмила мне очи. Я буду служить тебе до последнего своего вздоха.

Елена Глинская выразительно взглянула на Михаила Львовича, стоявшего поодаль вместе с другими преданными боярами. Князь Глинский только и ждал этого сигнала — вмиг смекнул, что к чему. Он давно приметил, как племянница положила глаз на молодого вельможу, — еще в 1526 году, когда Телепнев-Оболенский состоял в чине на ее свадьбе с великим князем Василием III. Старый боярин втайне радовался этой связи и открыто проявлял готовность всячески ее укреплять, чтобы упрочить собственное положение при великокняжеском престоле.

Момент настал! Михаил Львович что-то коротко шепнул боярам, и те, обменявшись многозначительными взглядами, вместе с ним один за другим покинули палату.

Великая княгиня и молодой воевода остались наедине.

— Послужишь, значит, до последнего вздоха? — переспросила Елена Глинская, вплотную и недвусмысленно приблизившись к князю.

— Клянусь! — прошептал Телепнев-Оболенский, задохнувшись, когда почувствовал, как маленькая и нежная рука молодой женщины скользнула под полу его кафтана и крепко обхватила за промежность.

— Как поживает твоя супружница? — в голосе великой княгини прозвучала усмешка.

— Иринка гостит у батюшки своего, князя Осипа Андреевича.

— Отправил подальше от дворцовых передряг?

— Так и есть.

— Вот и правильно. Пускай там и остается, — предостерегающе прищурилась правительница, — ежели не хочет жизнь свою опасности смертельной подвергать.

Князь Иван Федорович понял намек и, завороженный красотой правительницы, кивнул в знак согласия. Внутри него все закипело от неистового вожделения, необузданной страсти, выпущенной на волю диким зверем, который уже не помещался в маленькой ладони Елены Глинской.

— Так, послужи мне… до последнего вздоха! — она привстала на носочки и, не выпуская из руки то, чем теперь полновластно владела, жарко поцеловала князя в губы…

Глава 3

Свеча в Кремле чуть оплыла,

Глинская клятву произнесла.

Не просто женка — а кремень,

Власть защитит хоть в этот день!

За сына встанет, как скала,

Пусть знают все: она сильна!

Несмотря на поддержку дяди и любовника, Елена Глинская чувствовала, что ходит по тонкому льду. Каждый ее шаг находился под пристальным наблюдением, и любое решение могло стать роковым. Боярская Дума, подобно хищному зверю, выжидала момент, чтобы наброситься на нее и растерзать.

Она понимала, что ей придется оставаться сильной, хитрой и беспощадной. Придется играть по их правилам, но при этом ни на йоту не отступать от своих принципов. Ей придется защищать свою власть и жизнь государя-младенца, даже если для этого потребуется запятнать руки кровью.

— Я выстою, — произнесла она тихо, глядя в окно на засыпающий Кремль. — Докажу им всем, что стану сильной и мудрой правительницей. Я сохраню трон для своего сына, чего бы мне сие ни стоило.

В промозглую тишину кремлевских покоев, пронизанную слабым светом оплывающей свечи, ее слова прозвучали с той сокрушительной силой, которой обладают только самые искренние клятвы. Не просто слова, а обещание, которое вырвалось из глубины ее души, стало залогом верности самой себе — измученной женщине, внезапно взвалившей на свои плечи бремя власти. Клятва, выкованная из страха и надежды, боли утраты и непоколебимой решимости. Присяга, которую ей предстояло сдержать любой ценой, даже ценой собственной жизни, потому что от этого зависела ее судьба, застывшая в хрупком равновесии над бездной политических интриг и внутренних угроз.

Елена Глинская, ощущавшая себя одновременно хрупкой былинкой и несокрушимой скалой, понимала, что живет в окружении хищных аппетитов и коварных замыслов. После кончины великого князя Московского Василия III Ивановича заботу о малолетнем Иване IV взял на себя опекунский совет, состоящий из семи влиятельных бояр. Вокруг молодой вдовы сплелась паутина, сотканная из честолюбивых замыслов и жажды власти. Каждый ее жест и каждое слово оценивались врагами с единственной целью — получить преимущество в борьбе за влияние на трехлетнего государя и, следовательно, прибрать к рукам всю власть в державе.

Михаил Глинский, наделенный покойным Василием III полномочиями главного (но не единственного!) советника, оставался для нее фигурой неоднозначной, вызывавшей сложную гамму чувств. Хотя он приходился ей родным дядей и по неписаным законам обязан был оберегать и поддерживать племянницу, Елена относилась к нему с определенной долей осторожности. Она уважала его опыт и мудрость, но доверять ему всецело все-таки осторожничала, ведь в этой опасной игре за власть даже кровные узы могут оказаться ненадежными. В его хитром взгляде, в каждой фразе, выверенной до последнего слова, читалось неприкрытое честолюбие и стремление к власти. Елена наблюдала день ото дня, как сильно он хотел укрепить свое влияние в Московском великокняжестве, как мечтал навсегда закрепиться у кормила правления, превратив ее регентство в плацдарм для достижения личных целей. Его советы, зачастую продиктованные корыстью и желанием манипулировать ситуацией в свою пользу, великая княгиня принимала с особой осторожностью: старалась отделить зерна истины от плевел лжи и интриг. Довериться ему безоговорочно — значило подписать смертный приговор и себе, и своему сыну, и всей державе, которой она сейчас правила.

Ночью, когда дети засыпали, а шумные придворные страсти утихали, Елена оставалась наедине со своими мыслями. Она задавалась вопросом, достаточно ли у нее сил, чтобы справиться с возложенной на нее ответственностью и защитить себя и своего сына от надвигающейся угрозы. В ответ на эти сомнения в сердце великой княгини рождалась непоколебимая решимость, подкрепленная клятвой, данной в тишине ночи.

Эта клятва стала для нее священной.

Холодный воздух просачивался сквозь неплотно закрытую раму, словно вторя ледяному страху, сковавшему ее сердце. Она смотрела в окно, спиной к Михаилу Глинскому, но кожей чувствовала на себе его пристальный взгляд.

— Елена, — произнес он мягко, почти ласково, — зачем терзаешь себя напрасными мыслями, коли у тебя есть я — твоя опора?

Она медленно повернулась к нему, в ее глазах плескалась буря: горечь, страх, недоверие.

— Опора? Это ты, Михаил Львович, называешь себя моей опорой — после всего, что произошло?

«Ах, змеюка же ты подколодная, — Глинский сузил глаза, и тень суровости промелькнула на его лице, — неужто намекаешь на перепелиное яичко с „чудесной“ начинкою, кое перед кончиной откушал твой благоверный? Так, это не я, а твоя матушка измыслила, как сотворить оное ядовитое лакомство и положить в самый рот великого князя, покамест все думали, что он от крови гнилой помирает», — но, опомнившись, он тут же вернул лицу прежнее выражение участливости.

— Елена, разумею твою скорбь. Василий отошел от нас слишком рано. Но именно потому ныне не время для слабости. Печься надобно о нашем грядущем, о твоем сыне…

— О моем сыне? — перебила его Елена, ее голос дрожал от еле сдерживаемого гнева. — Сладко, как всегда, ты глаголишь о моем сыне, а я-то хорошо вижу, как жадно ты глядишь на его престол! Думаешь, я слепа? Не ведаю, как сам ты плетешь интриги, подкупаешь бояр и шепчешь им на ухо ядовитые речи?

Глинский коротко шагнул к ней, его лицо выражало искреннее оскорбление.

— Воистину, все сие творю ради тебя! Мы ведь единой кровью связаны, посему желаю тебе и моему внуку-племяннику лишь благого! Желаю я утвердить нашу власть и надежно защититься от врагов. Кому же, ежели не мне, ты сможешь доверить сие дело?

— Защитить? — великая княгиня отступила на шаг. — Не лги мне! Ты хочешь узреть меня безвольной куклой в своих руках! Не обманывай себя, Михаил Львович, будто знаешь, как меня провести, — уж кто-кто, а я-то знаю тебе цену!

Глинский тяжело вздохнул, его плечи поникли. В эту минуту он словно примерял маску обиженного благородства.

— Ох, несправедлива ты ко мне, Елена. Обвиняешь в том, чего нету. Лишь стараюсь я, как бы помочь тебе удержать бразды правления. В державе смута, бояре в любой миг предать готовы, враги у рубежей копошатся… Нужна тебе крепкая рука, надежная опора.

— О, не хитри — сильная рука! — Елена усмехнулась, в ее голосе звучала ирония вперемешку с горечью. — Ты предлагаешь мне передать тебе мою волю, мое право вершить дела? Хочешь отобрать у меня все, что осталось после Василия Ивановича: его силу, его власть, его сына!

Думный боярин остановился, оглянулся в поиске кубка с вином. Нет, правительница не пьяна, значит, изливает душу, ищет, на кого переложить свой страх, терзающий ее. На мгновение в его глазах вспыхнуло раздражение, свойственное для всех из рода Глинских, но он тут же подавил его, решив, что чревато сердить и без того разгневанную женщину.

— Не глаголь безумий, Елена Васильевна. Я никогда не причинил бы тебе вреда. А желаю, дабы ты была в безопасности, дабы сын твой возрос достойным правителем. Разве сие есть преступление?

— Преступление — покрывать властолюбивые замыслы заботой, Михаил Львович, — глухим голосом ответила молодая женщина, глядя ему прямо в глаза. — Преступление — уповать на смерть супруга моего, на скорбь мою и слабость мою для захвата власти. Я знаю, что ты не остановишься ни перед чем, дабы добиться своего. Но и я тоже не сдамся. А буду бороться и не допущу обратить меня в пешку в игре твоей подлой.

Тишина повисла в палате, тяжелая и напряженная. В глазах великой княгини горел огонь решимости, а в глазах думного боярина застыл холодный расчет. Они стояли друг против друга, как два обезумевших хищника, готовые в любой момент броситься в смертельную схватку. Что ни говори, а в жилах каждого из них кипела одна кровь!

— Вижу, не желаешь ты внять мне, Елена. Но я готов быть тебе советником, верным помощником, коли доверишься мне сполна.

— Советником? Как же! Ты хочешь стать моей тенью, дабы управлять мной, как марионеткой!

— Слишком ты подозрительна, племянница, — покачал головой боярин. — Неужто не зришь, что я лишь помочь тебе желаю?

— У твоей «помощи» всегда вкус предательства, — усмехнулась Елена. — Думаешь, здесь позабыли, как ты и твои братья уже силились захватить власть при Василии Ивановиче?

— То было давно, — Глинский побледнел, вспомнив позор своей семьи после событий 1508 года, — и тебе тогда было всего два годка. Ныне я изменился и желаю лишь добра для тебя и для державы.

— Довольно глаголить одно и то же! Изнемогла я от сих бесед. Все, уходи! — махнула она рукой.

Глинский, помедлив, зашагал к выходу. Когда за ним закрылась дверь, Елена тяжело опустилась в кресло. Ее била мелкая дрожь, а в висках стучало от напряжения.

«Что я сотворила! — подумала она, прижимая руки к груди. — Ужели я впрямь стала такой подозрительной?». Она закрыла глаза, пытаясь унять волнение. Перед глазами стоял образ дяди — его бледное лицо, сжатые в тонкую линию губы. «В одном он прав — я стала слишком осторожной. Но как иначе, когда вокруг плетутся заговоры?» Она обхватила голову руками, чувствуя, как усталость накатывает волнами.

В дверь осторожно постучали. Елена вздрогнула и подняла голову:

— Войдите, — сорвалось с ее уст безвольным вздохом.

Дверь тихонько скрипнула, и в покои великой княгини вошел Иван Телепнев-Оболенский. В его взгляде отражалось беспокойство.

— Что здесь стряслось? — спросил он. — Михаил Львович выходил отсюда в гневе.

— Повздорили мы, — устало улыбнулась Елена. — Я стала чересчур недоверчивой.

Телепнев-Оболенский присел перед ней на корточки, нежно взял ее руки в свои ладони, и Елена с облегчением вздохнула, ощутив их тепло.

— Не недоверчива ты, а осторожна. И сие — вещи разные, — сказал он, поглаживая ее руки. — В твоем положении нельзя быть беспечной.

— Но и жить в вечном страхе негоже. Боюсь я, что превращаюсь в тень самой себя

— Неправда, ты становишься мудрой правительницей, которая ведает цену предательства.

— Думаешь, что я поступаю верно?

— Уверен, ибо ты печешься не только о себе, но и о державе. А сие — главное.

Его слова немного успокоили Елену.

— Благодарствую, — она с улыбкой коснулась пальчиком его губ, — ты всегда ведаешь, как воротить мне силы. А теперь ступай, вели готовиться к вечернему совету бояр-опекунов — много дел накопилось.

Князь покорно кивнул, но не спешил уходить. На смену беспокойству в его глазах появилось лукавое выражение.

— Я ворочусь ночью, — прошептал он, целуя ей руку, — дожидайся меня, моя государыня, — и быстрым шагом направился к выходу.

Елена Глинская посмотрела ему вслед, и внутри нее разлилось приятное тепло. В нем она нашла не просто советника и помощника — он стал для нее опорой в этом сложном мире дворцовых интриг. Его присутствие дарило ей спокойствие и уверенность, позволяя на мгновение забыть о тяжести власти. В глазах князя она видела искреннюю заботу и преданность — бесценный дар для женщины, отягощенной бременем своих обязательств.

«Как же мне посчастливилось с ним, — подумала она, глядя на закрытую дверь. — Он не ищет власти ради власти, он совсем не похож на дядю».

А вместе с теплом сердце захлестнула горечь. Елена знала, что их отношения никогда не смогут перерасти во что-то большее: ответственность за государство, бремя власти и маленький сын не позволяли ей полностью отдаться чувствам. Однако даже самая сильная женщина иногда нуждается в простом женском счастье, которое для нее, великой княгини, навсегда останется недосягаемой мечтой.

Глава 4

Зеркало — кошмар ночной,

Ведьма там трясет рукой.

Свиток рвет — судьбе венец,

Сыну княжьему конец!

Птиц ужасных слышен крик —

Карлики слетелись вмиг.

Ужас и тоска вполне

Ждут Елену в этом сне.

…студеный ветер пронизывает.

Елена стоит на заснеженном кремлевском крыльце и цепенеет от холода, превращаясь в ледяную статую. В побелевших пальцах она крепко сжимает символ надежды, который стал для нее проклятием, — маленькую корону своего сына, юного Иоанна. Но вместо ожидаемого сияния самоцветов корона источает зловещую, пульсирующую кровь. Алая влага струится по ее рукам, оставляя липкий и леденящий след ужаса.

С каждой упавшей каплей перед ее глазами разверзается бездна невообразимого кошмара. Кровь превращается в скопление живых, извивающихся змей, каждая из которых не больше мизинца, но с выражением ярости, достойным обитателей ада. Змеи, будто одержимые бесами, впиваются своими крошечными, но смертоносными зубами в нежную кожу Елены. Адская боль, словно раскаленное железо, пронизывает ее насквозь, выжигая не только плоть, но и душу. Елена застывает в безмолвном ужасе, стиснув зубы до хруста, чтобы не выдать ни единого стона, ни малейшего признака слабости.

Багровое зарево, похожее на распоротое брюхо небесного чудовища, разгорается за неприступными стенами Кремля, жадно облизывая зубчатые башни языками адского пламени. Небо, еще недавно бледное и зимнее, теперь истекает кровью, отражаясь в замерзшей глади Москвы-реки и превращая ее в багровую ленту, опоясывающую город страха.

Море факелов колыхается внизу, неистовое и зловещее, будто вырвавшийся из преисподней сонм демонов. Каждый огонек — глаз, горящий ненавистью, каждая искра — частица расколотой души. Дым, густой и едкий, пропитывает воздух запахом гари и отчаяния, оседая на лицах толпы пеплом рухнувшей надежды.

Голоса, хриплые от крика и промерзшие до костей, сливаются в единый первобытный вой. В нем слышатся стоны голодающих, проклятия обездоленных, шепот безумия, рожденный в темных углах человеческой души. Этот зловещий гул проникает в мозг, под кожу, заполняя собой все пространство, лишая рассудка и воли. Кажется, сама земля дрожит под натиском этой неукротимой ярости.

Толпа, обезумевшая от горя и отчаяния, напоминает живой, пульсирующий организм, ведомый лишь инстинктом выживания и жаждой мести. В глазах — лишь отражение пляшущего пламени и звериная злоба. Лица, искаженные гримасой ненависти и жаждой возмездия, кажутся масками, надетыми самой смертью.

Эти люди движутся как одно целое, не замечая преград и сметая все на своем пути. Топот тысяч ног устрашающей поступью самой судьбы отдается гулким эхом в узких переулках. Они требуют жертвы, требуют искупления за годы страданий и унижений. Каждый крик, сорвавшийся с их пересохших губ, полон первобытной ярости и безысходности.

Их крики погребальным звоном разносятся над заснеженной Москвой и проникают в самые отдаленные уголки, вызывая леденящий душу страх. Слова, сорвавшиеся с губ обезумевшей толпы, просты и беспощадны, как приговор:

«Кровь за кровь! Смерть тиранке!»

Оторвавшись от этого жуткого зрелища, Елена всеми силами старается унять дрожь и спешит укрыться в своих покоях. Ей чудится, что за каждым углом, в каждой тени притаилось нечто зловещее, готовое в любой момент наброситься на нее, истерзать в клочья.

Она в ужасе останавливается в центре покоев и с непониманием смотрит на огромное старинное зеркало, занимающее всю стену от пола до потолка. Его поверхность, обычно отражающая свет, сейчас кажется черной, как бездна, и зловещей.

Елена невольно приближается, завороженная и испуганная одновременно. И то, что она видит в этой зловещей зеркальной глубине, повергает ее в еще больший ужас, парализует волю и разум.

В отражении она видит себя, но не такую, какая сейчас, а свою состарившуюся копию: старую, иссохшую ведьму, чья кожа похожа на пергамент, натянутый на кости. Седые, спутанные волосы свисают неровными прядями, обрамляя лицо, изрытое морщинами, словно сетью трещин на древнем надгробии. Но самое страшное — глаза. В них нет ничего человеческого, лишь горящие угли ненависти, красные от вечного пламени ада.

В костлявых руках, дрожащих от неистовой энергии, страшный двойник сжимает свиток. От пожелтевшего пергамента веет могильным холодом, который проникает под кожу и замораживает кости. Елена узнает этот документ — это родословная ее сына Иоанна, написанная красивым почерком. В нем указано его право на престол и родство с великими Рюриковичами. Каждая буква — частица будущего ее сына, его власти и судьбы.

Ведьма окидывает Елену взглядом, полным презрения, и ее губы искривляются в усмешке, обнажая жуткий частокол гнилых, почерневших зубов, словно вырванных из челюсти давно погребенного мертвеца. От ее дыхания веет могильным холодом и тошнотворным запахом разлагающейся плоти — запахом смерти, пропитавшим ее до костей.

И вот начинается ритуал осквернения.

Костлявые пальцы смыкаются на пергаменте свитка. Старая иссохшая кожа на руках натягивается, как на мумии, и трескается, обнажая сеть черных пульсирующих вен. Ведьма рвет свиток медленно, на мелкие неровные клочки, наслаждаясь действом, будто отдирая куски живой плоти.

Каждый раз, когда рвется бумага, слышится шепот, проникающий ледяными иглами в самое сердце. Шепот превращается в грозные проклятия, которые отравляют душу и лишают рассудка.

Голос старухи звучит как скрежет трущихся друг о друга костей, как предсмертный хрип повешенного, как вой ветра в пустых глазницах черепа:

«Твоя кровь — моя плата, твоя надежда — моя пища…» — шипит она, и эхо ее слов дрожит в воздухе.

«Ты не сможешь спастись, даже если будешь молиться», — добавляет она с усмешкой, и в этом звуке сквозит зловещая радость.

С каждым клочком, летящим в воздух, Елена теряет частичку надежды, и будущее ее сына становится все более туманным. Тьма проникает в ее разум ядовитым дымом, заполняя его ледяным ужасом и всепоглощающим отчаянием. В зеркале она видит своего Иоанна: свет в глазах ребенка угасает, а улыбка на его губах превращается в гримасу боли.

«Нет, не смей! — кричит Елена, падая на колени и протягивая к зеркалу руки. — Умоляю, отпусти его!»

«А-ха-ха, твои мольбы бесполезны, ты уже не сможешь его спасти!» — насмехается ведьма, отрывая очередной клочок.

Елена смотрит на нее в немом страхе. Нет, это не просто уничтожение бумаги — это ритуальное убийство судьбы; каждый клочок — частица жизни, безжалостно вырванная из ткани бытия!

Ведьма, наслаждаясь ее страданиями, продолжает свой чудовищный ритуал, приближая к неминуемой гибели. Ее глаза горят безумным огнем, отражая торжество зла, и в этом пламени Елена видит зияющую пустоту, вечную и безжалостную.

«Скоро ты поймешь, что все твои надежды — химера!» — хрипит старуха злорадно, торжествуя и упиваясь предвкушением бесконечного ужаса.

Внезапно, словно под ударом невидимого молота, зеркальная гладь покрывается сетью трещин. Они расползаются и разрастаются, углубляясь и расширяясь. Стекло вздрагивает, судорожно содрогается и вдруг взрывается с оглушительным треском, осыпая Елену градом ледяных осколков. Невыносимый холод пронизывает тело до самых костей, как будто сама смерть коснулась ее своим ледяным дыханием.

И вот из разверзшейся черной бездны, из самого нутра зеркального кошмара вырывается рой черных, склизких птиц. Их перья кажутся пропитанными тьмой, а когти скребут по воздуху, оставляя за собой невидимые царапины ужаса. Они кружатся в безумном вихре, их очертания искажаются и меняются, превращаясь в уродливые человеческие фигуры.

И вот ужас достигает своего апогея: птицы уменьшаются, сжимаются, превращаясь в злобных карликов — двойников Иоанна. Но это не просто копии — их лица искажены гримасой ненависти, а глаза горят дьявольским красным пламенем. Они с пронзительным писком и клекотом носятся вокруг Елены, и их голоса сливаются в жуткий, нечеловеческий хор, эхом отдающийся в стенах палаты.

«Ты не сможешь спасти его! Ты обречена! Поражение ждет тебя!» — каждый клекот звучит как удар ножа.

Елена кричит, закрывает лицо руками; она уже не в силах бороться с леденящим ужасом, сковавшим ее тело, с тем безумием, которое настойчиво заглядывает ей в глаза, суля нескончаемый кошмар.

Охваченная паникой, она пытается оттолкнуть их, но ее руки проходят сквозь их призрачные тела. Собрав всю свою волю, Елена кричит, полная отчаяния: «Я не позволю вам забрать его! Он — мой сын, моя надежда!» — и в ее голосе звучит сила, подкрепленная любовью ко всему, что связывает ее с Иоанном, готовностью бороться за него до конца.

С каждым словом ее страх начинает отступать, а птицы, взвиваясь кверху и истошно вопя, стремительно опадают вокруг, гулко ударяясь своими маленькими уродливыми тельцами о пол.

В сыром, пропитанном запахом тлена воздухе застывает гнетущая тишина, предвестница очередного немыслимого ужаса. Кажется, будто сама тьма, клубящаяся в углах палаты, затаила дыхание, ожидая решающего момента.

Елена делает шаг вперед, но каждый дюйм дается ей с неимоверным усилием. Холодный пот пропитывает ее одежду, липнет к коже. Внутри, в самом сердце, вспыхивает крошечная искра отчаяния, разжигая костер на время забытой ярости.

Она оглядывается и видит лица предков, застывшие в вечности на пыльных портретах. В их глазах — отражение ее судьбы, бремя, которое они передали ей по наследству вместе с родовой кровью. Кровь Глинских — кровь воинов, магов, людей, не сломленных ни голодом, ни войной, ни проклятиями. И эта кровь — ее единственное оружие против надвигающейся тьмы.

«Я — Глинская!» — выдыхает она, и голос ее, сначала дрожащий от страха, крепнет, становится гулким, наполняя затхлое пространство первобытной мощью.

Каждое слово разносится по палате пронзительным ударом колокола и пробуждает древние силы, спящие под толщей веков.

«И не убоюсь вас! Подите прочь!» — кричит Елена в слезах ярости, готовая голыми руками сразиться с невидимым врагом, и в этот момент тьма начинает медленно отступать.

Вокруг — искаженные птицы, сотканные из кошмаров и теней, корчатся в предсмертной агонии. Их оперение, словно сгнившие лохмотья, осыпается в удушливый пепел. Иссушенные клювы раскрываются в беззвучном крике, а глаза, полные безумного ужаса, лопаются, источая зловонную жижу. Вся стая превращается в клубы густого черного дыма, который, извиваясь змеями, исчезает в воздухе, оставляя после себя лишь тошнотворный запах разложения.

Зеркало, до того извергнувшее из себя множество осколков, вдруг начинает медленно восстанавливаться. Все осколки, повинуясь чьей-то воле, возвращаются на прежнее место, скрепляясь друг с другом невидимой силой. В глубине зеркала вновь отражается свет, слабый и трепещущий, но все же свет, который постепенно прогоняет тьму из древних покоев.

Елена чувствует, как к ней возвращается сила, как дух, до этого скованный ужасом, расправляет крылья. Она больше не беспомощная жертва, дрожащая перед лицом неминуемой гибели, а воин, готовый сражаться за свою жизнь и жизнь своего сына!

Но, увы, недолго длится миг триумфа.

Из самой глубины зеркала, из мрачной бездны, где отражения искажаются до неузнаваемости, раздается леденящий кровь смех. Не человеческий, а похожий на хриплый вой, наполненный злобой и презрением. Смех ведьмы, столетия назад проклявшей род Глинских, снова обрекает их на вечные страдания.

«Убогая смертная! — шипит голос, проникая в сознание Елены, отравляя ее мысли. — Думаешь, что справилась, победила? Как бы не так! Это токмо начало!»

«Замолчи, карга! Ты немощна и навек заточена в оном зеркале!» — отвечает Елена, собрав остатки сил противостоять зловещей тьме.

«Не-е-ет, твои страхи, они как пиявки будут навсегда к тебе прилипши, душу твою пить будут! Они будут расти, крепнуть, пока не согнут и не сломят твои косточки! Не убережешь ты его, нет! Сынок твой — моя добыча, никуда не денется!»

Ужас новой волной накрывает Елену, сковывая ее тело студеными объятиями. Она видит в зеркале лицо своего сына, искаженное страхом и болью. Сердце разрывается от бессилия и отчаяния.

«Я не сломлюсь, не жди, яга проклятая! — кричит она, сражаясь с собственным страхом. — Смогу уберечь своего сына от твоего проклятья, а тебя навек изведу!»

Елена произносит эти слова как заклинание и с решимостью делает шаг вперед, к зеркалу, — навстречу злу, несущему смерть…

Глава 5

Тучи над Москвой сгустились,

Власть бояре ощутили.

Шуйский с Бельским затаились,

Глинских оба не возлюбили.

Елена путь им преграждает,

Князей к трону не пускает!

На заседании Боярской думы Михаил Глинский огласил решение великой княгини о выдвижении двух кандидатур на посты главных советников при малолетнем Иоанне IV — своей и Ивана Телепнева-Оболенского. Этим заявлением Елена Глинская официально закрепила свое ближайшее окружение и определила главных помощников в управлении государством.

По Треугольной палате прокатилась волна возмущения. Столь непредвиденное решение вызвало бурю негодования среди бояр, которые обрушили на правительницу ненавистные взгляды. Многие знатные бояре убежденно считали, что право единолично влиять на государственные дела должно принадлежать именно им, представителям самых родовитых семейств.

Особенно болезненно эту ситуацию восприняли князь Василий Шуйский и боярин Семен Бельский, чье положение при дворе в последнее время заметно пошатнулось. Этих высокородных дворян возмутил сам факт рассмотрения двух кандидатур. Они опасались затяжной борьбы за власть, которая могла привести к расколу в правящих кругах. Кроме того, ни Глинский, ни Телепнев-Оболенский не могли сравниться с родовитыми московскими боярами по древности рода и богатству.

Возмущение нарастало. Бояре перешептывались между собой, бросали настороженные взгляды то на Глинского, то на Телепнева-Оболенского. Некоторые уже начинали втайне обдумывать, чью сторону занять в грядущем противостоянии, другие задумывались о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру.

Ситуация накалилась до предела. В воздухе повисло напряжение. Казалось, еще немного, и Боярская дума превратится в поле боя.

Михаил Глинский чувствовал, как тяжелая атмосфера давит на него, но старался сохранять внешнее спокойствие. Его взгляд, холодный и решительный, медленно скользил по лицам присутствующих, будто предупреждая: «Тот, кто поддержит моего соперника, станет моим врагом». А сторонники Телепнева, в свою очередь, обменивались многозначительными взглядами: «Время покажет, кто достоин высшей власти».

Елена Глинская находилась в своих покоях, откуда наблюдала за происходящим в Треугольной палате через специальное окошко, занавешенное тонкой тканью, чтобы ее не могли увидеть. Ей, как женщине, не позволялось открыто присутствовать на заседаниях, но она нашла способ находиться в курсе всех решений и влиять на них, оставаясь при этом за кулисами.

Окошко, искусно замаскированное под один из многочисленных резных узоров, было выполнено мастером-стеклоделом из тонкого муранского стекла, которое практически сливалось с каменной кладкой, если не знать, куда именно смотреть. Окошко бесшумно открывалось и закрывалось с помощью специальной задвижки в виде резного деревянного бруска. Когда Елена хотела остаться незамеченной, она просто закрывала его, и тогда стена выглядела совершенно целостной. Бояре, привыкшие к сложной системе помещений Кремлевского дворца, просто не обращали внимания на этот участок стены, считая его частью декоративной отделки.

Великая княгиня с удовлетворением отметила, как искусно ей удалось столкнуть двух самых влиятельных претендентов: предложив сразу две кандидатуры, она не только ослабила свое прямое влияние на принятие окончательного решения, но и спровоцировала их на противостояние друг с другом. Теперь каждый из претендентов будет стремиться доказать свою незаменимость, что позволит ей манипулировать ими обоими. Более того, их конкуренция поможет ей сохранить баланс власти, не позволяя ни одной из сторон возвыситься слишком сильно. Глинская знала: пока они будут бороться друг с другом за влияние и признание, реальная власть останется в ее руках, а она сможет использовать их соперничество, чтобы укрепить свое положение при малолетнем сыне.

В ответ на заявление Глинского раздался громкий голос князя Ивана Шуйского:

— Неужто мы станем слушать выскочек и чужеземцев? Где это видано, чтобы боярин без роду и племени решал судьбы державы? — его слова эхом прокатились по палате.

Василий Шуйский с одобрением посмотрел на брата.

Бояре начали подниматься со своих мест, переговариваясь между собой:

— Как можно доверять власть человеку без роду?

— Глинские — пришлые, не достойны сего доверия!

— А Телепнев — любодей правительницы, а не радетель за государство!

Елена Глинская побледнела, услышав такое в свой адрес, но постаралась совладать собой и сохранить спокойствие.

Телепнев-Оболенский сжал рукоять меча, готовый в любой момент отразить нападение.

Глинский почувствовал угрозу и громко произнес:

— Братья-бояре! Не забывайте, кто держит в руках истинную власть! Пока жив юный государь, правит его матушка — великая княгиня Елена Васильевна! А мы лишь верные ей слуги!

— Слуги, говоришь? — выступил вперед Иван Федорович — один из братьев Бельских, чей бунтарский дух не позволял ему долго хранить терпение. — Больше похоже, что ты и сей вот самый, — небрежно указал он на Телепнева-Оболенского, — желаете обратить Боярскую думу в свой притон!

Его брат Семен Федорович положил руку ему на плечо, призывая сдерживаться, но тот упрямо оттолкнул его руку.

Напряжение достигло предела. Некоторые бояре уже обнажили оружие, другие готовились последовать их примеру. В воздухе запахло кровью и заговором.

Василий Шуйский, понимая, что ситуация выходит из-под контроля, топнул ногой.

— Довольно! — крикнул он и взглядом призвал Семена Федоровича утихомирить своего брата Ивана Бельского. — Созываю экстренное заседание через три недели после сороковин государя нашего Василия Ивановича. Ко времени сему все вы должны будете привести свои доводы и аргументы. А покуда толковать нечего — разойдись! — повелел он на правах председателя Думы.

Бояре неохотно начали расходиться, испепеляя друг друга ненавистными взглядами.

Михаил Глинский и Иван Телепнев-Оболенский поспешили к правительнице — совещаться, как им укрепить свои позиции перед предстоящим заседанием.

В зале остались только стражники и несколько дьяков, которые собирали разбросанные в пылу спора бумаги и оружие.

А над Москвой сгущались тучи, предвещая неспокойные времена.

Когда Василий Шуйский и Семен Бельский покидали Кремль, они лишь мельком взглянули друг на друга. Однако уже через час Василий Васильевич принимал Семена Федоровича в своем теремном дворце на Юрьевской улице.

Тяжелые занавеси в просторной, богато убранной горнице думного боярина Василия Шуйского, казалось, впитывали в себя последние лучи заходящего солнца. Комната погружалась в полумрак, и только отблески жара из огромной печи плясали на суровом лице старого князя. Василий Васильевич, согбенный годами и политическими бурями, сидел в кресле, взгляд его был устремлен в никуда, словно он пытался разглядеть в сумраке грядущие события.

Его лицо с резкими, будто выточенными чертами, дышало той суровой властностью, какая свойственна бывалым дельцам, не раз проверявшим на прочность свою удачу. Глаза у него были посажены глубоко, как у человека, привыкшего всматриваться в суть вещей; они пронизывали собеседника насквозь, ничего не оставляя незамеченным. В этих глазах читалась та особая проницательность, которая приходит лишь с годами, прожитыми среди интриг и заговоров. Высокий лоб, покрытый темными волосами с благородной проседью, говорил о многом: о пережитых невзгодах, о бессонных ночах, проведенных в думах о делах государственных. Густая борода, обрамлявшая лицо, придавала его облику ту необходимую строгость и весомость, какая приличествует человеку его положения.

— Ишь, как они вокруг трона вьются, словно мухи на мед! — прорычал князь, нарушая тишину, и голос его звучал хрипло и злобно, как скрежет металла. — Глинский да сей выбритый, на бабу похожий … как его… Телепнев-Оболенский! Совсем литовка ослепла, что ли? В двух шагах узреть не может, кто истинные слуги государевы, а кто — выскочки, лизоблюды!

В углу комнаты тенью притаился князь Семен Бельский. Высокий, сухопарый мужчина с аристократическими чертами лица и горделивой осанкой, он являл собой истинный образ русского дворянина. Темные, чуть тронутые сединой волосы его были аккуратно подстрижены, а небольшая клиновидная бородка оттеняла впалые щеки. В надменном взгляде серых глаз, пронзительно взиравших на окружающих, читалась та властная уверенность, которая свойственна людям, привыкшим повелевать.

Бледное лицо князя почти сливалось с полумраком, и лишь холодный блеск глаз выдавал его присутствие. Он медленно, крадущейся походкой приблизился к Шуйскому.

— Василий Васильевич, гневаться — дело последнее, когда дело касается власти, — прошипел Бельский, его голос был таким же холодным и расчетливым, как и взгляд. — Тут нужны не вопли, а разум и ухищрения. Елена Васильевна — вовсе не простушка. Окружила она себя сими временщиками единственно за тем, что страшится нас с тобой.

Шуйский резко вскинул голову, его глаза сверкнули яростью:

— Боится? Меня ли? Да я ж за сей престол кровь проливал, живота своего не щадя, когда она еще пеленки пачкала! Я — потомок суздальских князей! А кто такой сей Глинский, что он вообще собой представляет!

— Недостойно нам презирать врага, Василий Васильевич, — Бельский усмехнулся, но усмешка эта выглядела безрадостной и какой-то зловещей. — Глинский опытен и хитер, аки старый лис, и, что хуже всего, обладает влиянием на великую княгиню. А влияние, самому тебе известно, — есть власть.

Шуйский тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он прекрасно понимал, о чем говорит Бельский, ведь сам нередко прибегал к подобным уловкам.

— Что ты предлагаешь, Семен Федорович? — спросил устало.

Бельский медленно, бесшумно приблизился к печи, и огонь, осветивший его лицо, подчеркнул тонкие губы и острый подбородок. В этот момент он выглядел воплощением хитрости и коварства.

— Нам должно убедить великую княгиню, что сей выбор опасен для нее самой, — произнес он, глядя прямо в огонь. — Убедить не словами, а деяниями. Приневолить ее засомневаться в преданности сих выскочек. Посеять зерно раздора, что прорастет и отравит их союз.

— И как ты оное дело себе представляешь? — нахмурился Шуйский.

— У всякого человека есть уязвимое место, Василий Васильевич, — Бельский повернулся к нему, и в глазах его вспыхнул недобрый огонек. — У всякого… Даже у Елены Васильевны. Надлежит лишь отыскать его и в дело толковое обратить.

Наступила тишина, которую нарушало только легкое потрескивание дров в печи. Шуйский, не произнося ни слова, смотрел на Бельского тяжелым, испытующим взглядом, пытаясь разгадать его замысел. Он знал наверняка, что этот человек готов пойти на все, даже на самые низкие поступки, чтобы достичь поставленной цели. И это его сейчас не на шутку пугало. Однако, с другой стороны, он понимал, что другого пути изменить ситуацию в свою пользу у них нет.

— Хорошо, — наконец произнес Шуйский твердым голосом, несмотря на усталость, подпитываемую изо дня в день болезнью. — Я согласен. Но ежели, Семен Федорович, не отыщем чего убедительного супротив регентши, головы полетят у обоих.

— Риск, Василий Васильевич, — занятие благородное, сколько же раз на ратном поле к нему прибегали в минувшие времена! — усмехнулся Бельский.

— Что правда, то правда, друг мой, Семен Федорович…

Они обменялись взглядами, в которых читалось взаимное недоверие. Оба предвкушали новую бурю политических интриг и кровавых распрей. В этот момент они походили на двух волков, загнанных в угол, но готовых на все, чтобы выжить и сохранить свое место у престола Московского великокняжества. Борьба за власть только начиналась, и ставки в этой напряженной игре были очень высоки. Елена Глинская подозревала, но не знала наверняка, какую опасность представляют эти двое властолюбивых и амбициозных людей. Она полагалась на преданность своих приближенных, но в то же время с тревогой наблюдала, как вокруг нее сплетается сеть лжи и предательства, готовая в любой момент задушить ее, вырвать из рук скипетр.

Ночь опустилась на Москву, окутав ее не только тьмой, но и зловещей тишиной. В этой тишине зарождались планы и замыслы, способные изменить судьбу русского государства. И в этой тишине два боярина, движимые ненавистью и стремлением к власти, готовились к решающей схватке за трон.

Василий Шуйский, потомок суздальских князей, прожил сложную жизнь. Он прошел путь от новгородского воеводы до одного из самых влиятельных вельмож Москвы. На этом пути ему пришлось столкнуться с множеством испытаний и трудностей. На его совести лежала кровь, а руки запятнаны политическими интригами. За плечами Шуйского стояли годы интриг, заговоров и предательств. Он, умудренный многолетним опытом, умел ждать, терпеливо вынашивая свои планы в тишине и выжидая подходящий момент для удара.

Семен Бельский, нелюбимый родственник покойного государя, отличался холодным и расчетливым характером. Каждое его слово было тщательно продумано, а каждый шаг — просчитан до мелочей. Он не любил рисковать, предпочитая действовать исподтишка, искусно плел интриги и распускал слухи. Семен Бельский умело манипулировал людьми, играя на их слабостях и страхах.

Оба думных боярина, Шуйский и Бельский, ясно осознавали, что выдвижение Глинского и Телепнева-Оболенского на посты главных советников фактически лишает их возможности участвовать в управлении государственными делами. Это означало и то, что их заветные мечты о великокняжеском престоле становятся все более несбыточными. Каждый из них, втайне от другого, надеялся когда-нибудь занять трон, но на их пути стояли Елена Глинская и ее приближенные.

— Как же посчастливилось сему Глинскому, сему Телепневу! — проворчал Шуйский, его голос звучал приглушенно, словно эхо в пустом колодце. — Сии выскочки возомнили себя вершителями судеб! А литовка ослеплена своим любодеем и не зрит, к какой пропасти они, окаянные, державу подводят!

— Ослеплена? — презрительно хмыкнул Бельский. — Или то искусно задуманный замысел? Ведь не безумцы они, Василий Васильевич, а хорошо разумеют, какую угрозу мы для них представляем. Потому и тщатся нас, старую гвардию, отвадить, лишить влияния при дворе.

В этих словах сквозил гнев вперемешку со страхом. Страхом потерять то, что они считали своим по праву рождения — власть. В глубине души каждый из них считал себя достойным большего, нежели казенного жалованья в Боярской думе.

— Значит, предлагаешь терпеливо ждать, покуда сии лисы друг другу глотки не перегрызут? — спросил Василий Шуйский. — Покуда они окончательно казну не истощат и Русь не погубят?

— Терпение, Василий Васильевич, — Бельский вздохнул, его широкие плечи поникли. — Открыто восстать ныне — все равно что в петлю лезть. Елена сильна, у нее поборников немало. Надобно нам ныне поступать лукаво, с ухищрением.

— Поясни!

— А что, ежели мы толкнем их на погибель своими же руками? Подстроим так, дабы сама великая княгиня от них отвернулась, дабы народ поднялся против их правления? — в голосе Бельского прозвучала зловещая нотка, которая не укрылась от внимания Шуйского. — Есть и иной путь.

— Говори, какой!

— Великий князь литовский Сигизмунд издавна вожделеет северские земли, ищет и ждет помощи, обещает богатые поместья пожаловать тому, кто с ним соединится…

— Ай, умолкни, бога ради, Семен Федорович! Уж больно ты распалился. Побежишь, когда под ногами земля воспламенится. Мало тебе братьев наших родных, коих литовка голодом в темнице изведет? Не торопись, дружище, не искушай судьбу, ибо жестока она, зараза такая, никого не пощадит, не помилует…

Старый боярин умолк, призадумался. Потом посмотрел в окно, на заснеженные крыши Москвы, и представил себя на троне — величественным и могущественным.

— Одно заруби себе на носу, Семен Федорович: отныне никаких тайн и недоговорок меж нами, — сказал он вдруг.

Бельский кивнул, показывая, что согласен с условием Шуйского, хотя ни один из них не собирался его выполнять.

— В единстве наша сила, Василий Васильевич. Вместе мы низложим Глинскую и ее прихвостней! — ответил Бельский, но в глубине его глаз таилась другая мысль: после свержения Елены Глинской и ее приближенных останется только один победитель, и этим победителем станет он — Семен Федорович Бельский!

Оба боярина хорошо понимали, что отступать уже поздно — запущенный механизм невозможно остановить. Вместе они совершат дворцовый переворот, но в разгар ожесточенной схватки каждый из них позаботится о том, чтобы один уступил место другому.

Однако судьба, как известно, полна сюрпризов, и то, что казалось неизбежным, могло принять самый непредсказуемый оборот.

Глава 6

В молельне ладан, полумрак,

Елена шепчет в четки фраз.

Шуйский с Бельским, злые гады,

На престол таращат взгляды.

Но княгиня зубы стиснет враз,

И за сына всех порвет за раз!

В полумраке молельной комнаты витал тонкий аромат ладана, смешиваясь с терпким запахом старых книг. Великая княгиня Елена Глинская, погруженная в молитву, словно сама была соткана из света свечей и теней. Ее лицо, всегда бледное, казалось почти прозрачным, сквозь тонкую кожу проступала сеть мелких вен. Однако в тишине, когда никто не видел, в ее глазах вспыхивал огонек стальной решимости.

— Господи, дай мне силы, — шептала она, сжимая в руке четки из черного дерева. — Силы, дабы устоять, дабы защитить своего сына, малого Иоанна, от хищных когтей бояр.

Она знала об этих тайных мечтаниях, об этих сплетениях змеиных интриг, обвивающих ее со всех сторон. Шуйский и Бельский! Их имена звучали в ее голове, как тихий шепот ветра перед бурей.

В ее памяти всплывало лицо Михаила Львовича, его тревожный взгляд, предостерегающий голос: «Елена, будь осторожна! Они, как стервятники, кружат над тобой. Шуйский и Бельский только притворяются верными слугами, но сердца их полны честолюбия и жажды власти». Да, что ни говори, а Михаил Львович всегда видел то, чего не замечали другие, и остро чувствовал приближение беды.

Еще задолго до смерти ее супруга, великого князя Московского Василия III Ивановича, эти двое — Шуйский и Бельский — плели вокруг нее свои сети. Они приходили к ней, смущенно потупляя взор, предлагали свою помощь, свои советы. Их речи были полны лести, а поклоны — низкими, почти до самой земли.

— Великая княгиня, мы, твои верные слуги, готовы живот положить за тебя и за наследника престола, — елейным голосом лепетал Василий Шуйский, но в холодных глазах плескалась ненависть.

Елена молча слушала, сохраняя невозмутимый вид. Она без труда могла разглядеть сквозь их лицемерные маски истинные намерения — использовать ее, как слабую женщину, как пешку в своей борьбе за власть.

Однажды, после одной из таких «доверительных бесед», она дрожащей рукой написала письмо своему брату, князю Юрию Глинскому.

Незадолго до смерти Василия III князь Юрий Васильевич Глинский отправился в Литву в качестве посла. Перед ним стояла непростая задача — провести переговоры с мудрым, но суровым князем Сигизмундом I, чтобы предотвратить надвигающуюся угрозу Стародубской войны. День за днем проходили напряженные переговоры в роскошных залах Нижнего замка — величественной резиденции литовских князей, расположенной у подножия Замковой горы в Вильнюсе.

Молодой, но весьма даровитый Юрий Васильевич обладал острым умом и непревзойденным дипломатическим талантом. Он умело лавировал между интересами двух великих держав, находя пути для разрешения сложных ситуаций. Подобно талантливому гончару, он всеми силами старался создать мир из хрупкой глины компромиссов, стремясь удержать чашу весов от падения в бездну военного конфликта. В его руках находились судьбы тысяч воинов, спокойствие городов и благополучие подданных. Юрий Глинский с легкостью решал сложные вопросы, особенно те из них, которые касались территориальных притязаний. Князь умело находил баланс между требованиями разных сторон, защищая интересы московского престола с достоинством и решимостью.

Елена хорошо понимала, что это письмо может быть перехвачено и неверно истолковано, а затем использовано против нее. В Москве уже распространялись слухи о ее тайных связях с Сигизмундом, и это послание могло стать для ее врагов неоспоримым доказательством предательства, которого они так жаждали. Но что еще ей оставалось? Оппозиция бояр становилась все более настойчивой, а их заговоры — все более очевидными. Маленький Иоанн нуждался в защите, и она была готова пойти на любой риск, лишь бы сохранить для него трон.

Дрожащими руками она выводила строки письма, понимая, что каждое слово может стать роковым. Ее сердце сжималось от мысли, что она подвергает опасности не только себя, но и своего любимого брата. Однако отчаяние, как темный туман, окутывало ее разум, затмевая все остальные чувства.

В своем письме, замаскированном под купеческую переписку, великая княгиня поделилась с братом одолевавшей ее тревогой и попросила о помощи, орошая бумагу слезами:

«Юрий Васильевич, брат мой!

В сию пору в Москве я будто в клетке со зверями. Князь Шуйский и князь Бельский, хоть и улыбаются мне лицемерно, да в груди своей носят яд змеиный, лишь выжидают часа разорвать на куски и меня, и чадо мое, племянника твоего! Каждое слово их сладко, но обманчиво, как мед, что скрывает яда горечь. Лицемеры проклятые, волки в овечьей шкуре, бродят вокруг и ждут, как бы наброситься да растерзать нас! Ибо злые замыслы их не дремлют, и коварные взгляды в тени снуют, внимая лишь тому, как бы край мой в несчастье повергнуть.

Тревога душу рвет, и нет мне ни минуты спокойной, ни веселья светлого в окружении сем. Сердце трепещет от страха лютого, и каждый час последним мне кажется. Пришествие твое станет светом в темных пределах, да и в сердце моем вновь зажжет надежду. Умоляю тебя, дражайший брат мой, о помощи крепкой! Только соединенными силами можем мы отразить напасти, что над нами сгущаются. Ибо грядут дни судные, когда все расплаты старые будут взысканы, и всяк должен будет встать на свое место под солнцем нашим.

Приезжай, Христом Богом заклинаю, и стань мне защитой в дни лютые, дабы могла я с сыном своим в тишине и благости жить, а не в трепете пред супостатами, что на погибель нас ведут!

Твоя любящая сестра

Елена».

Когда письмо было запечатано и отдано гонцу, великая княгиня ощутила смешанные чувства облегчения и страха перед возможными последствиями. Она словно переступила невидимую черту, и теперь оставалось только ждать, надеясь, что ее отчаянный поступок не станет роковой ошибкой.

На тот момент Елена еще не знала, что ее письмо так и не дойдет до адресата. Боярские шпионы шныряли повсюду, и их глаза и уши проникали во все щели Кремлевского дворца.

Ночью, в своей опочивальне, Елена Глинская долго не могла заснуть. В голове роились мысли, страхи, подозрения. Она чувствовала себя одинокой и беззащитной.

— Что же мне делать? Как уберечься от заклятых врагов? — шептала она в подушку, едва сдерживая слезы отчаяния. — Они повсюду, их много, как комарья в душную, безветренную ночь!..

Каждый шорох за дверью заставлял ее вздрагивать, а в темных углах опочивальни чудились зловещие тени. Она чувствовала, как вокруг нее сжимается кольцо врагов. Боярская знать не могла простить ей самостоятельности в управлении государством, ее решительности и твердости. Бояре шептались за ее спиной, плели заговоры, строили козни. Елена знала наверняка, что все эти люди без исключения готовы предать ее при первой же возможности, лишь бы вернуть себе прежнее влияние. Боже, как она устала от этой вечной борьбы, от необходимости все контролировать и всегда оставаться начеку!

Елена тяжело вздохнула и села в постели. За окном на нее безмолвно глядела темная, безлунная ночь. Завтра с утра предстояло принимать придворных боярынь, и нужно было выглядеть спокойной и уверенной, а у нее внутри все дрожало от страха.

Она провела руками по своим распущенным волосам. Большие серые глаза под круглыми бровями, окруженные крошечными, едва заметными веснушками, уставились в темноту. В ясном, но изменчивом взоре читалась тревога — та самая тревога, которая последнее время не покидала ее.

— Я должна быть сильной, — прошептала она, — ради сына, ради власти, кою ему даровала судьба, — но даже эти слова не могли заглушить внутренний голос, который шептал: «Они убьют тебя, как погубили уже многих до тебя, потому что ты слишком слаба, ты слишком одинока!»

Елена застонала и схватилась руками за голову.

Внезапно в потайную дверь, о существовании которой ведали только самые доверенные лица, тихо постучали.

Древняя твердыня московских правителей — величественный Кремль — скрывала в своих недрах множество тайн. За его мощными стенами, которые казались несокрушимыми, скрывалась целая сеть тайных ходов и переходов, проложенных еще пращурами нынешних правителей. По этим запутанным коридорам, как по призрачным тропам, можно было незаметно пройти из глубоких подвалов в верхние палаты, минуя все основные залы и переходы. Поговаривали, что в этих подземельях хранятся несметные богатства князей, священные реликвии православной веры, а может быть, и древние артефакты, привезенные из завоеванных княжеств.

Елена вздрогнула.

— Кто там? — спросила вполголоса, стараясь унять дрожь.

— Это я, Елена, отвори, — так же тихо донеслось из-за двери, и она узнала голос своего дяди Михаила Глинского.

Великая княгиня облегченно выдохнула и открыла дверь. В дверях стоял Михаил Глинский, его лицо выражало мрачное беспокойство, а в глазах сверкала с трудом сдерживаемая ярость. В полумраке потайного хода его фигура казалась еще более зловещей, а шепот звучал как-то особенно таинственно, будто сам Кремль помогал хранить их разговор в тайне.

— Елена, — прошептал он, войдя в комнату и плотно закрыв за собой дверь, — прости покорно, что причиняю беспокойство, но у меня плохие новости. Только что достоверно узнал от людей своих надежных, что Шуйские и Бельские готовят супротив тебя заговор. Они хотят объявить тебя неспособной и недостойной управлять государством, а во главе правления державой поставить Боярскую думу…

— Изверги! — Елена похолодела. Она знала, что рано или поздно это произойдет, но сейчас, когда угроза стала реальной, ее охватил леденящий ужас.

— Не оценили они, голубушка, милость твою великодушную, когда назначила их председательствовать и верховодить Боярской думой. Мало им, зверью кровожадному, перста твоего — хотят теперь всю руку сожрать и тебя саму всю целиком тоже.

— Не время нравоученья мне читать, дядя! — побелела молодая женщина. — К чему сейчас твои упреки, коли власть у нас с тобой отымают!

— У нас с тобой? — переспросил старый боярин с иронией в голосе.

Елена Глинская впилась в него горящим взглядом, губы ее лихорадочно дрожали:

— Не время, говорю! — повторила угрожающим голосом.

Задыхаясь от волнения, она бросила тревожный взгляд на дверь, за которой мирно почивал в своей комнате маленький Иоанн, не подозревающий о надвигающейся опасности.

Михаил Львович поймал этот взгляд, ближе подошел к великой княгине, обратив на себя ее внимание.

— Тебе не нужно тревожиться, покамест время терпит, — сказал он, ободряюще сжимая ее локоть.

— Что же нам делать? — прошептала она, глядя на него с надеждой.

Михаил Глинский вздохнул.

— У меня есть план, — ответил он, и в его глазах вспыхнул хитрый огонек. — Правда, рискованный да неизвестно, получится ли все так, как я замыслил, но сие — наш единственный шанс,

Елена внимательно слушала его, понимая, что их следующий шаг определит ее судьбу. Она окинула опочивальню оценивающим взглядом, восхищаясь роскошью, которая ее окружала. Возможно ли допустить, чтобы все это великолепие: красота великокняжеской опочивальни, богатство Кремлевского дворца и сокровища державной казны — досталось кому-то другому, а не ей!

— Говори, Михаил Львович, я готова! — произнесла она твердым голосом, и в глазах воспрянувшей духом правительницы снова вспыхнул тот стальной огонек, которого так боялись ее враги.

В эту ночь ей так и не удалось заснуть, несмотря на усталость. Она подошла к окну и взглянула на просыпающийся Кремль. Солнце еще не взошло, но первые лучи уже окрашивали башни в золотистый цвет. Елена знала, что у нее еще много времени, прежде чем ее сын станет достаточно взрослым, чтобы править самостоятельно. Однако расслабляться нельзя: она должна использовать каждую минуту этого времени, чтобы укрепить его положение на троне, даже если это будет стоить ей жизни.

Глава 7

Глинская в черном вся стоит,

По мужу искренне скорбит.

А Оболенский в степь помчал,

Наказ казакам передал,

Чтоб земли наши охраняли —

Врагов к Москве не подпускали!

Сорок дней после ухода великого князя Василия III ознаменовались грандиозным поминовением.

Елена Глинская, облаченная в траурные одежды, с непритворной скорбью в глазах, организовала торжественные богослужения по всем канонам православной веры. В величественном Успенском соборе, хранившем память о многих поколениях московских правителей, прошла торжественная литургия, за которой последовала проникновенная панихида.

В то время как молитвы наполняли воздух, в тени колонн собора митрополит Даниил тихо беседовал со своим духовником, обсуждая происходящее и значение этих священных моментов. Однако вскоре разговор принял иное направление, и глава Московской епархии словно невзначай заметил:

— Не по-нашему сие, когда жена на престоле — что скажут иные княжества?

— Владыка, — ответил духовник, — важно не то, кто правит, а как правит. Княгиня Елена умна и тверда духом.

— Слишком тверда! — зыркнул на него митрополит, чем поверг исповедника в замешательство и напрочь отбил у него охоту продолжать этот опасный разговор.

Великая княгиня повелела устроить поминовения не только в Москве, но и во всех крупных городах державы. В каждом храме, от северных земель до южных границ, звучали молитвы за упокой души почившего правителя. После служб устраивались обильные трапезы, за которыми делили хлеб как знатное духовенство, так и простой люд.

Особое внимание Елена Глинская уделила делам милосердия. По ее велению в день сороковин великого князя щедро раздавали милостыню: беднякам дарили деньги и еду, нищим странникам открывали княжеские столы, приютам и больницам оказывали щедрую помощь, а монастыри получили богатые вклады.

Для проведения служб были приглашены лучшие церковные певчие. Их голоса, подобно звукам небесных арф, исполняли печальные песнопения, посвященные памяти усопшего. Весь день в княжеских палатах Кремлевского дворца горели свечи и лампады, а монахи непрестанно читали молитвы, наполняя пространство благоговением.

Елена Глинская, воплощение скорби и достоинства, лично присутствовала на каждой церемонии, демонстрируя свою глубокую веру и преданность памяти мужа. В ее глазах читалась неизменная печаль, а движения были исполнены достоинства. После церковных служб она уединялась в своих покоях и в тишине предавалась молитвам.

Эти торжественные поминовения стали не только данью памяти великому князю, но и символом преемственности власти. Пышные церемонии показывали подданным, что государство остается сильным и стабильным под управлением мудрой правительницы при малолетнем наследнике престола.

В тот же день, в память о супруге, Елена Глинская повелела заложить несколько новых храмов и монастырей. В Расходной палате Кремля, где собрались самые влиятельные бояре для обсуждения государственных расходов и доходов, царила торжественная тишина.

На совещании не присутствовал князь Телепнев-Оболенский, и его отсутствие не осталось незамеченным.

Елена Глинская обвела взглядом собравшихся и произнесла:

— Достопочтенные бояре! В память о моем супруге, великом князе Василии III, я повелеваю заложить новые храмы и монастыри. Пусть они вознесутся к небесам золотыми куполами и станут вечным памятником нашему правителю.

Боярин Василий Григорьевич Морозов, склонив голову, молвил:

— Государыня, это благое намерение. Следуя древней традиции наших предков, мы увековечим память великого князя в камне и золоте, дабы потомки помнили его деяния.

— Храмы и монастыри не только прославят князя, но и станут оплотом веры и мудрости на многие века, — добавил боярин Дмитрий Ростовский.

— Да будет так, — утвердительно кивнула Елена Глинская. — Пусть зодчие приступят к работе немедля. А вы, бояре, проследите, чтобы все было исполнено в лучшем виде, подобающем памяти великого князя.

Она с вызовом посмотрела на Василия Шуйского. Думный боярин понял, что правительница ожидает его мнения по поводу только что принятого решения и готова к схватке, если оно не совпадет с ее собственным. Василий Васильевич не стал рисковать и омрачать и без того печальную обстановку. Не произнося ни слова, он склонил голову в знак согласия, и остальные бояре последовали его примеру.

Тут же палата наполнилась шепотом голосов — бояре обсуждали предстоящие дела, планируя закладку новых святынь, которые вскоре должны были подняться над московскими улочками, вознося к небу свои золотые купола.

А тем временем князь Иван Телепнев-Оболенский во главе многочисленного отряда стрельцов находился у южных рубежей государства с важной миссией. Официально Елена Глинская поручила ему проверить состояние крепостей и гарнизонов в Стародубе, а также боеспособность войск на границе с Крымским ханством. Как опытному военачальнику, ему предстояло оценить фортификационные сооружения и спланировать усиление защиты окраин княжества: в период траура и потенциальной нестабильности безопасность границ требовала повышенного внимания.

При этом его реальная задача носила куда более серьезный и деликатный характер, чем простое инспектирование военных укреплений. Втайне от посторонних глаз князю предстояло встретиться с вольными казачьими атаманами — независимыми предводителями, чьи дружины несли пограничную службу. Такие встречи требовали особой дипломатии и умения находить общий язык с людьми, которые уважали только силу и преданность.

— Они верные слуги, но привыкли к особым условиям службы, — сказала великая княгиня Ивану Телепневу-Оболенскому за день до его отбытия из Москвы. — Надобно договориться о дополнительной охране границ на время траура. Особенно важно свидеться с атаманом Венжиком. Венжик — волк-одиночка, но верный. Люди его — как стихия, неукротимые и своевольные. А коли доверие их заслужишь — станут надежным щитом на южных рубежах. Окажи им честь, привези дары достойные: самолучшие соболиные шубы для атамана и его старших сотников, оружие закаленное да кольчуги крепкие. И не забудь про чарку серебряную — без нее ни один казак серьезного разговора не начнет.

Елена Глинская вплотную приблизилась к Телепневу-Оболенскому, будто опасалась, что даже стены ее личных покоев могут подслушать то, что никому знать не полагалось.

— Только смотри, — она предостерегающе подняла руку, — держи ухо востро. Казаки — народ хитрющий, тотчас поймут, коли попытаешься их перехитрить либо обмануть. Говори прямо, но с умом. Обещай лишь то, что выполнишь, и держи свое слово крепче железа. И вот еще что, — ее голос стал едва слышен, — поговаривают, что Байда влияние имеет на прочих атаманов. Ежели удастся с ним сговориться — прочие сами потянутся. Но помни, как Отче наш: казаки ценят не сан твой, а силу духа и верность слову.

— Ведаю я сие, моя государыня, и все уразумел: безопасность державы — превыше всего, — Телепнев-Оболенский смотрел на нее влюбленными глазами и ослепительно улыбался.

— Довольно пялиться на меня как дитя несмышленое! — воскликнула молодая женщина и рассмеялась, уже не заботясь ни о стенах вокруг, ни об ушах за ними. — Мы о делах важных толкуем, а ты глядишь на меня двумя ясными небесами и мысли мне путаешь!

— Гляжу, дабы запечатлеть твой лик прекрасный!

— Ну, ладно, гляди, — смущенно отмахнулась Елена. — Только ухо держи востро, а нос — по ветру!

В переходный период, когда престол Московского государства фактически пустовал в ожидании венчания на великое княжение Иоанна IV, обстановка на южных границах оставалась крайне напряженной. Русское правительство особо не рассчитывало на дружественные отношения с Крымом, поэтому крупные силы приходилось держать в Коломне, и это создавало дополнительную напряженность в регионе.

Казачьи отряды под предводительством атамана Венцеслава Хмельницкого, известного как «Венжик», занимали стратегически выгодное положение, обеспечивая надежную защиту от нападений крымских татар. Поэтому главная цель переговоров заключалась в том, чтобы убедить казачьи отряды усилить охрану государственных рубежей: в дни траура существовала реальная угроза набегов с южных пределов, и противники могли воспользоваться сложившейся ситуацией.

Когда весть о кончине великого князя Василия III пронеслась над Русью подобно грому в ясный день, в далекой Литве уже готовились к набегу. Король Сигизмунд жадными глазами уставился на богатые смоленские земли, а вальный сейм, подобно стае хищников, предвкушал богатую добычу и войну.

Несмотря на все усилия посла Юрия Васильевича Глинского, предотвратить угрозу военного конфликта между Москвой и Литвой не удалось. Сигизмунд I, воспользовавшись нестабильностью на московском престоле, предъявил дерзкий ультиматум — вернуть границы к рубежам 1508 года. Москва отвергла эти притязания, и над Русью сгустились грозовые тучи.

На южных границах, где каждый холм и каждая река помнили следы татарских набегов, появились первые признаки надвигающейся бури. Литовские и крымские войска, как ненасытные волки, кружили вокруг границ, примериваясь к богатым русским землям.

В январские морозы 1534 года Стародуб оставался важным стратегическим пунктом на пути возможных нападений со стороны Литвы, и его значение возрастало с каждым днем. Город активно готовился к возможной новой осаде: укреплялись стены, пополнялись запасы продовольствия, усиливались гарнизоны.

Жители города, привыкшие к постоянной угрозе, вели обычную жизнь, но при этом были готовы к любым неожиданностям. Стародубские купцы, несмотря на тревожное время, старались поддерживать торговлю, хотя и заметно поредевшую — многие боялись выезжать в такие неспокойные времена. В торговых рядах с тревогой шептались, что литовцы готовят большой поход и что в их войске много жолнеров — наемников из дальних земель.

Успех миссии Телепнева-Оболенского зависел не только от военной силы, но и от его способности убедить вольных атаманов в том, насколько важно их участие в защите всей Руси в эти сложные времена. От того, насколько успешно князь справится с секретной миссией, возложенной на него великой княгиней, зависело спокойствие и безопасность внутренних регионов во время траурных церемоний. Пока Москва погружалась в скорбь, юго-западные границы должны были оставаться неприступными для неприятелей.

Перед отъездом из Москвы Иван Телепнев-Оболенский провел бессонную ночь в опочивальне великой княгини. Они лежали на роскошной кровати, и князь смотрел на Елену с нежностью и преданностью.

— Моя государыня, — прошептал он, — у тебя не должно быть ни крупицы сомнения в моих усилиях.

Елена приподнялась на локте и, приблизившись к нему, коснулась щекой его гладко выбритой скулы.

— Иван Федорович, — прошептала она мягким голосом возле его уха, — ты должен ведать, что я вполне полагаюсь на тебя. Твоя мудрость и отвага не однажды доказали свою ценность.

— Твое доверие — моя величайшая честь. Готов я душу за тебя положить.

Елена прижалась щекой к его лицу, и он почувствовал теплую влагу на своей коже.

— Молю, будь осторожен, — прошептала Елена, борясь со слезами, которые предательски катились у нее из глаз, — храни тайну своего задания. От сего зависит безопасность всей Руси.

— Клянусь, что никто не узнает настоящей цели моего странствия. Действовать буду осмотрительно и возвращусь с добрыми вестями.

— Верю, — она неожиданно толкнула его в грудь, и, когда он упал на спину, с кошачьей ловкостью взобралась на него сверху.

Князь вскрикнул, ощутив ее тепло, и оба канули в небытие…

Глава 8

Земли братья попросили,

Да отказ лишь получили.

Глинская ни пяди не дала,

У них надежду отняла:

Поворот им от ворот —

Будут помнить сей урок!

Едва отзвучали молитвы об усопшем великом князе, как на второй день после сороковин в покои Елены Глинской принесли неожиданное известие. Князь Андрей Иванович Старицкий, ее деверь, просил срочной аудиенции. После короткого раздумья вдовствующая княгиня назначила прием через день.

Когда назначенный час настал, во дворец прибыли не только сам князь Андрей Старицкий, но и его старший брат Юрий Иванович Дмитровский. Их совместный приезд, столь редкий в стенах московского Кремля, не предвещал ничего хорошего: наверняка братья Василия III пришли обсудить вопрос первостепенной важности, и их совместный приход уже свидетельствовал о серьезности намерений.

Напряженные отношения между Еленой Глинской и братьями ее мужа сложились задолго до кончины Василия III. Истоки этого противостояния уходили корнями в далекое прошлое, когда братья великого князя еще при его жизни чувствовали себя обделенными.

Юрий Иванович Дмитровский, один из главных претендентов на великокняжеский престол после смерти Василия III, имел все основания для своих притязаний. В свои пятьдесят три года он обладал большим опытом управления обширными территориями, включая собственные уделы в Дмитрове, Звенигороде, Кашине, Рузе, Брянске и Серпейске. В отличие от младшего брата — сорокатрехлетнего Андрея Старицкого, который владел сравнительно небольшой частью земель, Юрий Иванович был хорошо подготовлен к управлению государством.

Еще при жизни Василия III Юрия терзали серьезные обиды на своего венценосного брата. В 1507–1508 годах польский король Сигизмунд I предлагал ему помощь в захвате московского престола, что свидетельствовало о признании его как одного из законных претендентов. Однако Юрий отказался от этого предложения. С рождением Иоанна IV шансы Юрия на престол уменьшились. Его переполняло недовольство рождением наследника, который становился главным претендентом на престол. Это раздражение проявилось даже в том, что он не соизволил явиться на крестины племянника.

Андрей Старицкий долгое время оставался Василию III добрым братом и верным соратником. Вместе с великим князем он участвовал в важных государственных мероприятиях, в том числе в походе на Смоленск. Однако Василий III, опасаясь передачи прав наследования боковым ветвям рода, намеренно сдерживал братьев, запрещая им жениться до рождения собственных сыновей. Это привело к напряженности в отношениях между братьями. Только в 1533 году, незадолго до смерти, государь позволил Андрею создать семью с Ефросиньей Хованской.

Вопрос престолонаследия резко обострился после кончины великого князя, который завещал престол своему сыну Иоанну. Однако братья покойного Василия III считали себя более законными претендентами на власть по нескольким причинам: во-первых, оба они — взрослые и самостоятельные мужчины, во-вторых, обладали достаточным опытом управления, а в-третьих, происходили из старшей ветви Рюриковичей.

Кроме того, причиной противостояния с Еленой Глинской стала твердая приверженность князей к удельной системе правления, которая веками определяла жизнь русского государства, и в действиях великой княгини они видели попытку разрушить эту традицию. Юрий Дмитровский, правивший в своем уделе, и Андрей Старицкий, сидевший в своем княжестве, воспринимали растущую централизацию власти как прямую угрозу самому существованию их княжеского статуса и традиционному образу жизни. Каждый из них привык самостоятельно управлять своими территориями: они имели собственные дворы, войска, казну и могли проводить относительно независимую политику. Юрий Дмитровский, например, мог собирать налоги, вести судебные дела и даже устанавливать отношения с соседними княжествами. Андрей Старицкий также пользовался широкими полномочиями в своем уделе.

Братья восприняли передачу власти трехлетнему племяннику и его матери-регентше как личное оскорбление и ущемление их прав. Они считали, что по древней традиции престол должен унаследовать старший в роду, то есть один из них. То, что Василий III, умирая, обошел их стороной, вызвало не только обиду, но и острое чувство несправедливости. В их сердцах теплилась надежда, что они смогут воспользоваться ослаблением центральной власти и захватить контроль над государством. Они мечтали о возрождении былой системы удельных княжеств, где каждый из них мог бы править самостоятельно, не подчиняясь Москве. Это стремление к независимости подпитывалось их желанием сохранить традиционный уклад жизни и власть над своими территориями.

Все это создавало напряженную обстановку при дворе, и вся аристократия Московского княжества знала о причинах этого противостояния. Ситуация усугублялась еще и тем, что Елена Глинская, будучи иностранкой по происхождению, не пользовалась доверием среди русской знати. Ее попытки установить контроль над государством воспринимались братьями Василия III как личное оскорбление и посягательство на их законные права.

Елена Глинская принимала деверей в Золотой палате, подчеркивая, что прием носит официальный характер. В палате находилась вся московская знать, но только Михаил Глинский удостоился чести сидеть рядом с великой княгиней — он занял кресло по правую руку от трона.

— Здрава будь, великая княгиня, — произнес Андрей Старицкий, склонив голову в поклоне, пока Юрий Дмитровский стоял чуть позади, но с неменьшей решимостью в глазах.

Елена Глинская восседала на резном деревянном троне, ее взгляд, пронизывающий и холодный, словно предвосхищал грядущие события: она как будто уже знала, с какой целью прибыли ее деверья.

— Говорите, князья, — произнесла она, внимательно рассматривая обоих братьев, одетых в богатые одежды, явно желая подчеркнуть свою принадлежность к великокняжескому роду.

Андрей Старицкий сделал шаг вперед, его голос дрожал от волнения:

— Елена Васильевна, просим тебя умножить наши владения. Мы хотим вернуть былое величие и влияние нашему роду.

В его словах звучала искренняя мечта о расширении владений и возвращении былой мощи, которой когда-то славился их род. Пальцы Юрия Дмитровского нервно теребили перстень с драгоценными камнями, а Андрей сжимал кулаки, стараясь подавить волнение.

Великая княгиня гордо приподняла подбородок, ее глаза, казалось, пронзали князей насквозь.

— Ты, князь, главенствуешь в опекунском совете, — произнесла она ледяным тоном, — и разве тебе не ведомо, что времена ныне непростые, и каждый клочок земли на счету?

Братья одновременно почувствовали, как их надежда начинает таять. Юрий опустил глаза, а Андрей, хоть и сохранял внешнее спокойствие, заметно побледнел.

— Но ведь мы верные слуги престола, — тихо произнес Андрей Старицкий, выговаривая каждое слово.

— Верность ваша известна и похвальна, да земли не могут раздаваться просто так, — отрезала правительница, и в ее голосе прозвучала непреклонная решимость.

— Просто так? — оторопел Андрей Иванович.

Юрий Дмитровский угрюмо насупился.

Василий Шуйский переглянулся со своим братом Иваном Васильевичем и поджал губы с ироничным выражением: «Вот так-то!».

Великая княгиня медленно поднялась с трона, подошла к окну и посмотрела на раскинувшийся внизу Кремль. Ее пальцы нервно перебирали жемчужную цепочку на шее.

— Думаете, мне легко отказывать вам? — произнесла она, не оборачиваясь. — Мой муж вверил мне правление, покуда сын его еще мал. И я должна радеть о благе всей Руси, а не о личных прошениях тех, кому супруг мой завещал помогать мне.

Елена Глинская резко повернулась к деверьям, и выражение ее лица не предвещало им ничего хорошего.

— Вы просите земли, но не можете дать мне гарантий, как будете их использовать! — голос правительницы зазвенел под сводами тронного зала. — Где свидетельства вашей верности? Отец ваш и брат всю жизнь Московскому престолу служили, но что совершили вы? Докажите, покажите себя в деле. Защищайте рубежи, укрепляйте грады, боритесь с разбоем на путях-дорогах. И тогда возвратимся мы к беседе о землях. А покуда всякий клочок земли на счету. Не могу я их раздавать по первому прошению. Времена чересчур суровы.

Юрий Дмитровский, не выдержав напряжения, шагнул вперед:

— Мы — родные братья твоего мужа, и посему имеем право на достойное вознаграждение!

Елена Глинская подняла руку, призывая к спокойствию:

— Права твои я знаю, князь Юрий Иванович, но сейчас не время для раздачи земель. Крымские татары грозят южным пределам, литвины интригуют на западе, и внутри державы тревожно.

— Мы готовы послужить тебе! — собрался с духом Андрей Старицкий. — Дай нам земли, и мы упрочим пределы державы!

— Намерения ваши достойны хвалы, князья, — покачала головой великая княгиня. — Но земли могу я вручить лишь за явные заслуги перед державой. Покуда же не вижу я, чем вы в недавнее время отличились.

— Как же так! — вспыхнул Юрий Дмитровский. — На кой черт нам отличия, коли мы — братья государя Василия Ивановича, потомки Рюриковичей!

Елена Глинская побледнела, ее глаза сверкнули гневом.

— Придите ко мне с конкретными делами, с победами над супостатами, с укрепленными градами — тогда и потолкуем о землях! — произнесла она твердым голосом. — А покуда идите и поразмыслите над моими словами, — и махнула рукой, отпуская деверей.

Братья поняли, что аудиенция окончена. Их мечты о расширении владений разбились о неприступную стену отказа. Они склонили головы в прощальном поклоне и, не проронив ни слова, покинули покои, чувствуя, как внутри них бушует гнев.

По пути Андрей Старицкий встретился взглядом с Василием Шуйским, но тот демонстративно отвел глаза, показывая, что считает унизительным удостаивать взглядом побежденного. Князь тяжело вздохнул и опустил голову. Он понимал, что стал пленником собственных амбиций и недальновидности, чувствовал, как власть утекает сквозь пальцы, как тает его влияние на бояр и дворян. Сердце Андрея сжалось от боли, а руки — в кулаки. В этот момент ему не хотелось даже смотреть на своего брата Юрия, который шел рядом к выходу из Золотой палаты.

Елена Глинская проводила князей взглядом, в котором не отражалось ни капли сочувствия. Она знала, что этот разговор станет началом долгой вражды между ними, но еще не догадывалась, что ее решение станет роковым: именно этот отказ положит начало той цепочке событий, которая приведет к трагической развязке в судьбе обоих братьев.

В тот же день Андрей Иванович, оскорбленный и униженный, поспешно покинул златоглавую Москву. Его кортеж, сопровождаемый верной дружиной, направился на северо-запад, к его удельному княжеству — Старице.

По словам доносчиков, едва он ступил на землю своего княжества, как вокруг него сразу начали собираться все, кто не мог и не хотел мириться с растущим могуществом клана Глинских: родовитые бояре, опальные дворяне, служилые люди и даже некоторые церковники. Все они видели в князе Андрее Старицком последнюю надежду на противодействие усиливающейся власти Елены Глинской.

В Старицком кремле, за мощными стенами, возведенными еще великим князем Иваном III, постепенно формировался центр оппозиции. Здесь, в уютном княжеском дворце, за богато накрытыми столами велись долгие разговоры о будущем державы, о произволе временщиков на московском престоле и о том, как вернуть Руси былое величие.

Андрей Иванович, хоть и не отличался блестящим характером, умело пользовался тем уважением, которое оказывали ему бояре, называя его первым попечителем государства. Он уже тогда понимал, что в его руках постепенно сосредоточивается власть над теми, кто выражал недовольство правлением Глинских.

Старица превращалась в реальную альтернативу московской власти.

Глава 9

Боярыня Шуйская старая,

Злобой сердце отравлено!

Ей Глинская не по нраву,

Власть княгини ей как рана!

Про холопа врет, как дышит,

Трон Елены ей как в дышло.

Утро в великокняжеских палатах наступило свинцовым рассветом, прокравшимся сквозь узкие окошки и высветившим усталое, почти измученное лицо великой княгини Елены Глинской. Бессонная ночь оставила на нем свой безжалостный отпечаток — тени залегли под глазами, а искусанные губы были плотно сжаты. Ночной разговор с Михаилом Глинским терзал душу. Его предложение, подобно занозе, вонзилось в самое сердце и требовало немедленного решения, но в то же время пугало непредсказуемостью последствий.

Едва она переступила порог палаты, как десятки пристальных взглядов впились в нее, источая яд лицемерия. В роскошной зале, по правилам придворного этикета, собрались боярыни — не просто украшение дворцовой свиты, а хранительницы кремлевских тайн. Каждая из них, представительница знатного рода Московского великокняжества, привносила в атмосферу свою долю интриг и заговоров, сплетая воедино тугой узел дворцовой жизни.

Взгляд Елены Глинской пробежал по лицам придворных жен: каждая, как неприступная цитадель, скрывала за холодной внешностью пылкое сердце и живой ум, умело лавируя в опасных водах придворной стремнины. Боярыни обладали искусством, которому мог бы позавидовать любой полководец, плетя интриги с ловкостью и изяществом мастеровитой ткачихи. Каждый их шепот и каждая улыбка напоминали тщательно подобранные нити, которые, переплетаясь, создавали сложный и непредсказуемый узор негласной власти и влияния.

За внешней непринужденностью светских бесед о моде, искусстве и мужских подвигах скрывались острые зубки клеветы и сплетен, готовые в любой момент вонзиться в спину того, кто не сможет постоять за себя. Репутации, подобно хрупким хрустальным сосудам, легко создавались и с той же легкостью разбивались — все зависело от того, кто их создавал и кто мог их разбить.

Елена Глинская испытывала на себе их пристальные взгляды — иногда завистливые, а порой просто любопытные. Среди них она чувствовала себя не в своей тарелке — яркой и притягательной, но в то же время уязвимой. Осознавая это, великая княгиня, охваченная волнением, делала шаг вперед, готовая вступить в очередную непростую игру придворной жизни, где на карту поставлена не только ее судьба, но и будущее тех, кто ей дорог.

По правилам придворного этикета, при появлении правительницы всем полагалось встать. И только после того, как она приветствовала боярынь, они могли сесть на скамьи и заняться своими делами: разговаривать, читать, заниматься рукоделием или вязать.

Сердце Елены Глинской сжалось от тревоги: среди жен она не увидела княгини Авдотьи Шуйской — жены думного боярина Василия Васильевича. Пользуясь поддержкой могущественных думных бояр, она занимала особое место среди придворных. Ее высокая должность боярыни-казначея наделяла ее властью и огромной ответственностью. Каждый рабочий день княгини Шуйской начинался с проверки приходных книг, где аккуратный, витиеватый почерк писцов запечатлевал все поступления и выдачи. Авдотья с удивительной легкостью принимала решения, касающиеся множества важных вопросов. Она определяла, сколько средств следует выделить на нужды государства, какие ткани заказать для великокняжеского гардероба и какие украшения создать для церковных праздников.

Годовой доход княгини составлял несколько тысяч новгородских денег, что делало ее одной из самых состоятельных женщин при дворе, где кипели интриги и боролись за влияние различные боярские группировки.

Авдотья Шуйская и в свои преклонные годы, все без остатка отданные двадцатилетнему супружеству, оставалась настоящей красавицей — с точеными чертами лица и глубокими, как омуты, глазами. Она использовала особый состав из масел репейника, крапивы и ромашки, который придавал ее волосам нежный золотистый оттенок и помогал избавляться от седины. Высокую прическу из тугих кос украшала жемчужная повязка, а сверху красовалась кика, украшенная жемчугом, с которой изящными волнами ниспадала тонкая шелковая ткань. Горделивая осанка выдавала в ней высокое происхождение и непоколебимую уверенность в себе. Она сохранила девичью стать и в совершенстве овладела искусством обольщения. Однако за этой красотой таились своенравный характер, острый ум и холодный расчет.

Тревога великой княгини оказалась не напрасной: боярыня Авдотья явилась следом, нарушая все правила при дворе. После правительницы никто не имел права входить в женские покои без особого разрешения, а о своем отсутствии полагалось заранее извещать великую княгиню.

Авдотья Шуйская вошла, затмевая красотой и блеском саму Елену Глинскую. Одетая в шелка и бархат, украшенная драгоценностями с головы до ног, она открыто демонстрировала свою готовность вместе с мужем занять место на московском троне.

Великая княгиня побелела от бешенства.

В палате воцарилась гробовая тишина.

Боярыни замерли в предвкушении захватывающего зрелища — противостояния двух хищниц.

— Прости великодушно, Елена Васильевна, — Авдотья грациозно поклонилась, сверкая драгоценностями, — дела неотложные выдались, потому и задержалась, но не по воле своей, не по злому умыслу.

«Что-то замыслила, мерзавка, отчего так сладко поет», — подумала Елена Глинская, а вслух спросила глухим голосом:

— Что ж за спешная нужда приключилась, Авдотья Никитична, и заставила тебя попрать дворцовые правила?

— Свет мой, Василий Васильевич, с самого утра расправу с холопом учинил: велел поймать, крамольника, язык немедля отсечь, дабы не болтал чего лишнего направо да налево. А я ж образумить его старалась — хотела от беды увести, пылкость поумерить, вот и промешкала, не заметила, как времечко-то промелькнуло, будто воробышек в оконце.

— Отсечь язык? — переспросила великая княгиня. — За что ж боярин сию расправу учинил над своим холопом? Должно быть, велика вина его, коли приговор вынесен столь строгий?

— А дабы не болтал чего ни попадя, не смущал домочадцев злыми россказнями! — понизила голос Авдотья, наслаждаясь всеобщим вниманием и своим превосходством. — Поскольку вина неслыханная! Лживые слухи испускать, как мочу поганую, и Бога милостивого при том своем скверном деянии не бояться — за то и поплатился языком.

— Что ж ты, Авдотья Никитична, все вокруг да около. Всю душу вытянула. Уважь, наконец, не тяни кота за хвост, а объясни все толком, — медленно, выговаривая каждое слово, произнесла Елена Глинская. Она уже начинала догадываться, куда клонит придворная интриганка, но ей хотелось вывести княгиню на чистую воду.

— Да уж и не знаю, как поведать тебе сию непристойную новость! — притворно смутилась Шуйская, даже глаза притупила для пущей убедительности.

Елена усмехнулась этой показной конфузии княгини: таланта лицедейства ей точно не одалживать!

— Ну же, Авдотья Никитична, продолжай! — велела она без тени снисхождения в голосе.

Авдотья, как хищница, выжидала момент для нападения, чтобы вцепиться острыми клыками в горло другой хищницы и, если не убить сразу, то хотя бы смертельно ранить.

Этот момент настал, и она набросилась на врагиню с неистовостью разъяренной волчицы:

— А языком своим холоп расплатился за то, что дерзнул порицать власть кремлевскую. «Доколе, — трещал он другим служкам, покамест мой Василий Васильевич, не образумил его, — мы будем терпеть эту чародейку на престоле великом! Отродье Мамая проклятого, как смеет она, басурманка, указывать князьям русским истинным! Где наш князь Иван, государь наш законный? Сия ведьма держит его в узилище, совсем аки пленника, власть похитив, семибоярщину отвергнув, будто нет у нас правителей законных! Что мы зрим при ее правлении? Денежные реформы, от коих купцы вопиют, стены новые, на костях простых работников воздвигнутые, а Китай-град на кой черт сдался — то поругание над древними нашими обычаями! Правит как тиран, как царица восточная! Где было то в земле нашей, дабы жена решала дела державные, чары на наших бояр наводила? Не почитает обычаи наши, не чтит традиции, обложилась чужеземцами и еретиками, готова погубить всякого, кто на пути ее станет! Помяните Юрия! Како она поступила с братом верным государя нашего? Скольких бояр честных в темницы отправит, скольких родов разорит произволом своим? Пора положить конец беззаконию сему! Да будет править государь законный, а чародейку сию — прочь с престола московского! В узилище ее, или да убирается, откуда пришла! А коли не остановим ее ныне, погубит она не токмо роды наши, но и всю Русь, обратив землю святую нашу в царство басурманское! Да будет изгнана — бояре московские не позволят жене-узурпаторше державу нашу губить!» — сказывал холоп тот, покамест свет мой Василий Васильевич не лишил языка его, дабы не марал нечистыми речами власть нашу великокняжескую.

Княгиня Шуйская умолкла, выдохшись; грудь ее бурно вздымалась от волнения, а на раскрасневшемся лице сверкали глаза, которые буравили регентшу неприкрытой ненавистью.

Боярыни зашушукались. Одни с нескрываемым восхищением обсуждали смелое выступление княгини, в то время как другие укоризненно качали головами, с тревогой поглядывая на правительницу. А некоторые тихо хихикали, прикрыв рот ладошкой.

Елена Глинская все время выступления княгини Авдотьи ни разу не перебила ее ни взглядом, ни жестом, ни словом. Она сидела неподвижно, словно каменная, казалось, даже не дышала. Ее лицо, белое, как алебастр, не выражало никаких эмоций. Лишь глаза презрительно сузились, а на губах играла едва заметная ироничная улыбка. Ей почему-то даже стало немного стыдно за пожилую боярыню. Ведь по возрасту она была близка к ее матери — Анне Стефановне, которую вызвала из Левобережья, чтобы доверить ей воспитание детей.

— Ну и поделом, — сказала она, когда Шуйская замолчала и снова наступила тишина.

Все в палате насторожились в ожидании, какой ответный удар нанесет правительница.

Княгиня Авдотья вскинула бровь, пренебрежительно хмыкнула:

— Хм, вот и я о том же. За ту крамолу холоп и поплатился своим языком.

— Да муж твой, Василий Васильевич, сердцем милостив, оказывается. Ведь за такие речи можно не только языка лишиться, но и головы, — медленно проговорила регентша, видя по выражению глаз княгини, что ей удалось донести смысл сказанного. — Все ли доложила, Авдотья Никитична, не запамятовала ли еще каких крамольных слов, холопом оброненных? Не утаивай ничего, поведай все, как есть. Всяк глагол важен для государя нашего. Не преступи сей заповеди, да не прогневишь Бога ставленника.

— Все изложила, как на духу, — в тон ответила ей княгиня Шуйская. — Боле и добавить нечего. Потому не убоюсь предстать пред очами государя Иоанна, истинного нашего правителя.

Регентша напряглась: в этой фразе прозвучал скрытый намек. Авдотья намекала на то, что Елена не справляется с управлением державой, что ее правление приносит только недовольство в народе и беспокойство среди московской знати.

Елена Глинская почувствовала, как внутри нее вновь вздымается волна гнева, но она снова сумела сдержать ее.

— Благодарю тебя за попечение, боярыня Авдотья, но дозволь мне самой решать, что приносит скорбь моей державе. И уж точно не пустопорожний глагол твоего холопа.

— Разве? — лукаво улыбнулась княгиня. — А мне почудилось, как в воздухе витают перемены и что скоро все может перемениться. И уж точно не в лучшую сторону для тех, кто ныне так уверовал в непоколебимость власти своей.

— Тебе же ведомо, что слухи — сие яд, коий отравляет разум и разрушает доверие.

— Доверие! — Шуйская повторила это слово, словно пробуя его на вкус. — Да, се редкий дар в жизни нашей переменчивой. Но еще реже встречается истинная прозорливость. Умение зреть будущее, чувствовать надвигающуюся бурю — се, скажу, бесценно.

— Я не нуждаюсь в твоих советах, боярыня, — отрезала Елена, чувствуя, как ее терпение иссякает. — Но ежели еще раз услышу подобные речи, не поздоровится тебе. Так что, поостерегись в иной раз, прежде чем доносить «как на духу» все, что слухом вскормлено.

В палате стало совсем тихо. Все боярыни затаили дыхание, понимая, что Авдотья перешла грань. Она открыто намекала на возможность переворота, на свержение Елены с престола.

Княгиня Шуйская молча поклонилась, но в ее глазах плясали искорки триумфа. Хоть и сыграла вничью, она осталась довольна собой. Ее слова поселили сомнения в сердцах боярынь, заставив их задуматься о будущем, в котором правительница рискует лишиться своей власти.

День тянулся невыносимо медленно.

Елена Глинская тщетно старалась сосредоточиться на государственных делах, но слова Авдотьи постоянно звучали у нее в голове. Регентша хорошо понимала, с какой целью княгиня Шуйская устроила весь этот спектакль. И дело отнюдь не в бесстрашии или легкомыслии придворной боярыни-казначейши. Наверняка, все спланировал ее супруг — коварный Василий Васильевич. Если бы Елена дала волю своему гневу и приказала бросить княгиню Шуйскую в темницу, это только подстегнуло бы ее врагов ускориться и нанести сокрушительный удар.

Именно поэтому великая княгиня с нетерпением дожидалась вечера, чтобы согласиться на все, что бы ни предложил ей Михаил Глинский.

Глава 10

Василий тещу невзлюбил,

Род Якшичей пристыдил:

Усадил за стол кривой,

От двора потом долой.

Дочь за мать сердечко рвет,

Но не в силах снять сей гнет.

Узкие коридоры дворца, выложенные тесаным камнем, издавали приглушенное эхо шагов Елены Глинской, которая с отрешенным видом направлялась в свои покои. Потолок, украшенный фресками с изображением ангелов и святых, выглядел невероятно высоким и словно возносился ввысь, наполняя атмосферу величием и духовной гармонией. Однако теснота и полумрак переходов создавали ощущение замкнутости, как будто стены нарочно препятствовали ее стремлению двигаться вперед.

Солнце, пробиваясь сквозь узкие окна дворцовых переходов, казалось, насмехалось над великой княгиней. Каждый солнечный луч, проникая внутрь, подчеркивал усталость, отразившуюся в тенях под ее темными глазами, и едва заметную дрожь в тонких пальцах. После почти часового разговора с княгиней Шуйской Елена ощущала себя опустошенной. Каждое слово коварной боярыни, хоть и прикрывалось показной почтительностью, таило в себе скрытую неприязнь и насмешку над ее происхождением.

Шелк платья шуршал, когда великая княгиня переступила порог своих личных покоев. Здесь, вдали от любопытных глаз и шепотков двора, она могла позволить себе сбросить маску непроницаемой державности.

В комнате царил уютный полумрак, слегка рассеиваемый мягким светом, исходящим от печи с красивой изразцовой облицовкой. Массивные дубовые панели стен украшали занавеси с изображениями охотничьих сцен, а центральное место занимал массивный стол, покрытый парчовой скатертью. На столе лежали свитки и бумаги — угрюмое свидетельство многочисленных забот великой княгини.

У огня сидела ее мать, Анна Стефановна, — маленькая, пожилая женщина. Одетая во все черное — бархатный опашень и богато вышитый плат, укрытый легким убрусом, — она подняла на дочь пронзительные, как у кошки, глаза. Несмотря на свой преклонный возраст, Анна Стефановна держалась с царственной грацией, а во взгляде читалась та мудрость, что приходит с долгими годами испытаний.

На ее лице всегда отражалось недовольство — неизгладимое напоминание о свадебном пире дочери Елены и великого князя Василия III. Тогда государь указал своей теще на место за «кривым столом», то есть ниже своих боярынь, чем недвусмысленно подчеркнул разницу между ее обедневшим родом Якшичей и правящей династией Рюриковичей.

С того дня Анна Стефановна поняла, какое место ей отведено при московском дворе. Хотя она и прежде не забывала о своем происхождении, теперь эта горькая истина стала для нее не просто осознанием, а неизгладимым клеймом, выжженным в душе. Хотя по браку с Василием Глинским она принадлежала к княжескому роду, но в глазах кремлевского окружения по-прежнему оставалась женой брата литовского вельможи-бунтаря, а не ровней великой московской династии. Этот негласный приговор читался не в словах и указах, а в каждом взгляде и жесте Василия III и всей придворной знати, в самом воздухе кремлевских палат.

Унижение тяжким грузом легло на плечи Анны Стефановны. Словно невидимая стена отделила ее от пышного торжества дочери. В глазах Елены она читала и радость, и тень печали, отражавшую ее собственную боль. Напротив, в кошачьих глазах матери Елена видела немой упрек, но была бессильна что-либо изменить. Даже в брачную ночь, когда по традиции матери новобрачных присутствовали среди родовитых боярынь, проверяющих ложе молодых, Анне Стефановне указали место в окольных теремах, где обитали сенные девки, поварихи и прочая дворцовая челядь. Там, среди простого люда, ей предстояло проводить свои дни, подобно тени, не смеющей приблизиться к свету великокняжеского величия.

Елена, гордая и своенравная, не могла смириться с вопиющей несправедливостью. Наутро после свадьбы она, собрав всю свою смелость, попыталась поговорить с великим князем. В ее хрупких руках была лишь надежда на милосердие, на простое уважение к матери. Но Василий III остался глух к ее мольбам. Более того, ее просьба только усилила гнев великого князя, и он велел ей больше не поднимать этот вопрос.

С той поры великая княгиня затаила глубокую обиду на мужа, которая медленно разъедала ее душу. Однако она ни словом, ни жестом не выдала своих чувств. Страх за себя и за свою мать сковал ее волю. Ей становилось страшно от одной только мысли, что гнев великого князя может привести к изгнанию Анны Стефановны. Елена старалась избегать любых упоминаний о матери в присутствии мужа, чтобы не вызвать у него даже малейшего подозрения.

Встречи матери и дочери стали тайными, редкими и полными горечи. Они общались украдкой, как будто преступницы. Связь между двумя женщинами поддерживалась через Михаила Львовича Глинского, верного дядю и надежного друга. Через него Елена передавала матери деньги и лакомства с великокняжеского стола — крохи, которыми она пыталась хоть на толику сгладить горечь ее положения. Устами дяди она просила у матери прощения за свою беспомощность и очень горевала из-за своей неспособности повлиять на решение непреклонного супруга.

Только после его смерти Елена Глинская смогла приблизить мать: вернула жить во дворец и доверила самое дорогое — присматривать за внуками-княжичами. Анна Стефановна разделила эту почетную обязанность с боярыней Агриппиной Челядниной. И хотя рана, нанесенная когда-то великим князем, так и не смогла полностью затянуться, мать великой княгини обрела покой и умиротворение рядом с дочерью и внуками, в стенах дворца, который когда-то казался ей неприступной крепостью.

Однако горечь унижения была не единственной спутницей Анны Стефановны. Москва, златоглавая и величественная, изначально встретила ее не ласковым приветом, а настороженным, изучающим взглядом. Москвичи, с их укоренившимися традициями и подозрительностью, казались непроницаемой стеной, готовой обрушиться на любого, кто осмелится нарушить их покой и привычный уклад жизни.

Шепот, тихий и зловещий, преследовал Анну Стефановну повсюду. Он витал в воздухе, проникал сквозь толстые стены Кремлевского дворца, отравляя даже самые светлые мгновения. О ее увлечениях ходили слухи, приписывая им нечто нечестивое и дьявольское. В каждом ее поступке, в каждом слове пытались найти скрытый смысл и зловещий умысел. Молва, словно клубок ядовитых змей, расползалась по Москве, обвивая имя матери великой княгини мрачными легендами. Говорили о ее знании колдовских трав, о тайных заклинаниях, о связи с темными силами. «Волхвование!» — это слово произносилось вполголоса, но с такой ненавистью, что звучало как приговор, и преследовало Анну Стефановну, отравляя ей жизнь.

С первых дней в Кремле она поняла жестокую истину: в Москве достаточно одного неосторожного слова, одной искры, чтобы пламя ненависти вспыхнуло и уничтожило все дотла.

Рядом с ней у печи сидела Агриппина Челяднина — молодая женщина с крупными чертами лица и статной фигурой. После приближения князя Телепнева-Оболенского она, его молочная сестра, служила в должности боярыни-мамки малолетнего государя и пользовалась при дворе всеми причитающимися ей привилегиями. Поговаривали, будто боярыня пользовалась особым расположением самого покойного великого князя, но Елена ни разу не уличила ее в связи с Василием III. Боярыня Челяднина все дни проводила с детьми и покидала княжичей только на ночь, оставляя их на попечение Анны Стефановны.

Между ними, на персидском ковре, расположились дети. Двухлетний княжич Юрий с интересом разглядывал свои пальцы, а четырехлетний Иоанн увлеченно пытался водрузить деревянный кубик на вершину башни, которую он строил на большой книге.

Елена Глинская опустилась в кресло с мягкими подушками, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Она сняла филигрань — тонкую золотую диадему, украшенную мелкими драгоценными камнями и напоминающую ажурный узор. Встряхнув головой, с облегченным вздохом освободила от драгоценных шпилек густые темно-русые волосы, которые каскадом упали на плечи.

— Есть ли весточки от Ивана Федоровича? — упавшим голосом обратилась она к боярыне Челядниной.

— Покамест нет еще… — ответила Агриппина.

Елена Глинская вопросительно подняла бровь.

— …но я могу немедля пойти и все разузнать!

Великая княгиня удовлетворенно кивнула.

Глава 11

Елену выскочкой считают,

Злой литовкой называют!

Козни Шуйская плетет,

К смуте люд честной ведет.

Мать совет: «Ты ей прости,

Но ядом тихо угости!»

Когда за боярыней Челядниной закрылась дверь, Анна Стефановна, не поднимаясь с кушетки, спросила:

— Что стряслось, дочь моя? Лик твой черен, подобно темной ночи.

— Авдотья Шуйская! Сил моих боле нет сносить ее! Она козни строит за спиной моей, сомнения в боярских сердцах сеет. Каждое ее слово — как заноза в моем сердце, — призналась Елена, стараясь говорить тише, чтобы не привлекать внимание детей.

— Ясно, — Анна Стефановна многозначительно вздохнула. — Даже я слыхала шепоты о ее недовольстве. Она мнит тебя достойной великокняжеского престола и нисколько не скрывает оного.

— Мне б взять да в темницу ее — пусть там грезит о престоле, сколь ее душе поганой угодно! Ан нельзя: сие даст повод Василию Шуйскому поднять мятеж против меня, стоит мне допустить хоть малую опрометчивость.

— Так не допускай оного.

— Легко сказать! — Елена Глинская нетерпеливо откинулась в кресле, уронив голову на спинку. — Ты бы слышала, сколь много яду источали ее мерзкие уста, сколь великая злоба пылала в очах ее бесовских! Намеренно измыслила поклеп (безо всякого сомнения, по наущению мужа своего — презренного Василия Васильевича!) о бесстыдном холопе: будто бы он речи крамольные обо мне повсюду плескал, за что и лишился языка своего поганого. Ах, какая забота о чести моей! И все сие Авдотья источала при всех боярынях — еле сдержала я гнев, дабы тут же не покарать княгиню за то, что посмела глаголить экое.

— Мудро поступила, что не дала волю гневу своему, — Анна Стефановна поднялась с кушетки, приблизилась к дочери. — Одно помни и не забывай: ты — властительница, и сила в деснице твоей, — утешила мать, нежно коснувшись щеки дочери.

— Власть, говоришь? — Елена горько усмехнулась.

— Она самая, голубушка моя. Власть, коя не даруется просто так даром; власть, коя добывается кровью людской, власть, коя творит нас теми, кто мы есть воистину! Не бывает власти без меча острого, без слез горючих, без душ невинных. Всякая власть — от царя до последнего огнищанина — ценою крови даруется. И как орел высоко парит, так же власть возвышает нас над толпой. В руках власти — сила великая, кара лютая, право решать судьбы людские. В руках власти — живот и смерть, радость и печаль, богатство и убожество. И нет пути к власти иного, кроме как через испытания тяжкие и борьбу нещадную. Сие есть путь власти истинной — путь, усыпанный костями предков наших, орошенный потом и кровью подданных наших, путь, ведущий к вершине, где власть сияет подобно солнцу красному, коему нет конца в мире оном. Сие глаголю тебе, ибо власть — суть основа бытия нашего, как камень краеугольный в здании державы великой. Власть, она, понимай, голубушка, отнюдь не дар божий, но добыча тяжкая, кою надлежит добывать ее мечом острым и волей несокрушимой. Всяк, кто власти добивается, должен быть готов пролить кровь свою и кровь иных, ибо такова, дочь моя, цена власти великой!

— Да ведаю я все сие! — нетерпеливо отмахнулась Елена Глинская, выпрямляясь в кресле. — Только все одно: чувствую себя скорее узницей, а не властительницей. Всяк мой шаг под пристальным взором, всяк указ оспаривают. Шуйские и Бельские то и дело непрестанно напоминают о величии мужа моего и ничтожности моей.

— Вот почему не надобно силы тратить на мысли недостойные, — Анна Стефановна нахмурилась, ее брови сошлись на переносице, предвещая надвигающуюся бурю эмоций. — Лучше помыслим, как далее быть.

— Об оном только и думаю — денно и нощно, покоя себе не нахожу!

Иоанн, уловив беспокойство в голосе матери, подбежал к ней и обнял за ноги.

— Ма́тенька, не кручинься! — произнес он, глядя ей в глаза чистыми, как озеро после дождя, глазами. — Я вырасту великим и сильным и прогоню всех недобрых людей!

Маленький Юрий, тоже почувствовав настроение матери, протянул к ней ручонки, привлекая к себе внимание.

Великая княгиня улыбнулась, взглядом попросила мать принести ей малыша. Елена нежно взяла его на руки, и тепло его тела согрело ей сердце. Глаза ее увлажнились от умиления: ради своих детей она готова на все, даже на самые решительные поступки.

Анна Стефановна наблюдала за этой сценой с нежностью в глазах.

— Нельзя сие так оставлять, Елена. Авдотья Шуйская власть твою подтачивает, она опасна. Ведаю людей, тайные пути знающих. Можно на нее напустить приговор. Незаметно, тихо, и никто не узрит, никто не узнает.

Анна Стефановна хорошо знала, о чем говорит: она давно изучила искусство устранения врагов без лишнего шума. Ее методы просты, но эффективны: медленный яд, замаскированный под целебное снадобье, или несчастный случай вроде падения с лестницы с чьей-то помощью. Знала также по личному опыту, что лучший способ избавиться от врага — заставить его замолчать и исчезнуть, не вызывая подозрений.

— Хочешь, я похлопочу? — напрямик спросила она дочь. — Нам ли с тобою, голубушка, не ведомо, как угрозу отвести? — добавила, многозначительно понизив голос.

Елена Глинская внимательно посмотрела на мать и на мгновение ужаснулась той зловещей алчности, которой светились кошачьи глаза пожилой женщины.

Их взгляды встретились, и каждая из них вспомнила, что…

…жизнь в окольных теремах причиняла Анне Стефановне бесконечные страдания. Она относилась свысока ко всем слугам, с которыми делила кров по воле своего жестокого зятя. Никто из придворной челяди, однако, не смел попрекать ее за высокомерие, понимая, что, несмотря на свое униженное положение, она все еще оставалась матерью великой княгини. Снедаемая обидой и злобой к великому князю, Анна Стефановна поклялась самой себе, что любой ценой отомстит за нанесенное ей оскорбление.

В промозглом осеннем сумраке, когда багряные листья трепетали на ветру подобно окровавленным знаменам, по ухабистым московским дорогам медленно продвигалась неприметная кибитка, запряженная парой гнедых лошадей. Внутри, кутаясь в тяжелые меха, сидела Анна Стефановна, а напротив — думный боярин Михаил Глинский, чье надменное и властное лицо сейчас выражало настороженное молчание.

«Да уж, нелегким путем ты идешь к мести своей», — шумно вздохнул Михаил Львович.

«Дабы ни единой душе не ведомо было, куда путь держим и с какой целью», — прошипела в ответ Анна Стефановна.

«То истина сущая, а не то сожгут нас, как ведьм поганых, на торговой площади», — усмехнулся боярин, только веселости в голосе не прозвучало.

Как и в любой иной ситуации, он преследовал собственные цели. Устранение Василия III руками свояченицы открывало перед ним новые горизонты власти и влияния при дворе. Елена, оставшись вдовой и единственной претенденткой на регентство малолетнего Иоанна, могла стать марионеткой в его руках, позволяя ему плести интриги, не оказывая противодействия. Она — лишь инструмент, продолжение его воли, безмолвное орудие в достижении собственных, непомерно разросшихся амбиций. И в этой холодной, циничной расчетливости крылась зловещая красота его гения.

Поездка по бездорожью вдоль реки Нахабинки оказалась очень утомительной. Кибитку трясло так сильно, что казалось, будто все внутренности переворачиваются. Анна Стефановна время от времени выглядывала из окна, указывая кучеру, куда ехать.

Наконец, повозка остановилась возле ветхой избы, будто выросшей из густых зарослей на опушке леса.

Навстречу им вышла старая ворожея с лицом, испещренным глубокими морщинами. Звали ее Стефанида. Говорили, что к ней за помощью обращалась великая княгиня Соломония Сабурова, чтобы та наговорила воду и помогла укрепить любовь Василия III. Тусклые, но проницательные глаза старухи, казалось, смотрели насквозь, читая самые сокровенные мысли и желания.

Внутри избы пахло сушеными травами и дымом. Стефанида молча выслушала гостью, сохраняя бесстрастное выражение лица. Иногда бросала короткие взгляды на Михаила Глинского, отчего думному боярину слегка становилось не по себе: сражаться с врагами на поле брани — это одно, но от колдовства лучше держаться подальше.

Затем ворожея взяла из рук Анны Стефановны пучок темных волос и приступила к работе: шептала загадочные слова на древнем языке, смешивая порошки и травы в глиняном горшке, плевала в ладони, растирая в них едкие смеси вместе с волосами, и добавляла их к остальным ингредиентам.

Михаил Львович нетерпеливо переминался с ноги на ногу, с грустью глядя на грязные скамьи и табуреты, заваленные невообразимым хламом. Он уже тысячу раз пожалел, что ввязался в эту авантюру: узнай про его путешествие в подмосковные леса Шуйские или Бельские, вмиг обернут все в свою пользу — вплоть до обвинения в государственной измене. Мог бы вообще в сторонке обождать, пусть свояченица ехала бы сама! Теперь оставалось только уповать, что все пройдет гладко — без сучка, без задоринки.

Наконец, ворожея завершила свой магический ритуал и протянула Анне Стефановне склянку с темной жидкостью.

«Вот, возьми, — ее голос проскрипел, как несмазанная дверь в казематах Малых Кремлевских покоев. — Это приговор, выплесни его в нужный отхожий горшок, и он найдет свою жертву».

Весть о несчастном случае на охоте, о том, что великий князь ранен медвежьим когтем, распространилась по Москве со скоростью степного ветра.

Анна Стефановна, запершись в своей горнице в окольном тереме, с тоской ожидала новостей. Но время тянулось невыносимо медленно. Каждый день угасал не в радости и приносил лишь новые слухи о состоянии Василия: о том, как лекари борются за его жизнь, как гной разъедает рану и проникает в кровь.

«Ранен! Почему ранен, а не истерзан медведем до смерти? — бесилась Анна Стефановна, чувствуя себя неотомщенной. — А коли не в лапах медведя пал, значит, судьбиной мне предназначено извести его своей рукой!» — и в отчаянии решилась на крайние меры: приготовила зелье, которое, как она надеялась, положит конец страданиям Василия III и откроет для ее дочери путь к полноправной власти.

Ночью, когда Михаил Глинский прокрался в ее горницу, стараясь изо всех сил оставаться незамеченным обитателями окольного терема, Анна Стефановна передала ему пузырек с ядом:

«Скажи Елене, что снадобье сие подействует скорше, нежели гной в ране великого князя. Лекари ничего не восподозреют, а спишут все на жар телесный. Но великий князь испустит дух не от сей раны, а от моей руки — такова его расплата за мое унижение!»

Михаил Львович кивнул и, не проронив ни слова, поспешно удалился, едва переводя дыхание от волнения. В душе его бушевала тревога, ведь от успеха сего дела зависело его собственное будущее.

В подмосковном Воробьеве, в великокняжеских покоях, на смертном одре томился великий князь Василий III Иванович. Его лицо, искаженное муками, казалось безжизненным.

Елена, склонившись над ним, гладила его по заросшей щетиной щеке, а по щекам ее струились слезы.

«Государь мой, муж мой, — шептала она едва слышно, — я приготовила твое любимое кушанье — поешь, порадуй меня».

Василий едва заметно кивнул, не сводя с нее взгляда из-под тяжелых век. В этом взгляде тлели остатки прежней жизни. Ему совсем не хотелось есть, но он не мог отказать заботливой супруге, в чьих глазах читалось искреннее сочувствие.

Елена взяла блюдо с перепелиными яйцами, фаршированными лососем. Она собственноручно приготовила их, следуя указаниям матери.

«Открой рот, государь, насладись лакомством», — прошептала она, поднося яйцо к его губам, а в голове простучали слова матери, переданные дядей:

«Не жилец он боле, мукой страшной попусту страдает — помочь уйти, упокоиться с миром, значит, благое дело сотворить».

Великий князь подчинился. После второго яйца он закашлялся и покачал головой, показывая жене, что больше не будет.

Елена Глинская опустилась на колени у ложа Василия III и заплакала, шепча сквозь слезы:

«Прости меня, государь, умоляю, прости».

В ту ночь великий князь московский Василий III Иванович испустил дух. Лекари, осмотрев тело, только развели руками: жар, вызванный заражением крови, оказался слишком сильным. Никто не мог и подумать, что смерть государя была подстроена, что в ней переплелись любовь, ненависть и жажда власти…

— Нет, — категорическим тоном ответила великая княгиня. — У меня иные планы на Авдотью.

Анна Стефановна озадаченно нахмурилась.

— Ты уверена в сем решении, голубушка? — осторожно спросила она.

— Не сомневайся!

Елена, нежно потрепав волосы Иоанна, передала маленького Юрия матери и поднялась с кресла. Затем подошла к окну и взглянула во двор.

За тяжелыми бархатными занавесями в воздухе кружились снежинки, создавая атмосферу зимней сказки. Но за этой красотой скрывалась суровая реальность: мороз укутал город плотной пеленой, превратив улицы в безлюдные пространства, где лишь редкие прохожие спешили укрыться от холода.

В детстве ее учили быть сильной и стойкой, несмотря на любые трудности. Строгое воспитание в семье, где каждый шаг рассматривался как стратегический маневр, закалило ее дух и подготовило к борьбе за свое место в этом жестоком мире. Теперь, оказавшись в центре придворных интриг, она понимала, что именно эти уроки стали основой для ее выживания во дворце.

В минуты слабости Елена задумывалась, действительно ли она готова к взятой на себя роли. С каждым днем бремя на ее плечах становилось все тяжелее, давя на душу невидимым грузом. Быть княгиней означало не только принимать решения, но и постоянно находиться под пристальным вниманием. Каждый шаг и каждое слово могли стать поводом для слухов, недовольства или зависти. Это знание терзало ее, не позволяя проявлять слабость даже в самые трудные дни.

Время от времени ей казалось, что все усилия не стоят того. Воспоминания о счастливых мгновениях, когда она могла оставаться просто женщиной, а не участницей дворцовых комплотов, настойчиво напоминали о себе. Увидев детей, Елена наполнялась решимостью, но одновременно и страхом. Не отнимала ли она у них нечто более важное — уверенность в себе и гармонию в этом неспокойном мире? Они смотрели на нее восхищенными глазами, полными доверия и любви. Именно это и заставляло великую княгиню крепче сжимать кулаки и подниматься с колен. Глядя на их беззаботные лица, она наполнялась новой энергией, которая помогала ей двигаться вперед, даже если от этой силы оставалось лишь слабое напоминание.

В моменты, когда она ощущала прилив сил, Елена становилась уверенной и властной, но внутренний голос продолжал шептать: «Что, если ты ошибаешься? Что, если не тебе суждено сидеть на этом троне?» Эти вопросы становились все настойчивее, и она понимала: слабость стала ее врагом. Ведь только сильный духом человек способен отдавать справедливые приказы. Страх потерять все, что ей досталось по воле покойного супруга, сжимал ее сердце, как пружина, готовая в любой момент выпустить гнев.

Ей приходилось скрывать переживания, прятать эмоции под маской уверенности. Но иногда, когда никто не видел, она позволяла себе быть уязвимой. В такие моменты у нее наворачивались слезы, но она не давала им пролиться. Мужества в ее душе намного больше, чем сомнений, и каждое утро она заставляла себя вставать, улыбаться слугам, одеваться в величественные наряды и выходить в мир, где каждый с нетерпением ждал, что она вот-вот споткнется.

Великую княгиню одолевал внутренний конфликт. Каждый успех только укреплял ее гордую осанку и придавал уверенности в себе, но за маской всегда скрывались дрожащие руки, которые иногда не могли совладать с грузом ответственности. Все чаще она мечтала о простых радостях: о тихом вечере с князем Телепневым-Оболенским или о прогулке без обязательств и привилегий.

Глубоко вздохнув, великая княгиня обернулась к матери:

— Я буду действовать хитро и терпеливо, как змея, ждущая добычу. Дам ей сначала вкусить безопасность, дозволю поверить, что она побеждает. А после, в час самый неожиданный, нанесу удар, коим сломаю ее навеки!

В ее глазах вспыхнул холодный огонь, и Анна Стефановна поняла, что гнев дочери — это сила, которую нельзя недооценивать.

Разговор прервала Агриппина Челяднина, которая вернулась немного запыхавшаяся.

— Возвратился Иван Федорович из Стародуба, — сказала она почти торжественно. — Служку посылала к нему на Знаменку, дабы разузнала, почему ко двору не явился. Оказывается, занемог в дороге — простудился сильно, велел передать, что прощения просит, но прийти сил нет. Сказал еще, — добавила она, слегка понизив голос, чтобы дети не слышали, — что люто страдает — и телом, и сердцем.

Елена Глинская довольно щелкнула пальцами и зашагала в сторону опочивальни.

Вдруг остановилась и снова взглянула на Агриппину.

— Распорядись, дабы князю Ивану Федоровичу гостинцев на выздоровление собрали, а когда тело его исцелится, — улыбнулась она хитро, — сердце врачевать пускай ко мне приходит…

Глава 12

Елена голову склонила,

С Глинским сделку заключила.

Она за сына жизнь отдаст,

Хоть Глинский — лютый страсть!

Свеча трещит в палате,

Судьба Руси в захвате.

В полумраке личных покоев трепетал язычок свечи, отбрасывая причудливые тени на стены, украшенные фресками. Великая княгиня Елена, словно загнанная лань, металась по комнате, не находя себе покоя. Ее тонкие пальцы судорожно сжимали тяжелую золотую цепь. Холодный металл не приносил утешения, а только усиливал леденящий ужас, сковавший ее сердце.

Она остановилась у окна, за которым простиралась темная, молчаливая Москва. Город, казавшийся таким величественным и незыблемым, сейчас представлялся ей бездонной пропастью, готовой поглотить ее вместе с сыном.

После смерти Василия III Московское великокняжество погрузилось в зыбкое состояние междувластия. По завещанию покойного государя управление страной возлагалось на опекунский совет — комиссию из семи самых влиятельных бояр. Все члены Семибоярщины наделялись полномочиями опекунов трехлетнего Иоанна до его совершеннолетия. Но бояре, словно хищные птицы, уже начали кружить над добычей, каждый мечтая ухватить бразды правления.

Дверь скрипнула, и в комнату осторожно вошел дежурный дворовый Аким, статный молодой мужчина. Суровое лицо и сверлящие ястребиные глаза верного слуги импонировали Елене, и она втайне выделяла его среди других телохранителей.

— Пожаловал Михаил Львович Глинский, — сказал он негромко, но достаточно громко, чтобы правительница могла его услышать.

— Хорошо, — ответила великая княгиня, не оборачиваясь от окна. — Веди его в трапезную на вечерю. Да присмотри, чтобы никого боле там не обреталось. Сам все время оставайся близ двери, пока не отпущу, и никому не дозволяй войти без моего ведома. Я скоро буду.

Дворовый откланялся и направился к выходу.

Когда он выходил, Елена обернулась и окинула его фигуру оценивающим взглядом.

На столе в свете свечей сверкали блюда с жареной уткой и запеченным поросенком, покрытым золотистой корочкой, и пирогами с душистыми ягодами. Мягкий хлеб, только что вынутый из печи, источал теплый аромат. Рядом стоял кувшин с медом и наливками, которые переливались на свету, словно солнечные лучи. В воздухе витал аромат пряностей и свежей зелени, создавая атмосферу уюта и богатства, казавшуюся насмешкой над бушующей вокруг политической бурей.

Михаил Львович ел без особой охоты, а Елена и вовсе не притронулась к еде.

— Не изводи себя раньше времени, — его голос, низкий и бархатистый, прозвучал в тишине, словно раскат грома вдалеке. — Вижу, что мысли твои тревожат неимоверно: бояре, аки стая голодных волков, рвут на части наследие мужа твоего. Каждый из них мечтает ухватить кусок побольше, алчность свою ненасытную утолить.

Елена подняла голову, и в ее глазах мелькнула искра усталости.

— То, что ты предлагаешь, — путь шипами усеянный. Захват власти — не только политическое действо, но и грех, тяжкое бремя на душу, — сказала она, но в глубине души понимала: чтобы защитить сына и сохранить державу от хаоса, ей придется вступить в эту игру.

В ответ думный боярин лишь презрительно усмехнулся, проведя рукой по своей окладистой серебряной бороде. Елена знала, что этот жест выдавал его нетерпение и пренебрежение к моральным дилеммам.

— Грех, говоришь? Или, быть может, необходимость? Оглянись вокруг, Елена! Юрий Дмитровский подкупает твоих государственных мужей, а Андрей Старицкий сети свои лукавые плетет, смутьянов подстрекает. Шуйские же, как пиявки ненасытные, на себя одеяло тянут, все не уймутся — власти им мало. А Бельские чего удумали: Семен их с Сигизмундом якшается, как дружки давние, винят тебя в слабости, подмогу обещает, ежели войной на Русь пойти надумает. Даже митрополит Даниил, лицемер рясофорный, предаст тебя при первой же возможности, лишь бы угодить своим благодетелям! Сию ли шайку грешно устранить, али я ослышался, не разумею чего?

— Снова ехидничаешь, Михаил Львович! А ведь, поди, нешуточные вопросы обсуждаем! — Великая княгиня незлобно стукнула ладошкой по столу. — Налей-ка мне лучше меду, и поговорим по делу, ибо некогда попусту лясы точить.

Старый боярин улыбнулся, наполнил кубок правительницы до краев, подчеркнув тем самым, каким безгранично щедрым он бывает. Иногда.

Елена Глинская горько усмехнулась:

— Измываешься, да? Сам отхлебывать будешь, дабы на скатерть не пролилось!

Михаил Львович рассмеялся, взял кубок, сплеснул верхушку содержимого прямо на пол трапезной и снова протянул его великой княгине:

— Не переживай, племянница, скатерть твою не попорчу почем зря.

— Ну, неугомонный же! — она взяла кубок, пригубила; потом тяжелым взглядом посмотрела на дядю:

— Бабу зрят во мне бояре и народ, посему и не хотят принять на правление. Привыкли они видеть во главе державы мужа, сильного и решительного.

Михаил Глинский резко придвинулся к ней, и его глаза засверкали стальным блеском:

— Люди приимут того, кто силу и мудрость явит, кто сможет защитить их от супостатов и обеспечить благоденствие. А разве не обладаешь ты сими качествами, Елена? Ты — законная супруга почившего великого князя, мать наследника престола великокняжеского. Твой сан дает тебе неоспоримое право править державой, доколе чадо твое не достигнет совершеннолетия.

Елена вздрогнула, словно от пощечины. Слова дядьки звучали убедительно, но в то же время пугающе. Она понимала, что речь идет не просто об узурпации власти, а о ее собственном выживании.

— А бояре? — прошептала она, ощущая, как страх сковывает ее сердце. — Что скажут бояре, коих мне должно будет насильственно устранить от правления?

Михаил Львович презрительно фыркнул:

— А что они могут сказать! Ты, как законная регентша, имеешь право созывать Боярскую думу, лично пребывать на советах, даже участвовать в обсуждении важных государственных дел. Все, что тебе потребно, — яви решительность, укажи им, кто здесь хозяин. Покажи им, что ты не слабая жена, а достойная правительница, способная защитить интересы чада своего и люда своего!

Он встал из-за стола, шагнул в сторону, и его фигура затмила свет от свечей, словно предвещая приближение грозы.

— Ты должна взять судьбу в свои длани, ничего не страшась. Ибо время не ждет, и, ежели не сотворишь сего ныне, то вскоре в тени окажешься, а чадо твое станет куклой безвольной в руках тех, кто власти вожделеет! Всех их лишения опекунства потребно, метлой поганой гнать подальше от престола, дабы совсем не разнуздались!

Елена Глинская ощутила, как в ней закипает смесь страха и решимости. Она понимала, что стоит на перепутье, когда любое неверное решение может привести к катастрофическим последствиям.

— Хорошо, — произнесла она, стараясь придать голосу твердость. — Я готова действовать. Но как именно мне сотворить сие? Как избавиться от тех, кто нашему благополучию угрожает?

Старый боярин, довольный ее решимостью, не стал затягивать с ответом: как говорится, куй железо, пока горячо.

— Перво-наперво потребно венчать Иоанна на великое княжение. Сие действо немного усмирит пылкость бояр, даст нам время избежать мятежа, коий могут устроить Бельские да Шуйские. Ибо они могут попытаться свергнуть тебя, коли младенец-государь еще не венчан на великокняжеский престол.

— Согласна, — глухим голосом поддержала регентша.

— Засим отвратить угрозу, что от Юрия Дмитровского исходит. Он зело честолюбив и славен меж боярами. Андрея Старицкого попытайся завлечь в западню — пусть поверит, что ему якобы доверяют. Потом же, когда окажется он в слабом положении, надобно будет действовать не мешкая — скоро и решительно!

Елена кивнула, ее разум уже рисовал возможные сценарии.

— А что с Шуйскими? Они ведь не отступятся просто так.

— Что верно, то верно. Шуйские — то целый род, и честолюбие их растет, аки бурьян в огороде. Их потребно усмирить, осадить, показать, что все их притязания на власть будут жестко обузданы. Употребляй их же амбиции против них самих. Поддерживай тех, кто им не люб, и создавай союзы с теми, кто готов противиться им. Главное, помни, голубушка: сила — сие не только меч, но и умение управлять!

— Об оной заповеди мог бы и не напоминать! — отмахнулась правительница небрежно и, поднявшись из-за стола, гордо выпрямилась. — Искусство управлять — то есть манипулировать — мне ведомо от роду!

— Любо слышать такой сказ, ой как любо!

Елена почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Михаил Львович прав: такая игра требовала хладнокровия и хитрости, твердой руки и безжалостности.

— А митрополит Даниил? С ним как поступить? Ведь его благословение — сила великая, но и угроза не малая. Нам нужно найти путь, дабы удержать его на своей стороне, не дав ему обрести слишком много власти.

— С ним проще всего, — усмехнулся Михаил Глинский. — Напомни ему о его духовных обязанностях и земельных наделах, коими церковь владеет немерено. Убедись, что он разумеет, что только ты можешь защитить веру и народ от врагов. У него тоже амбиции прячутся за рясой, и, коли сможешь обернуть их в своих интересах, станет он твоим союзником.

Великая княгиня задумчиво кивнула — ее разум работал уже на полную мощность.

— Заодно с народом заигрывай: показывай себя среди простых людей, делай вид, что заботишься об их нуждах, да не скупись, ибо казне дна не ведомо, помогай бедным, развивай торговлю и ремесла. Устраивай праздники, дабы народ зрел в тебе не только правительницу, но и заботливую мать. Нужно заставить их почувствовать, что ты — одна из них.

Легкая тень отвращения промелькнула на лице великой княгини при этих словах. Она повернулась вполоборота к столу, чтобы скрыть это выражение, и поставила кубок на столешницу.

— Ну вот и понесло тебя, Михаил Львович, в степи далекие, — укоризненно усмехнулась она, снова воззрев на него глазами, исполненными непоколебимой решимости.

Глинский улыбнулся, но не произнес ни слова: прочитал по ее взгляду то, чего давно с нетерпением дожидался.

— Я сделаю это, а ты пособишь мне в оном деле, коли не убоишься руки замарать.

Думный боярин смотрел на нее с одобрением.

— Ты на верном пути, племянница!

— Ничего не убоюсь — буду бороться, дабы защитить себя и своего сына!

Михаил Львович промолчал: в наследнике престола он видел лишь инструмент, который поможет ему достичь собственных целей. Его ровным счетом не волновало будущее Иоанна. Сейчас важно сохранить власть в своих руках до того момента, когда придет время передать ее преемнику.

Елена Глинская, вернувшись за стол, опустила голову. Она понимала, что только что заключила сделку с дьяволом, но другого выхода у нее не было.

Глава 13

Авдотья пред мужем встала,

«Все исполнила!» — сказала.

Про боярский шепот злой,

Про Елены нрав чужой.

Шуйский смотрит исподлобья:

«Ох и хитрая ж ты, Авдотья!»

— Поди прочь, олух!

Княгиня Авдотья Шуйская с презрением посмотрела на придворного служку, который готовил ее сани к отъезду из Кремля. Его скромное казенное одеяние разительно контрастировало с ослепительным блеском ее наряда, в котором княгиня одержала сегодня победу в поединке с великой княгиней. Наспех справившись со всеми служебными обязанностями, она, вдохновленная успешно завершенной миссией, решила покинуть дворец засветло, пока Москва не погрузилась в ранние зимние сумерки.

Перед тем как сесть в сани, она с еще большим недовольством взглянула на Боровицкие ворота Кремля, на которых по приказу Елены Глинской проводились строительные и укрепительные работы.

— Хозяйка, вишь, выискалась, — проворчала Авдотья, — обустраивается, как у себя дома! — и жестом подозвала гридня, который всегда сопровождал ее в поездках по городу, чтобы помог забраться в сани.

Такие сани служили не только удобным средством передвижения, но и символизировали благосостояние московской знати. Роскошная отделка, искусная резьба и драгоценные ткани, украшавшие эти возки, свидетельствовали о близости к великокняжескому двору и позволяли окружающим с первого взгляда определить знатность и богатство их владельца.

Длинные и широкие, с высокими бортами и деревянным каркасом, выкрашенным в темно-красный цвет, сани боярыни Шуйской блестели от нанесенного масла. Сверху их укрывал балдахин из темно-красной парчи, украшенный золотыми кистями. По бокам располагались специальные держатели для факелов, что позволяло путешествовать и в темное время суток с подобающим величием. Впереди саней, запряженных тройкой породистых коней, красовалась искусно выполненная решетка, украшенная бронзовыми накладками в виде львиных голов. Внутри они были обиты мягким мехом чернобурой лисицы, на сиденьях лежали бархатные подушки, а под ногами — медвежья шкура.

— Трогай! — приказала Авдотья Шуйская кучеру, когда гридень поднялся на облучок.

У Боровицких ворот, на Торговой площади, откуда начинался путь боярыни домой на Юрьевскую улицу, царило привычное оживление.

Купцы с тяжелыми санями, скрипящими под грузом товаров, проворно проезжали через ворота, стремясь попасть в Кремль до закрытия торговых рядов. Их голоса сливались в какофонию, где каждый пытался перекричать остальных, стараясь продать свой товар лучше всех. Рядом с ними неспешно двигались бояре в богатых, похожих на драгоценные шкатулки каптанах, декорированных мехом и позолотой. Эти величественные экипажи, запряженные породистыми лошадьми, будто подчеркивали свое превосходство над простыми людьми. Воздух наполняли ароматы свежевыпеченного хлеба, медовых пряников и крепкого кваса, разносимые торговцами, стоящими вдоль дороги. Слышался звонкий смех детей, катающихся на салазках с горы, и протяжные песни нищих, сидящих у подножия крепостных стен. Цокот копыт и конское ржание сливались в единую мелодию, создавая неповторимый ритм жизни древнего города.

Перед Авдотьей открылась восхитительная картина зимней Юрьевки. Деревянные мостовые, утоптанные в снегу, издавали приятный скрип под полозьями саней и копытами лошадей. Красноватый оттенок плах мостовой, который они приобрели за долгие годы, сиял под белоснежным покровом, искрящимся на солнце россыпью драгоценных камней.

По обеим сторонам улицы возвышались деревянные дома с искусной резьбой, казавшейся в морозном воздухе еще более выразительной. На карнизах и наличниках лежал узорчатый иней. Над домами поднимались густые столбы дыма из печных труб, создавая причудливый узор над улицей. Окна, закрытые слюдой, отбрасывали на заснеженные улицы теплые отблески.

Вдоль дороги стояли лавки с товарами из дальних краев: от волжских городов и до заморских стран. Здесь можно было купить меха соболя и чернобурой лисицы, теплые ткани, оружие в узорчатых ножнах и драгоценные украшения — все, что душе угодно.

К вечеру улица затихала, торговцы сворачивали свои лавки, а стражники закрывали ворота. В окнах домов зажигались огни, и Юрьевская улица окутывалась теплой тишиной, укрытая белоснежным покрывалом, готовясь к новому дню, полному событий и забот.

Сани мягко покачивались на деревянных настилах, а кучер с ловкостью направлял лошадей, лавируя между купеческими обозами и боярскими возками.

Княгиня Авдотья, глядя на эту картину, думала о том, как непросто сейчас приходится их роду. Шуйские вынуждены довольствоваться ролью придворных, в то время как эта чужестранка, литовка, захватила власть над малолетним княжичем. Но боярыня искренне верила, что их время придет, и они, потомки великих Рюриковичей, вернут себе право на великокняжеский престол.

— Скоро, очень скоро все переменится, — шептала она, сосредоточенно перебирая пальцы в бархатных перчатках, — и Москва узрит, кто тут настоящий хозяин…

Вскоре княгиня вернулась домой — в великолепный теремной дворец, гордо вздымающийся к небу своими куполами.

Сани въехали во двор и остановились у высокого крыльца.

У входа в терем княгиню встретил дворовый — крепкий старик в белоснежной рубахе. Он услужливо помог Авдотье снять верхнюю одежду — шапку и шубу, а молоденькая служка, выпорхнувшая с перепуганным лицом из соседней горницы, принесла ей мягкие поршни, но княгиня отказалась снимать сапожки.

— Господин дома? — спросила она у дворового.

— В трапезе пребывает, кушать изволит.

— Ну, вестимо, чем ему еще заниматься! — Авдотья прошла в просторную трапезную, где за дубовым столом длиной в два десятка локтей, уставленным разнообразными яствами, обедал ее муж.

Князь Шуйский взглянул на нее исподлобья и неспеша отправил в рот очередной кусок жареного поросенка. Его лицо, испещренное морщинами, напоминало кору старого дуба, а взгляд, как всегда, был тяжелым и непроницаемым, будто темная вода омута.

— Ах, любезнейший Василий Васильевич! — приветствовала его княгиня со свойственной ей высокомерной насмешливостью, усаживаясь за стол напротив супруга. — А что, нынче думных бояр не потчуют в Кремле, коли домашние запасы подъедать доводится?

— Не мели языком, как помелом, — пробурчал князь, выпрямляясь в кресле. — Сказывай, как все прошло!

— А ты не удосужься мне наливочки в чарку плеснуть, чай, меня дожидается, коли пустая стоит, да не скупись — до самых краев налей, — Авдотья с ослепительной улыбкой продемонстрировала свою независимость: перехватила у князя кусок мяса и вернула его на блюдо.

— Будишь во мне зверя лютого? — неожиданно смягчился Шуйский и в голосе, и во взгляде — жена всегда забавляла его своей непосредственностью и смелостью, этим и обезоруживала. — Нрав мой тихий растеребить силишься?

— Скажи сие поросенку! — рассмеялась она неприлично громко и глазами показала на пустую чарку. — Ну же!

— Мастерица ты, однако, в торгах да спорах! Хитра ты, матушка, хитра, как лисица.

Василий Васильевич вытер жирные пальцы о полотенце, взял кувшин и налил наливку в заветный сосуд.

— А теперь не томи, Авдотья Никитична, сказывай, как все прошло. Все ли сказала, о чем заведомо условились? Не упустила ли чего?

Княгиня с удовольствием пригубила из чарки, затем посмотрела на мужа серьезным взглядом:

— Все, о чем уговорились — слово в слово. О неудовольствии бояр, об их кознях на великую княгиню, о том, как они шушукаются за спиной ее, злословят о роде ее низком и помышляют о возвращении порядков прежних. И о холопе сем, якобы с его слов все слышали…

Князь Шуйский кивнул, не выражая никаких эмоций. Лицо его оставалось непроницаемым, только глаза искрились ненавистью вперемешку с любопытством.

— Знать, не поверила тебе литовка, коли отпустила запросто, — и голос его прозвучал как приговор.

Авдотья вздрогнула от этих слов, холодок пробежал по ее спине.

— А ты на что уповал, скажи на милость? — она поставила чарку на стол и впилась в князя подозрительным взглядом.

Внезапно, как гром среди ясного неба, ее пронзила ужасная догадка. Неужели князь, чье расположение она считала незыблемым, был готов пожертвовать ею и отправить в сырую, мрачную темницу? За то, что она, ведомая наивной верой в общность их целей, осмелилась озвучить вслух, прямо в глаза надменной Елене Глинской, тщательно скрываемые намерения и соображения московского боярства? Подставить под удар, столкнуть в пропасть, в которую она шагнула, полагаясь на его могущественную поддержку! Неужели он смог бы наблюдать за этим с холодным расчетом, позволяя ей, словно пешке, продвинуться вперед, чтобы в нужный момент пожертвовать ею ради своих интересов?

— Уймись, бога ради, — отмахнулся Василий Шуйский, прочитав все эти вопросы в глазах своей супруги. — Да уж не в кандалах чаял тебя узреть. А ты мнишь, литовка не раскусила твоей хитрости?

— Моей хитрости? — закипела княгиня от внезапной охватившей ее ярости. — Сие твоя, а не моя затея, я ж только подчинилась! А подчинилась, ибо давно заодно с тобой уверовала в истину: не место ей на престоле нашего великокняжества! Мы, Шуйские, воистину вправе восседать на нем! Мы, Рюриковичи, должны державой править!

Василий Васильевич снова махнул на жену рукой, чтобы та прекратила истерить.

— Чую, замыслила литовка что-то супротив нас, — сказал он. — Чую, испытанье учинит — гонцов своих пошлет, как пить дать. Вельми строго проверит все и вся, как псина цепная след кровавый рыщет. Нам бы успеть дотоле… Григорий! — от его громогласного зова дворового Авдотья снова вздрогнула.

В трапезную вошел тот самый крепкий старик, что встречал княгиню:

— Звал, господин?

— А то ты не слыхал! — съехидничала Авдотья, все еще оглушенная криком мужа.

— Вели Федьке-дружиннику к сараю ступать немедля, скажи, время настало.

Григорий кивнул и тут же исчез из виду.

— О чем ты, Василий Васильевич? — спросила княгиня, чувствуя, как сердце ее сжимается от страха.

— Пошли со мной! Следы заметать пора…

— Какие следы? — Она хорошо его знала: князь никогда не говорил и не действовал необдуманно, а всегда тщательно взвешивал каждое свое решение. Но сейчас в его голосе звучала какая-то странная отстраненность, словно он обращался не к ней, а к кому-то другому. В памяти одна за другой, как вспышки молнии, всплывали обрывки разговоров, недомолвки и уклончивые взгляды, которые раньше списывала на усталость. Теперь они показались ей зловещими предзнаменованиями.

Авдотья ощутила себя на краю пропасти, когда малейший неосторожный шаг мог ввергнуть ее в бездну неизвестности, уготованную собственным мужем.

— За мной ступай, говорю!

Глава 14

Князь суров, княгиня зла,

Участь холопа горька!

За хищенье бьют кнутом,

Правду знать хотят потом.

Кричит холоп, что не виновен,

Но князь с княгиней в злобе ровни.

Князь Василий, похожий на древний дуб, скрипящий под порывами ветра, вышел из теремных дверей. Рядом с ним, словно тень, скользила княгиня Авдотья. Ее лицо, недавно излучавшее торжество и несокрушимость, теперь поблекло и покрылось сетью тревожных морщин; в глазах застыл страх — вечный спутник власти.

Они шли молча, их шаги глухо отдавались в морозном воздухе. Вокруг расстилался княжеский двор, застывший в ожидании. Слуги, почуяв недоброе, разбежались по своим углам, стараясь не попадаться на глаза господину. Лишь несколько дружинников с алебардами неподвижно стояли у сарая, к которому направлялись князь и княгиня Шуйские.

Дверь сарая скрипнула, будто жалуясь на свою участь. Внутри — холодно и смрадно. В дальнем углу, связанный по рукам и ногам, сидел холоп, продрогший до того, что зуб на зуб не попадал. С разбитым в кровь лицом и в изодранной одежде, он смотрел на вошедших с немым отчаянием в глазах. Огромного роста дружинник из числа личных телохранителей Шуйских схватил холопа за шиворот и, как мешок, бросил к ногам вошедших.

— Ты умыкнул серебро столовое? — голос князя прозвучал резко и холодно, как удар клинка.

Крепостной жалобно заскулил, отрицательно замотал головой и, прижимаясь лбом к сапогам князя, зарыдал, умоляя о прощении.

— Отвечай, егда господин вопрошает! — рявкнул Федька-дружинник, ударив его носком сапога в бок, по ребрам.

Авдотья поджала губы: ей показалось, что она услышала, как хрустнули кости у холопа, а судя по тому, какой мучительный вопль он издал, по-видимому, не ошиблась.

— Ну, отвечай! — побагровел Василий Васильевич от гнева.

— Не брал я, княже, не виновен! — прохрипел холоп, задыхаясь от рыданий и боли. — В глаза даже не видывал сего сребра! Оговорили меня, смилуйся, государь, над рабом твоим верным, деток моих пожалей — не оставь сиротками круглыми!

— Нет у тебя чад, враль! — крикнул дружинник и посмотрел на князя. — Брешет, аки пес безродный, Василий Васильевич! Сам лично дознавался о семействе его — никого не обрел, чист, как поле!

— Хорошая работа, — прошептал Шуйский, взглянув на Федьку с одобрением.

— Славно потрудился, горазд ты в сем деле, — вполголоса похвалила княгиня. Она уже догадалась, чем все закончится, и поняла, почему муж позвал ее с собой.

Думный боярин кивком указал дружиннику на холопа: давай, мол, действуй.

— Брешешь, пес! — крикнул Федька, изо всех сил стараясь придать суровость своему осипшему голосу. — Ты же и великую княгиню честил хульными словами. Всяк во дворе нашем то слышал и может по слову твоему повторить, аки по писаному. Али отнекиваться будешь? — и снова со всей силой пнул его в бок.

Снова Авдотье показалось, что она слышит хруст его костей. Княгиня вздохнула и нетерпеливо закатила глаза.

— Тако, что же тебе в наказанье отсечь: руку за воровство, аль язык за крамолу? — князь Шуйский медленно произнес каждое слово, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось сомнений в серьезности его намерения.

Холоп со стоном вжался в мерзлую землю, пропитанную навозом и гнилой соломой; он понял, что участь его уже предрешена, и зарыдал утробно, навзрыд, уже не уповая ни на милосердие людей, ни на помощь бога.

В полумраке сарая спертый воздух дрожал от напряжения.

Князь посмотрел на здоровенного стражника, который все это время неподвижно стоял в тени, не привлекая внимания.

Тот, как по команде, метнулся к холопу, стоявшему на коленях, грубо повалил несчастного на землю и, придавив коленом, поднес к его лицу щипцы. Холоп дернулся в отчаянной попытке вырваться, но мучитель держал его мертвой хваткой.

Федька-дружинник достал из-за пазухи нож. Лезвие тускло блеснуло в полумраке. Слуга лихорадочно задрожал всем телом, от страха у него перехватило дыхание. Потом дико закричал. Крик, полный первобытного ужаса, пронзил тишину сарая. Стражник с силой разжал челюсти несчастного и вставил ему в рот щипцы. Хруст зубов разнесся по сараю, смешиваясь с диким, нечеловеческим хрипом.

— Да что ж сие такое! — Авдотья раздраженно отвела взгляд в сторону.

Стражник вытянул щипцами язык жертвы и кивнул дружиннику. Федька, не обращая внимания на холопа, который полными ужаса глазами умолял остановиться, вонзил нож в его язык. Брызнула кровь, окропляя и жертву, и ее мучителей. Крик оборвался, как перерезанная струна, крепостной дернулся в конвульсиях и затих.

Князь Василий Шуйский удовлетворенно поджал губы.

— Когда очувствуется, — обратился он к дружиннику, — отправь его в дальнее село, вели там, дабы в пастухи определили, пусть скотину пасет — с ней болтать у него точно надобности не будет.

— Да приберитесь тут, — добавила княгиня Авдотья, — а то глядеть тошно!

— Может, заодно и руку оттяпать? — подобострастно усмехнулся Федька.

— Не мели вздор, — понизил голос князь. — Рука — се просто десница, а язык — оружие, им можно порушить все, что долго-долго созидали. Уразумел, дурак?

Выйдя из сарая, князь окинул пристальным взором подворье — не надумалось ли кому из дворовых поглядывать? Вокруг ни души. Лишь кошка где-то орала, поросята повизгивали, готовясь к ночлегу, в стойле фыркали сытые лошади. Может, кто и затаился за постройками. Да черт с ним: поутру всех соберет и мозги вправит, чтобы не болтали чего лишнего ни между собой, ни — тем более! — вне терема.

Княгиня Авдотья первая вошла в дом, сбросила с себя шубу, даже не взглянув на услужливого Григория.

Потом супруги снова сидели друг против друга в трапезной.

— Но уж нет, в огне гореть я не собираюсь! — вдруг ухмыльнулась княгиня Авдотья. — Не для того я так старалась, дабы самой сгореть! Сие предназначение уготовано великой княгине, а я буду взирать, как она в пожарище собственной власти будет мучиться!

В ее глазах вспыхнул дьявольский огонь.

— Елена Глинская будет умолять о пощаде, а я буду наслаждаться падением ее гордыни. Я покажу ей, проклятой литовке, каково сие — презрением клеймить великих Шуйских!

Василий Васильевич забеспокоился. Он видел, что Авдотья в своей безумной жажде мести зашла слишком далеко и останавливаться не собирается. Ненависть овладела ею целиком, и теперь она была готова на все, лишь бы утолить свой голод отмщения.

С одной стороны, князь знал, что должен вмешаться и остановить эту лавину ненависти, пока она не погребла под собой их обоих. Авдотья, опьяненная жаждой возмездия, теряет связь с реальностью, перестает различать границы между дозволенным и преступным. Каждый ее шаг становится все более рискованным, способным привести к необратимым последствиям.

Но стоит ли останавливать ее?

С другой стороны, Шуйский знал по собственному опыту, что такое гнев, как он может сжигать изнутри, лишая разума и воли. Василий Васильевич хорошо помнил те дни, когда сам стоял на краю пропасти, готовый обрушить всю ярость на головы врагов. Но тогда он сумел обуздать свой гнев, направить его в нужное русло, превратить в оружие. Потому что сумел найти в себе силы и научиться использовать свои эмоции, как опытный кузнец обращается с огнем, чтобы выковать нечто полезное и могущественное.

А княгиня, будучи уверенной в своей неуязвимости, рисковала стать жертвой собственных амбиций. Оттого ее слова звучали сейчас как слепая ярость стихии, как приговор, вынесенный самой себе.

— Остепенись покамест, Авдотья Никитична, — князь плеснул медовой настойки в свою чарку, а жене подвинул ту, с наливкой, которую она так и не допила. — Терпеливому бог помогает.

— И ты всерьез глаголишь об оном после всего, что случилось сейчас в сарае? — снова вспыхнула княгиня, раздраженно отодвинув от себя чарку с наливкой. — Ах, любезнейший Василий Васильевич, тебе ли уповать на божью помощь! Коли великая княгиня нашлет на нас свой наряд, то нам обоим от сего не поздоровится, помяни мои слова!

— Коли литовка пошлет к нам свой наряд, горько ей будет о сем сожалеть, за свое дерзновение ответ держать придется! — тихо ответил думный боярин.

Авдотья внимательно посмотрела на князя. За долгие годы супружества, наполненные изматывающей борьбой за власть и влияние, она научилась читать между строк и по одной только интонации мужа понимать, когда следует по-настоящему прислушаться к его словам.

— Какой ответ? — спросила она тихо и с показной покорностью взяла в руку чарку с наливкой.

— Припрятана у меня в потаенном месте грамотка одна, ею собственноручно писанная, и коли попадет сия грамотка на рассмотрение Боярской думы, то не ускользнуть ей от обвинения в государственной измене.

От этих слов, произнесенных Василием Васильевичем с особой интонацией, у Авдотьи закружилась голова. Ну и старый лис! Снова превзошел ее в искусстве интриги! Всегда-то у него припасен за пазухой тайный козырь, способный перевернуть ход игры с ног на голову.

Княгиня прикрыла глаза, делая вид, что наслаждается наливкой, а на самом деле стараясь не выдать своего смятения. Внутри нее кипело от противоречивых чувств — смеси досады, восхищения и, чего греха таить, легкой зависти. Она ведь сама считала себя искусницей закулисных интриг, но князь Шуйский, этот старый, мудрый лис, раз за разом доказывал, что ей еще расти и расти до него.

— Ну что ж, Василий Васильевич, — произнесла она, стараясь придать голосу непринужденность, — признаю, заинтриговал ты меня изрядно. Сдаюсь! Что же ты замыслил на сей раз, сказывай немедля!

Князь усмехнулся, обнажив желтоватые зубы. В его глазах, обычно прикрытых тяжелыми веками, мелькнул огонек торжества. Он расслабленно откинулся на спинку кресла и скрестил руки на животе, смакуя произведенное впечатление.

— Терпение, Авдотья Никитична, терпение, — проворковал он, словно кот, играющий с мышкой. — Всему свое время. Не стоит торопить события. Поверь, оно того стоит.

— Ах, какой проказник! — очаровательно улыбнулась она ему, и в глазах ее промелькнуло озорство. — Да разве теперь возможно утерпеть! Ну да ладно, пусть будет, как скажешь, ибо так еще интереснее! — Она вдруг резко повернулась к выходу из трапезной и громко позвала Григория.

Когда на ее зов тотчас явился старик в белоснежной рубахе, княгиня, лукаво переглянувшись с мужем, велела дворовому:

— А ну-ка, дружок, поди прикажи баньку нам с господином истопить, а то утомились мы с ним давеча малость…

Глава 15

Князь литовский огорчен:

Сын Василий не влюблен

В славу предков, в ратный пыл,

Огонек в нем не вспылил.

На охоте хоть стрелок,

Только сердцем он далек!

В теремном поместье Глинских на Никольской улице царил полумрак. Просторная, но сумрачная горница встречала своего хозяина приглушенным светом зимнего дня. Узкие окна, забранные коваными решетками, едва пропускали свет, который с трудом пробивался сквозь плотные занавеси, расшитые золотом.

Князь Михаил Львович Глинский вернулся из Кремля почти на рассвете, после затянувшейся ночной трапезы с великой княгиней Еленой Глинской. Он восседал в глубоком кресле, обитом вытертым бархатом. Его мощная фигура, обычно излучавшая уверенность и силу, сейчас казалась поникшей: плечи опущены, взгляд потухший.

В печи успокаивающе потрескивали дрова, бросая причудливые тени на стены, увешанные трофейным оружием и фамильными портретами. Казалось, что огонь — единственное живое существо в этой угрюмой обители. Михаил Львович молча смотрел на пляшущие языки пламени, словно пытаясь разглядеть в них ответы на мучившие его вопросы.

Сейчас его мысли были целиком поглощены сыном, Василием, четырнадцатилетним отроком, который, как казалось отцу, стоял на распутье. Василий — его единственный наследник и продолжатель рода Глинских, чья история тесно переплеталась с историей Великого княжества Литовского, наполненной как славными победами, так и горькими поражениями.

Князь помнил Василия ребенком — живым, любознательным, обожавшим охоту и рыцарские истории. Тогда он напоминал князю самого Михаила в молодости — полного энергии и жажды новых впечатлений. Но сейчас, глядя на сына, Михаил видел лишь бледную тень прежнего Василия: он стал замкнутым и задумчивым, предпочитал книги и уединенные прогулки шумным развлечениям своих сверстников.

Михаил Львович и в свои преклонные годы оставался воином, привыкшим к прямолинейности и решительности. Он ценил силу и мужество, считал, что судьба решается в бою, а честь добывается кровью; хотел, чтобы Василий стал таким же, достойным продолжателем воинской славы Глинских. Но сын не проявлял интереса к военному делу, а предпочитал изучать латынь и греческий, читал древние трактаты. Юноша увлеченно беседовал с учеными монахами и мог часами проводить время в храме Константина и Елены, который находился в юго-восточной части Кремля, недалеко от Тимофеевских ворот.

Михаил Львович Глинский, человек, облеченный доверием самой великой княгини Елены Глинской, видел в сыне продолжение рода, надежду на укрепление позиций семьи. В смутные времена дворцовых переворотов и политических маневров, когда судьба государства решалась за кулисами Кремлевского дворца, Михаил хорошо понимал, что воспитание наследника — не просто отцовский долг, а стратегически важная задача. Он мечтал передать сыну не только родовой герб и земли, но и острый ум, политическую прозорливость и несгибаемую волю — все те качества, необходимые для того, чтобы выживать и процветать в сложном мире власти.

В своем стремлении подготовить Василия к будущим испытаниям Михаил Львович не жалел сил. Он старался вовлечь сына в гущу политических событий, делился с ним закулисными новостями, разъяснял хитросплетения придворных отношений, надеясь пробудить в нем интерес к государственным делам. С согласия авторитетных бояр Михаил Глинский приводил Василия на заседания Боярской думы, позволял присутствовать при обсуждении важных указов, рассчитывая, что со временем сын сам начнет задавать вопросы, проявлять любопытство и активно впитывать знания.

Однако все усилия Михаила будто разбивались о стену. Василий не проявлял того энтузиазма, на который надеялся отец. Он не спорил и не возражал, внимательно слушал, но в его глазах не загорался тот огонь, который так желал увидеть отец. Юноша оставался безучастным наблюдателем, как гость на чужом празднике.

Мысли Михаила Львовича неожиданно прервал тихий скрип отворяющейся двери. В горницу ворвался свет от ночной лампы вместе с бесшумно вошедшей княжной Еленой Ивановной. Пожилая женщина с чепцом на голове и в домашнем халате, надетом поверх длиннополой ночной рубашки, приблизилась к мужу.

— Пора бы и в постель — петухи скоро закричат, — произнесла Елена Ивановна мягким, чуть хрипловатым голосом. Несмотря на свои пятьдесят лет, она сохранила горделивую осанку и царственную стать, унаследованную от рода Телепневых-Оболенских.

Михаил Львович поднял глаза на жену. В свете лампы он разглядел ее тонкие черты лица, обрамленного седыми волосами, уложенными в простую прическу под чепцом. Ее голубые глаза, такие же, как у двоюродного брата Ивана Телепнева-Оболенского, внимательно смотрели на мужа, а в уголках притаилась знакомая ему печаль.

— Не спится, — ответил он, откидываясь на спинку кресла. — Все за Василия беспокоюсь.

Елена Ивановна медленно приблизилась, ее шелковый халат шуршал при каждом шаге. Она поставила лампу на столик и, обойдя кресло, нежно коснулась плеч мужа. Ее тонкие пальцы начали массировать его шею, и князь не смог сдержать стон удовольствия.

— Мал он еще и неопытен, — прошептала княжна увещевательным голосом. — Вспомни себя в его возрасте.

— Я был другим, — покачал головой Михаил Львович. — Я горел желанием служить, стремился к знаниям и славе.

— Ты всегда был честолюбив, — улыбнулась Елена Ивановна. — А наш сын… он другой. Может, его путь будет иным?

Михаил Львович вздохнул. Он знал, что жена права — она всегда умела находить нужные слова и не раз помогала ему своими советами в дворцовых интригах.

— Бог даст, ты права, — произнес он наконец. — Да и время не ждет. Скоро нам предстоит решить вопрос о его браке — сие может укрепить наше положение при дворе.

— Не спеши, дай-ка ему еще малость времени, авось судьба сама нам верный путь укажет.

Михаил Львович молча посмотрел на жену. В ее словах таилась мудрость, унаследованная от древнего рода. Возможно, действительно стоило довериться времени.

— Ладно, ступай, скоро приду — грей перину, — улыбнулся он ей, указывая глазами на дверь, давая понять, что хочет остаться один.

Когда Елена Ивановна ушла, он снова погрузился в размышления.

Помимо политических уроков Михаил Львович старался привить сыну и другие навыки, необходимые для будущего воина и правителя. Он брал Василия с собой на охоту, надеясь, что азарт погони, запах пороха и ощущение победы над зверем разбудят в нем воинственный дух. Но и здесь Василий оставался верен себе — безропотно выполнял все указания отца, стрелял метко, проявлял необходимую сноровку, однако делал это без искренней увлеченности, без той радости охотника, которая обычно сопутствует удачному выстрелу.

Михаил Львович уделял большое внимание обучению сына ратному делу. Он заставлял его тренироваться с оружием, изучать искусство фехтования и верховой езды. Старший Глинский надеялся, что такие занятия помогут укрепить здоровье и дух мальчика, а также подготовят его к возможным военным испытаниям. Юный Глинский послушно выполнял все упражнения, даже демонстрировал неплохие результаты, но делал это словно по принуждению, как скучную обязанность, от которой нельзя уклониться.

Отец пристально наблюдал за сыном, пытаясь понять причину его апатии. Он видел, что Василий умен и способен, но в его глазах не было той искры, той страсти к жизни, которая должна была бы двигать им вперед. В них не отражалось того честолюбия, того стремления к власти и жажды всеобщего признания, которые так ярко горели в душе самого Михаила Львовича.

Отцовское сердце разрывалось от разочарования. Старый боярин опасался, что его сын, лишенный политического чутья и воли к власти, станет легкой мишенью для коварных врагов и не сумеет защитить интересы семьи. Его беспокоило, что все его усилия, направленные на воспитание достойного наследника, окажутся тщетными.

Глядя на безучастное лицо сына, Михаил Львович не мог понять, что творится в его душе, что скрывается за этой маской спокойствия и послушания? Возможно, Василий просто не хотел проявлять свои истинные чувства, возможно, он копил в себе энергию, ожидая подходящего момента, чтобы проявить себя. А может, он действительно лишен тех качеств, которые сам Глинский считал необходимыми для успешной политической карьеры.

Этот вопрос терзал Михаила Львовича денно и нощно. Он понимал, что время не ждет, и нужно найти способ пробудить в сыне огонь, который сделает его достойным продолжателем рода Глинских. Но как это сделать, пока не знал, и это незнание вызывало у него тревогу за будущее своей семьи.

Случайно вспомнился недавний разговор с сыном. Василий, робко переминаясь с ноги на ногу, просил разрешения поступить в монастырь. Слова сына поразили Михаила, как удар молнии.

— Монастырь! — прогремел в памяти князя его собственный гневный возглас. — Судьба чернеца? Житие тихое в молитвах и размышленьях! Нет, нет! Сие недостойно наследника Глинских, коим долженствует править, воевать и умножать славу рода!

Михаил Львович вспылил тогда не на шутку: обрушил на сына гневный поток упреков, обвинил его в трусости, в отсутствии честолюбия, в предательстве памяти предков. Василий молча выслушал брань отца, опустив голову; глаза его покраснели и увлажнились, но он не проронил ни слова.

— Али не смыслишь, что ты — Глинский? — кричал старый боярин, до глубины души расстроенный словами сына. — Славный род воинов, а не слюнтяев, хоронящихся за монастырской стеной!

— Я не хочу воевать, отец, не мое сие призвание, — ответил Василий еле слышно, боясь даже взглянуть на отца.

— Что ты сказал? Не хочешь воевать? Ты — мой сын! Ты должен хотеть! Сие и есть твое призвание, ничего боле!

Теперь, сидя в полумраке своей горницы, Михаил Львович терзался угрызениями совести. Возможно, он был слишком строг с сыном? Может, не понимал его душевной глубины и намеренно не замечал того, что было значимо для самого Василия?

Конечно, времена меняются: старые порядки уходят в прошлое, уступая место новым веяниям. На смену мечу приходит перо, а насилию — дипломатия. Возможно, Василию не суждено было стать воином, но он мог бы проявить себя как мудрый советник или искусный дипломат, принести пользу роду Глинских и запечатлеть свое имя на фамильном гербе.

Михаил Львович тяжело вздохнул. Ему предстояло принять трудное решение: постараться понять, чего на самом деле хочет его сын, и помочь ему найти свое место в жизни. Но как это сделать? Как найти общий язык с тем, кто казался ему таким далеким, чужим и непонятным?

Огонь в печи почти погас, оставив тлеющие угли.

Князь Глинский встал с кресла и подошел к окну. За окном стемнело, густой снег падал на землю, укрывая мир белой пеленой. Михаил Львович долго смотрел на падающие снежинки, как будто пытался отыскать в какой-нибудь из них ответ на свои мучительные раздумья. В конце концов твердо решил для себя, что поговорит с сыном еще раз.

— Не как воин с трусом, а как отец с сыном, — пробормотал он себе под нос. — Надобно уяснить, что движет сердцем его, и помочь ему путь свой обрести. Ибо, правда-матушка, благоденствие чада моего мне превыше гордости своей и помышлений о том, каким должен быть наследник рода Глинских.

Не знал тогда Михаил Львович, что времени для этого разговора у него так и не найдется…

Глава 16

Судьба боярина жестока,

Когда любовь в Кремле живет.

Княгиня смотрит на конюха,

И сердце Глинского страждет.

Страждет от злости и обиды,

Что все заслуги позабыты.

Великая княгиня Елена Глинская не имела права голоса на заседаниях Боярской думы. При всей полноте регентских полномочий ее участие в деятельности этого законосовещательного органа сводилось исключительно к стороннему наблюдению. Однако каждое ее пожелание или предложение, дошедшее до собрания Думы в виде грамоты, обретало силу великокняжеского указа: формально все распоряжения исходили от имени малолетнего Иоанна IV, но подписывала их великая княгиня. Боярская дума признавала ее власть как матери-регента правящего князя, несмотря на скрытую неприязнь к ней большинства своих членов. Считалось, что если боярин не согласен с волей государя, он не имел права состоять в этом законосовещательном собрании. Поэтому ни одно решение Елены Глинской не встречало препятствий на пути к своему исполнению.

Очередное заседание, которое обещало стать для Михаила Глинского судьбоносным, было назначено в марте, после венчания Иоанна IV на великое княжение. Именно на этом заседании Думы великая княгиня намеревалась выбрать наставника для своего сына из числа опекунов. Сначала она остановила свой выбор на верном родственнике — князе Михаиле Глинском, чья служба заслуживала самой высокой награды. Однако со временем ее посетила мысль, что одному человеку будет сложно направлять юного правителя по жизненному пути. Так появилась идея назначить двух советников, и вторым в этом дуэте стал князь Телепнев-Оболенский.

О своем решении Елена Глинская лично известила своего могущественного дядю. В ее покоях разгорелся негромкий, но бурный спор. В воздухе, напоенном ароматом редких благовоний, витали тихие, но полные глубокого смысла слова. Золотые ткани на стенах и шелковые завесы чуть колыхались от легкого дуновения из окон. Каждое слово, произнесенное здесь, ложилось в тишину, как тяжелая жемчужина на бархатную ткань — весомо и значимо.

Князь Михаил Глинский, чье сердце уже трепетало в предвкушении заслуженной награды — должности единственного наставника юного государя, — был ошарашен ультиматумом, обрушившимся на него, подобно зимней вьюге.

— Полагаю, князь, — голос Елены, обычно мелодичный и ласкающий, сейчас звенел сталью, — ты не возражаешь, что конюший боярин Иван Телепнев-Оболенский также достоин доверия государя нашего Иоанна Васильевича?

Князь Глинский замер, словно пораженный громом. Лицо его, обычно спокойное и исполненное достоинства, побледнело. Он так старательно готовился к этому заседанию, считал его вершиной своей карьеры, венцом многолетних усилий и интриг! И вот теперь на алтарь его амбиций собирались принести неожиданную жертву.

— Князь вернулся из Стародуба? — спросил он, пытаясь скрыть смятение за маской деловитости. — Когда?

— Сегодня на рассвете.

— Удалось ли ему уговорить Венжика?

— Мне сие пока неведомо, — пожала плечами правительница. — Но коли что-то пошло бы не так, Иван Федорович даже хворый непременно послал бы весточку. Потому и надлежит тебе с Иваном Федоровичем быть в полном согласии, дабы справедливо управлять государством, быть надежной опорой мне и государю нашему.

Эти слова прозвучали как приговор. «В полном согласии…» — означало разделить власть, уступить часть влияния и признать в Телепневе-Оболенском равного себе. Мысли Глинского метались, словно испуганные птицы. Он прекрасно понимал, что за этим кроется не просто политический расчет, а нечто большее, личное, скрытое от посторонних глаз.

— Опомнись, Елена! — возмущенно воскликнул князь, не в силах сдержать негодование. — Его выдвижение породит множество нелестных суждений в Думе и в народе. Не станут они слушать конюшего, когда есть я, опытный воевода, мудрый советник…

Он был готов перечислить все свои заслуги, все годы верной службы, но великая княгиня прервала его жестом, полным властной уверенности.

— Не страшно! Я не желаю иметь подле себя Шуйского либо Бельского — оба наши враги, сам разумеешь. А князь Телепнев-Оболенский мил мне… и сыну-государю Иоанну Васильевичу. Потому быть тебе его подручным во всех делах державных…

Последние слова прозвучали резко и болезненно, как удар хлыста.

Подручным! Слыханное ли дело!

Князь Глинский, потомок древнего литовского рода, воин и дипломат, должен довольствоваться скромной должностью подручного конюшего?

Гордость его взбунтовалась, но он знал, что спорить с Еленой бесполезно. В ее глазах он видел решимость, граничащую с безрассудством, и понимал, что она готова пойти на все ради достижения своей цели.

В комнате повисла тишина, прерываемая лишь негромким шипением свечей.

Михаил Львович застыл в изумлении, не в силах поверить услышанному. Он понимал, что его следующий шаг определит всю дальнейшую судьбу. Принять предложение — значит поступиться своим достоинством и отречься от всех стремлений. Отказаться — вызвать недовольство великой княгини и потерять все, чего он так долго и упорно добивался на протяжении многих лет.

Старый боярин посмотрел в глаза Елены, пытаясь разгадать ее истинные намерения. Что двигало ею? Желание укрепить свою власть, используя Телепнева-Оболенского как противовес ему, Глинскому? Или же за этим стояла личная симпатия, о которой шептались в кулуарах Кремлевского дворца?

В нем боролись честолюбие и страх, гордость и расчет. Он понимал, что ему предстоит сделать важный выбор, который станет для него судьбоносным.

Князь Михаил Львович Глинский стоял, словно изваяние, высеченное из серого камня, но внутри его бушевала буря, способная в мгновение ока превратить гранитную твердь в песок. Горечь поражения, как ядовитый сок, разъедала изнутри, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание. Он, потомок славного рода Мамая, привыкший к победам на полях сражений и в хитросплетениях придворных интриг, был повержен в битве, где оружием служили не мечи и копья, а хрупкие, обманчивые чувства.

Великая княгиня Елена Васильевна казалась неприступной вершиной, окутанной облаками власти и величия. Но сегодня, в этих стенах, пропитанных запахом ладана и тайных сговоров, Глинский увидел не властную правительницу, а женщину, ослепленную страстью. Любовь змеей обвилась вокруг ее сердца, лишая разума, затуманивая взор. И перед этой чарующей силой, перед этим всепоглощающим пламенем все — опыт, доводы рассудка и мудрость предков! — оказалось бессильно.

Любовь — стихия разрушительная, особенно когда касается трона. Любовь, как пожар в сухом лесу, способна испепелить вековые устои, развеять в прах благоразумие и оставить после себя лишь тлеющие руины. И Глинский понимал, что упрямиться, идти против этой неукротимой силы — все равно что пытаться остановить полноводную реку голыми руками. Бесполезно, глупо и, возможно, смертельно опасно.

В душе его зародилось тревожное предчувствие. Слова предостережения, подобно сухим комьям земли, застревали в горле, не находя выхода. Что проку в увещеваниях и мольбах о благоразумии, когда сердце молодой женщины уже отдано без остатка? Когда ее взор застилает пелена страсти, а в ушах звучит сладкий шепот избранника.

Глинский с недовольством наблюдал, как шепчутся за спиной бояре, как старые князья, чьи роды веками служили Москве, кривятся в презрительной усмешке. В их глазах, как в зеркале, отражались осуждение, гнев и возмущение. Они, блюстители традиций, хранители морали, видели в поступке великой княгини бесстыдное попрание памяти о почившем государе, великом князе Василии III. Не успела остыть земля на его могиле, не увяли еще цветы на надгробном камне, а вдова уже веселится и прелюбодействует с новым избранником!

И кто он, этот Телепнев-Оболенский, с легкостью принявший на себя обязанности фаворита великой княгини? Нисколько ей не ровня! То ли дело они, Глинские, потомки самого конунга Мамая, чья славная личность навеки останется в истории.

И вдруг этот выскочка претендует не только на внимание регентши, но и на часть власти. Родство Михаила Львовича с Иваном Телепневым-Оболенским лишь усугубляло ситуацию. Ведь именно Глинский рассчитывал на единоличное управление делами юного государя, а не на разделение власти с каким-то вороном в павлиньих перьях. Телепневу-Оболенскому отводилась одна роль: направлять Елену, оказывать на нее влияние, а не пытаться самому возвыситься и отнимать у Глинского контроль над ситуацией.

«Как она посмела! — мысленно негодовал Михаил Львович, сжимая в руке письмо с печатями. — Назначить этого срамника к государю наставником! Да его род и в подметки не годится нашим предкам!»

В его воображении рисовались картины, как этот выскочка будет нашептывать подрастающему Иоанну свои советы, как будет прибирать к своим рукам власть, оттесняя его, Михаила Глинского, на второй план.

«Нет, я оного не допущу!» — решил думный боярин, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Глинский нутром чуял надвигающуюся бурю и, в этот момент склонив голову перед волей великой княгини, принял окончательное решение. Теперь он будет наблюдать, ждать и готовиться к защите от надвигающейся опасности, от интриг врагов и разрушительной силы страсти. Даже если для этого ему придется пожертвовать всем, а если потребуется — и своей жизнью.

А ведь и правда, при дворе много говорят, что великая княгиня слишком увлеклась своим фаворитом и даже обряды траура превратила в фарс. Поминки, молебны — все это превратилось в увеселительную прогулку в компании князя Телепнева-Оболенского, чей насмешливый, довольный взгляд осквернял святость места. Михаил Львович самолично не раз замечал, как в церкви вместо молитв они обменивались тайными знаками — едва заметными прикосновениями, полными обещаний и страсти. Возмутительное легкомыслие!

Фигура самого Ивана Федоровича вызывала особую тревогу у Глинского еще и по другой причине. Князь Телепнев-Оболенский, ослепительный красавец, обходительный и остроумный, казался воплощением придворного лицемерия. Михаил Львович, наблюдательный политик, давно раскусил его игру. Слишком уж демонстративно благожелательствовал он к Шуйским и Бельским. Слишком уж часто оказывал знаки внимания тем, кто мечтал о свержении нынешней власти. Неужели великая княгиня не замечала всего этого?

Михаил Львович подозревал, что князь Телепнев-Оболенский плетет сложную интригу, рассчитанную на любой исход борьбы за власть. В случае победы Глинских он, как фаворит великой княгини, получит невиданные привилегии. А в случае поражения, благодаря тайным симпатиям Шуйским и Бельским, ему удастся сохранить голову на плечах и даже, возможно, упрочить свое положение при дворе. Двойная игра — вот его стихия, и князь Михаил Львович не сомневался, что этот хитрый бес в любой момент готов предать тех, кому клялся в верности.

Именно поэтому упорствовать в уговорах великой княгини казалось бесполезным. Она ослеплена страстью, а он окружен врагами и лицемерами.

В его распоряжении не имелось ни единого доказательства, ни единого свидетельства, подтверждающего лицемерие Телепнева-Оболенского! Но раздобыть их придется любой ценой.

А до тех пор ему оставалось только готовиться к буре и надеяться, что сумеет уберечь себя и своих близких от ее разрушительной силы.

Фортуна улыбнулась старому боярину нечаянно.

В этот же вечер его личный осведомитель, человек жуткой, отвратительной наружности и с душой палача, принес радостное известие: князь Телепнев-Оболенский не будет ночевать сегодня у великой княгини, сославшись на нездоровье.

— Откуда известно?

— В дом князя на Знаменке служка от двора прибегала, она-то и проболталась, зачем и кем была послана. А дворовые сказали, что конюший приказал белье чистое приготовить.

— А если князь не будет ночевать дома, то сие означает… — лукаво подтолкнул Михаил Львович к продолжению мысли.

— …что ночевать он будет в ином месте, — закончил «палач».

— Ай да, молодец! Верно думку думаешь! — Глинский похлопал осведомителя по плечу и, с прищуром взглянув ему в глаза, вопросительно вскинул брови.

— Я все уразумел, — кивнул шпион, не отрывая сурового взгляда от боярина, словно крыса от питона.

Когда за «палачом» закрылась дверь, Михаил Львович расплылся в довольной улыбке и с удовлетворением потер ладони.

Оказывается, не так уж все и плохо, как представлялось ранее!

Глава 17

Над Москвой уж ночь повисла,

Глинский шлет шпионов в тыл.

У Оболенского все кисло,

Лекарь вдруг во тьме возник!

Рад шпион и, глядя зорко,

Вслед за ним пустился ловко.

Над Москвой-рекой расстилался серебристый туман. Замерзшая река, скованная крепким льдом, днем превращалась в оживленную торговую площадь, а ночью походила на волшебную дорогу, ведущую в мир лунных теней.

Белокаменные стены древнего города окутывал сумрак, и под его покровом Москва преображалась.

Кремль возвышался над окрестностями, как неприступная крепость. Россыпью драгоценных камней над зубчатыми башнями загорались первые звезды.

Сторожевые огни на стенах Кремля несли свою неусыпную вахту. Пламя факелов и светильников, закрепленных в специальных держателях вдоль стен и башен, освещало каждый уголок, не позволяя остаться незамеченным ни одному незваному гостю. Их отблески, пляшущие на зубчатых стенах, создавали иллюзию, будто сама крепость неусыпно следит за окрестностями.

От кремлевских стен эхом отражалось мерное постукивание сторожей, проверяющих запоры и засовы каждые три четверти часа.

В воздухе витал особый ночной аромат — смесь дымка от печей, конского навоза и свежевыпавшего снега. Вдалеке, в слободах, догорали последние костры ремесленников, озаряя снежное покрывало багровыми отблесками. Колокольни и храмы, увенчанные золотыми куполами, отбрасывали длинные черные тени на припорошенные снегом улицы.

По тихим улочкам, вымощенным деревянными плахами, скользили тени ночных дозорных. Скрип их шагов нарушал ночную тишину, изредка смешиваясь с конским ржанием и перекличкой стражи.

В окнах теремов и изб, где-то украшенных новомодными свинцовыми стеклами, а где-то по старинке затянутыми бычьими пузырями, мерцал теплый свет лучин и восковых свечей, создавая уют в ночной темноте.

В княжеских и боярских теремах, за тяжелыми дубовыми дверьми, продолжались ночные бдения. Там, в свете восковых свечей, горящих в дорогих подсвечниках, велись важные разговоры о государственных делах, в то время как весь город погружался в мирный сон.

От этих величественных хором вела древняя улица Знаменка, превращавшаяся в ночной тиши в загадочный коридор у самых стен Кремля. Здесь, где днем кипела торговля и сновали купцы с товарами из дальних земель, сейчас царила умиротворенная тишина.

В окнах стоящих здесь богатых хором пробивался теплый свет лучин. Оттуда доносились приглушенные голоса слуг. Над входом в один из теремов виднелся древний флюгер — знак того, что здесь живет именитый боярин.

Неподалеку, у перекрестка, возвышался старый деревянный крест. При свете факелов ночных дозорных его резные узоры отбрасывали на снег причудливые тени.

Здесь, на Знаменке, близ кремлевских стен, возвышался внушительный терем князя Телепнева-Оболенского. Его бревенчатые стены, украшенные искусной резьбой, выделялись среди соседних построек. Над входом красовалась искусно выполненная резьба с традиционными княжескими узорами, среди которых выделялся родовой знак Телепневых-Оболенских.

Терем, построенный в несколько ярусов, украшали резные галереи. Из верхних окон открывался великолепный вид на кремлевские башни. На коньке крыши виднелся деревянный знак в виде креста. По периметру терема тянулся крытый переход, соединяющий основные постройки. Снаружи стены украшали резные наличники с растительным орнаментом, который с приходом весны взрывался разноцветьем дикого плюща и вьюнка. Над входом в хозяйскую избу красовался узорчатый фронтон.

В сумраке ночи тени стражников скользили вдоль стен терема. У массивных ворот, подпирая древками копья, стояли дозорные. На верхних галереях, где ветер играл полотнами сигнальных колоколов, несли вахту другие воины. Их взгляды впивались в темноту и охватывали все подступы к терему, готовые заметить любую опасность.

Но как бы внимательно ни вглядывались они в сумрак зимней ночи, им даже не приходило в голову, что за ними сейчас тоже пристально наблюдают: десятки глаз осведомителей Михаила Глинского неотрывно следили за домом фаворита великой княгини из соседних домов!

За мутной завесой бычьего пузыря притаились дозорные, внимательно изучающие каждый уголок боярского подворья Телепнева-Оболенского через хитроумные щели, прорезанные в стенах. Эти простые, но весьма действенные способы слежения, похожие на узкие вертикальные отверстия, позволяли наблюдать за происходящим, не привлекая внимания.

В тесной клети, где топилась печь, сидел первый наблюдатель. Его зоркие глаза внимательно следили за каждым движением во дворе боярского терема через щели, искусно замаскированные между бревнами стены. Некоторые отверстия были прорезаны под углом, что помогало охватить взглядом большую часть территории, а ночью факелы снаружи позволяли различать силуэты даже в сумерках.

Каждые два-три часа, когда мороз начинал пробирать до костей даже сквозь теплую одежду, на смену приходил новый дозорный. Они умело маскировались под нищих и проскальзывали в укрытие, пряча под лохмотьями меховые штаны и теплые шапки.

Наблюдатели использовали сложную систему сигналов, чтобы передавать друг другу информацию. Днем они подавали сигналы, скрываясь от посторонних глаз: один взмах рукавом означал прибытие гостя, два — отъезд, а скрещенные руки сигнализировали о чем-то важном. Ночью в дело вступали фонари — небольшие огни, которые зажигались в определенном порядке и позволяли обмениваться сообщениями между постами.

В соседнем теремке, откуда открывался вид на главный вход, дежурил старший дозорный. Его зоркий глаз, вооруженный несколькими наблюдательными щелями на разной высоте, примечал каждую мелочь: кто входил в боярские палаты, сколько времени гости задерживались внутри, какие повозки подъезжали к воротам.

Когда дверь отворилась, впустив в теплое помещение молочную клу́бу морозного воздуха, и в терем бесшумно вошел осведомитель Михаила Глинского, старший дозорный жестом приказал сменщику занять его место у наблюдательного поста.

«Палач» только что вернулся от думного боярина. Уже на входе он взглядом спросил старшего дозорного, как обстоят дела.

— Час назад пожаловал государев лекарь с одним стрельцом в охране, — шепотом доложил дозорный.

— Что еще?

— Боле ничего, тишь да гладь.

— Ну да ладно, гляди в оба за домом. Князю Михаилу Львовичу надобно верные свидетельства добыть, отчего любимец великой княгини в доме сегодня не ночует.

Старший дозорный покорно кивнул и, мягко отстранив сменщика, вернулся к наблюдательному пункту, вновь вглядываясь в темноту ночи.

«Палач» уселся на табурет у низкого столика, жадно посмотрел на ломоть копченого сала…

Возвышение князя Телепнева-Оболенского сделало его мишенью для всех политических сил и центром дворцовых интриг. Поэтому за ним и его домом следили неустанно: как те, кто стремился ослабить власть великой княгини, так и те, кто хотел укрепить свои позиции при дворе.

Все наблюдения дозорные передавали гонцами приставу каждые три часа, срочные — незамедлительно. Собрав все сведения, пристав вносил их в губную книгу, проверяя и сопоставляя с информацией из других источников. Затем он передавал эту информацию губным старостам и целовальникам, которые головой отвечали за проводимую тогда Еленой Глинской губную реформу.

Так, день за днем, неделя за неделей велась невидимая война — создавалась тонкая, но надежная система слежения, призванная защитить великокняжеский престол и уберечь правительницу от коварных замыслов боярской оппозиции.

Простые горожане даже не подозревали, что по улицам Москвы и в ее переулках сплетаются тайные нити, соединяющие наблюдателей, осведомителей и доносчиков в единую цепь. Они незаметно скользили среди пестрой толпы, используя целую систему условных знаков: покашливание, почесывание в том или ином месте, особый жест рукой. Все это делалось для того, чтобы передать информацию, не привлекая внимания любопытных глаз. Эта сложная, изнурительная работа требовала терпения, внимания и полной самоотдачи. От нее зависела судьба великого княжества, и наблюдатели трудились без устали, охраняя покой Елены Глинской от злокозненных умыслов ее врагов.

«Палач» дожевывал кусок сала, когда старший дозорный подозвал его нетерпеливым жестом.

В наблюдательной щели хорошо просматривалось, как из ворот княжеского терема вышли дружинники, а следом за ними — лекарь, облаченный в тяжелую меховую епанчу. Его голову украшала бархатная шапка с меховой оторочкой, низко надвинутая на лоб, а на шее поблескивал молитвенный шнурок с четками, спрятанными под высоким воротом кафтана. Походка лекаря была неторопливой и степенной. В руках он бережно нес кожаный саквояж, в котором обычно хранил целебные травы и снадобья.

Лекарь прятал руки в рукавицах и постоянно оглядывался по сторонам, как будто чем-то встревоженный.

— Государев врачеватель? — шепотом спросил шпион, настороженно вглядываясь в темноту.

— Он самый, — ответил старший дозорный, не отрывая глаз от фигуры в меховой епанче.

— А где же стрелец его? — в голосе «палача» прозвучала тревога, и в глазах вспыхнула злоба. — Зачем ему понадобилась охрана — семь дружинников?

Оба посмотрели друг на друга и выдохнули разом:

— Сие князь!

Шпион выпрямился, его лицо, и без того обезображенное шрамами, стало еще страшнее и пугающим.

— Шли немедля гонца к приставу со срочной вестью! — прошипел он старшему дозорному. — А я прослежу, куда али к кому князь в одежке лекаря решил наведаться.

С этими словами он поспешно вышел на улицу, стараясь не шуметь и оставаться незамеченным. Морозный ветер обжег ему лицо, но «палач» с удовольствием вдохнул свежий воздух полной грудью. Его глаза тут же устремились сквозь тьму к фигуре переодетого князя и отряду дружинников. В тусклом свете звезд их лица казались высеченными из камня.

— Попался! — прошептал шпион с нескрываемым злорадством.

Сегодня ему сто́пудово не придется возвращаться к Михаилу Глинскому с пустыми руками — в его сети угодила крупная добыча!

Оставалось выяснить, какие причины побудили любовника великой княгини притвориться хворым и с кем он собирался встретиться этой ночью, если для своей безопасности взял с собой столько телохранителей.

«Палач» надвинул шапку на лоб, спрятал лицо в воротник армяка и растворился в темноте между домами.

Глава 18

Князь врачом в кабак явился,

В мех епанчи нарядился.

Братья Шуйские пришли,

План зловещий принесли.

Бельские гурьбой вломились,

К заговору прикрепились.

Князь Телепнев-Оболенский, переодетый в придворного лекаря, быстро шагал по Знаменке в сторону Кремля. Его сопровождали семь дружинников: трое шли по обеим сторонам, а один замыкал шествие. Никто не проронил ни слова. Их шаги гулко отдавались на деревянных мостовых, и в морозном воздухе растворялись облачка пара от частого дыхания.

Путь пролегал вдоль кремлевской стены, мимо лавок и мастерских. Пламя факелов кружилось в потоках ветра, отбрасывая причудливые тени на Боровицкие ворота. Часовые у Варварской башни внимательно следили за каждым, кто осмеливался покинуть свои укромные уголки в то время, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Дружинники князя жестами подавали им условные знаки, и те не двигались с места, позволяя им беспрепятственно продвигаться мимо стен Кремля.

Вскоре небольшой отряд свернул на Варварку и продолжил свой путь. Улица оживлялась редкими прохожими: ночные патрули медленно продвигались по центру, освещая путь факелами, запоздалые купцы спешили завершить дневные дела и суетились у своих лавок, а монахи возвращались в монастырь после вечерней службы, шепча молитвы.

Следом за князем и его свитой, по другую сторону Варварки, крался «палач», притворяясь случайным прохожим. В его осторожных и неторопливых движениях ощущалась хищная грация зверя, готового к прыжку. Опытный глаз мог бы заметить, как он время от времени оглядывается через плечо, будто проверяя, не увязался ли кто за ним самим.

Весь путь от Знаменки до Варварки занял не более четверти часа. Вскоре вблизи дороги, среди жилых домов и хозяйственных построек, показался питейный дом — просторное здание с широкими окнами и массивной дверью. Над входом красовалась вывеска с изображением рога изобилия. Изнутри доносились пьяные голоса посетителей — купцов и приказных, которые пришли сюда отдохнуть после дневных забот.

Князь вошел в теплое помещение питейного дома следом за тремя дружинниками, которые обеспечивали ему безопасное продвижение вперед. Четверо других следовали сзади, охраняя тыл.

«Палач» остановился у входа в корчму и сделал вид, что заинтересовался вывеской соседней лавки.

За стойкой хлопотал хозяин заведения — тучный корчмарь, который, заметив гостя, тут же оставил свои дела и направился к нему.

— Здрав будь, батюшка лекарь! — тихо произнес корчмарь, многозначительно подмигнув. — Слава богу, что добрался благополучно. Слуга твой доложил, что лично прибудешь, благодарствую покорно.

— И тебе здравия, — ответил «лекарь», понизив голос, и окинул помещение внимательным взглядом. — Все как у нас уговорено?

— Все чин чином, — заверил хозяин, заговорщицки понизив голос. — Никто и не ведает, что ты здесь. Женка моя уж приготовила тебе горницу наверху.

Жена, на вид смертельно уставшая, с темными кругами под глазами, стояла в стороне, укачивая на руках запеленутого ребенка. Она тут же почтительно поклонилась, как будто только того и ждала, когда князь одарит ее своим вниманием. Затем, наклонившись, она нежно поцеловала малыша в лоб и, повернувшись, скрылась за стойкой.

— Славно постарался, — одобрительно кивнул Телепнев-Оболенский и незаметно сунул ему в ладонь серебряную деньгу с выгравированным на ней изображением великого князя Московского Василия III. — Столько же оставлю после сестрице твоей, коль умницей будет и дождется.

— Дождется, никуда не денется, — молвил корчмарь и легким кивком указал в сторону двери одной из светлиц.

Оттуда на князя томным взглядом взирала юная красавица в простом домашнем чепце, скрывавшем ее волосы. Одетая в простое платье, она держалась с гордой осанкой царевны. Дождавшись его взгляда, незнакомка обещающе улыбнулась и медленно, не отрывая от гостя прекрасных, как изумруд, глаз, скрылась за занавеской.

Князь на мгновение замер, вглядываясь в ее пленительные черты, а затем, когда она скрылась из виду, тихо спросил:

— Сие она?

— Сама и есть, — подтвердил корчмарь самодовольным тоном, — берегу для тебя, как зеницу ока. Чахнет, молодица спелая, день ото дня, посему во врачевании особом нуждается…

Они обменялись понимающими взглядами, причем оба едва сдержали усмешку.

В воздухе висел густой дым от лучин и жаровни, смешивавшийся с ароматом свежеиспеченного хлеба и пряностей. На столах уже горели свечи, отбрасывая теплый свет на потемневшие доски. В углу тихо наигрывал гусляр, создавая уютную атмосферу для вечерних посиделок.

«Палач» притаился за дальним столом в компании подвыпивших завсегдатаев корчмы и, притворяясь таким же пьяным, внимательно наблюдал оттуда за всем происходящим. Ему сложно было разглядеть лицо Телепнева-Оболенского, но по тем моментам, когда удавалось мельком увидеть его лицо, он не сомневался, что под личиной придворного лекаря скрывается именно конюший боярин.

Князь прошел к пристройке возле печи, где обычно отдыхали знатные гости, и скрылся за плотной занавеской.

Его верные дружинники бесцеремонно растолкали пьяных посетителей с насиженных мест за столами. Затем заняли оборонительные позиции у входа в пристройку и возле печи, отбрасывающей на стены причудливые танцующие тени. Так они полностью заблокировали доступ к тому месту, где находился князь. Их взгляды, острые и проницательные, незаметно изучали обстановку, подмечая малейшие признаки угрозы или недоброжелательности. В их присутствии ощущалась сдержанная мощь, готовая в любой момент вырваться наружу, как дикий зверь, выпущенный из клетки.

Поэтому никто из посетителей не осмелился им противостоять. Все знали, что богачам и знати правила не писаны. А поскольку веселье только начиналось и с каждой новой кружкой меда становилось все сильнее, то и уходить никто не собирался. Кто-то устроился поодаль прямо на полу, а кто-то нашел места за столами, потеснив других.

Вскоре в дверях питейного дома показались новые посетители — торговцы со слугами. И только опытный глаз «палача» узнал в них князей Шуйских — Василия Васильевича и Андрея Васильевича. Их сопровождали два телохранителя, переодетых в слуг, которые несли сумы с «товаром».

Не оставалось никаких сомнений: сегодня в этом питейном доме на Варварке замышляется заговор, в котором участвовуют одни из самых влиятельных вельмож княжества!

«Вот возрадуется Михаил Васильевич, егда доложу ему о сем!» — с удовлетворением подумал «палач», еще глубже погружаясь в темноту, чтобы укрыться от посторонних глаз.

Братья Шуйские вошли, переодетые в зажиточных купцов, якобы возвращающихся из дальней поездки.

Василий Шуйский, хоть и не отличался высоким ростом, но в его осанке и движениях чувствовалась та особенная стать, какая бывает у людей, привыкших повелевать. В каждом его движении чувствовалась привычка к власти, к тому особому положению, когда любое его слово значит больше, чем у других.

Андрей Шуйский был выше ростом и стройнее своего старшего брата, имел черты лица куда более мягкие и тонкие, придававшие ему особенный, почти юношеский вид. Его движения были полны той живой, почти искрящейся энергии, какая бывает у людей, жаждущих перемен. Светлые волосы, уже начавшие редеть на лбу, обрамляли его лицо с той небрежной элегантностью, какая свойственна людям, привыкшим следить за собой. Короткая, аккуратно подстриженная бородка придавала его облику ту щегольскую нотку, которая так резко контрастировала с более строгим видом брата. Особенно привлекали его глаза — светлые, подвижные, постоянно ищущие что-то новое. В их выражении читалась та неукротимая жажда жизни, то стремление к неизведанному, которое так разительно отличало его от неспешного, выверенного в каждом движении Василия Шуйского. Казалось, что вся натура Андрея противилась размеренности и предсказуемости, жаждала перемен и новых впечатлений.

Медленно, с достоинством, братья проследовали к очагу. Василий, как опытный купец, с интересом разглядывал выставленные на продажу меды, янтарным блеском переливающиеся в свете лучины. Андрей в это время изображал увлеченный разговор с корчмарем о последних новостях с торговых рядов. Но взгляды обоих Шуйских оставались сосредоточенными, беспрестанно оценивающими обстановку.

— Ну что, как тебе здешние меды? — негромко спросил брата Василий Васильевич, разглядывая выставленные на продажу напитки.

— Да, братец, недурны, — ответил тот, продолжая беседу с корчмарем. — Не грех и попробовать.

— Вели, любезный, доставить напитки к месту, — обратился Василий Шуйский к корчмарю, осторожно указав глазами на пристройку у печи.

В то время как «слуги» Шуйских, обменявшись опознавательными знаками с дружинниками князя Телепнева-Оболенского, расселись за столами, Василий и Андрей незаметно скользнули за плотную занавеску и скрылись в полутьме пристройки.

Вслед за Шуйскими питейный дом почтили своим посещением другие гости.

«Палач» внимательно всмотрелся в лица вновь прибывших и с трудом сдержал возглас удивления: он узнал князей Семена и Ивана Бельских!

Они появились с помпой, и в этом поведении просматривалось что-то нарочито показное, как будто они играли роль на сцене жизни.

Как и Шуйские, братья Бельские внешне не соответствовали своему высокому положению. Под скромными кафтанами они, как губные старосты, пытались скрыть свое истинное происхождение и власть, остаться неузнанными для простолюдинов, чьи жизни всегда оставались для них пешками в политических хитросплетениях.

Каждое движение Семена Федоровича было исполнено того спокойного достоинства, какое дается поколениями предков, знавших толк в истинном благородстве. В его фигуре, в горделивом наклоне головы, в том, как он держался, чувствовалась та особая стать, что отличает истинных представителей высшего сословия. Казалось, вся его осанка говорила о том, что он привык распоряжаться судьбами других и не знает иного положения, кроме как быть признанным господином.

Иван Федорович, хотя и уступал брату в росте, обладал такой мощной, почти богатырской комплекцией, что невольно вызывал уважение. Его лицо, словно вырубленное из грубого дуба, с рыжеватой порослью волос, дышало какой-то особой, не показной силой. Аккуратно подстриженная борода обрамляла суровое лицо, делая его похожим на древнерусского боярина. Его глаза — маленькие, пронзительные, всегда чуть прищуренные — постоянно что-то высматривали, искали. В каждом его движении чувствовалась какая-то особенная нервозность: то он слишком резко взмахивал рукой, то поспешно наклонялся, будто боялся что-то упустить. Эта суетливость, столь не вязавшаяся с его массивной фигурой, придавала его облику особую, почти трогательную человечность, в отличие от надменной стати брата Семена. Казалось, вся жизнь Ивана Бельского проходила в каком-то напряженном ожидании, побуждая его постоянно находиться начеку, быть готовым в любой момент отразить угрозу. И в этом его состоянии угадывалась своя печальная красота — красота человека, который, несмотря на внешнюю мощь, оставался глубоко уязвимым.

Братья вошли в кабак в сопровождении многочисленной группы вооруженных людей, чье грозное оружие и суровые лица не оставляли сомнений в их намерениях. Свита князей, как живой щит, рассредоточилась по всей корчме, отрезая братьев от простых посетителей, взиравших на них с любопытством и настороженностью. Иван Бельский, как младший брат, следовал за Семеном, но его свита была не менее внушительной — казалось, они намеренно демонстрировали свою силу и готовность к любым неожиданностям.

Семен Федорович, более опытный в интригах, держался с надменной уверенностью, тогда как Иван Федорович, хоть и старался копировать брата, периодически выдавал свое истинное положение неосознанными жестами власти и превосходства. Их появление в питейном доме явно нарушило привычную атмосферу заведения, заставив даже самых закаленных завсегдатаев притихнуть и наблюдать за этими загадочными посетителями.

— Видел, как все притихли? — с ухмылкой заметил Иван Федорович, оглядывая притихших посетителей.

— Тише, — строго оборвал его Семен Федорович. — Не следует привлекать внимание, пусть думают, что мы лишь порядок наводим.

— Легче сказать, чем сделать, с такой-то свитой!

— Как раз наша свита и содействует тому, дабы остаться неузнанными, — спокойно возразил Семен Федорович. — Простые люди боятся силы, а страх делает разум слепым…

Их охрана, прикидываясь блюстителями общественного порядка, рассредоточилась по всей корчме. Мощные плечистые молодцы в кафтанах с позументом, вооруженные до зубов, с надменным видом расхаживали между столами, якобы следя за порядком, а на самом деле зорко наблюдая за каждым, кто посмел бы бросить недобрый взгляд в сторону их господ.

Пока стражники демонстрировали свою важность, оба Бельских проскользнули в пристройку. Занавеска колыхнулась, скрывая их от посторонних глаз, и в питейном доме воцарилась прежняя атмосфера разгулья; только настороженные взгляды охранников напоминали о недавнем появлении знатных гостей.

«Палач» сжал кулаки. Бесполезно оставаться на месте — необходимо найти способ подслушать, о чем будут совещаться бояре в пристройке!

Притворившись пьяным, шпион шатающейся походкой вышел из питейного дома, стараясь не привлекать внимания княжеской стражи.

Удалось! На улице он с облегчением вздохнул и огляделся. Затем быстро обежал питейный дом с другой стороны, пытаясь определить, где может находиться пристройка. Наконец нашел ее, но — вот невезуха! — за сплошной стеной ни окна, ни трубы — все глухо.

Прислонившись ухом к холодной стене, «палач» затаил дыхание и прислушался…

Глава 19

Князья злобно совещались,

Мед и вина не касались,

Глинский в думе — как бельмо!

Нужно выжить его вон!

Надо планы составлять,

Как его совсем убрать!

За плотной занавеской, в свете свечей, пять князей, пять членов опекунского совета малолетнего государя, пять думных бояр, чьи имена окутаны интригами и властью, расположились за массивным, грубо сколоченным столом. На столе, покрытом ослепительно белой скатертью, стояли кувшины с вином и медом, но никто из вельмож почти не притронулся к напиткам.

— Все ль в сборе? — голос князя Телепнева-Оболенского гулко прозвучал в полутемной комнате.

— Почто, Иван Федорович, со всей своей ратью притащился? — с недобрым прищуром произнес Василий Шуйский. — Неужто не мог без охраны обойтись? И так, погляди, лица не признать в сем наряде!

— А все ради встречи оной: мои ночи в Кремле под великим присмотром, сам хорошо ведаешь, вот и сказался хворым, — не остался в долгу Телепнев-Оболенский, зная, что этим намеком ранит Шуйского сильнее любого клинка.

— А лекаря куда подевал, не прикончил ведь?

— Остался гостевать в моем тереме, доколе не ворочусь — уж дюже заинтересовался моим собранием смертоносного оружия.

От такой перебранки двух заклятых недругов, объединенных сегодня одной целью, горькая усмешка искривила губы Ивана Бельского, а его брат, Семен Федорович, неодобрительно покачал головой.

— Довольно тары-бары разводить! Давайте уже к сути дела! — хлопнул по столу Андрей Шуйский, как всегда нетерпеливый и горячий.

— Коли западня, — мрачно произнес Семен Бельский, — то всем несдобровать…

В воздухе повеяло холодом.

— Довольно уже ласк и приветствий, время дело делать, — попытался вернуть разговор в конструктивное русло Иван Бельский, всегда отличавшийся хладнокровием и рассудительностью. — Коли у кого есть план, говорите уже — время не казенное ведь.

Телепнев-Оболенский только этого и ждал.

— Боярин Глинский всем нам как кость поперек горла, — произнес он тихо, но жестко, отчеканивая каждое слово. — Из опекунов да из Боярской думы гнать его надобно. Пора уж от такого советника избавиться, дабы держава наша могла вздохнуть свободно. А для того дело нехитрое есть — чтоб большинство членов Совета за его устранение голоса отдали. Да сгинет он во тьме! Коли не сместим его с высоких постов, так и будет он нашептывать великой княгине на ухо планы хитроумные да смущать разум ее советами своими, а нас всех в ежовых рукавицах держать. Ибо влияние его на Елену Васильевну чрезмерно, и тем паче опасен он для всех нас.

Василий Шуйский, прищурив глаза, с ядовитой усмешкой посмотрел на Телепнева-Оболенского:

— А для тебя особливо опасен, не правда ль?

— Как и для тебя, если позволишь ему у власти удержаться.

— И как «лечить» его ты предлагаешь, целитель? — снова презрительно усмехнулся Василий Васильевич. — Уж поведай нам, не мольбами ль увещевать его будешь от постов отказаться.

— Да неужто на убийство нарываешься? — гневно прошипел Андрей Шуйский, глядя на брата с искренним негодованием, хотя сам с удовольствием упражнялся в плетении коварных интриг.

— А коли и так? — бросил Семен Бельский, и слова его хлестнули всех присутствующих, словно плетью.

— Смерть — сие лишний шум, — спокойно проговорил Иван Бельский, тщательно подбирая слова. — Надобно иное чего измыслить. Поизящней что ль…

В комнате воцарилась тишина. Каждый из князей погрузился в свои мысли, обдумывая слова младшего Бельского.

Василий Шуйский внимательно, с презрением рассматривал фаворита великой княгини: он втайне, до боли в сердце, завидовал его красоте, успеху при дворе и несметному богатству, а за то ненавидел еще сильнее.

Князь Иван Федорович чувствовал этот взгляд, но делал вид, что задумался над словами младшего Бельского.

— Есть способ сжить Михаила Львовича со свету без крови, — вдруг произнес он и прямо посмотрел в глаза Василию Шуйскому, надеясь обескуражить его неожиданностью.

Но Василий Васильевич даже бровью не повел и, с присущим ему достоинством выдержав взгляд, не преминул снова отпустить едкое замечание:

— Так поделись с нами, дураками.

— Опять ты за свое! — в бешенстве выдохнул Андрей Васильевич и откинулся в кресле.

— Ой, да ладно, шуток что ль не разумеешь? И так ведь будто на сковороде сидим, обжечься боимся о страхи свойские. Излагай, Иван Федорович, план свой «изящный».

— Михаила Глинского обвинить в лихоимстве да в казнокрадстве надобно. Ибо всяк при дворе ведает, как он государеву казну на себя перекладывает, будто вор ночной. Имущество государево расхищает под видом сбережения, а сам все в свои сундуки складывает. А посему повинен он в том пред государем Иоанном и державой всей! — озвучил свой план Телепнев-Оболенский, проигнорировав очередную шпильку Шуйского.

— Да кто ж в оное поверит? — с интересом прищурился Василий Васильевич. — Великая княгиня своему дядьке, крови родной, верит пуще глаз своих!

— А коли доказательства подбросить? — поспешил перебить своего брата Андрей Васильевич.

— Какие доказательства? — спросил князь Семен Бельский, чьи губы тронула циничная улыбка. — Ты что ль мешки с золотом нарисуешь, кои Михаил Львович якобы украл?

— Ну зачем мешки? — не уступил в сарказме своему брату Иван Бельский. — Можно расходные книги с печатями подделать. Фиктивные расходы указать, в документах подлог сотворить.

Телепнев-Оболенский обвел бояр испытующим взглядом:

— Кто возьмется за сие дело? Тут надобно тонко сработать, осмотрительно и неприметно.

Василий Шуйский надменно вскинул голову:

— Мои люди справятся. Уж все, небось, ведают, чай, не впервой мне сии дела проворачивать: опыт большой имеется.

Все промолчали, поскольку поняли, что речь идет о княгине Авдотье, боярыне-казначейше.

— А коли провал? Коли обман вскроется — что тогда? — нахмурился Андрей Шуйский, с подозрением глядя на брата.

— Тогда всем конец придет, — мрачным тоном констатировал Семен Федорович. — Всем нам, кто здесь сидит. Боярская дума в плаху для нас, а не для Михаила Львовича обратится.

Другой Бельский, Иван Федорович, с присущей ему невозмутимостью пожал плечами.

— Риск есть во всем, и то всякому ведомо, — проговорил он неторопливо, как будто размышлял вслух. — В любом начинании есть, но игра стоит свеч. Коли мы Глинского сживем, вся власть разом в наших руках будет.

Телепнев-Оболенский побледнел, но, оценив решимость князей, произнес, понизив голос до шепота:

— Главное — молчать. Никому не должно прознать о нашем замысле — ни единой живой душе.

Иван Бельский прошипел с угрозой в голосе:

— А ежели кто проговорится…

— …тогда наша встреча ныне станет последней для всех, — спокойно завершил фразу брата Семен Федорович.

— А что, целитель, — презрительно прошипел Василий Васильевич, — может, собираешься наколдовать на нас заклятие молчания какое? Или, может, ядком подпоишь, дабы не разболтали чего ненароком? — и демонстративно отодвинул от себя кружку с медом.

— Не испытывай мое терпение, Василий! — рявкнул Андрей Шуйский, вконец утратив всякое терпение.

Василий Васильевич метнул на брата такой тяжелый взгляд, что, будь у него вместо глаз каменные глыбы, от Андрея Васильевича осталось бы мокрое место. Под этим испепеляющим взором старшего брата Андрей сразу присмирел и остыл, словно летний дождь внезапно сменился трескучим морозом. Его запальчивость мгновенно улетучилась, а в глазах промелькнул страх перед суровой властью старшего родственника. В этот момент разница в их положении стала особенно заметна: если Андрей был порывистым и несдержанным, то Василий олицетворял собой ту непоколебимую силу, которая одним движением бровей могла укротить самый яростный нрав.

Семен и Иван многозначительно переглянулись: уж точно их братские отношения куда дружественнее и искреннее. В этом коротком обмене взглядами промелькнула целая гамма чувств — и облегчение от того, что не они одни видят эту сцену, и молчаливое согласие в оценке происходящего, и едва заметная усмешка над перепалками братьев Шуйских. В отличие от вспыльчивых Васильевичей, союз Федоровичей всегда строился на спокойном взаимопонимании и умении слышать друг друга без слов. И сейчас этот безмолвный обмен взглядами говорил больше, чем любые громкие заявления: они оставались едины в своем мнении о происходящем и готовы поддержать друг друга в любой момент.

— А с остальными членами совета как поступим? — Телепнев-Оболенский направил тему в другое русло, чтобы сгладить возникшую неловкость.

— У меня есть пара мыслей, — с удовольствием поддержал инициативу князя Иван Федорович Бельский. — Можем посулами разбрасываться — землями, должностями. Кто ж от такого откажется?

— А коли кто не согласится? — попытался остудить брата Семен Федорович. — Тоже мне, простаков отыскал. Тут иным путем действовать придется. У каждого есть свои тайны, свои грешки. Одних посулами заманим, других — страхом.

— И родственные связи не стоит забывать, — добавил Телепнев-Оболенский. — У кого с кем вражда давняя, кто кому чем обязан — все сие на руку нам сыграть может. А через посредников и деньгой посулить, дабы язык развязался у кого надобно.

— Ну, положим, не всех уговаривать придется да стращать, — вполголоса сказал Семен Бельский, рассматривая с отвлеченным видом ногти на левой руке.

— Верно, вот хоть митрополита Даниила взять! — подхватил Василий Шуйский и взглядом пересекся с Телепневым-Оболенским. — Святитель сей молится, дабы избавил Господь державу нашу от гнева небесного, отстранил женку немощную от власти!

— Да и без уговоров либо посулов найдутся верные люди, кои поддержат правое дело! — добавил конюший боярин, сверкнув на него глазами.

Тени от свечей плясали по лицам бояр, вычерчивая на них тревогу и твердость, обреченных на вечное противостояние с собственной совестью и страхом перед возмездием.

— На том и порешим, — объявил Василий Шуйский конец переговорам. — Я и Семен Федорович займемся расходными книгами, а братья наши — уговорами да угрозами. Чем ты займешься, Иван Федорович?

— Всем в помощь пойду, — сухо ответил Телепнев-Оболенский.

К полуночи встреча завершилась. Князья разошлись в разные стороны, каждый со своей свитой. Никто из обычных посетителей питейного дома так и не понял, что за этими стенами только что решалась судьба Московского великокняжества.

Князь Телепнев-Оболенский остался один. Иван Федорович медленно поглаживал безупречно выбритый подбородок, стараясь сосредоточиться и избавиться от сомнений, иногда закрадывавшихся в его сердце. Он уже предвидел успех своего замысла, которым рассчитывал убить двух зайцев: избавиться от Михаила Глинского и отвести ненависть бояр от самой великой княгини.

В его сознании всплывали картины прошлого. Он видел Елену Глинскую — величественную и гордую, с искрами решимости в глазах, подобными двум звездочкам, утопающим в небесной синеве. А рядом с ней — ее сыновья, еще совсем малыши, с наивными взглядами, в которых отражалась та же небесная чистота, что и в его собственных глазах. Эта поразительная, почти болезненная схожесть заставляла его душу трепетать, побуждая к поступкам, которые он сам не мог объяснить. Как будто внутри него бушевал ураган, сметавший все на своем пути, оставляя лишь растерянность и глубокую печаль.

«У детей мои глаза, — прошептал он, глядя на танцующее пламя свечи. — Они должны жить. Даже если их мать вовек не уразумеет, что ради сих чад я творю все оное, даже если она будет проклинать меня за мои действия».

Князь ощущал, как по его венам разливается ледяная решимость. Избавиться от Глинского — это долг, который он обязан исполнить, чтобы защитить Елену и ее детей от его влияния. Михаила Львовича можно устранить без лишнего шума, устроив все так, чтобы подозрения пали на других. Нужно стравить этих бояр друг с другом, разжечь в них пламя ненависти и жажды власти, направить их энергию в нужное русло. Пусть грызутся между собой, пока он будет наблюдать за этим со стороны, укрепляя свои позиции. А Елену убедить, что он, Иван Федорович, — единственный ее верный союзник и надежный защитник.

Телепнев-Оболенский медленно кивнул сам себе, словно утверждая принятое решение. План окончательно сложился. Оставалось теперь привести его в исполнение. Он сделает это, не оставив ни единого следа, ни единой улики, способных привести к нему. И все это — ради мальчиков со светлыми глазами, такими же, как у него самого.

Хотя Елена настойчиво твердила, что Иоанн и Юрий — дети Василия III, внутренний голос подсказывал ему, что она говорит неправду. Князь чувствовал кровную связь с обоими детьми, непреодолимое притяжение к ним, которое испытывают только отцы. Пусть она скрывает правду, защищается ею как щитом, он не станет ничего допытываться, чтобы не подвергать опасности ее и детей.

А потому и у него имелись от Елены маленькие тайны, в которых он тоже не намерен ей признаваться.

Глава 20

Вверх по лестнице крадучись,

Князь идет, совсем измучась.

Вверх к утехе он спешит,

Где девица страсть вершит.

Сбросил все с себя наш князь,

В похоти померкла власть.

Размышления Телепнева-Оболенского прервал голос дружинника, раздавшийся у двери, за занавеской:

— Княже, корчмарь челом бьет, лепечет, весть важную имеет.

— Какую еще весть? — Иван Федорович нахмурился. — Знаю я его весть — про девицу хворую. Скажи ему, скоро поднимусь к ней.

— Да нет, княже, — усмехнулся дружинник. — Не о девице речь, говорит, весть иная.

Князь удивленно повел бровью.

— Ладно, приведи его, — велел он, поднимаясь со стула.

В пристройку, робко переступая с ноги на ногу, бесшумно вошел хозяин питейного дома. Его круглое, довольное жизнью лицо, обычно румяное и умиротворенное, сейчас выражало тревогу.

— Говори, что приключилось? — нетерпеливо спросил князь.

— Да вот, княже, — замялся корчмарь, теребя край своего фартука. — Женка моя, Аксинья, очами больно зоркая, заприметила тут у нас одного человека чудного.

— И чего в нем чудного? — с улыбкой переспросил Телепнев-Оболенский.

— А то, княже, что никогда прежде не потчевали мы его в корчме нашей. Аксинья глаголет, сразу бы запомнила такую образину. Страшный, аки черт из преисподней. Он все по углам сидел, за всеми примечал. А как вы, бояре, вместе собрались, тут же схлынул восвояси.

— И что? — князь начинал терять терпение.

— А вот что, княже, — продолжал корчмарь, понизив голос. — Вернулся сей «черт из преисподней» сразу, как бояре отъехали. И опять сидит, зыркает по сторонам, аки волк голодный.

— Может, ворюга какой? — нахмурился князь.

— Да кто ж его ведает! Всякий здесь обретается. Токмо не мешает поберечься — бог береженого бережет.

— Истинно глаголишь, корчмарь.

— Сидит он там, в углу темном, в тени под балкой укрывается…

— Зови ко мне старшину, что у печи на лавке сидит, осторожно покажи ему человека странного, вели от моего имени проверить, кто он таков, — сказал Телепнев-Оболенский, накидывая капюшон епанчи. — А сам поспеши к девице хворой — скажи ей, дабы ожидала, скоро буду. Ступай! — добавил он и взялся за кожаный лекарский саквояж, давая понять, что разговор окончен.

Корчмарь подобострастно поклонился и вышел так же бесшумно, как и вошел. Снаружи он отыскал глазами старшину, приблизился к нему с улыбкой, выражающей вселенскую покорность, и оживленно, дрожа и задыхаясь от волнения, зашептал ему на ухо. Старшина, мужчина средних лет с угрюмым лицом и усталым взглядом, незаметно скосил глаза в ту сторону, о которой шептал ему хозяин корчмы.

«Палач», наблюдавший за стражей, сразу догадался, в чем дело: он тут же вскочил со своего места и метнулся к выходу, расталкивая по пути подвыпивших посетителей.

— Стой! — крикнул старшина, но незнакомец уже выскочил на улицу и скрылся в темноте.

Князь Телепнев-Оболенский, выйдя из пристройки, жестом приказал старшине остановиться. Когда тот приблизился с разгневанным лицом, Иван Федорович тихо произнес:

— Оставь его, сие вор на охоте, а коли убег, значит, почуял, что его раскусили.

— А коли доносчик?

— Тогда с пустым мешком убег, и доносить ему будет не о чем. Разве что видывал господ честных, кои собрались от трудов праведных отдохнуть — меду хлебнуть да побалакать без лишних ушей и глаз.

В этот момент в зал питейной вернулся корчмарь, запыхавшийся от быстрого бега. Он издали коротко кивнул князю, давая понять, что все готово.

Иван Федорович демонстративно покрутил в руках лекарский саквояж, чтобы привлечь внимание посетителей и закрепить в их памяти образ лекаря. Затем вполголоса приказал старшине рассредоточиться по всей корчме, пока он будет осматривать «хворую девицу».

Старшина понимающе кивнул.

Телепнев-Оболенский покинул зал. Пройдя через внутренние помещения, он медленно поднялся по скрипучей лестнице на вышку — ярус, отведенный под спальни. Здесь его ждала долгожданная награда: не звон клинков и шепот заговоров, а тепло живого тела, обещающее недолгое забвение. За дверью одной из комнат, чья краска облупилась, обнажая грубую древесину, его ждал приют для усталой души. Имя девицы давно стерлось из памяти, растворившись в череде подобных встреч, но ее тело знало, как унять внутреннюю дрожь и удовлетворить его желания.

Дверь поддалась под напором плеча, и в нос ударил приторный запах увядших роз, смешивавшийся с резким запахом дешевого масла, пропитавшим все вокруг. Этот запах, въедливый и липкий, как дешевый поцелуй, сразу напомнил ему о цели его визита — о том, что он искал забвение, пусть и на короткое время.

В комнате царил полумрак, густой и вязкий. Сквозь тусклое оконце едва проникал слабый лунный свет, оставляя на полу полосы зыбких теней, напоминающих призрачные тюремные решетки. Лишь тусклый, дрожащий свет одинокой сальной свечи, кое-как прилепленной воском к обшарпанному краю стола, выхватывал из темноты убогое ложе. Кровать, застеленная грубым полотном, была обильно усыпана поблекшими, почти черными лепестками роз, источавшими тяжелый, удушающий аромат.

Здесь ничто не могло сравниться с великолепием убранства опочивальни великой княгини! Но именно эта простота, это хождение по острию ножа, пробуждало в нем первобытные инстинкты, возвращая к корням, к первозданной природе, и наполняло странной, необузданной энергией.

У окна стояла девица — та самая, с которой он мельком встретился внизу, когда только зашел в питейный дом. Ее кожа, тронутая бледным неверным светом, казалась выточенной из тончайшего фарфора. Плечи юной красавицы укрывал длинный, по щиколотку, шелковый плат, скрывавший лишь часть ее обнаженной груди, оставляя на виду тонкую ключицу и нежную линию плеча.

Когда князь вошел, она обернулась к нему.

— Заждалась тебя, господин мой, — ее голос, наполненный тайнами и мимолетными удовольствиями, звучал хрипловато. Играя с тонкой серебряной цепочкой на шее, она кокетливо улыбалась одними уголками губ, а в карих глазах отражалась сложная смесь покорности и вызова, цинизма и какой-то робкой, почти несбыточной надежды.

Телепнев-Оболенский молча снял с плеч тяжелую епанчу и с глухим стуком бросил ее на пол, словно избавляясь от части своей личности. Его движения были резкими, выдавая скрытое, тщательно подавляемое напряжение. Он ощущал себя загнанным зверем, уставшим от бесконечной охоты и постоянной необходимости демонстрировать свою силу.

Подойдя ближе, он остановился напротив девицы, сверля ее взглядом. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели каким-то странным, болезненным огнем.

— Я заплачу больше, — прошептал князь, глядя ей прямо в глаза, — коли сможешь хоть на час заставить меня позабыть, кто я есть.

Он ждал ответа, какого-то возражения, может быть, даже отказа. Он, князь, привыкший к беспрекословному повиновению, почти желал, чтобы она воспротивилась. Но девица лишь усмехнулась, и в ее взгляде мелькнуло понимание, словно она давным-давно разгадала все его тайны.

— Желаешь позабыть, кто ты есть? Сие, господин мой, дорогого стоит, — ответила юная красавица, и в голосе ее прозвучала едва уловимая ирония, — но мне ведомо, как утешить тебя, доверься мне.

Она знала, что такие господа, как он, приходили сюда не только ради удовольствия. Им необходимо нечто большее — временное убежище от самих себя, от груза власти и ответственности, от постоянной борьбы за место под солнцем. Они приходили сюда, чтобы хотя бы на мгновение забыть о своих титулах и богатствах, о долгах и обязательствах, утопить свою усталость и тоску в нежных объятиях.

Прелестница подошла к нему вплотную, и князь ощутил на себе ее взгляд, пронизывающий, как лезвие клинка. Она не прикасалась к нему, но князь чувствовал ее присутствие каждой клеточкой своего тела. В тишине комнаты отчетливо слышалось его тяжелое дыхание и ее ровное, спокойное. Она как будто изучала его, выискивала уязвимые точки, нажав на которые, можно вызвать желаемую реакцию. Потом протянула руку и коснулась его щеки. Ее прикосновение было легким, почти неощутимым, но словно обожгло его. Князь вздрогнул и невольно отшатнулся. Красавица усмехнулась, и в ее глазах мелькнула искра торжества: теперь он точно попался в ее сети!

— Не трепещи, господин, — прошептала юная обольстительница, и голос ее прозвучал мелодично и успокаивающе. — Здесь нет ни князей, ни долгов, а есть токмо ты и я. И сия ночь!

Она сбросила с себя платок и встряхнула головой; темные, густые волосы тяжелыми волнами рассыпались по ее хрупким плечам; хрупкие руки обвили его шею, а губы жаркой влагой коснулись его губ.

И князь Телепнев-Оболенский отпустил вожжи, что так крепко держал в своих руках. Он, привыкший плести паутину интриг, растворился в этой сложной гамме ощущений. Сейчас он просто был мужчиной, измученным бременем власти, отчаянно ищущим утешения в объятиях продажной любви.

Князь схватил ее за руку, грубо притянул к себе. В этом движении не было ни капли нежности, только отчаянная жажда близости, желание утопить свою усталость в объятиях юной красавицы. Ее губы, накрашенные яркой киноварью, оказались мягкими и податливыми, будто спелые ягоды, только что сорванные с куста. Запах ее кожи дурманил разум — терпкое сочетание мускуса и увядших роз, аромат греха и цветущей молодости.

Он впился в ее губы жадным поцелуем. Поцелуй был грубым, почти жестоким. Князь терзал ее губы, будто хотел вырвать из них тайну, разгадку, способную облегчить его душу. Девица громко стонала и отвечала на поцелуй со знанием дела и опытной нежностью, но без искры истинного чувства: ее тело, податливое и гибкое, служило инструментом, призванным ублажить его и на время облегчить страдания.

Спустя некоторое время князь, тяжело дыша, отстранился и посмотрел в глаза девицы. В них он не увидел ни любви, ни сочувствия, лишь холодный расчет и ожидание награды. Этот взгляд внезапно охладил его и вернул к реальности. Он вновь ощутил себя князем Телепневым-Оболенским, плетущим интриги и стремящимся к власти, а она — случайная птичка, выпорхнувшая навстречу его мимолетному увлечению, как короткий, но приятный эпизод в жизни.

Внезапно его охватило отвращение к самому себе, к ней и к этой жалкой попытке забыться. Он отпустил ее и отвернулся к окну. За мутным стеклом, в ночной мгле, мерцали огни Москвы — символы его власти и проклятия. Князь снова почувствовал бремя ответственности, груз принятых решений и тяжесть совершенных злодеяний. Великая княгиня ждала его, бояре плели интриги, а великокняжеский престол ускользал из рук.

Девица прижалась своей теплой грудью к его спине, и ее рука нежно скользнула к его бедрам, но князь встал с постели.

— Я сотворила что-то не так? — юная красавица притворно надула губки.

Телепнев-Оболенский повернулся к ней и увидел в ее глазах пляшущие огоньки нескрываемой жадности. Он бросил на стол несколько серебряных монет и вышел из комнаты, унося с собой горький привкус разочарования.

Глава 21

Князь Глинский загрустил,

Супостатов раскусил.

Бельские да Шуйские злые,

Планы строят роковые!

Как улики с них стащить

И Елене сообщить?

— Не пристало тебе, друг мой, так опростоволоситься.

Князь Михаил Глинский смотрел на «палача» сумрачным взглядом, в котором читалось глубокое разочарование. Весь день он жил в предвкушении важного донесения, делами занимался спустя рукава, еле дождался, когда смог допустить к себе доносчика. А тот явился с пустыми руками: не принес ни крупицы полезной информации.

— Виноват, господин, — бормотал шпион, пряча глаза, чтобы не ослепнуть от горящего гневом взгляда думного боярина. — Токмо ничего не мог поделать, клянусь: ни подойти поближе, дабы послушать, ни через стену снаружи тоже никак — глухая, аки доска гробовая.

Князь Михаил Глинский, не отрывая пристального взгляда от дрожащего доносчика, медленно поднялся из-за стола. Его массивная фигура, казалось, заполнила собой все небольшое помещение.

— Стало быть, глаголишь, стена глухая? — процедил он сквозь стиснутые зубы. — А может, сия твоя башка глуха, коли не смог лазейку отыскать?

Шпион втянул голову в плечи, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Он знал — один неверный ответ, и его участь будет решена.

— А с девкой той, что очами резалась с князем Иваном Федоровичем, он свиделся?

— Тоже неведомо мне, — голос «палача» и вовсе упал до шепота. — Но мыслишка такая имеется…

— Мыслишка у него! — презрительно скривился Глинский. — В питейный дом покамест не суйся, а с терема Телепнева-Оболенского глаз не спускай. Теперь прочь с глаз моих!

«Палач» с трудом сдержал радостную улыбку и попятился к двери так быстро, что едва не упал, зацепившись каблуком за персидский ковер.

Когда за ним закрылась дверь, Михаил Львович снова опустился в кресло и нахмурился, подперев голову рукой. Тяжелые думы гнетущей пеленой окутали его разум. Перед ним вырисовывалась сложная головоломка: как разоблачить заговор бояр — братьев Шуйских и Бельских, в который еще и Телепнев-Оболенский удачно ввязался?

В его голове кружились обрывки информации, полученной от доносчика. Встреча в питейном доме на Варварке — несомненно, заговорщики обсуждали что-то важное. Но как доказать это без свидетелей и улик? Ведь все они были переодеты, как скоморохи, и никто, кроме его шпиона, не узнал в них влиятельных кремлевских бояр! Как использовать столь ненадежные сведения, не подвергая себя опасности?

Особенно остро стоял вопрос о Телепневе-Оболенском. Князь обменялся красноречивым взглядом с сестрой-блудницей корчмаря — и это могло послужить ключом к разоблачению. Однако как представить это великой княгине? Прямое обвинение ее любодея в измене без веских доказательств могло обернуться против него самого и поставить под угрозу доверие правительницы.

Михаил Львович знал наверняка: Елена Глинская, хоть и благоволит ему, не потерпит голословных обвинений. Она слишком умна и осторожна, чтобы поверить в заговор без достаточных доказательств. А если великая княгиня усомнится в его, Михаила, честности и заподозрит в попытке оклеветать князя-любимца, это, несомненно, положит конец его влиянию при дворе малолетнего Иоанна IV.

«Надобно способ сыскать, дабы доказательства раздобыть. Может, кого из ближних Шуйских и Бельских деньгой околдовать, дабы языки развязать? А может, через сестрицу корчмаря путь проложить? Может, посулить ей злато да защиту, ежели вести верные принесет? Али страхом ее взять, дабы задрожала да выболтала все, что ей ведомо?»

Каждый вариант таил в себе риски. Ошибку допустить нельзя — второй попытки не будет.

Михаил Львович встал с кресла и подошел к окну, всматриваясь в зимнюю мглу за стеклом. Его мысли кружились, как снежинки за окном.

«Вестимо, Шуйские с Бельскими — что два пальца на руке, вместе ходят, вместе и пакостят, — продолжал он рассуждать. — Коли одного за руку поймать, другие сами себя и выложат. Но как их на чистую воду вывести? О чем баяли они в корчме той? Почему забрели именно в питейный дом, а не в теремах своих засели? И как сию встречу с заговором против великой княгини увязать?»

В его глазах загорелся решительный огонек.

— Время еще на моей стороне, — прошептал он. — Пусть думают, что я ни о чем не ведаю. Пусть почуют себя в безопасности да расслабятся. Надобно людей верных расставить, чтоб ни единый их шаг не остался без пригляда. Пусть думают, что я глух да слеп, а тем временем все ходы-выходы их вызнаю. И когда они сделают ошибку — а они обязательно ее сделают, — я должен быть готов нанести удар. Такой удар, чтоб разом всех накрыть, чтоб не успели ни опомниться, ни схорониться. Пусть тешат себя мыслишкой, что они хитрее. А я буду ждать, ждать и собирать каждую крупицу — каждое их слово, взгляд, шаг. И когда придет мой час — они пожалеют, что родились на свет.

Михаил Львович снова взглянул в окно, но ничего в нем не увидел, настолько глубоко был погружен в свои раздумья. Его план постепенно обретал ясность, и он понимал, что начинать действовать нужно уже с утра.

В то же время в семи верстах от Кремля, в подмосковном поместье князя Семена Бельского, шла своя беседа. В просторном зале, украшенном охотничьими трофеями и старинным оружием, в больших креслах, обитых мехами, сидели двое — хозяин поместья и его гость, Василий Шуйский.

Семен Бельский время от времени поглядывал на сложенные у стены дорожные сундуки. Завтра ему предстояло отправиться в Серпухов — великая княгиня распорядилась готовить войска на случай войны с Литвой. Его брат Дмитрий уже выехал в Коломну, и оба князя не сомневались, что это не простое совпадение: их намеренно удаляют от двора, лишая возможности влиять на происходящее в столице.

Василий Шуйский неспешно потягивал медовое вино из резного кубка, не отрывая проницательного взгляда от своего собеседника; его пальцы нервно барабанили по деревянному подлокотнику кресла, выдавая внутреннее напряжение.

— Сдается мне, Семен Федорович, что литовка не просто так тебя с братом от двора отживает, — сказал он наконец то, что давно вертелось у него на языке.

— Верно мыслишь, Василий Васильевич. Не может быть случайностью то, что нас разом отсылают. Боится нас, значит, Елена Васильевна. Скоро и до тебя доберется.

— Даже не сомневаюсь в сем: сначала вас подальше отошлет, а потом и для меня пристанище отыщет. Пора нам княгиню Сабурову выуживать из монастырской неги — уж засиделась, что, гляди, заплесневела.

— Опасно, князь, Соломонию Юрьевну вмешивать.

— Да неужто мы сами руки марать будем? Помилуйте, Семен Федорович, бога ради! Гонцов верных исподволь снарядим в Новгород да Псков, укажем там людей надежных. Пускай оттуда и шепчут монахине Софии, что да как делать требуется. А коли баба не глупа, то сумеет выгоду из оного дела выудить.

Оба князя призадумались.

После громкого развода с великим князем Василием III Соломония Юрьевна, некогда блиставшая в златоверхом Кремле, приняла монашеский постриг под именем Софии. Удалившись в Покровский монастырь, она с энтузиазмом принялась за новое дело — создание прославленной школы церковного шитья. Здесь искусные мастерицы творили настоящие произведения искусства, украшая храмы великолепными облачениями и покровами.

В стенах обители София обрела новый смысл жизни, посвятив себя служению Богу и людям. Ее благочестивая душа не могла оставаться равнодушной к чужим страданиям, и вскоре монастырь стал известен искусным шитьем и щедрым гостеприимством не только в Суздале, но и далеко за его пределами. Каждый день княгиня-монахиня устраивала обильные трапезы для нищих, собирая за длинным столом всех голодных и обездоленных, кто искал убежища у монастырских ворот.

Благотворительность Софии не знала границ: она раздавала милостыню странникам, помогала больным и заботилась о сиротах. В народе говорили, что нет такого дела милосердия, которое осталось бы незамеченным этой удивительной женщиной. Бывшая великая княгиня Соломония Сабурова, а ныне смиренная монахиня София, превратила Покровский монастырь в островок милосердия и заботы, где каждый нуждающийся мог найти утешение и поддержку.

Первым нарушил молчание Семен Бельский.

— Надобно покамест присмотреться, что далее будет, — урезонил он. — Телепнев-Оболенский, как поглядеть, тоже не промах: тщится стать главным советником при малом государе. Вот и задумал, как избавиться от своего родственничка — Михаила Львовича.

— Э-э, Глинский, поди, тоже не дремлет, ворон не считает, — нахмурился Семен Бельский. — Эти двое как две гончие за кость дерутся — кому первому из них дозволено будет шептать на ушко Иоанну Васильевичу.

— И я о сем же! — подался вперед Василий Шуйский и поставил кубок на стол. — А посему нам с тобой надобно решить безотлагательно: поддерживать ли Телепнева в его грызне с Глинским.

— А с чего ты взял, что мы должны кому-то из них пособлять? — спросил Бельский.

— Да с того, Семен Федорович, что коли Телепнев победит, он Глинского со двора выживет, а там и до нас очередь дойдет, — пояснил Шуйский. — А коли Глинский верх возьмет — тоже нам не поздоровится. Оба они нас заклятыми врагами считают, никто — ни тот, ни другой — не оставит нас подле себя, вот увидишь.

— И что ты предлагаешь? — спросил Бельский, наливая себе вина.

— А предлагаю я вот что, — наклонился ближе Шуйский. — Надобно Глинского в грязи извалять, да так, чтобы и Телепнев от него отвернулся, побоясь навлечь на себя немилость литовки. Тогда мы обоих этих псов за глотки возьмем.

— Занятно, — ухмыльнулся Бельский. — И как же ты собираешься сие сотворить?

— Есть у меня одна идейка: в помощь моей Авдотье Никитичне в голову закралась, когда в корчме еще заседали, — загадочно улыбнулся Шуйский. — Но об этом после поговорим, когда из Серпухова вернешься. Сперва надобно решить — поддержим ли мы Телепнева супротив Глинского, либо оставим их самим друг с дружкой грызться?

— Нет уж, Василий Васильевич, смирно ждать да мирно поживать времени не осталось. Говори, что измыслил!

Василий Шуйский откинулся в кресле, глядя прямо в глаза Бельскому, губами посмаковал, будто приноравливался, какую улыбку показать Бельскому — загадочную или зловещую.

За окном тем временем начало смеркаться, и слуги по всему дому зажгли свечи в массивных серебряных подсвечниках.

— Ну, коли так, быть посему, — протянул Шуйский. — Подумалось мне тут, покамест Авдотья Никитична будет грамотками казначейскими заниматься, а что коли пустить заодно слушок, что Глинский с крымским ханом тайно знается да посулы от него принимает.

— Тоже мне новость! — хмыкнул Бельский. — Многие о сем поговаривают, токмо доказательств нет.

— А вот и есть у меня доказательство! — понизил голос Василий Шуйский. — Дознался я, что один дьяк при Глинском шифрованные грамотки хану пересылает. И есть у меня человечек, что готов сии грамотки перехватить да подменить.

Бельский поставил кубок на стол и внимательно посмотрел на боярина:

— Так и что же в сих грамотках писано будет?

— А напишем мы, будто Глинский хана умышляет на наши рубежи напасть да Москву захватить, — прошептал Шуйский. — Телепнев, чай, не утерпит, коли такое услышит.

— Ох, Василий Васильевич, — покачал головой Бельский. — За такую игру и головы лишиться недолго. Али не боишься?

— Боязно, — не стал отпираться Шуйский. — Да коли не мы, так они нас сожрут. А с такими ставками, сам ведаешь, не до страха.

— Верно глаголишь. Ну что ж, стало быть, надобно нам эту игру начать. Токмо гляди, Василий Васильевич, чтобы дьяк твой не подвел. Коли прознают о подмене — нам обоим несдобровать.

— Не изволь сомневаться, Семен Федорович, человек он стократ проверенный, за злато свою башку готов в любую петлю запихнуть.

— Ну, с богом тогда, — перекрестился Бельский. — Да гляди, чтобы и Телепнев не подвел. Коли струсит, так и весь наш замысел псу под хвост.

— Не струсит, — уверенно ответил Шуйский. — Он ведь тоже голову свою бережет. Коли хан свое войско на наши рубежи двинет — ему первому отвечать придется.

— Стало быть, завтра с утра и начнем, — подытожил Бельский. — Ты дьяка своего готовь, а я покамест с Телепневым потолкую.

— А что, Василий Михайлович, неужто ты так хорошо знаешь Телепнева?

— Достаточно, дабы разуметь: он хочет власти не меньше Глинского. И коли мы правильно сыграем, он сам станет копать под Глинского.

Князья переглянулись. В их глазах читалось понимание — план начинал складываться.

— А что будет, когда мы Глинского со двора прогоним? — спросил Бельский.

— Тогда мы с тобой, Семен Федорович, сможем говорить с Телепневым с позиции силы. Когда документы будут в наших руках, он уж не посмеет нос задирать. А коли заартачится, не захочет нас слушать, отыщем тогда способ и его с пути убрать.

— Ловко, — почесал подбородок Бельский. — Но что, коли Елена Васильевна не поверит?

— А мы пособим ей поверить, — зловеще улыбнулся Шуйский. — У нас с тобой есть люди при дворе, которые смогут нашептать нужные слова в нужное ухо. Да и Телепнев, коли правильно за ниточки потянуть, нашепчет литовке чего надобно. Токмо помни, Семен Федорович: коли что не так пойдет — нам обоим в опричники записываться придется, чтобы головы спасти.

— Сие я и без тебя ведаю, — нахмурился Бельский. — Давай уж, Василий Васильевич, чтобы все гладко вышло. Не первый раз ведь замышляем, не до простого баловства тут дело.

— Вот и столковались, — удовлетворенно улыбнулся Василий Шуйский.

Бояре подняли кубки в молчаливом тосте. За окном уже совсем стемнело, а в зале горели все свечи — заговорщики собирались засидеться допоздна, обсуждая детали своего коварного плана.

Так в подмосковном поместье зарождался заговор, нити которого тянулись к одному из самых влиятельных вельмож при дворе — Михаилу Глинскому. Пока Михаил Львович в своей московской резиденции ломал голову над тем, как выявить своих недоброжелателей, его враги уже ткали хитроумную сеть, готовую в любой момент над ним захлопнуться.

Глава 22

А княгиня-казначейша,

Правит всей казною здешней.

Цифры ловко подправляет,

Все на Глинского справляет.

Михаила ждем опала,

Власть его тогда пропала!

В архивах кремлевской казны, среди свитков и пергаментов, хранились записи о князе Михаиле Глинском, прозванном «Дородным» за свою статность и внушительность. Этот поистине многогранный человек проявил себя как выдающийся воин, опытный политик и грамотный финансист.

Под знаменами Великого княжества Литовского он не только блистал на полях сражений, но и возглавлял Виленский монетный двор. В его руках сосредоточилась власть над обликом монет, которые наполняли кошельки торговцев и накапливались в сундуках богачей. Князь неусыпно следил за благосостоянием казны и приумножением богатства Литовского княжества.

Перейдя на службу к московскому государю Василию III, Глинский не только сохранил, но и приумножил свое влияние. Его имя все чаще появлялось в расходных книгах, словно яркая нить, связывающая великокняжеские милости с нуждами Русского государства. О высоком положении и доверии свидетельствовала небывалая сумма в пятнадцать тысяч рублей, заплаченная за его освобождение из литовской темницы. А готовность сорока семи бояр предоставить двойную поруку за его свободу свидетельствовала о значительном влиянии князя в высших кругах общества.

В последние годы правления Василия III князь Глинский стал ключевой фигурой великокняжеского двора. Он участвовал в принятии важнейших решений, давал советы государю и своим авторитетным мнением направлял ход истории. Его четкая и размашистая подпись украшала важные указы, а голос звучал весомо при распределении средств на военные нужды и государственные проекты.

При малолетнем Иоанне IV Михаил Глинский вошел в состав опекунского совета, где его слово имело вес при решении финансовых вопросов государства. Многие шептались, что именно он, вместе со всесильным фаворитом Елены Васильевны, будет определять судьбу государственной казны. В руках князя снова сосредоточилась власть над финансовыми ресурсами государства, только теперь — Великого княжества Московского.

Только время могло показать, сумеет ли он удержать эту власть и направить ее на благо Русского государства, или жажда наживы и интриги поглотят его в пучине борьбы за влияние.

Свалить с пьедестала такого влиятельного вельможу, обвинив в казнокрадстве, — дело отнюдь не шуточное и весьма рискованное. Авдотья Шуйская хорошо отдавала себе отчет, с чем и с кем ей придется иметь дело.

В просторных палатах Кремлевского дворца, где каждый шаг сопровождался шелестом шелковых одежд и позвякиванием драгоценных украшений, княгиня Шуйская, погруженная в раздумья, восседала за массивным столом из резного дуба. Перед ней лежали увесистые фолианты приходных книг, а на полках рядом стояли тяжелые ларцы из великокняжеской казны.

Как одна из самых приближенных к государю женщин, Авдотья обладала статусом дворовой боярыни и имела право входить в самые сокровенные покои дворца. Ее слово весило немало при решении государственных вопросов, а мнение учитывалось при распределении средств на нужды державы. После смерти великого князя Василия III за ней сохранились все привилегии. Даже Елена Глинская не решалась нарушить этот устоявшийся порядок. Авдотья пользовалась поддержкой большинства членов Боярской думы, в том числе ее председателя, одного из опекунов малолетнего Иоанна IV и своего супруга Василия Шуйского, — все это надежно защищало ее от прямых нападок великой княгини.

В качестве боярыни-казначея она обладала немалой властью. Княгиня была не просто хранительницей казны — она олицетворяла собой стража благосостояния всего государства. Ее работа требовала не только знаний и опыта, но и выдающихся управленческих талантов.

Авдотья единолично решала, какие средства куда выделять, какие ткани заказывать для великокняжеского гардероба, какую церковную утварь создавать для праздников. Думные бояре нередко обращались к ней за советом, ведь ее слово могло повлиять на распределение средств между различными государственными нуждами.

Княгиня Шуйская получала весьма внушительное годовое жалованье, и это было вполне оправданно и заслуженно, учитывая возложенные на нее обязанности и ответственность за благосостояние всего Великого княжества Московского.

Каждое утро Авдотья начинала с проверки содержимого ларцов: золотых монет, драгоценных камней и церковной утвари. Она внимательно следила за всеми поступлениями в казну и выдачами средств на государственные нужды. В ее обязанности входило не только хранение этих богатств, но и ведение сложного финансового учета. Княгиня знала наизусть каждую статью расходов, помнила все долги и обязательства, вела учет податей и налогов. Ее острый взгляд замечал малейшие неточности в записях приходных книг, где витиеватым почерком писцы записывали все поступления и выдачи.

В ее распоряжении находился целый штат помощников: писцы вели записи под ее диктовку, а ларечницы заботились о сохранности ценностей. Все они подчинялись строгому распорядку и несли личную ответственность за доверенные им вещи.

В палату вошел молодой писец, слегка запыхавшийся от быстрой ходьбы.

— Госпожа княгиня, дозволь с вестью явиться!

— Что там у тебя? — спросила Авдотья, не отрывая глаз от фолианта с записями.

— Из Новгорода прибыл обоз с данью. Сотник говорит, там пять ларцов с серебром да два короба с меховыми шкурами.

Княгиня подняла на него взгляд:

— Все как положено: счет, опись?

— Все в порядке! — писец протянул ей свиток. — Сотник сам все пересчитал и расписался.

Авдотья развернула свиток, быстро пробежала глазами по строкам:

— Добро. Веди сотника сюда, приму дары. А ты, — она обратилась к ларечнице, — подготовь кладовую. И гляди, дабы все было как надо, ибо каждая монета на счету.

— Слушаюсь, госпожа княгиня, — поклонилась ларечница и поспешила выполнять поручение.

Авдотья строго посмотрела на писца:

— А ты ведаешь, что каждая ошибка в записях может стоить не только должности, но и головы?

— Все ведаю, светлость княгиня, все исполню, как надобно!

— То-то же. Ступай, готовь новые записи. И помни: всякий росчерк в грамотах твоих да будет чист, как грань алмазная, и верен, как стрелка, на север указующая.

Писец поклонился и вышел, а княгиня вернулась к своим записям.

Свою работу по обличению Михаила Глинского в казнокрадстве Авдотья продолжила дома. С вечера, после ужина, она распорядилась принести свечи в опочивальню — место, позволявшее ей сосредоточиться, а ее мужу оставаться в курсе всех событий.

На большой кровати с балдахином полулежала княгиня, одетая в разноцветный турецкий халат из мягкого бархата, накинутый поверх ночной рубашки. Рядом, на краю кровати, сидел Василий Шуйский. Тонкие пальцы Авдотьи бережно разглаживали пергаментную грамоту, и острый ум ее уже выстраивал план действий.

Князь долго смотрел на жену, наблюдая, как она внимательно изучает документ и при этом совсем не замечает его присутствия. Он взобрался на кровать и подкрался к ней, напрасно стараясь привлечь к себе ее внимание. Вперив лукавый взгляд в грудь жены, князь осторожно, но с явным призывом, положил руку на ногу Авдотье, сдвинул халат и прижался ладонью к ее колену, чувствуя, как от этого прикосновения по всему его телу пробежала сладкая дрожь.

Княгиня наконец обратила внимание на мужа — проследила весь путь, проделанный его рукой, а затем с нескрываемой иронией взглянула князю в глаза, полные неприкрытой похоти.

— Ай да проказник! — неожиданно рассмеялась она, чем вмиг остудила порывы нежности своего благоверного.

Шуйский убрал руку, насупился.

— Уйми, Василий Васильевич, свою прыть, — она погладила его по волосам. — Не ко времени сие: наши головы, почитай, на плахе, а ты ручками похотливыми на блажь призываешь, неразумие творишь! А коли невтерпеж, так пойди любую девку дворовую в баньку отведи да вели ублажить, как следует, не впервой ведь. Сколько уже дурех таких обрюхатил — перстов не хватит сосчитать!

— Так коли тебе все некогда да некогда! — неубедительно изобразил обиду князь.

— Ой, да брось сие «некогда»! За тридцать-то весен пресытились друг дружкой, что ныне и помышлять о близости неохота вовсе.

Авдотья снова посмотрела на пергамент.

— Я все обдумала, — сказала она серьезным тоном, который окончательно вернул Шуйского в реальность. — Сделаем так, что никто и усомниться не посмеет.

Князь нехотя вернулся на край кровати:

— А ну-ка, поведай, как ты все учудишь?

— У меня есть верные писцы, — княгиня погладила стопку бумаг, — они умеют подделывать любой почерк, будто сами ангелы их этому научили.

— А коли кто проверит записи? — нахмурился Шуйский.

— А кто посмеет мои книги проверять? — усмехнулась Авдотья. — Да и потом, я все так подправлю, что даже самый зоркий глаз не заметит.

— А доказательства? Без них не поверят.

— Доказательства будут. Я отыщу способ подбросить нужные бумаги в его сундуки. А там уж и стражники мои подсобят, дабы все правдоподобно выглядело.

— А коли Глинский что заподозрит?

— Он и не смекнет. Я все сотворю так тонко, что комар носа не подточит. Будто паутинка на солнце — вроде как есть, а вроде и нет ее.

— Точно сладишь записи в книгах подделать, дабы никто нас самих ни в чем не уличил?

— У меня есть все нужное, — Авдотья кивнула на прикроватный столик с письменными принадлежностями. — Чернила особые, перья отборные, бумага — как новая, но выглядит будто старая.

— А если кто из твоих людей проболтается?

— Мои люди верны мне, как голодные псы хозяину. Ведают, что за предательство головы лишатся. А посему не изволь беспокоиться, любезнейший Василий Васильевич: так подделаю грамотки, что сам бес не разберет, где правда, а где обман.

Князь кивнул, явно успокоенный уверенностью жены.

— Пойду тогда почивать в малой горнице, дабы не мешать тебе чудеса творить, — сказал он и, не оборачиваясь, направился к неприметной двери, ведущей в соседнее помещение. Там у него припасена для борьбы с бессонницей наливочка, о которой княгиня не знала или делала вид, что не знает; там он и скоротает ночь.

Авдотья осталась одна. Собравшись с мыслями, она достала из верхнего ящика стола набор перьев, чернила разных оттенков и бумагу, похожую на ту, на которой писались казначейские грамоты. Устроилась на кровати поудобнее и принялась за работу.

Княгиня мастерски вносила правки в документы: увеличивала суммы выдач, исправляла даты, подменяла имена получателей. Ее умелая рука, привыкшая к витиеватому письму, искусно подделывала почерк писцов. В одной грамоте она приписала несуществующие расходы на содержание войска, в другой — завысила стоимость закупленных припасов, а в третьей — вписала имя Михаила Глинского как получателя крупной суммы «на нужды государства».

Работая над подделками, она не забывала о мелочах: делала искусные исправления, которые выглядели как случайные кляксы, добавляла потертости по краям документов, имитируя их давность. Затем тщательно сверялась с образцами подлинных грамот, с которых срисовывала водяные знаки и вислые печати.

Когда поддельные грамоты были готовы, Авдотья аккуратно сложила их в специальный тубус, перевязав шелковым шнурком. Она знала наверняка, что эти документы станут неоспоримым доказательством вины Михаила Глинского, и никто не посмеет усомниться в подлинности документов, исходящих из самой казны.

Княгиня удовлетворенно улыбнулась: теперь оставалось дождаться подходящего момента, чтобы пустить эти грамоты в ход и навсегда избавиться от опасного соперника при дворе.

В утренней тишине прокричал петух, возвещая о начале нового дня.

Глава 23

Прогнала прочь свои заботы,

Елена ждет любви охотно.

Телепнев — свет в ее окошке,

В его объятьях, как в лукошке.

Забыв про трон, врагов и власть,

Любви они отдались всласть.

В ту ночь совсем иначе обстояли дела в опочивальне великой княгини Елены Глинской.

Убранство княжеских покоев, погруженных в полумрак, пронизанный отблесками пламени из печи и нежным светом восковых свечей, поражало роскошью. Тяжелые занавеси из алого бархата с золотой вышивкой надежно защищали от ночной стужи и политических бурь. На резной дубовой мебели небрежно раскинулись атласные подушки и соболиные шкуры, призывающие к нежным прикосновениям. Огромная кровать, покрытая пуховыми одеялами, тихо ждала под роскошным балдахином цвета малахита. В теплом воздухе разливался пьянящий аромат роз, ладана и мирры, наполняя комнату умиротворением.

Елена в шелковой сорочке цвета слоновой кости казалась воплощением неги. Тонкая ткань едва скрывала изящные очертания ее фигуры, а свет свечей загадочно играл на ее коже переливающимися бликами. Она полулежала на кушетке возле печи, подложив под голову руку, и внимательно наблюдала за пляской огня. В ее серых глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас пылал нескрываемый огонь желания, а на влажных губах дрожала едва заметная сладострастная улыбка. Несмотря на статус великой княгини и правительницы Руси, в этой интимной обстановке она ощущала себя просто женщиной, жаждущей ласки и любви.

Дверь бесшумно отворилась, и в покои вошел Иван Телепнев-Оболенский. Его высокая и статная фигура, правильные черты лица и густые светло-русые волосы, ниспадающие на широкие плечи, невольно притягивали взгляд. Одетый в скромный камзол из черного бархата, он не мог скрыть своей благородной осанки и природной красоты. Обычно дерзкий и самоуверенный, Иван сейчас смотрел на Елену с нескрываемым обожанием. Застыв в дверях, за которыми мелькнуло заботливое лицо Агриппины Челядниной, он словно боялся нарушить волшебную атмосферу момента.

— Ты богине подобна, с небес сошедшей, Елена Васильевна, — прошептал он глухим, взволнованным голосом. — Всякая черта лица твоего — совершенство, всякий взор — искушение!

Елена медленно приподнялась на локте, ее глаза засияли еще ярче.

— Льстец, — промурлыкала она с игривыми нотками в голосе. — Но мне любы речи твои, устами сладкими произнесенные.

— Долго ждал я свидания с тобой, да хворь неуместная приключилась…

— Молчи, раздевайся весь! Весь! — велела она. — Видеть хочу всего, без единой нитки, изныла вся от тоски!

Когда он предстал перед ней в первозданном облике Адама, она окинула его взглядом с головы до ног. Ее глаза остановились посередине, и на лице появилась соблазнительная улыбка. Чем дольше она смотрела на него, тем более внушительным становился объект ее внимания. Никакого другого подтверждения тому, как сильно князь соскучился по ней, больше не требовалось!

— Как же долог был путь твой из Стародуба! — Она грациозно соскользнула с кушетки, и шелк мягко зашуршал, обтекая ее тело.

Приблизившись к Ивану с плавной грацией пантеры, она прошептала:

— Ты знаешь, что мне нужны не только слова, Иван Федорович. Жажду я большего.

Иван сглотнул, стараясь сохранить самообладание.

— Готов я на все ради тебя, ты ведаешь сие. Но…

Елена прервала его, приложив пальчик к губам князя.

— Ш-ш-ш, ныне нет места политике. Ныне есть только мы. Устала я от власти, от козней, от вечной борьбы. Хочу забыть обо всем в твоих объятиях!

Она обвила руками его шею.

— Покажи мне, что значу я для тебя, Иван. Не как великая княгиня, а как простая жена.

Иван больше не сопротивлялся. Он обхватил ее талию сильными руками, прижимая к себе.

— Ты для меня — все, Елена, — прошептал он дрожащим от желания голосом. — Ты — мой свет, моя тьма, моя жизнь.

Елена запрокинула голову, обнажая нежную шею.

— Тогда докажи сие, не медли! — прошептала она с мольбой в голосе.

Иван нежно коснулся губами ее шеи, оставляя легкие поцелуи. Елена застонала от удовольствия, ее тело задрожало.

— Что тебе всего милее во мне, Иван? — спросила она, прерывисто дыша.

— Твоя сила, — прошептал Иван, обжигая ее кожу дыханием. — Твое умение управлять и повелевать. То, как ты держишься, как взираешь на других свысока. Сие так возбуждает!

Елена улыбнулась, ее глаза засияли.

— А ведаешь ли ты, что любо мне в тебе? — Она провела пальцами по его груди, вызывая новую волну дрожи. — Твоя решимость. Твое умение быть единовременно мягким и твердым. Ты как камень, что может быть и острым клинком, и теплым прибежищем…

Их губы слились в страстном поцелуе, языки сплелись в древнем танце желания. Шелк соскользнул с нее вниз, обнажая безупречные линии тела. Руки Ивана исследовали каждый изгиб, словно пытаясь запечатлеть их в своей памяти.

— Иван Федорович, — простонала она, — скорей, скорей! Сил моих нет боле ждать!

Князь легко подхватил ее на руки, не прерывая поцелуя, и они упали на пышные одеяла. Их тела слились в первобытной страсти, в которой не оставалось места ни для слов, ни для титулов, ни для интриг — их охватило необузданное, головокружительное вожделение.

С каждым движением навстречу друг другу их страсть разгоралась сильнее, пока не достигла своего апогея, заставив тела содрогнуться в унисон, а крики слиться воедино.

Елена прильнула к Ивану, и их прерывистое дыхание постепенно выровнялось.

— Вот теперь я чувствую, что ты воистину мой, — прошептала она, проводя пальцами по его влажным волосам. — Не как слуга, а как муж, коей весь принадлежит мне.

Иван улыбнулся, обнимая ее крепче.

— Я всегда был твоим — с первого взора, с первого слова, и вовеки твоим останусь.

— Ведаешь, — Елена приподнялась на локте, ее темные, с медным отливом волосы каскадом спадали на плечи, — ныне, когда мы наконец вместе, хочу, дабы ты поклялся мне.

— Все, что попросишь, моя княгиня, — он нежно провел рукой по ее спине, наслаждаясь близостью.

Она улыбнулась, но в ее глазах промелькнула тень беспокойства.

— Поклянись, что никогда не забудешь, что я — любящая жена, что не позволишь политике стоять между нами и верховодить нашей любовью.

— Клянусь, — Иван поцеловал ее в лоб, чтобы скрыть невольно подступившие мысли о Михаиле Глинском.

Сможет ли она, если узнает, простить заговор против своего родного дяди, человека, чья кровь течет в ее жилах? А если правда все-таки выйдет наружу, сможет ли он убедить Елену, что все действия были продиктованы любовью и заботой о ней и ее детях? Ведь он, подобно льву, готов разорвать любого, кто посмеет причинить им вред.

А с другой стороны, стоит ли вообще объяснять ей — Елене Глинской! — что иногда приходится идти на сделки с совестью и пачкать руки, чтобы защитить то, что дорого? Стоит ли убеждать, что ложь бывает оправданной, когда служит высшей цели — защите?

Иван помнил Елену шестнадцатилетней девушкой с ясными, доверчивыми глазами, которая смотрела на новый мир с непоколебимой верой в справедливость. Он с упоением наблюдал, как она расцветала, превращаясь в прекрасную, уверенную в себе женщину, которая хорошо знала себе цену и умела добиваться того, чего хотела. С каждым днем ее уверенность лишь крепла, как зреющий плод, наливающийся соком на солнце, и он не уставал восхищаться ею. Елена менялась на его глазах: ее осанка становилась все более величественной, а взгляд — более целеустремленным. Она твердо знала, чего хочет от жизни, и не собиралась отступать ни перед чем. Каждое ее решение, каждое движение исходило от понимания собственного «я». Это не просто меняло ее, это меняло и его тоже.

Князь поддерживал ее во всех начинаниях, помогал воплотить в жизнь все задумки и самые смелые мечты, которыми она с ним делилась. Елена размышляла о том, как устроен мир, о происходящих в нем изменениях и о том, как она могла бы стать их причиной. Его любовь к ней не ограничивалась лишь романтическими чувствами. Он искренне восхищался ее смелостью и стремлением порвать со старыми традициями и построить свою жизнь так, как она сама того пожелает.

Елена всегда остро чувствовала несправедливость, не терпела обмана и лицемерия. Поэтому князь надеялся, что его искренняя любовь, многолетняя преданность и жертвы, на которые он пошел ради нее, смягчат гнев Елены и помогут ей увидеть истинные мотивы его поступков.

— Ты для меня всегда будешь той женой, коя видит во мне не слугу, а мужа, — прошептал он.

Елена удовлетворенно вздохнула и, недвусмысленно улыбаясь, прижалась к нему теснее.

Князь крепко обнял ее, и они растворились в объятиях друг друга. Их сердца бились в унисон, а дыхание становилось все более прерывистым. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, словно желая слиться с ним в одно целое. Весь мир снова перестал существовать для них. Остались только они вдвоем, их тепло и нежность, которые наполняли каждую клеточку их тел. Казалось, даже время остановилось, и они рассыпались в нем на молекулы, наслаждаясь гармонией счастья и ощущений.

Спустя время, отдышавшись, князь снова склонился над Еленой, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Но больше всего я люблю твою уязвимость, — прошептал он, касаясь губами ее губ, — кою ты тщательно таишь от всех, кроме меня.

— Ты зришь меня насквозь, — Елена улыбнулась, ее глаза наполнились слезами, — и сие страшит меня, но в то же время безмерно влечет.

Она вновь прильнула к его губам с еще большей страстью и желанием. Князь отвечал ей с такой же жадностью, словно оба испытывали сильнейший голод. Их дыхание участилось, и в который раз они забыли обо всем на свете, погрузившись в пучину всепоглощающей страсти.

— Представь себе, — позже прошептала Елена, прервав поцелуй, — что мы сбежали отсюда далеко-далеко. Живем в маленьком домике у моря, где никому невдомек, кто мы такие, и нет до нас никакого дела. Где мы можем просто любить друг друга без всякого страха.

Иван на мгновение задумался, его взгляд стал мечтательным.

— Сие прекрасная мечта, но…

— Но? — невольно насторожилась она.

— …я не смогу позволить тебе остаться в том дивном мире: ты нужна Руси, ты крепкая правительница и должна постоять за себя и за детей своих.

— Знаю, — вздохнула Елена, понимая, что он прав. — Но иногда мне так сильно хочется сбежать, просто исчезнуть.

— Я всегда буду рядом с тобой, — он привлек ее к себе. — Буду твоей крепостью, твоей защитой. Даже если мы не сможем сбежать, я всегда буду любить тебя.

Она прижалась к нему и ощутила себя защищенной, хотя и понимала, что их любовь — это запретный плод, но не могла устоять против соблазна.

— Хочу запомнить каждую деталь сей ночи, — прошептал Иван, нежно проводя рукой по ее волосам, — дабы в самые темные времена помнить, каково сие — быть с тобой.

— Тогда запомни хорошенько, — прошептала она, поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Запомни, как я гляжу на тебя сейчас, как чувствую каждое твое касание. Запомни мои шепот и стоны, запомни, как я кличу тебя по имени.

— Я запомню все, — Иван склонился к ней, его дыхание стало прерывистым. — Каждую линию тела твоего, каждый изгиб, каждую родинку. Запомню аромат твоих волос, вкус твоих уст, тепло твоего тела рядом с моим.

Елена улыбнулась, ее глаза засияли в полумраке:

— А я запомню крепость твою, как держишь меня, защищаешь и любишь. Запомню, как сердце твое бьется рядом с моим, как руки твои меня обнимают и ласкают.

Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь занавеси, а где-то в московских подворьях закричали петухи, Елена и Иван, уставшие, но счастливые, уснули в объятиях друг друга…

Глава 24

Глинская думала недолго,

Казначейше как отмстить.

Шуйскому напомнить строго

И нрав его чуть укротить.

Авдотья ж надоела в смерть,

На трон ей нечего глазеть!

Конечно, Елена Глинская и не помышляла оставить без ответа оскорбительную выходку Авдотьи Шуйской.

Прямое противостояние с княгиней было достаточно рискованно: думные бояре, как надежные бастионы, защищали ее тылы. Подступиться к ней со стороны казначейства тоже чревато: стоит только копнуть, как нечистым на руку окажется каждый второй приближенный Елены. Если не каждый первый! Да и самой ей не очень хотелось копаться в хитросплетениях государственной казны — на повестке дня стояли куда более насущные вопросы, — поэтому она решила ударить по слабому месту Авдотьи через ее мужа, Василия Шуйского.

Убить двух зайцев разом! История простого крепостного, лишенного языка за крамольные речи против великой княгини, послужила той самой ниточкой, за которую следовало дернуть, чтобы пошатнуть незыблемый авторитет Шуйских. Бог с ним, с этим холопом, главное — загнать в угол Шуйского и приструнить его не в меру заносчивую супругу.

Подобно железной руке в бархатной перчатке, Елена Глинская властно удерживала все нити государственного управления. Ее сердце переполняла забота об укреплении собственной власти, а отнюдь не забота о крепостных и холопах. В своем стремлении укрепить самодержавную власть и обуздать своенравных бояр, она и близко не помышляла умилостивить простой люд.

Как опытный полководец следит за каждым движением противника, так и она пристально наблюдала за боярами, не позволяя им бесчинствовать в своих владениях. Главное, считала она, утвердить незыблемость власти, а не смягчать сердца сильных мира сего. В ее правлении, как в искусной мозаике, складывались узоры государственной власти, где каждая деталь — от великокняжеского престола до последнего боярского удела — служила одной цели: укреплению державы под ее мудрым и твердым руководством.

Поэтому Елена Глинская недолго думала, как дать отпор зарвавшейся княгине-казначейше, а заодно осадить и самого Василия Шуйского — напомнить лишний раз, кто здесь главный. Авдотья сама виновата: никто не тянул ее за язык, сама разболтала при всех придворных боярынях то, чего не следовало. Пусть даже не мечтает о троне — не видать ей места на престоле, покуда сама Елена жива и правит в столице Московского великокняжества!

Каждое утро в опочивальне правительницы разворачивалось удивительное действо — настоящий спектакль власти, где каждый жест, каждый шаг продумывались и исполнялись с безупречной точностью. Пока искусные руки придворных боярынь омывали тело великой княгини, пока искусники колдовали над ее прической, а ювелиры бережно раскладывали драгоценности, весь этот ритуал превращался в завораживающее зрелище.

Здесь, в личных покоях великой княгини, наполненных ароматами благовоний и шепотом слуг, каждый знал свое место и свою роль. Старшая боярыня следила за порядком, младшие подавали одежды, прислужница застегивала крючки, а личная служанка держала зеркало.

— Матушка-княгиня, дозволь подать тебе парчовый халат с жемчужной оторочкой? — склонив голову, почтительно произнесла старшая боярыня, черноокая женщина с весьма внушительными формами.

— Нет, Марфа, сегодня надень мне расшитый золотом ферязь, — ответила Елена Глинская, глядя в зеркало, где отражалась личная служанка, занятая ее прической. — И пусть принесут ожерелье с крупными рубинами.

Здесь каждое движение, каждый поклон служили напоминанием о субординации и месте каждого в иерархии двора. И в этом отточенном до мелочей церемониале проявлялась вся мощь великокняжеской власти — негромко, но убедительно, как и подобает истинной власти.

— Кто ныне несет службу у моих покоев? — снова обратилась Елена к старшей боярыне.

— Аким, матушка-княгиня, дежурный дворовый.

— Тот самый, коий с ястребиными глазами? — притворилась великая княгиня, будто не знает или не помнит, о ком идет речь.

— Он самый, — подтвердила боярыня, незаметно переглянувшись с прислужницами: все знали, что правительница лукавит, потому что не единожды замечали, как она покровительственно смотрит на молодого стражника.

Сидя перед зеркалом, Елена Глинская с удовольствием рассматривала свое отражение и восхищалась великолепной прической. Однако, когда старшая боярыня вознесла над ее головой роскошный кокошник, украшенный множеством драгоценных камней, лицо Елены омрачилось, и взгляд потускнел.

Сразу после утреннего туалета великая княгиня удалилась вместе с боярынями в свои личные покои и велела позвать дежурного дворового Акима. При этом она не стала отсылать боярынь, показывая тем самым, что ее действия открыты, справедливы и законны.

В этом простом жесте крылась целая стратегия: присутствие свиты не только свидетельствовало о прозрачности намерений правительницы, но и служило своеобразной защитой ее авторитета. Боярыни, оставаясь в комнате, становились немыми свидетелями происходящего, гарантами того, что все происходит в соответствии с устоявшимися традициями и правилами дворцового этикета. Их присутствие также подчеркивало, что великая княгиня не боится ничьих подозрений, демонстрируя свою силу и убежденность в своей правоте.

Старшая боярыня Марфа лично позвала дежурного дворового, и Аким немедленно предстал перед правительницей.

— Поручаю тебе немедля доставить ко мне князя Горбатого, — голос княгини звучал уверенно и громко, а в глазах читалась надменность. — Вели Борису Ивановичу от моего имени явиться во дворец безотлагательно.

— Слушаюсь, госпожа княгиня, — поклонился слуга.

— Скажи, дело у меня к нему имеется срочное. А посему пусть не медлит.

— Все будет исполнено, матушка великая княгиня.

— Ступай с богом, да смотри, не мешкай, — княгиня протянула молодому дворовому руку для поцелуя, выказывая тем самым свое доверие и расположение.

Когда он коснулся губами ее руки, Елена невольно вздрогнула: этот поцелуй не показался ей проявлением обычной почтительности, в нем скрывалась тщательно замаскированная страсть, которая искрой пробежала по ее пальцам и отозвалась легким трепетом в груди. А когда он выпрямился, в его глазах она прочитала не ястребиную зоркость, а теплоту, свойственную мужчине, который испытывает искренний интерес к женщине. На мгновение ей подумалось, а не отослать ли его прочь от двора, от греха подальше, но тут же отбросила эту мысль, сочтя ее глупой и недостойной себя. «Что за нелепые мысли? — подумала она, гордо вскинув голову. — У меня есть дела поважнее, чем предаваться глупым фантазиям».

После того как дежурный дворовый удалился, великая княгиня обвела всех боярынь пристальным взглядом. Все они разом опустили глаза, делая вид, что ничего не заметили.

Елена Глинская поднялась с кресла и велела всем вернуться к своим обязанностям и заняться текущими делами.

На этот день у нее самой скопилось немало важных дел. В числе главных вопросов — завершение строительства оборонительных стен в Москве, которое она лично контролировала. Великая княгиня внимательно следила за тем, как расходуются средства, выделенные не только из казны, но и от церкви, бояр и торговых людей. Помимо этого, нужно было разобраться с очередной попыткой литовцев нарушить торговые соглашения. Купцы жаловались на притеснения на рынках Великого княжества Литовского, и Елена готовилась отправить послов для разрешения конфликта. Еще на повестке дня стоял вопрос о продолжении денежной реформы. Необходимо было бы обеспечить все города новой монетой и изъять из обращения старые, чтобы полностью пресечь промысел фальшивомонетчиков.

«После беседы с Борисом Ивановичем надлежит просмотреть донесения о сборе податей в новгородских землях, — размышляла правительница. — А еще митрополит Даниил обещал прибыть для беседы о раздаянии церковных денег на государевы потребы, но, может быть, мне самой к нему наведаться, ибо есть о чем с ним потолковать, помимо церковных упований».

При мысли о предстоящей беседе с митрополитом Елена нахмурилась. Вопрос о церковных землях, передаваемых в казну, оставался острым и требовал деликатного подхода. Даниил не поддерживал ее правление и открыто не скрывал своего недовольства некоторыми принимаемыми ею решениями.

«Надлежит напомнить ему о клятве верности, — подумала великая княгиня, — и о том, что радение о державе превыше всего, даже церковных интересов».

Куда важнее подготовка к венчанию Иоанна IV на великое княжение. Это даст Елене Глинской, как регентше, практически неограниченную власть, сравнимую с полномочиями полноправного государя. В ее руках окажутся все нити государственного управления: от командования войсками до решения судеб подданных. Она будет единолично решать вопросы внешней политики, вести дипломатические переговоры и подписывать международные договоры. Боярская дума, некогда могущественная и строптивая, будет вынуждена подчиняться ее воле.

Вдобавок ко всему, требовало внимания воспитание юного Иоанна Васильевича. Хотя сын еще мал, Елена понимала, что пора начинать готовить его к правлению, и сегодня она планировала обсудить с учителями новые науки для его обучения.

Вскоре дворовый Аким постучал в покои великой княгини и, получив разрешение войти, доложил о прибытии князя Бориса Горбатого.

Елена, стараясь не встречаться глазами с молодым дворовым, хотя и чувствовала его взгляд на себе, кивнула, разрешая верному воеводе войти.

Борис Горбатый вошел шумно, напористо. Его лицо, испещренное шрамами, выражало неприкрытую ненависть при одном упоминании имени Василия Шуйского — давняя вражда связывала их семьи.

— Дело тебе поручу, воевода, — Елена Глинская внимательно вглядывалась в глаза соратника и с удовлетворением отмечала в них непритворную преданность. — Отправляйся с отрядом стрельцов, двумя дворцовыми приставами и дьяками в поместье Василия Шуйского, проведи там обыск. Надобно собрать доказательства его зверств над крепостными, кои таковые имеются. А коли даже не имеются, отыщи!

Горбатый хищно улыбнулся, обнажив желтые зубы:

— Сделаю, великая княгиня. Злодей давно напрашивается на неприятности. Мои люди прочешут каждый угол в его поместье, вытрясут правду из любого холопа.

— Действуй быстро, но осторожно. Пусть все выглядит законно, — предостерегла правительница. — Нам не потребны лишние слухи и волнения среди бояр.

— Слушаюсь, — поклонился Горбатый, поправляя рукоять меча. — Все будет сделано быстро.

— Сегодня же!

— Точно так.

Он уже направился к выходу, но голос правительницы остановил его:

— И вели Василию Васильевичу явиться ко мне, когда все закончишь. Под стражей вести надобности нет, дабы не сеять смуту среди кремлевских жителей…

В то время как великая княгиня размышляла о государственных делах, а затем встречалась с Борисом Горбатым, старшая боярыня Марфа, задыхаясь от быстрого бега по многочисленным коридорам Кремлевского дворца, с бьющимся сердцем коротко постучалась в дверь казначейской палаты.

Тяжелые дубовые двери, украшенные железными полосами, приоткрылись, пропуская ее внутрь. В просторной комнате, освещенной восковыми свечами в массивных серебряных подсвечниках, за длинными столами трудились дьяки и писцы. Они склонились над пергаментами, что-то подсчитывая и сверяя записи в толстых фолиантах. В воздухе витал запах старых бумаг и воска, смешанный с ароматом ладана, доносившимся из соседней молельни.

В дальнем конце палаты, за резным деревянным столом, сидела княгиня-казначей Авдотья Шуйская, окруженная свитками и монетами. Она встретила вестницу с выражением добродушия на лице и кивком пригласила подойти ближе.

Боярыня Марфа, приложив пухлую ручку к бурно вздымающейся груди, которая, несмотря на свои внушительные размеры, вызывала не восхищение, а тревогу, плавно приблизилась к столу и, наклонившись к уху казначейши, начала что-то оживленно шептать. По мере того как ее слова звучали все более настойчиво, на лице княгини исчезало напускное благодушие, уступая место привычной серьезности и суровости.

Когда старшая боярыня закончила доклад, Авдотья, стараясь скрыть тревогу, с усмешкой прошептала:

— Ну ты ж, погляди: никак ей неймется!

В знак благодарности она незаметно подсунула под ладонь боярыни серебряный алтын, и, когда та, раскланиваясь, ушла, поднялась из-за стола с выражением непоколебимой решимости в глазах.

— Ступай скорей, вели готовить мне сани! — приказала княгиня Авдотья одному из писцов.

Глава 25

Нашли дьяки кровь на досках,

И цепи ржавые в сенях.

Тут холопов кто-то бил,

В неволе люто изводил.

Горбатый правду всем покажет,

И Шуйским он урок укажет.

Князь Борис Горбатый отличался статной фигурой и гордой осанкой военачальника. Длинная борода и усы дополняли образ человека, известного своей прямотой и честностью — качествами, резко контрастировавшими с изворотливой натурой всего рода Шуйских. Несмотря на кровное родство с ними через общего предка — Ивана Васильевича Горбатого — и совместное управление землями, их пути разошлись.

В начале все надеялись, что родство станет основой для прочного союза, но судьба распорядилась иначе.

В то время еще молодой, но уже весьма амбициозный военачальник Борис Горбатый все чаще появлялся при дворе. Его близость к правительнице Елене Глинской вызывала растущее недовольство среди «старых» бояр. Древний род Шуйских, веками заседавший в думе и привыкший к почету и уважению, с явной неприязнью наблюдал за возвышением Бориса Ивановича при дворе. В боярской среде шептались, что Горбатый слишком быстро продвигается по службе, не имея за плечами вековых заслуг предков перед Русью. Василий Шуйский, чьи праотцы веками занимали высокие должности при дворе, особенно остро переживал происходящее. Его гордость была уязвлена тем, что какой-то «выскочка» открыто претендует на влияние в государстве, пользуясь благосклонностью правительницы.

Напряжение между семействами росло. Бывшие соратники теперь с натянутыми улыбками приветствовали друг друга при встрече, а их люди все чаще вступали в перепалки на городских улицах. Совместное управление территориями, которое когда-то объединяло их, теперь только усиливало противоречия, превращаясь в поле для мелких интриг и столкновений интересов.

Основное противостояние развернулось на политическом поприще. Горбатый, убежденный сторонник сильной великокняжеской власти, ратовал за ее централизацию и укрепление державы, а Шуйские, привыкшие к вольнице, отстаивали сохранение боярских привилегий и прав знати. Эти противоположные взгляды на государственное устройство все сильнее обостряли разногласия между некогда близкими семьями.

И вот настал тот день, когда князь Борис Горбатый во главе отряда из десяти стрельцов, а также двух дворцовых приставов и дьяков, призванных для документирования всего, что они увидят, услышат и узнают, появился в поместье Шуйских для проведения обыска. Воевода прибыл в полной боевой готовности, но без излишней парадности.

Едва князь Горбатый и его приближенные въехали в поместье и, спешившись с боевых коней, ступили на территорию великолепного княжеского терема, они сразу ощутили гнетущую атмосферу напряжения и страха. Крепостные, встретившие гостей, стояли бледные, потупив очи долу; их руки дрожали, когда они принимали лошадей и оружие прибывших.

Из бокового крыла терема навстречу незваным гостям тут же вышел Василий Шуйский. Его пронзительный взгляд выражал презрение, а тонкие губы скривились в иронической усмешке.

— Ай да, Борис Иванович! Какая честь для моего смиренного жилища! — процедил он сквозь зубы, не спеша кланяться или подавать руку. — Что привело тебя в мои скромные владения?

— Да уж в чем-чем, а насчет смиренности да скромности ты малость переусердствовал, Василий Васильевич, — усмехнулся Горбатый, гордо расправив плечи и выпрямившись по-военному.

— И все-таки?

— Я тут, дабы убедиться, что в твоих владениях не творится бесчинств против крепостных, — пояснил Горбатый спокойным голосом.

— Бесчинств? У меня? — в глазах Шуйского вспыхнул гнев, но он продолжал сохранять спокойствие, только лицо его стало еще более презрительным. — Ты пытаешься очернить древний род Шуйских, что ли?

— Не я очерняю твой род, Василий Васильевич, — Горбатый покачал головой. — Твои деяния у всех на устах — уж постаралась Авдотья Никитична, все как на духу пред всеми разболтала. Пока твои слуги молчат и прячут следы твоих злодеяний, мои дьяки уже зарисовывают каждую улику.

— Хочешь сказать, что за крамольные речи я не вправе проучить проштрафившегося холопа, дабы другим не повадно было?

— Наказать холопа? — переспросил Горбатый, приподняв бровь. — Или же ты пытаешься обелить свои зверства под обличьем кары? Я наслышан о твоих уроках «воспитания» слуг.

Шуйский сжал кулаки и, едва сдерживая себя, процедил сквозь зубы:

— Да что тебе ведомо о моих уроках! Я имею полное право вертеть-крутить своими крепостными, как полагаю надобным!

— Право — верно, да не бесправие, — отрезал Горбатый.

— Твои дьяки могут шарить что угодно, — голос Шуйского уже дрожал от ярости. — Но они не отыщут ни тли, кроме своих выдумок!

— А мы поглядим, — спокойно ответил воевода.

Шуйский стиснул зубы, его лицо исказилось от гнева.

— Покаян будет тебе сей визит, Горбатый, пожалеешь, что осмелился на землю мою ступить без приглашения, — угрожающе процедил он. — Род мой древнее твоего, и не дам я порочить имя свое!

— Имя твое уже попрано твоими же деяниями. А коли чаешь, что древностью род мерится, то почто страшишься показать, что за стенами сими творится?

Шуйский побледнел и резко развернулся, его плащ взметнулся в воздухе.

— Убирайся с земель моих, Горбатый, добром прошу!

— Уйдем, непременно уйдем, Василий Васильевич, обыск свершим и сразу уйдем, — твердо произнес Горбатый. — А ты не мешай и покорись, ибо с грамоткой особенной я к тебе наведался, а не просто на медок с чайком набился.

С этими словами он направился к терему, увлекая за собой приставов и дьяков. Они спустились в полуподвал, где располагалась людская. После тщательного осмотра дьяки обнаружили явные следы недавних побоев: бурые пятна запекшейся крови на бревенчатых стенах, вмурованные в земляной пол железные кольца с остатками проржавевших цепей и глубокие рубцы от плетей на стенах и лавках. Воздух в этом месте был спертым и тяжелым от запаха несчастья.

Конюшня, находившаяся в дальнем углу двора, хранила следы жестокого обращения с животными: на стенах виднелись бурые подтеки, сбруя вся порвана и измочалена, а в стойлах валялись обрывки веревок и цепей. Дьяки с содроганием отметили, что некоторые следы совсем свежие, будто оставлены не более недели назад.

В самом дальнем углу заброшенного участка усадьбы, где даже ветер, казалось, боится нарушить зловещую тишину, стоял старый, полуразрушенный сарай. Его покосившиеся стены будто скрывали мрачные тайны, а запыленные окна едва пропускали тусклый свет угасающего дня.

Когда они вошли внутрь, их сердца наполнились ужасом. Местами стены сарая были испещрены свежими царапинами — глубокими бороздами, оставленными, судя по их форме и глубине, железными кандалами. Казалось, что какой-то отчаявшийся узник пытался вырваться на свободу, оставляя на стенах следы своих мучений.

Окна, когда-то выходившие в сад, теперь были заделаны сломанными досками, прибитыми наспех, словно тот, кто их устанавливал, торопился скрыть то, что происходило внутри. Однако через щели между досками проникал слабый свет, освещая самое ужасное — бурые пятна крови на полу, еще не успевшие потемнеть. Их яркий цвет служил безмолвным, но неопровержимым свидетельством о случившейся здесь недавно трагедии, а многочисленные пятна указывали на то, что жертва испытала страшные мучения.

В сарае стоял тяжелый, затхлый запах, от которого перехватывало дыхание. Пыль, поднявшаяся от шагов вошедших, медленно кружилась в слабых отблесках света, проникающих сквозь щели в стенах. Казалось, само помещение хранило следы недавних страданий, и даже камни, подпирающие стены, будто бы оплакивали то, что произошло в этом месте.

Борис Горбатый нахмурился: эта мрачная картина не оставляла сомнений — здесь происходило что-то ужасное, и следы этих преступлений были настолько очевидны, что их невозможно было скрыть или отрицать.

— Зрите сие? — указал Борис Иванович своим людям на особенно темное пятно у дальней стены и обернулся к Шуйскому, который неотступно следовал за ними.

— Здесь ты приказал откромсать язык своему холопу? — спросил он, глядя исподлобья. — Кровь еще не успела в доски впитаться — злодеяние содеяно совсем недавно.

Шуйский, сощурившись, промолчал.

Дьяки, затаив дыхание, склонились над местом, указанным князем Горбатым. Один из них осторожно собрал несколько засохших капель в специальный сосуд, предназначенный для хранения улик.

— Зарисуйте каждую подробность, — велел Борис Иванович. — Сии следы станут доказательством того, что здесь не токмо истязают слуг, но и калечат их тяжко.

Дьяки принялись за работу, тщательно записывая в свитки все улики: кровавые пятна, следы от железных цепей и глубокие рубцы. Шуйский молча стоял в дверном проеме сарая, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Горбатый тяжело вздохнул и, покачав головой, посмотрел на Василия Шуйского:

— Не подобает православному боярину столь зверски обращаться с людом своим. За все воздастся в сем мире: и за добро, и за зло.

— Как будто в твоем поместье все гладко да благодушно! — огрызнулся тот.

— Нет, не гладко и не благодушно вовсе, — отвечал Борис Иванович. — Но жена моя не является во дворец к великой княгине и не мелет языком, аки помелом, на весь свет.

Шуйский стиснул зубы, но промолчал.

Пока приставы, вооруженные нагайками, тщетно старались добиться правды от перепуганных слуг, дьяки, вооружившись чернилами и пергаментом, тщательно зарисовывали и описывали каждую находку, каждый след, указывающий на преступления. Их записи послужат неопровержимыми доказательствами против хозяев поместья, раскрывая неприглядную правду о бесчинствах, происходящих за высокими стенами родового гнезда Шуйских.

Сумерки уже сгущались над поместьем, когда во двор с шумом ворвалась тройка резвых саней. Из них стремительно выпрыгнула Авдотья Шуйская, не дожидаясь помощи кучера. Глаза княгини метали молнии, а расшитый золотом опашень развевался на морозном ветру.

— Что здесь творится? — ее голос, привыкший повелевать, эхом разнесся по двору.

Василий Шуйский поспешил к жене, но та раздраженно отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

— По какому праву ты своевольничаешь в моем доме? — прошипела Авдотья, впиваясь взглядом в Горбатого.

Борис Иванович спокойно встретил ее яростный взгляд.

— Я здесь по твоему доносу, Авдотья Никитична, — ответил он ровным голосом. — Ты сама поведала великой княгине, что муж твой отрезал язык холопу за речи крамольные. Ныне я должен проверить, правду ли ты поведала.

Лицо Авдотьи побледнело, затем покрылось красными пятнами.

— Ах, вот оно что! — она едва сдерживала себя, чтобы не вцепиться в горло Горбатому. — Значит, великая княгиня за холопа решила заступиться? С каких пор она разболелась сердцем за крепостных, с каких пор она возомнила, что вправе учинять обыск в доме вельмож уважаемых?

— А с каких пор вельможи уважаемые стали калечить слуг, забывая о своем достоинстве? — спокойно ответил Горбатый. — Или ты мнишь, что титул дает право на безнаказанность?

Авдотья сжала кулаки, ее голос дрожал от бешенства:

— Мой муж имеет полное право наказывать своих крепостных! Сие его земля, его дом, его слуги!

— Право наказывать — да, но не калечить и не мучить, — отрезал Горбатый. — Пока мои дьяки не убедятся, что здесь нет бесчинств, я не уеду.

— Бесчинств? — взвизгнула Авдотья. — Да что ты ведаешь о бесчинствах?

— Я ведаю достаточно, — Горбатый сделал шаг вперед, отчего Авдотья отступила, как раненая волчица.

Воевода кивнул своим людям, и те возобновили осмотр поместья.

Княгиня с гневом закусила губу. В этот момент она ненавидела себя за свою беспомощность: все, чем она владела — имя, влияние, деньги — оказалось бесполезно!

Василий Шуйский, бледный и дрожащий, медленно побрел к крыльцу. Княгиня последовала за ним. В тереме она вплотную приблизилась к мужу и, впившись в его лицо пронизывающим взглядом, прошипела:

— Времени ждать не осталось: самая пора пустить в ход твою грамотку!

Глава 26

На троне Глинская сидит,

А дядька рядом грозно зрит.

Князь Горбатый весть несет,

В том доносе план живет.

И Шуйского опала ждет —

Княгиня свой вердикт прочтет!

Борис Горбатый стремительно шагал по коридорам Кремлевского дворца, и его тяжелая поступь эхом отдавалась под каменными сводами. В памяти еще были свежи впечатления от увиденного в поместье думного боярина Шуйского, и теперь ему предстояло доложить об этом великой княгине.

В то же время сам Василий Шуйский неспешно поднимался по широкой лестнице, ведущей в Грановитую палату, откуда он собирался пройти в парадные покои. Именно там, по словам князя Горбатого, ему надлежало держать ответ перед Еленой Глинской за жестокое обращение с крепостными и злоупотребления властью. Холодок пробежал по спине боярина — он знал, что обвинения эти отнюдь не беспочвенны. Но разве он единственный такой в Боярской думе? Не все ли здесь грешны тем же? И все же дрожь не унималась, перерастая в противный озноб. В конце концов, именно его выбрали козлом отпущения, именно к нему пришли с проверкой, именно его вызвали на ковер к великой княгине.

В преддверии венчания Ивана IV на великое княжение атмосфера при дворе накалилась до предела. Подготовка к церемонии шла полным ходом, но за пышными церемониями и торжественными приемами скрывались острые политические противоречия. Придворные круги бурлили от сплетен и интриг: каждый стремился укрепить свое положение и влияние на будущего правителя.

Как бы Василий Шуйский ни относился к великой княгине, он не мог не признавать выдающийся политический талант Елены Глинской. В ее жилах текла кровь Рюриковичей и Гедиминовичей — великих династий, известных своими государственными деятелями. Благодаря своему происхождению, острому уму и решительности, она смогла стать поистине великой правительницей. Будучи регентом при малолетнем сыне, Елена Глинская проявила незаурядную политическую мудрость и дальновидность. Она виртуозно управляла государственными делами, умело лавируя между могущественными боярскими родами. Ее главным оружием стало тонкое понимание человеческой природы и способность использовать противоречия между различными политическими группировками. Правительница искусно поддерживала тех бояр, кто проявлял лояльность к малолетнему Иоанну IV или поддерживал его, и одновременно нейтрализовала противников, не позволяя им усилиться. Благодаря такому гибкому подходу она постепенно сосредоточила в своих руках всю полноту власти, сумев сохранить хрупкий баланс между различными силами при дворе.

Судьбу державы определяли два могущественных органа власти. Боярская дума — влиятельный совет из пятнадцати вельмож — служила оплотом стабильности. Каждый день здесь решались важные государственные дела. В роскошных палатах, под сводчатыми потолками, вельможи в богатых одеждах вели неспешные, но важные беседы. Параллельно с ней существовала Семибоярщина — опекунский совет из семи самых влиятельных бояр, созданный по завещанию покойного Василия III, своего рода тайный кабинет для решения особо деликатных вопросов.

Елене Глинской приходилось виртуозно маневрировать между этими двумя центрами власти. Она искусно балансировала интересы различных боярских группировок, направляла их амбиции в нужное русло и принимала ключевые решения, оставаясь при этом в тени официального престолонаследия.

Василий Шуйский прекрасно понимал, что быть избранным в оба этих совета означало обладать поистине безграничным влиянием. Для него членство в обоих советах было не просто почетной должностью, а жизненной необходимостью. Через эти советы, как сквозь сито, проходила вся власть в государстве, и именно там решалась судьба любого, кто имел отношение к государственным делам.

Потеря любого из этих постов могла стать для него непоправимым ударом. Без влияния в Боярской думе он утратил бы возможность участвовать в повседневном управлении державой, а исключение из Семибоярщины лишило бы его шанса ослабить позиции могущественной Елены Глинской.

Каждый день Шуйский, подобно ходоку по лезвию ножа, балансировал между дворцовыми интригами и тонкой дипломатией, стремясь сохранить свое шаткое положение в обоих советах. В этой игре за власть один неверный шаг мог стоить ему не только должности, но и головы.

Но сейчас великая княгиня еще не знала, что он шел к ней не с пустыми руками.

В парадных покоях на резном деревянном троне восседала Елена Глинская, а рядом с ней, в массивном кресле, расположился Михаил Глинский, подчеркивая свою исключительную роль. Маленький Иоанн IV сидел на троне рядом с матерью, устроившись у нее на коленях. Боярыня Агриппина Челяднина, как всегда, находилась рядом со своей госпожой, готовая прийти на помощь в любой момент.

Михаил Глинский, облаченный в роскошные княжеские одежды, расшитые золотом, производил впечатление человека властного и могущественного. Его густые, с обильной проседью волосы и длинная борода создавали образ истинного властителя. Взгляд исподлобья, проницательный и острый, словно пронзал каждого, кто входил в палату. На шее Михаила Львовича блестело массивное ожерелье с драгоценными камнями — подарок от польского короля за заслуги в военном деле. Его руки, украшенные перстнями, уверенно лежали на подлокотниках кресла, излучая спокойную силу и власть.

При появлении воеводы Михаил Львович слегка подался вперед в своем кресле, его руки крепко обхватили подлокотники. Но Елена остановила его взглядом, показывая, что все в порядке; ее серые глаза внимательно следили за приближающимся князем Горбатым.

Князь Горбатый низко поклонился, переводя взгляд от великой княгини к думному боярину и обратно. Он знал, что каждое его слово будет тщательно взвешено и оценено.

— Великая княгиня, — начал он, — принес я вести с осмотра поместья боярина Шуйского.

Елена едва заметно кивнула, давая понять, что готова слушать. Ее пальцы нервно теребили край парчового платья.

— Государь ты наш, Иван Васильевич, — мягко произнесла она, обращаясь к сыну, — боярыня Агриппина проводит тебя в палаты твои. Надобно нам с Борисом Горбатым государевы дела обсудить, важные речи повести.

Челяднина, казалось, только этого и ждала: она склонилась перед великой княгиней и протянула руки к ребенку. Иоанн, хоть и слегка расстроился, что его отсылают, все же позволил отвести себя. Напоследок он посмотрел на князя Горбатого. В этом взгляде читалось детское любопытство и незрелое понимание важности происходящего.

Когда шаги ребенка и боярыни затихли вдали, Елена Глинская вновь обратила свое внимание на Горбатого, ее взгляд стал более пристальным и требовательным.

— Сказывай, — произнесла она, — что сыскали в поместье Шуйского? Какие вести принес?

Глаза Бориса Ивановича загорелись праведным гневом, и он подался вперед, сжимая в руках перчатку с золотым узором.

— Матушка великая княгиня, — начал он, его голос дрожал от негодования, — слуги-то молчат, да только следы злодейств повсюду зримы. Своими очами зрел я цепи железные, следы кровавые и места заточения. Шуйский держит люд свой в страхе великом и в рабстве невольном.

При этих словах Михаил Львович довольно хмыкнул и в предвкушении крепче сжал подлокотники кресла. Елена искоса взглянула на него, призывая к сдержанности.

— А что крестьяне? — спросила она, внимательно глядя на воеводу. — Неужто ни один не решился слово молвить?

— Крестьяне, — Горбатый тяжело вздохнул, — они, матушка, трепещут. Кто посмеет слово молвить, когда всем ведомо, что после оного ждет их? Зрел я, как жены плачут тайком, а мужики прячут глаза. Но следы пыток, раны от плетей — все сие не скроешь.

Михаил Львович не выдержал и вмешался:

— Но, может, найдутся и те, кто возведет напраслину? Шуйский ведь не первый год в думе заседает, не мог же он…

Елена подняла руку, прерывая его:

— Молви, Борис Иванович, что еще сыскали твои люди?

Князь Горбатый достал из-за пазухи сверток пергамента:

— Вот, матушка княгиня, письмена дьяков и приставов. Там все черным по белому писано.

Елена Глинская развернула пергамент, ее глаза быстро скользили по строкам. Михаил Львович, затаив дыхание, наблюдал за ней. Он видел, как меняется выражение ее лица: от холодного спокойствия к едва заметной радости.

— Вижу, дело ясное, — произнесла она наконец и, свернув пергамент, передала его Михаилу Львовичу. — Не могут сии злодеяния безнаказанными остаться. Соберу я завтра на заре Боярскую думу в Золотой палате. Ты же должен пред очи их явиться и все улики свои лично изложить!

— Как прикажешь, правительница.

— Шуйский прибыл?

— За дверьми ожидает.

— Зови! — эхом разнеслось по палате.

Борис Горбатый еще раз поклонился, его движения выдавали внутреннее напряжение. Руки воеводы сжимались в кулаки, пока он направлялся к выходу. Каждый его шаг будто говорил, что князь хорошо понимает: его роль в этой игре только начинается.

Елена Глинская внимательно следила за удаляющейся фигурой. Ее взгляд встретился со взглядом Михаила Львовича, и между ними промелькнуло то невысказанное понимание, которое возникает между людьми, долго находившимися в союзе против общего врага. В этом безмолвном обмене взглядами читалось все: и облегчение от того, что момент настал, и тревога за предстоящее решение, и холодная решимость довести дело до конца.

В этот момент двери палаты распахнулись, и появился Василий Шуйский.

Глава 27

За деянья изуверства!

Шуйскому не будет места!

Елена Думе скажет слово,

И отнимут сан сурово!

Шуйский ей в ответ смеется:

«Тебе же лихом обернется!»

Князь вошел гордой и уверенной поступью, высоко подняв голову, словно не просто переступал порог княжеских палат, а восходил на трон. Его лицо выражало явное высокомерие — маску, которую он носил так долго, что она стала его второй натурой. В глазах читалась смесь дерзости и неприкрытого презрения ко всем, кто находился сейчас в этом зале.

Елена Глинская почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она слишком хорошо знала этого человека и понимала, что он так просто не сдастся. Однако сейчас настало время показать, кто здесь истинный правитель.

Михаил Львович слегка наклонился к племяннице; он не произнес ни слова, но его взгляд был красноречивее всяких слов: «Помни, он опаснее, нежели кажется».

Василий Шуйский подошел к ним с высокомерным видом и с явной неохотой поклонился. Затем он выпрямился и с гордым достоинством взглянул на великую княгиню, демонстративно не замечая Глинского. Уголки его губ скривились в презрительной усмешке, а в глазах читался нетерпеливый вопрос.

Елена вся напряглась, чувствуя, как внутри нее все закипает от бешенства.

— Ты, князь, — начала она властно, — хорошо ведаешь, по какому поводу я призвала тебя сюда. Посему, минуя лишние словеса, приступим прямо к делу. Какой пример сыну моему, государю своему, ты подаешь, князь? Как смеешь ты, дерзкий, над челядью своей измываться, будто над бессловесной скотиной? Сие ни в какие ворота не лезет, совершенно недопустимо! А посему меры крайние и безотлагательные принять надлежит, дабы пресечь сии беззакония на корню и тебя, Василий Васильевич, ко времени вразумить, дабы другим неповадно было сим путем ходить!

— Позволь, великая княгиня, заметить, что в подворье каждого боярина, что у трона твоего пригревается, ты отыщешь те же отношения к крепостным, что и в дальних поместьях твоих, — спокойно ответил Шуйский, по-прежнему игнорируя Михаила Глинского. — Не все ли равно, где беззаконие творится — у ворот кремлевских али в глуши лесной? Всяк боярин, что медом при троне мажется, в вотчине своей — лютый зверь.

— Зря ты, Василий Васильевич, на моих советников клевещешь, — нахмурилась великая княгиня. — Не все бояре мои душегубы и кровопийцы. Есть и верные слуги государевы, кои от чистого сердца радеют о благе державы нашей.

— Охотно верю, — усмехнулся Шуйский, — да токмо и среди тех, кто у трона твоего верно служит, не без греха живут. Один земли черные в частные руки переводит, другие казну государеву обирают, — при этих словах он бросил быстрый, но выразительный взгляд на Михаила Глинского и вновь обратил свой взор на правительницу, — третьи и подавно…

— Довольно! — прервала его великая княгиня, нетерпеливо взмахнув рукой. — Не разглагольствовать сюда я позвала тебя. Завтра в Золотой палате князь Михаил Иванович Горбатый предъявит свидетельства о злодеяниях твоих, да определят они, достойно ли такому, как ты, в опекунах быть да в Думе заседать!

— Добро, — низким голосом ответил Василий Васильевич, стараясь сдержать гнев, который уже начинал закипать в нем. — Тогда и я предстану пред Думой с уликами своими.

— Со своими уликами? — с усмешкой переспросила Елена, но страх лизнул ее сердце шершавым языком. Она знала, что князь не бросается словами на ветер, и если он пошел на рожон, то в закромах у него припрятан надежный козырь.

— «В сию пору в Москве я будто в клетке со зверями», — внушительным тоном процитировал Василий Шуйский и пристально посмотрел в глаза правительницы. — «Тревога душу рвет, и нет мне ни минуты спокойной, ни веселья светлого в окружении сем».

Елена Глинская побледнела: она узнала строки из своего письма, которое писала в Литву брату, князю Юрию Глинскому, находившемуся в Вильнюсе.

А Шуйский тем временем продолжал, наслаждаясь произведенным эффектом:

— «Сердце трепещет от страха лютого, и каждый час последним мне кажется».

— Князь! — окликнул его Михаил Львович, не понимая, о чем говорит боярин, но по виду регентши понял, что в словах его таится опасный намек.

— «Ибо грядут дни судные, когда все расплаты старые будут взысканы, и всяк должен будет встать на свое место под солнцем нашим».

Елена Глинская повелительным жестом приказала Шуйскому умолкнуть.

Тревога в тугой узел скрутила внутренности великой княгини, когда она представила, как это письмо используют против нее. Ранее казавшиеся наивными и безрассудными просьбы о помощи к брату теперь испугали ее. Она боялась не столько обвинений в измене, сколько того, как бояре исказят смысл письма, чтобы подорвать ее власть. «Призывала иностранного князя на русские земли» — вот что они напишут в своих отчетах. «Готовит престол для брата, а не для родного сына» — будут кричать на каждом углу.

В голове закружились страшные мысли: «Они не просто обвинят меня, а отыщут способ показать сие как измену всей Руси. Скажут, что я, дочь литовского князя, всегда была противницей православной державы, что заманиваю сюда чужестранцев».

Пальцы нервно теребили край рукава. Она с тревогой представляла, как один за другим бояре будут отворачиваться от нее, шептаться в углах и плести новые заговоры. Но самое страшное, что ее собственный сын, когда повзрослеет, мог поверить в эти ложные обвинения.

Елена Глинская вполоборота повернулась к дяде и тихо попросила:

— Оставь нас, Михаил Львович, наедине с Василием Васильевичем.

— Но…

— Немедля, — проговорила она так же тихо, но уже требовательно.

Михаил Глинский нехотя поднялся с кресла. Проходя мимо Шуйского, они скрестились враждебными взглядами, как клинками, и в этот раз Василий Васильевич с удовольствием задержал на нем свой насмешливый, полный величия и презрения взор.

Когда великая княгиня и думный боярин остались наедине, Шуйский продолжил негромко, но отчетливо выговаривая каждое слово:

— «Приезжай, Христом Богом заклинаю, и стань мне защитой в дни лютые, дабы могла я с сыном своим в тишине и благости жить, а не в трепете пред супостатами, что на погибель нас ведут!», — как же, скажи на милость, воспротивятся или возрадуются вельможи-бояре, когда в их руки попадет грамотка сия тайная, что писана рукой, властью наделенной?

Великая княгиня тяжело дышала и молча смотрела на него исподлобья.

— А коли грамотку сию по всей Москве-матушке, да по славному Пскову и по великому Новугороду размножить и разнести, как же честной народ на то посмотрит? Как мужики да бабы, купцы да ремесленники, монахи да стрельцы на грамотку сию отзовутся? У кого из них сердце возрадуется, а у кого затрепещет от страха? И станет народ, аки пчелы в улье, гудеть да шуметь, передавая друг другу строки из сей грамотки. И пойдут по городам тем шепоты да слухи, аки волны по воде круги нагоняют. Осядет в сердцах людских смятение великое, ибо не будут ведать они, кому верить да на что уповать.

Елена Глинская нетерпеливо мотнула головой, повелевая ему замолчать, и, глядя ему прямо в глаза, спросила низким, грудным голосом:

— Чего ты хочешь?

— Хочу, дабы Борис Горбатый, пес твой верный, узду на язык накинул да всех своих прихвостней, что на обыск ко мне ездили, вразумил. И Боярской думе ведать о сем не след, ибо всяк в ней сидящий той же меркой мерен, в грехах повязан, что и я, государя Василия Ивановича помазанник.

— А письмо?

— У меня схоронится, покамест все на круги своя не вернется, и жизнь как прежде своим чередом не потечет. И все шито-крыто будет: коли ты, Елена Васильевна, в молчанку сыграешь, так и я в той игре молчать стану, коли ты на замке все сдержишь, так и я ключ к тем дверям утеряю.

— Как ловко у тебя все получается, — вдруг улыбнулась правительница, но в глазах ее сверкнула мысль, известная ей одной.

— Ловко? Да уж, не без того. Всю жизнь свою я слова да речи, аки бусины драгоценные, на нитку нанизываю. Каждому слову цену знаю, каждое в свой черед говорю. Ты, Елена Васильевна, не сомневайся — что надобно, то сберегу, что велено, о том молчать стану.

Великая княгиня встала с трона и расправила плечи.

С минуту они пристально смотрели друг на друга, и никто не отводил взгляда.

Елена Глинская жестом показала Шуйскому, что он может уйти. Князь коротко поклонился и попятился к двери, словно опасаясь, что она может напасть на него.

Правительница спустилась с подножия трона и, повернувшись к нему спиной, подошла к окну. Скрип двери оповестил ее, что думный боярин наконец покинул палату.

Великая княгиня смотрела в окно, но ничего не замечала вокруг. В ее голове зрел зловещий план.

— Елена! — услышала она за спиной голос Михаила Львовича.

Князь приблизился к племяннице и заглянул ей в лицо.

— Что сие было? — спросил он заботливым голосом.

Она, не оборачиваясь, велела ему позвать дежурного дворового Акима, а самому отправляться почивать. Михаил Львович попытался возразить, но Елена Глинская жестом пресекла его. Ему ничего не оставалось, как молча повиноваться. За дверью он кивнул дворовому и, когда тот, приблизился, сказал ему вполголоса:

— Великая княгиня зовет тебя. Но завтра во всех подробностях о беседе вашей мне доложишь. Слово в слово. А коли утаишь чего, пеняй на себя. Ступай!

Елена Глинская встретила дворового с очаровательной улыбкой. Она приблизилась к нему, и Аким, взглянув в ее бездонные серые глаза, едва не потерял дар речи от переполнивших его чувств.

— Помню твой утренний поцелуй, ястреб, — произнесла великая княгиня с нежной, почти ласковой интонацией. — Хочу, дабы ты повторил его, — и протянула ему руку.

Ослепленный ее красотой и блеском драгоценностей, он упал на колени и впился горячими губами в ее холодную, белую как мрамор руку.

— Ох-хо! — засмеялась Елена, запрокидывая голову, и голос ее прозвучал тихо, как лесной ручеек. — Не след так пылко чувства изливать, дружочек мой!

— Прости, матушка великая княгиня! — испугался Аким, но остался стоять перед ней коленопреклоненным.

— Простить тебя? — она опустилась на колени рядом, чем вызвала фанатичный восторг у молодого дворового. — Но мне совсем-совсем не за что прощать тебя! — Елена не переставала улыбаться, но при этом пристально смотрела ему в глаза, словно пытаясь заглянуть в его душу. — Хотя прощать да миловать — удел мой женский. В мире сем суровом я так одинока и беззащитна!

— Не правда то, не правда! — горячо воскликнул молодой слуга, и глаза его засияли безмерной преданностью. — Ибо тебе служу я, великая княгиня, дабы не осталась ты одинока и была под защитой!

— Ты готов меня защищать? — искусно изобразила она удивление.

— Не убоюсь смерти лютой — жизнь свою отдам за тебя! — ответил Аким, не задумываясь, и взгляд его ястребиный горел непоколебимой решимостью.

Елена Глинская снова поднесла руку к его губам и, приблизившись вплотную, жарко произнесла:

— Тогда яви же доблесть свою и защити меня!

Глава 28

Сани мчат, и снег искрится,

Княгиня в ужасе крестится.

Возничий-то лихой злодей,

Несет ее к речной воде.

В Москву-реку въезжают сани

На дно Авдотью тянут сами.

События последних дней изрядно потрепали нервы Авдотье Шуйской. Несмотря на яркие, дышащие роскошью одежды и тщательно подобранные белила и румяна, ее красивое лицо хранило следы усталости. Сидя за своим столом в казне, она чувствовала, как все окружающее подавляет ее неимоверно. Она не стала дожидаться первых сумерек, с какими зимой обычно заканчивала свой день, и сразу после полудня, подписав и скрепив печатью все грамоты, распорядилась готовить ей сани домой.

Она еще раз проверила, заперт ли на печать ларец, в котором лежали подложные документы, призванные уличить Михаила Глинского в казнокрадстве, и кликнула прислужницу, чтобы та принесла ей шубу и помогла одеться.

В этот момент в палату вошел дьяк с новой стопкой бумаг. Низко поклонившись, он произнес:

— Светлость княгиня, дозволь слово молвить. Вижу, измотала тебя государева служба. Не гневайся, но, может, отложить сии грамоты до завтра?

Авдотья подняла усталые глаза:

— Благодарствую за заботу, да только дела не ждут. Коли сегодня не управлюсь, завтра новых навалят.

Дьяк покачал головой:

— Вижу, не переспорить тебя.

— Давай уже!

Спустя некоторое время Авдотья тяжело поднялась со своего места, накинула на плечи длиннополую соболиную шубу и, перекрестившись на иконы, направилась к выходу.

В коридоре она столкнулась с Михаилом Воронцовым, думным боярином, давним недругом и верным соратником Михаила Глинского. Среднего роста, но всегда вытянутый в струну, он казался выше. Его широкое, обветренное лицо с резкими чертами и глубоко посаженными карими глазами выдавало человека, привыкшего к суровой жизни и военным походам. Густые черные брови срослись на переносице, словно две гусеницы, и нависали над глазами, а усы и густая борода обрамляли суровое лицо. В уголках глаз собирались морщинки — следы бесчисленных походов и долгих бесед у княжеских палат.

Одет он был в богато вышитую ферязь из парчи, поверх которой красовалась тяжелая золотая цепь. На пальцах блестели перстни с драгоценными камнями, а на поясе висел украшенный драгоценностями кинжал — знак его высокого положения. Воронцов всегда двигался уверенно и неторопливо, и в этих движениях чувствовалась сила и привычка командовать. Его осанка, несмотря на очевидные признаки полноты, оставалась военной — расправленные плечи и гордо поднятая голова выдавали человека, не привыкшего склоняться ни перед кем.

Во всем его облике прослеживалось что-то волчье — та же хитрость и грация в движениях, а в глазах — та же лукавая искра. Он говорил негромко, но с такой уверенностью, будто каждое его слово имело свой вес. А когда улыбался, его улыбка напоминала хищный оскал, обнажая крепкие, но желтоватые от кумыса зубы. В целом он производил двойственное впечатление: с одной стороны, вельможа, привыкший к роскоши и власти, а с другой — закаленный воин, который не раз смотрел в глаза смерти.

«Ишь, вырядился, — подумала Авдотья, глядя, как он поправляет свою ферязь и побрякушки. — Думает, если золотом обвешался, так и умнее всех стал. Да токмо я тебя, милок, насквозь вижу. Ишь, глазки-то бегают, аки мыши в амбаре».

Она с трудом подавила желание сплюнуть — настолько противен ей был этот боярин с его притворным благородством и волчьими повадками.

Воронцов поклонился нарочито небрежно:

— Здравствуй, Авдотья Никитична. Какими судьбами в сей час по коридорам ходишь? Али все дела государевы переделала?

— И тебе не хворать, боярин, — она холодно взглянула на него. — Дела государевы, чай, не ждут. А ты что тут делаешь, а не на пирушке у Глинского, коли вырядился, как на праздник?

Воронцов усмехнулся:

— Да вот, захаживал к дьякам, справлялся о делах торговых. Слыхал, ты там грамоты какие-то новые составила?

— Коли слухи дошли, значит, не зря трудились, — насторожилась Авдотья. — А ты, боярин, не суй свой нос в дела, что тебя не касаются.

— Ох, княгиня, горяча ты нынче, — Воронцов склонил голову набок, разглядывая с неприкрытой дерзостью ее причудливую прическу под драгоценной диадемой-кокошником. — Не приключилось ли чего неладного?

Княгиня Шуйская сжала кулаки и прошипела, сверкнув глазами:

— Ты, Михаил Семенович, поосторожнее с речами-то. Коли что не по нраву, так и скажи прямо, а то все намеками обходишь.

— Не гневайся, княгиня, — Воронцов поклонился еще раз, на этот раз с явной издевкой.

Авдотья резко развернулась, взмахнув подолом шубы, как крылом, и зашагала прочь.

— Ступай себе, куда шел! — бросила она через плечо. — Да помни, что не все во дворце друзья твои, а посему оглядывайся порой.

— И тебе желаю того же! — услышала княгиня уже за спиной.

«Ну ничего, мы еще поглядим, кто над кем насмехаться будет!» — подумала она, закутываясь в соболиную шубу.

Легкая метель встретила княгиню-казначейшу игривым хороводом снежинок. Она поймала одну из них в ладонь и с улыбкой наблюдала, как та медленно тает. Ах, как быстротечна жизнь!

Сани, крытые медвежьим пологом, подъехали к крыльцу незамедлительно. Как обычно, к экипажу быстро примчались шесть всадников-охранников. Возничий спрыгнул на землю, чтобы помочь княгине забраться внутрь. Она заметила, что его лицо скрыто под шапкой.

«Дурак, — подумала, слегка усмехнувшись, — боится простудиться от снежинки!» — но обратила внимание на его пронзительные, как у ястреба, глаза.

— А где мой возница? — спросила княгиня.

— Занемог, — ответил кучер скрипучим голосом, подавая руку.

В груди Авдотьи что-то екнуло — похожее на тревогу, но, возможно, она ошибалась и нутро всколыхнуло простое недовольство, свойственное людям ее положения: княгиня всегда раздражалась, когда слуги болели и ей приходилось привыкать к новым лицам.

Она оперлась на протянутую руку и вошла в хорошо прогретые сани. Оказавшись внутри, тяжело опустилась на подушки и с облегчением вздохнула.

Возничий лихо вскочил на облучок и, обменявшись с всадниками условными жестами, потянул за поводья.

Сани легко тронулись с места и покатили в сторону Боровицких ворот Кремля. Оттуда они выехали на торговую площадь, где по обе стороны тянулись лавки и амбары. Мимо Варварки сани двинулись к Никитской слободе, минуя деревянные дома и редкие каменные строения.

Снег похрустывал под полозьями, а в воздухе весело кружились снежинки, припорашивая крыши домов и торговые навесы.

Княгиня Шуйская безучастно смотрела в узкое оконце и не сразу обратила внимание, что привычный городской пейзаж из деревянных изб и каменных храмов сменился грунтовой дорогой, петляющей вдоль Москвы-реки. За окном проплывали придорожные кусты, редкие деревья и деревянные кресты придорожных поклонных мест.

Внезапно ее охватило тревожное чувство. Что-то не так: сани держали путь совсем не к ее дому на Юрьевской улице!

— Эй, куда ты меня везешь? — крикнула она возничему, но тот лишь сильнее натянул поводья.

Сани ускорили ход и стремительно понеслись по зимней дороге, увозя княгиню все дальше от знакомых мест. Холод пробрался под ее соболиный мех, но не от зимнего ветра, а от внезапно нахлынувшего страха.

Она знала этот путь. Дорога вела не к родовой усадьбе Шуйских, а к дальним воротам монастыря, где ее насильно могли заточить навеки.

Княгиня побледнела: без всякого сомнения, все это — дело рук Елены Глинской!

— Ты за все заплатишь! — в бессильной злобе прошептала Авдотья, сжимая пальцами расшитую золотом накидку.

В ее голове проносились мысли о том, как выбраться из этой ловушки — она еще не была готова к такому повороту судьбы. Конечно, ее исчезновение сразу заметят, и Василий Васильевич предпримет все меры, чтобы вызволить ее из беды. Но все это будет потом — что делать сейчас?

— Эй, возница! — крикнула она снова извозчику. — Одумайся, не твори неразумного деяния — поворачивай обратно, клянусь сохранить тебе жизнь!

В ответ — ни звука, ни взгляда.

Кучер резко натянул вожжи, и лошади перешли на галоп.

Сани затрясло на обледенелых кочках, и княгиня едва не задохнулась от тряски. Ее сердце бешено забилось — возница явно не собирался сбавлять скорость.

Княгиня Шуйская вжалась в мягкие меха, в бессильном ужасе наблюдая, как один за другим, будто сговорившись, исчезают из виду всадники эскорта — их силуэты растворялись среди заснеженных деревьев.

— Богом молю, остановись! — охрипло выкрикнула Авдотья, осознав безвыходность своего положения.

Сани неслись по узкой дороге вдоль Москвы-реки, разбрасывая снег из-под полозьев. Каждое мгновение казалось вечностью. Страх сжимал сердце княгини ледяными пальцами. Она оказалась совершенно одна в этих занесенных снегом местах, наедине с загадочным кучером, чьи намерения оставались для нее неразрешимой загадкой.

Внезапно сани накренились, когда въехали на крутой поворот. Княгиня вскрикнула и схватилась за поручни. Кони, словно охваченные нестерпимой болью, дико заржали и, сбивая друг друга, стремительно понеслись вниз, к реке, покрытой льдом. Их копыта скользили по обледенелому склону в тщетной попытке остановиться.

Княгиня в ужасе держалась за поручни. Значит, не монастырь, а убийство!

Возница спрыгнул с облучка и, не удержавшись на ногах, кубарем покатился по заснеженной поверхности, стараясь не ушибиться.

— Ах, ты лиходей, сквернавец! — в бешенстве закричала Авдотья.

Ледяной покров реки стремительно приближался. Лошади, чувствуя неизбежное, изо всех сил пытались затормозить, но из-за огромной инерции все их усилия не венчались успехом.

С оглушительным треском полозья врезались в лед, и он раскололся, как хрупкая скорлупа.

Княгиню охватил первобытный страх, когда сани начали погружаться в ледяную пучину, и она в паническом ужасе издала нечеловеческий крик.

Сани наполовину погрузились в воду, а за ними последовали и лошади, запутавшиеся в упряжи. Животные в панике бились в ледяной воде, но лишь глубже увязали в этой смертельной ловушке.

Вода мгновенно хлынула внутрь, затапливая сани.

Княгиня, несмотря на потрясение, инстинктивно подобрала ноги. В тот момент, когда передняя часть повозки погрузилась в воду, она резко оттолкнулась от сиденья.

Ледяная вода бурлящим потоком уже доходила до колен, когда Авдотья выбила ногой дверцу и ухватилась за край саней. Собрав остатки сил, она подтянулась и выпрыгнула из саней, как из тонущей лодки, воспользовавшись инерцией падения повозки.

Мокрая одежда сковывала движения, но княгиня, не теряя ни мгновения, ползком выбралась на берег. Ее сердце неистово колотилось, а руки дрожали от холода и ужаса.

В этот момент сильное течение унесло лошадей под лед, но сани еще продолжали цепляться за поверхность, с треском разрушая лед и увеличивая прорубь.

Авдотья обернулась и увидела кучера, который уже направлялся к ней, явно намереваясь завершить начатое.

В одно мгновение она сбросила с себя промокшую шубу, сорвала с головы тяжелую диадему-кокошник; мокрые волосы небрежно разметались по плечам. Подбирая подол платья, чтобы не споткнуться, княгиня бросилась бежать, скользя по обледенелому склону.

— Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! — повторяла она, как заклинание. — Нет-нет, не сейчас!..

Каждый шаг давался с трудом, но инстинкт выживания гнал ее вперед, несмотря на усталость и холод, пробирающий до костей.

Однако возница оказался быстрее. В несколько прыжков он настиг ее, и княгиня, споткнувшись о выступающий корень, с криком отчаяния упала на замерзшую землю.

Кучер схватил ее за волосы и поволок обратно к проруби.

— Пусти, проклятый! — истерично закричала она, тщетно стараясь освободиться. — Пусти, ааа!

Ее крик затерялся в грохоте бушующей реки и треске раскалывающегося льда.

Сумерки сгущались, окутывая все вокруг непроглядной мглой.

Уже у самой проруби возница, легко подавляя сопротивление княгини, с силой толкнул ее в воду.

Авдотья, с трудом переводя дыхание в ледяной воде, из последних сил пыталась удержаться на плаву, но течение неумолимо уносило ее вслед за тонущими санями. Ударившись о борт саней, княгиня едва не потеряла сознание и почувствовала, как теплая и соленая жидкость — кровь! — заливает ей лицо и глаза.

Кучер, стоя на краю проруби, равнодушно наблюдал за ее тщетными попытками спастись.

Страх и боль затуманили разум Авдотьи, и она, не помня себя, вцепилась в обледенелые борта саней, но ее пальцы, онемевшие от холода, отказывались подчиняться. Под ее тяжестью сани накренились, опрокинулись и ушли под лед, увлекая за собой полуживую княгиню Шуйскую.

Аким опустил ворот тулупа и, бросив последний взгляд на затихающую гладь проруби, зашагал вверх к прибрежной дороге.

Глава 29

Глинская рядом, вся в чернобурке,

Грозная мысль таится в улыбке.

Про утраты речь ведет,

Да про дочек вспоминает.

«Грамотка уж не спасет?»

Шуйский правду понимает.

Серые небеса раскинули над Зачатьевским монастырем свое тяжелое покрывало скорби. Величественные стены обители, увитые зимним инеем, казались печальными стражами, хранящими память о трагическом событии. Само пространство соборного храма наполнилось особой атмосферой горестного раздумья. Древние фрески на стенах с изображениями святых взирали с сочувствием на собравшихся внизу людей.

В воздухе витал особый аромат — смесь свежевыпавшего снега и ладана, который, поднимаясь к сводам храма, создавал таинственное марево. Тусклый зимний свет проникал сквозь слюдяные вставки в окнах и окрашивал это марево в приглушенные оттенки, создавая иллюзию танцующих в воздухе искр.

Сегодня здесь собрались не только близкие покойной Авдотьи Шуйской, но и весь московский боярский род, потрясенный внезапной гибелью княгини в водах Москвы-реки.

В храме стояла торжественная тишина, которую нарушали тихое позвякивание кадила и приглушенные всхлипы.

Женщины в траурных одеждах, скрыв лица под традиционными головными уборами — сетчатыми волосниками и тонкими убрусами из белоснежного льна, замерли у стен обители. Их черные одеяния, украшенные золотой вышивкой по вороту, создавали причудливую игру света и тени в мерцающем свете свечей. Мужчины в траурных одеждах застыли чуть поодаль и не сводили глаз с икон, ища в них утешение.

Князь Василий Шуйский, с бледным лицом и покрасневшими от бессонной ночи глазами, стоял у аналоя, погруженный в скорбные мысли. Его плечи, обычно расправленные и гордые, сейчас поникли под тяжестью утраты.

Рядом с ним стояли две его дочери: девятнадцатилетняя Анна и пятнадцатилетняя Евдокия.

— Милая, не плачь так горько, — прошептала старшая дочь князя Анна, нежно придерживая за плечи свою младшую сестру, которая не могла сдержать слез.

— Как же не плакать, коли матушка покинула нас, — ответила Евдокия, прижимая к глазам платочек.

Василий Шуйский бросил на них взгляд, полный сочувствия и боли.

Тихий напев молитв, произносимых священником, напоминал печальную мелодию ветра. Его глубокий бас эхом разносился по храму, сплетаясь с тихим пением хора монахинь.

В центре соборного храма стоял аналой, украшенный белоснежной тканью с изысканной золотой вышивкой, изображающей сцены из Священного Писания. На нем покоилась икона Богородицы, озаряемая трепетным светом множества свечей, чьи огоньки трепетали, создавая причудливые тени на древних фресках.

Рядом с князем Шуйским находились его друзья и соратники — братья Бельские, их лица выражали искреннее сочувствие.

— Господь да упокоит душу княгини в селениях праведных, — выдохнул Семен Федорович, пожав руку Шуйскому.

— Аминь, — ответил Василий Васильевич, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

Другие знатные вельможи из рода Шуйских стояли вокруг скорбящей семьи. Их шепот и тихие молитвы создавали особую атмосферу горестного единения.

В воздухе витал аромат ладана и воска, смешивающийся с легким запахом свечей, придавая храму таинственное очарование.

В этот скорбный день в Зачатьевском монастыре собрались не только близкие и друзья овдовевшего князя. В священных стенах обители политические распри отступили перед лицом трагедии. Здесь присутствовали и его давние недруги, среди которых Михаил Глинский, Михаил Воронцов, Иван Телепнев-Оболенский, а также сама великая княгиня Елена Глинская.

— Не верится, что Авдотьи Никитичны боле нет среди нас, — прошептал князь Михаил Глинский на ухо Воронцову.

— Да, я тоже, — ответил Михаил Семенович, хмуря свои черные брови-гусеницы в тщетной попытке изобразить скорбь. — Ее светоч был поистине неугасим.

Оба князя обменялись взглядами и едва сдержали улыбки.

— Готов возложить на себя обязанности казначея? — еще тише спросил Глинский. — Могу похлопотать перед Еленой Васильевной за твою кандидатуру, покуда никто другой не напросился.

— Коли обещаешь поддержку, то и я тебя во всем поддержу, — ответил Воронцов еле слышно, хищно сверкнув глазами.

Они незаметно кивнули друг другу и снова обратили свои взоры вглубь соборного храма, где продолжалась церемония отпевания Авдотьи Шуйской.

По слухам, ее вещи нашли на берегу реки, где следы саней и копыт причудливо переплетались в смертельную спираль, ведущую прямо к реке, ставшей княгине могилой.

Загадочным оставался вопрос об охране боярыни-казначеи. Всех шестерых дружинников и возницу нашли раздетыми и мертвыми в захудалой повозке в дальних окрестностях Кремля, куда редко ступала нога жителей дворца. Их тела были найдены в странных позах, словно перед смертью они боролись с невидимым врагом.

— Как сие возможно, что средь бела дня таких бывалых воинов провели, аки малых деток? — шепотом спросил князь Телепнев-Оболенский, задумчиво поглаживая гладко выбритый подбородок.

Кравчий Иван Кубенский, один из приближенных к князю, огляделся по сторонам и негромко произнес:

— Может статься, тут измена затаилась. Следы показывают, что дело нечисто.

— Да кто ж посмел бы на оное злодеяние?

— Во времена наши смутные все возможно, — ответил Кубенский загадочным шепотом.

Все было окутано тайной, и никто не мог понять или знать ее причину. Пока вельможи шептались в полумраке соборного храма, серые небеса продолжали проливать на древнюю обитель свою тяжелую завесу скорби, словно оплакивая не только ушедшую княгиню, но и все тайны, которые она унесла с собой на дно Москвы-реки.

Суровая московская зима не могла затмить величия Елены Глинской. На женской половине храма, в окружении придворных боярынь, она держалась с присущим ей достоинством.

Поверх ее кортеля из черного бархата с меховой подкладкой был накинут теплый опашень с опушкой из горностая. Белый мех красиво оттенял темную ткань и обрамлял края плаща, создавая контраст с основным цветом. Пышные рукава кортеля, украшенные богатым золотым и серебряным шитьем, гармонично дополнялись меховыми манжетами, которые придавали уют и теплоту. На голове княгини возвышалась драгоценная шапка из соболя, украшенная золотыми нитями и жемчугом. Она походила на корону и подчеркивала ее знатное происхождение. На руках правительницы были перчатки из тончайшего собольего меха, украшенные изящной вышивкой и драгоценными камнями, которые мерцали, как звезды в ночном небе. Сафьяновые сапожки из мягкой черной кожи завершали этот полный великолепия образ, добавляя походке особую грациозность.

Великая княгиня ни с кем не общалась, только внимательно следила за всем происходящим. Иногда она обменивалась короткими, но теплыми взглядами с князем Иваном Телепневым-Оболенским, который стоял на мужской половине.

Священнослужитель в черных ризах медленно приблизился к аналою. Его величественная фигура, окутанная клубами благовонного дыма от кадила, казалась призрачной в мерцающем свете восковых свечей.

— Вечная память рабе Божией Авдотье, — произнес он глубоким, успокаивающим голосом, и эти слова благозвучными волнами заплескались о стены древнего храма.

Пока священник читал заупокойные тропари, Василий Шуйский стоял перед иконой, тщетно борясь со слезами.

— Батюшка, не изводи себя так, а то и нам становится не в мочь, — дочь Анна нежно коснулась его руки.

Василий Васильевич, с трудом проглотив колючий, липкий ком, кивнул ей, пряча глаза.

Мерцающие свечи отбрасывали причудливые тени на древние фрески, создавая иллюзию движения на стенах.

— Да упокоит Господь душу княгини, — тихо произнес Михаил Воронцов, перекрестившись.

— Аминь, — закатил глаза Михаил Глинский.

После службы священник поочередно благословил всех пришедших. Его руки, окутанные легкой дымкой от кадила, дарили частицу душевного тепла каждому, кто подходил к аналою. Бояре и монахи, родственники и слуги — все по очереди крестились перед иконой и зажигали свечи в память об усопшей.

Завершился обряд тихим колокольным звоном, который эхом разнесся по окрестностям монастыря. Его печальные переливы, казалось, несли последнее «прости» той, кто покинула этот мир столь трагически.

В завершение службы была прочитана заупокойная лития, после которой все присутствующие получили благословение священника. Его последние слова, произнесенные с особой проникновенностью, наполнили и без того печальное событие особой глубиной и скорбью:

— Да пребудет с вами утешение Господне в сей час печали!

После заупокойной службы все направились к выходу, чтобы вернуться в Кремль на поминальный обед.

Князь Василий, в последний раз взглянув на мерцающие свечи у иконы, взял дочерей за руки и тоже последовал за всеми.

Первой из соборного храма, в окружении своих приближенных и придворных боярынь, вышла великая княгиня. Она незаметным жестом подозвала к себе князя Телепнева-Оболенского и что-то шепнула ему, когда он почтительно наклонился к ней. Выслушав правительницу, Иван Федорович отстал от нее и, с нарочитой учтивостью, чуть склонив голову, поискал глазами князя Шуйского, который шел вместе со своими дочерьми впереди родственников и братьев Бельских.

Телепнев-Оболенский с показной вежливостью передал ему приглашение регентши:

— Великая княгиня Елена Васильевна изъявляет свою волю и великодушно приглашает тебя, князь, с дочерьми доставить в Кремль в своих санях.

Князь Шуйский на мгновение задумался. Такое приглашение могло означать как ловушку, так и попытку примирения. Однако отказаться от него он не мог — это было бы воспринято как открытое неповиновение.

— Передай великой княгине, что мы почтем за честь принять ее приглашение, — ответил Василий Васильевич, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри бушевала буря сомнений.

Сзади его плеча коснулся рукой князь Семен Бельский и в своей уточненной, аристократической манере предупредил:

— Береженого бог бережет, друг мой, помни о сем…

Между тем большинство людей, направлявшихся к своим экипажам, расценили приглашение великой княгини как великодушный жест поддержки вдовца, опечаленного невосполнимой утратой.

В санях Елена Глинская любезно пригласила Шуйского с дочерьми занять место напротив. Княжны, укутанные в парчовые опашни, разместились по обе стороны от отца. Старшая дочь, Анна, с тревогой в глазах прижалась к его правому плечу, а младшая, Евдокия, — к левому. Их дыхание облачками пара поднималось в морозном воздухе.

Телепнев-Оболенский сидел рядом с великой княгиней. Елена Глинская, закутанная в шубу из чернобурки, окинула взглядом своих гостей и легким движением руки подала знак кучеру, стоявшему на козлах.

Сани плавно покачивались, скрипя полозьями по утоптанному снегу.

Елена Глинская смотрела на Шуйского с едва заметной улыбкой. Телепнев-Оболенский, напротив, старался не встречаться взглядами с думным боярином.

В воздухе витало напряжение, приправленное ароматом можжевельника и ладана, принесенным из храма. Копыта лошадей выбивали дробь по обледенелой дороге, а колокольчики на упряжи тихо позвякивали в такт движению.

— Позволь, Василий Васильевич, лично принести тебе соболезнования, — произнесла Елена Глинская, и в ее голосе Шуйский услышал какое-то скрытое торжество.

— Премного благодарствую, великая княгиня, — ответил он, впиваясь в нее пронзительным взглядом.

— Дивные у тебя дочери! — улыбнулась правительница, стараясь произвести приятное впечатление на юных княжон.

Шуйский напрягся, обнял дочерей за плечи.

Потом Елена Глинская вновь взглянула на Василия Васильевича и, загадочно прищурившись, спросила:

— Должно быть, Василий Васильевич, несказанно тяжко терять любимых столь нежданно? Упаси Господь такое пережить, — промолвила она, одарив княжон милостивым взором. — И ведь никакая грамота во всем белом свете того не стоит, верно ли, Василий Васильевич?

Слезы невольно навернулись у думного боярина.

Для него открылась вся страшная правда о гибели Авдотьи!

Его всего затрясло — от гнева, боли утраты, бессилия. Он еще крепче прижал к себе дочерей, которые, несмотря на любезные улыбки правительницы, глядели на нее со страхом.

— Истинно так, великая княгиня, — ответил Шуйский дрожащим голосом, — никакой грамоте той цены нет. А ежели кто сыном поклянется, что препоны чинить не станет и злобу лютую не будет держать, так любой грамоте грош цена и будет.

Они хорошо поняли друг друга. Елена Глинская слегка кивнула, выражая согласие, и добавила мягким голосом:

— Жду тебя, Василий Васильевич, к вечеру в своих палатах. А князь Иван Федорович сему порукой будет.

Глава 30

Шуйский с грамотой стоит

И на Елену грозно зрит.

«Ты, княгиня, не вреди,

В Думе козни отведи!»

Глинская к сыну льнет губами:

«Клянусь, мешать тебе не стану!»

Сумерки медленно окутывали зимнюю Москву и превращали заснеженные улицы в серебристые ленты, извивающиеся между темными силуэтами деревянных изб. Белоснежное одеяло укрывало кровли и мостовые, а редкие факелы в руках стражников отбрасывали дрожащие оранжевые отблески на морозный воздух. Замерзшая Москва-река поблескивала льдом, как гигантское зеркало, отражающее последние лучи уходящего солнца.

Над городом возвышался Кремль — неприступная крепость, чьи каменные стены и башни казались темными великанами на фоне темнеющего неба. Зубчатые стены, увенчанные сторожевыми башнями, тянулись вдоль берега реки, а золотые купола соборов сверкали, подобно звездам, упавшим на землю. Над Фроловской башней возвышалась шатровая колокольня, увенчанная крестом.

В самом сердце Кремлевского дворца, в теплой палате, отделанной резным деревом, царила особая атмосфера богатства и роскоши. В углу палаты виднелась массивная дверь, ведущая в личные апартаменты великой княгини, украшенная искусной резьбой и золотыми накладками. Сквозь узкие, высокие окна пробивались последние лучи зимнего солнца, играя на полу причудливыми цветными узорами.

В главном зале пылал огромный каменный очаг, отбрасывающий уютное тепло и свет на резные панели из слоновой кости. Над печью висело массивное распятие из черненого серебра, украшенное драгоценными камнями. Пол был устлан мягкими коврами из Персии и других далеких стран. Стены украшали шелковые ткани, расшитые золотом и серебром, а также дорогие занавеси с изображениями библейских сцен. Повсюду виднелись предметы роскоши: инкрустированные шкатулки, серебряные блюда, украшенные эмалью, и стеклянные кубки, привезенные из Венеции.

Все здесь дышало властью и богатством, но в то же время сохраняло атмосферу домашнего уюта, создаваемого теплом очага и мягким светом свечей в серебряных канделябрах, отбрасывающих мерцающие блики на все это великолепие.

Возле печи располагались два роскошных кресла из красного дерева, украшенные золотой инкрустацией и обитые бархатом с золотыми нитями. Между ними — низкий столик из оникса, на котором стояла причудливой формы нефритовая ваза, доверху наполненная диковинными фруктами.

В одном кресле сидела Елена Глинская, а в другом, напротив, — Иван Телепнев-Оболенский. На коленях у князя сидел маленький Иоанн IV, который оживленно о чем-то с ним переговаривался. Иван Федорович, склонив голову, внимательно слушал престолонаследника. Лицо князя то и дело меняло выражение: он то изображал искреннее удивление, то непоколебимую уверенность, то полное согласие, чем вызывал радостный смех у ребенка.

Елена смотрела на эту картину с нескрываемым умилением, и ее сердце переполнялось любовью к сыну и преданному советнику.

В дальнем углу палаты, у окна, князь Михаил Глинский вел неспешную беседу с боярыней Агриппиной Челядниной, на руках которой пристроился двухгодовалый княжич Юрий. Время от времени Михаил Львович отрывал глаза от лица боярыни и бросал короткие, исподлобья взгляды в сторону Телепнева-Оболенского. В эти мгновения его лицо неуловимо менялось: черты заострялись, в глазах проступала затаенная горечь. Близость фаворита к Иоанну IV и его влияние на государственные дела вызывали в душе старого князя глухую, обжигающую зависть и недовольство.

Рядом с боярыней Челядниной, никем не замечаемая, стояла Анна Стефановна. Ее пристальный взгляд, холодный и расчетливый, не отрывался от великой княгини ни на мгновение. Казалось, она улавливала малейшее движение губ, каждый вздох и жест правительницы. Ее поза все время оставалась неизменно напряженной, словно она находилась на страже, готовая в любой момент заметить что-то важное, ускользнувшее от других.

Такую картину и застал Василий Шуйский, войдя в палату. Его взгляд скользнул по собравшимся, отмечая каждую деталь этой сцены.

Днем, после заупокойной службы в Зачатьевском монастыре, он с дочерьми тенью присутствовал на поминальном обеде в Кремле, куда приехал вместе с великой княгиней и ее фаворитом. Когда народ постепенно начал расходиться, князь поручил мамкам собрать дочерей, и вместе они вернулись домой на Юрьевскую улицу.

Юные княжны Анна и Евдокия горько расплакались, когда вечером отец оповестил их, что возвращается в Кремль на встречу с великой княгиней. Обе дочери хорошо помнили непонятные и тем самым страшные для них слова правительницы, оттого искренне боялись, что больше не увидят отца. Василий Васильевич нежно обнял их и, прослезившись, пообещал, что обязательно вернется.

И вот он предстал перед ней — великой княгиней Еленой Глинской. Как только Василий Шуйский получил приглашение войти в личные покои правительницы, он незамедлительно шагнул за порог и остановился у двери. Князь изобразил удивление на своем лице при виде людей, посторонних для его секретного разговора с великой княгиней.

Елена Глинская поняла его взгляд и велела князю Михаилу Глинскому, боярыне Агриппине Челядниной и старой княгине Анне Стефановне покинуть палату. И когда в зале остались только она, князь Телепнев-Оболенский и маленький Иоанн, великая княгиня любезным тоном обратилась к думному боярину:

— Изволь, Василий Васильевич, речь держать по делу, ради коего пришел, ибо тут пред тобой лишь те, кто будут печатью верности наших с тобой слов и деяний.

— Поклянись, аки обещалась, что не будешь впредь чинить препоны мне ни в Думе, ни в жизни моей и семейства моего близкого, — ответил Василий Шуйский, глядя на нее исподлобья. — А я поклянусь, что не стану строить козни против тебя лично и отдам то, зачем ты призвала меня.

Елена Глинская впилась в собеседника долгим, пронизывающим взглядом. В ее потемневших глазах читалась целая буря сомнений и опасений. Кто же сделает первый шаг в этой опасной игре? Если она произнесет клятву раньше, чем получит злополучное письмо, — не воспользуется ли он ее доверчивостью и не предаст ли, как уже предавали многие другие?

Василий Васильевич, в свою очередь, тоже смотрел на нее не без настороженности. В глубине души его терзали те же сомнения: а если великая княгиня, получив письмо, нарушит свое слово? И что все это — ловушка, расставленная хитрой правительницей?

Каждый из них взвешивал риски, пытаясь разгадать мысли собеседника. Доверие казалось роскошью, которую они не могли себе позволить, а недоверие грозило разрушить все, ради чего они сейчас встретились.

В воздухе повисло напряженное молчание. Даже маленький Иоанн притих, наблюдая эту странную и непонятную ему сцену. Князь Телепнев-Оболенский медленно переводил взгляд с великой княгини на думного боярина и наоборот, в ожидании развязки.

Напряжение становилось почти осязаемым и заполняло собой все пространство. Время будто остановилось — превратилось в тягучую смолу, пока они решали, кому первому сделать этот рискованный шаг навстречу, балансируя на грани доверия и предательства.

Мудрость Василия Шуйского оказалась куда более глубокой, чем хитрость его соперницы, и он лишний раз доказал ей свое превосходство, когда первым нарушил молчание.

— Клянусь, — тихо произнес Василий Васильевич, медленно опустив взгляд на Иоанна, — что не буду вредить ни тебе, великая княгиня, ни сыну твоему — государю нашему.

Елена Глинская с облегчением вздохнула: в этой ситуации она даже испытала к нему признательность за то, что он позволил себе продемонстрировать ей свое превосходство и таким способом нашел компромиссное решение для них обоих.

Не отводя взгляда от глаз Василия Шуйского, она протянула руки к маленькому сыну. Иван Телепнев-Оболенский бережно передал ей ребенка, а сам встал с кресла и отошел в сторону. Все это походило на заранее продуманный сценарий.

С несвойственной ей улыбкой регентша жестом пригласила Шуйского сесть в освободившееся кресло напротив нее.

Василий Васильевич, подавив искреннее удивление, не стал мешкать и опустился на мягкие подушки.

Елена Глинская, по-прежнему глядя на него в упор, поцеловала Иоанна в лоб и, отчеканивая каждое слово, произнесла:

— А я клянусь, что приму письмо и не стану чинить препоны и козни тебе и детям твоим.

Шуйский медленно извлек из-за пазухи пергамент, запечатанный личной печатью, и протянул его великой княгине. Их руки на мгновение соприкоснулись, и в этот момент оба поняли — в их отношениях наступил перелом.

Елена почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Ее пальцы, коснувшиеся пергамента, дрогнули — не от страха, а от неожиданного осознания собственной уязвимости. Она привыкла быть сильной, железной правительницей, но сейчас, в этот краткий миг, ощутила себя беззащитной перед этим человеком, который столько лет оставался ее злейшим врагом.

В глазах Шуйского промелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. Князь знал, что этот момент кардинально повлияет на всю его дальнейшую судьбу. Пусть они не станут единомышленниками, пусть и далее будут ненавидеть друг друга, но теперь каждый из них знал: их связывает общая клятва и общая тайна. Взгляд Василия Васильевича, обычно холодный и расчетливый, на мгновение потеплел, выдавая то, что он тщательно скрывал годами, — уважение к этой женщине, которая, несмотря на свою молодость, смогла не только сосредоточить, но и удержать в своих хрупких руках вожжи правления великого княжества.

Елена аккуратно взяла пергамент и опустила ресницы, чтобы утаить от глаз Шуйского бурю эмоций. Сейчас она хорошо понимала, что этот документ — не простая формальность, а признание всех ее достижений и заслуженное право оставаться у власти вопреки нескончаемым интригам кремлевской знати.

Великая княгиня, с трудом сдерживая волнение, сломала печать, развернула пергамент и быстро пробежала глазами знакомые строчки. Затем с явным удовлетворением взглянула на Василия Шуйского и, благодарно кивнув ему, бросила злосчастное письмо в огонь печи.

Когда бумага сгорела дотла, Елена Глинская опустила сына на пол и легонько подтолкнула его к Телепневу-Оболенскому. Потом поднялась с кресла, давая Шуйскому понять, что аудиенция закончилась.

Василий Васильевич тоже поднялся и поклонился, и каждый из них разошелся в разные стороны: он — к выходу, а она — к фавориту. Оба знали, что впредь они не станут мешать друг другу, равно как и поддерживать.

Едва за думным боярином закрылась дверь, Иван Телепнев-Оболенский шепнул все еще взволнованной правительнице:

— Воистину, Елена Васильевна, ты дивно сыграла свою роль!

Елена Глинская ответила уставшим голосом:

— Сие не роль, друг любезный, сие — жертва!

Глава 31

Дядя с милым зацепились,

Словно волки, озверились.

Власть у трона — вот беда,

Захватить хотят всегда!

Но пищаль их охладила,

Глинская их усмирила!

Лошадь ослепительно белой масти, отбивая снег копытом, грациозно гарцевала по заснеженной дороге, ведущей вдоль реки Неглинной. Ее белоснежная шерсть, переливаясь в солнечных лучах, напоминала россыпь бриллиантов.

На лошади восседала Елена Глинская в ярко-красном бархатном опашне, расшитом золотыми нитями и отороченном мехом соболя, — ее фигура багряным пламенем выделялась на фоне зимнего пейзажа. Морозный воздух пощипывал щеки, а иней на ветвях деревьев искрился, словно драгоценные камни.

Великая княгиня оторвалась от своих спутников — Михаила Глинского и Ивана Телепнева-Оболенского — и с наслаждением вдыхала морозный воздух, напоенный ароматом хвои и свежестью тающего снега.

Князья не спешили догонять всадницу, позволяя ей насладиться ощущением свободы.

— Как дивно она восседает на сем чудесном коне! — очарованно произнес Телепнев-Оболенский, любуясь наездницей, чья осанка напоминала величественные позы древних византийских императриц.

— Тебе лучше ведать, конюший боярин, — усмехнулся Михаил Глинский, поправляя меховую шапку, украшенную спереди огромным драгоценным камнем.

— Пусть отдохнет, а то политикой совсем измучилась: Сигизмунд не унимается, послы его снова заговаривают о возврате земель.

— Нельзя уступать, — нахмурился Михаил Львович. — Это ослабит наши позиции на западных рубежах. Мы укрепили границы, возвели новые укрепления. Теперь у нас есть чем ответить.

— Верно, — кивнул Иван Федорович. — Мои гонцы докладывают о движении польских войск к границе. Нужно быть начеку.

— А что по договору с Густавом Вазой — он держит свое слово?

— Пока да, но полагаю, сие ненадолго. Скоро им понадобятся новые союзы…

Многочисленный конный отряд дружинников, рассредоточенный вокруг на расстоянии версты, внимательно наблюдал за выехавшими на прогулку вельможами, обеспечивая надежную охрану и безопасность. Их копья, украшенные флажками с ликами святых, поблескивали на солнце, подобно огненным стрелам, а кольчуги тихо позвякивали в такт движению, создавая мелодичный аккомпанемент зимней прогулке.

Утром Ярилина дня, когда скупые солнечные лучи, пробиваясь сквозь слюдяные окна, наполняли светом угрюмые дворцовые палаты, Елена Глинская задумалась о верховой прогулке за пределами Кремля. Идея об отдыхе на природе с детьми в первый день березня показалась правительнице весьма привлекательной. Такая прогулка позволила бы ей отвлечься от дворцовых интриг, а детям — насладиться свободой и погулять на свежем воздухе.

Поделившись своими планами с Михаилом Глинским и Иваном Телепневым-Оболенским, она заметила, как по-разному отреагировали ее советники. Михаил Львович, всегда склонный к решительным действиям, поддержал идею с энтузиазмом, в то время как Иван Федорович, известный своей осторожностью, предложил усилить охрану и тщательно продумать маршрут.

— Михаил Львович, рада я твоей поддержке, — улыбнулась Елена, но тут же перевела взгляд на Телепнева-Оболенского, — но и советы Ивана Федоровича тоже важны. Опасаться надобно прежде всего.

— Елена Васильевна, — склонил голову Телепнев-Оболенский, — лесные дебри скрывают ныне не только зверье, но и супостатов. Позволь увеличить число воинов для охраны твоего пути.

Глинский нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Иван Федорович, княгиня желает отдыха, а не военного похода, — сказал он. — Не следует прогулку обращать в осаду!

— Довольно вам, — тихо произнесла Елена. — Приму оба совета: увеличим число стражников, но оставим легкость выезда.

Телепнев-Оболенский нахмурился, но промолчал. Глинский же одобрительно кивнул:

— Мудро ты решила, а посему так и сделаем.

— Вот и ладно, — подытожила великая княгиня. — Приготовьте все к отъезду. К полудню хочу быть в седле и трапезничать на вольном воздухе.

Советники поклонились и направились к выходу. А Елена Глинская осталась у окна, задумчиво глядя на тренирующихся во дворе стрельцов. В последнее время заботы государства давили особенно тяжело, и эта поездка действительно была необходима — даже не столько для отдыха, сколько для того, чтобы показать боярам, что она по-прежнему полна сил и решимости править.

Вскоре дворцовая площадь наполнилась звоном сбруи и перешептываниями челяди. Большой отряд конных и пеших дружинников под командованием Михаила Глинского и Ивана Телепнева-Оболенского готовился к выезду. Боевые скакуны, украшенные серебряной сбруей, нетерпеливо переступали копытами на замерзших камнях, а кольчуги воинов поблескивали в лучах солнца.

Елена Глинская в ярко-красном бархатном опашне величественно спустилась по ступеням в сопровождении небольшой свиты. Ее шапка из белоснежного соболя сверкала драгоценными камнями, а мех переливался на морозе.

Спасские ворота медленно распахнулись, выпуская процессию за стены Кремля. Великая княгиня и оба ее советника вырвались вперед и пустили лошадей в галоп вдоль берега реки Неглинной. Их белоснежные скакуны, словно триумфальные изваяния, изящно неслись по насту, оставляя глубокие отпечатки на нетронутом снегу.

Теперь, когда процессия медленно продвигалась вдоль замерзшей реки, Елена чувствовала, как морозный воздух наполняет ее силой и решимостью.

Зимний пейзаж, залитый солнечным светом, открывался перед ней во всей своей красе. Правительница с удовлетворением подумала, что провести этот день как праздник для детей вдали от дворцовых и политических распрей — прекрасная идея! Однако великая княгиня никогда не упускала из виду ни одной детали, поэтому не могла не заметить напряженные отношения между своими советниками. Когда она не смотрела на них, князья обменивались взглядами, полными неприязни, словно метали друг в друга невидимые клинки, но, находясь в поле ее зрения, держались достойно.

Иней сверкал на деревьях драгоценной россыпью, а замерзшая река напоминала серебряное зеркало, отражающее небо.

Впереди их ожидал привал, где дружинники уже готовились разбить лагерь, развести костры и устроить небольшой праздник для юных княжичей. На поляне, укрытой от ветра густым лесом, уже стояли шатры, а повара заканчивали приготовления праздничных угощений.

Елена Глинская всей душой наслаждалась тишиной и природой, хотя понимала, что прогулка — короткое затишье перед новой бурей дворцовых интриг. А между тем она позволила себе расслабиться: глубоко вдыхала свежий воздух и с улыбкой наблюдала, как ее дети радуются простым деревенским развлечениям.

Михаил Глинский неспешно прохаживался между раскинутыми шатрами, внимательно рассматривая каждый уголок временного лагеря. Несмотря на то, что был первый день весны, воздух оставался по-зимнему холодным, но опытный военачальник, казалось, не чувствовал мороза. Он осмотрел все посты и убедился, что все воины в боевой готовности. Затем проверил костры, не расположены ли они слишком близко к укрытой снегом земле. После этого осмотрел обоз и удостоверился, что все повозки надежно укрыты от снега. Наконец, он поговорил с лучниками, чтобы узнать, не отсырели ли их тетивы.

Михаил Львович удовлетворенно кивнул: лагерь готов к любым неожиданностям, а воины знают свое дело.

Занятый осмотром, он не сразу заметил, как маленький Иоанн, с позволения боярыни Агриппины, последовал за ним. На лице Глинского, обычно суровом, появилась теплая улыбка, когда он обратился к ребенку:

— Хочешь показать себя добрым наездником?

Глаза Иоанна засияли от радости.

Михаил Львович бережно поднял внучатого племянника и усадил на коня, стоявшего рядом на привязи. Малыш восторженно вцепился в гриву животного, и его лицо засветилось от счастья.

Неподалеку, скрестив руки на груди, стоял Телепнев-Оболенский. Его взгляд, холодный и пронзительный, не отрывался от этой сцены. Он вполголоса обратился к Агриппине Челядниной:

— Гляди-ка, вишь, как сей литовский хитрец в доверие втирается? Не к добру сие затеяно…

Агриппина в ответ тяжело вздохнула: она знала, что между Михаилом Глинским и ее молочным братом давно тлеет тайная, но непримиримая вражда.

Тем временем Михаил Львович неспешно вел коня за сбрую и беседовал с будущим правителем:

— Узри, как послушен конь под тобой. Так и государство требует твердой руки…

Телепнев-Оболенский наконец не выдержал и шагнул к ним навстречу.

— Довольно! — крикнул он. — Лесть твоя вредит наследнику престола!

Михаил Львович в недоумении обернулся к нему.

— Я, к сведению твоему, родной дядька государя, — его голос звучал спокойно, но в глазах сверкала сталь. — Посему имею полное право готовить его к будущему правлению! А кто ты?

— А я — слуга его верный!

— Ох, князь, остерегись сих громких слов: верность твоя, того гляди, почудится излишней даже тем, кто ныне тебе пособляет!

Фаворит злобно стиснул зубы.

Словесная перепалка быстро переросла в яростную ссору. Телепнев-Оболенский побагровел от гнева и, сжав кулаки, первым сделал шаг вперед. Глинский, не уступая ему в ярости, ответил холодным взглядом и презрительно вскинул подбородок.

Подоспевшая Агриппина сняла испуганного Иоанна с коня.

— Все ладно, государь наш, — прошептала она, увлекая его за собой подальше от разъяренных советников. — Не достойно тебе внимать взрослым распрям. Поди-поди со мной!

Иоанн весь дрожал и прижимался к боярыне Челядниной, которая ласково гладила его по голове и приговаривала что-то утешительное, хотя сама была близка к обмороку. Она оглянулась и встретилась взглядом с испуганной старшей боярыней Марфой. Агриппина жестом попросила ее взять княжича Юрия, завороженно сидящего в снегу, и увести его в шатер.

— Ты забываешься, князь! — прорычал Телепнев-Оболенский, его голос дрожал от ненависти.

— А ты забываешь, кто я оному отроку! — взревел Михаил Львович, указывая на испуганного Иоанна.

В следующий миг советники сцепились, позабыв о присутствии свиты. Телепнев-Оболенский попытался схватить своего соперника за горло, но тот ловко увернулся, и они закружились, сцепившись друг с другом, как два разъяренных медведя. Их руки сплелись в неистовой схватке, одежда затрещала по швам, а сапоги глубоко впечатывались в снег.

— Думаешь, я не ведаю, с кем ты якшался в питейном доме? — прошипел Михаил Львович, держа молодого князя за грудки.

— Думаешь, я не ведаю, зачем ты в убогой коляске наведывался к ворожее Стефаниде? — ответил Телепнев-Оболенский, отчаянно отбиваясь от его рук.

Козырные карты биты — отыграны впустую! Они впились друг в друга испепеляющими взглядами, задыхаясь от бешенства.

Свита оцепенела от неожиданности — замерла в напряженном молчании. Схватка двух вельмож — несокрушимых титанов Московского великокняжества — вызвала настоящий переполох. Дружинники встревоженно окружили их тесным кольцом, не зная, что предпринять: если попытаются разнять, рискуют получить серьезный удар в ответ, если будут стоять и бездействовать, то неизвестно, чем все может закончиться. Опытные воины в нерешительности переглядывались, оценивая ситуацию. Схватка была такой ожесточенной, что, казалось, еще мгновение — и один из соперников — или оба! — серьезно пострадают.

Елена Глинская, до этого спокойно наслаждавшаяся отдыхом, стремительно приблизилась к месту конфликта:

— Вы что тут творите — запамятовали, где находитесь?

Но советники не слышали ее и продолжали драться с удвоенной силой.

Иван Телепнев-Оболенский рычал, как дикий зверь, и, вцепившись в воротник противника, пытался притянуть его ближе, чтобы нанести решающий удар. Его пальцы железными клещами сжимали бархат кафтана, а глаза налились кровью от переполнявшей ярости.

Михаил Глинский, известный своим проворством в бою, увернулся от захвата с кошачьей ловкостью. Его кулак, сжатый до побелевших костяшек, стремительно метнулся к противнику, нанеся мощный удар в солнечное сплетение.

Иван Федорович, не ожидавший такой стремительности, согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Михаил Львович воспользовался удобным моментом, рванулся вперед и повалил его на землю. Извергая отборную брань, он навис над ним и крепко сжал его горло сильными, жилистыми пальцами.

Молодой князь хрипел и извивался, тщетно стараясь сбросить с себя тяжелого Глинского, но тот, как железный капкан, вцепился в него и не ослаблял хватку. Тогда Телепнев-Оболенский сосредоточился — собрался с духом и с силой извернулся змеей, сбрасывая с себя думного боярина. Освободившись от тяжелой ноши, он с силой ударил Глинского кулаком по скуле.

Михаил Львович от неожиданности отпрянул в сторону, встряхнул головой, но быстро пришел в себя и, ринувшись вперед, нанес ответный удар в висок противнику.

Они снова сцепились в неистовстве — катались по снегу и обменивались тяжелыми ударами.

Елена Глинская, бледная от гнева и тревоги, крепко стиснула зубы. Понимая, что в такой момент мужчины вряд ли станут слушать чьи-либо доводы или увещевания, она молниеносно приняла решение самолично прекратить непристойную потасовку между своими советниками.

Великая княгиня обернулась вполоборота и окинула своих телохранителей внимательным взглядом.

В руках одного из них она увидела заряженную пищаль.

Дружинник поймал на себе взгляд правительницы и замер, испуганно уставившись на нее.

— Поди сюда! — властно велела она ему.

Тот окаменел от пронзившей его догадки.

— Живо!

Елена Глинская вырвала из его рук пищаль и, знакомая с оружием еще с детства, крепко обхватила холодный деревянный приклад. Ее пальцы, затянутые в перчатки, уверенно легли на фитильный замок.

Не колеблясь ни мгновения, она вскинула оружие к небу и нажала на спуск. Грохот выстрела, усиленный эхом окружающих деревьев, разорвал воздух подобно удару гигантского хлыста. Яркая вспышка пламени вырвалась из ствола, окутав фигуру правительницы клубами сизого порохового дыма.

Этот внезапный раскат грома заставил дерущихся вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Телепнев-Оболенский и Глинский с лицами, искаженными гневом, медленно выпрямились. Их взгляды, по-прежнему полные смертельной ненависти, скрестились сначала друг с другом, а затем встретились со взглядом правительницы. Пальцы обоих бояр продолжали сжиматься в кулаки, когда они смотрели на нее, тяжело дыша.

Свита облегченно выдохнула, а дружинники, хоть и остались настороже, немного расслабились, понимая, что благодаря решительности правительницы удалось предотвратить кровопролитие.

— Баталия свершилась! — властным голосом объявила великая княгиня, и все поняли, что праздник закончился — пора возвращаться в Кремль.

Оба князя разошлись в разные стороны, больше не взглянув друг на друга.

Спустя некоторое время Елена Глинская попросила Агриппину забрать детей в свои сани, а сама села в те, в которых прибыла сюда со своими советниками.

Телепнев-Оболенский поспешил помочь ей забраться внутрь, но она отказалась от его руки и скрылась за изящным изгибом войлочного полога.

Михаил Глинский тоже остался стоять у саней, не зная, как поступить: ему претило возвращаться на коне, как простому дружиннику.

И вот два советника, еще недавно готовые задушить друг друга в яростной схватке, стояли рядом с растерянным видом.

Сани не трогались. Казалось, что великая княгиня размышляет, как поступить со своими приближенными — дядей и фаворитом.

— Ну что стоите как истуканы, залезайте уже! — вдруг крикнула она, выглянув из-за полога.

Князья без промедления заняли свои места в санях, но перед этим каждый из них обошел их, чтобы избежать ненужной ссоры — кто должен уступить другому, если бы они воспользовались одним входом.

Вечернее возвращение в Кремль проходило в напряженной атмосфере. Факелы отбрасывали причудливые тени на задумчивое лицо Елены Глинской, размышлявшей о том, как сохранить хрупкий баланс между своими советниками.

Долгое время она молча ехала с каменным лицом и смотрела в прорезь полога. Никто не нарушал молчания. Только недовольное сопение Михаила Львовича и нетерпеливое ерзанье Ивана Федоровича выдавали их присутствие.

Вдруг, неожиданно для них обоих, великая княгиня прыснула со смеху и, закрыв рот рукой, взглянула на советников:

— Вы рожи-то свои зрели?

Князья невольно посмотрели друг на друга, как будто хотели оценить, насколько достойно выглядят их лица. Увы, зрелище отнюдь их не утешило: у обоих на лицах отчетливо проступали следы недавней потасовки.

— Велите по возвращении припарки приготовить, дабы на венчании никого не испугать, — продолжила Елена, явно наслаждаясь моментом. — Да чтоб огурчиками явились, а не как двое чертей, на коих глядеть смешно и грешно!

Телепнев-Оболенский понял, что прощен, и, упав на колени, уткнулся лицом в руку великой княгини.

— Молю, Елена Васильевна, не казни презреньем! — простонал он.

Елена осторожно приподняла его голову за подбородок, нежно касаясь пальцами.

— Не на то, друг любезный, прыть свою растрачиваешь, — сказала она, глядя на него игривым взглядом.

Михаил Глинский недовольно закатил глаза и посмотрел в прорезь полога.

— Да уж, Елена Васильевна, могла бы и старого дядьку-вояку пожалеть, — пробурчал он.

В ответ великая княгиня снова рассмеялась. Ее смех снял напряжение, хотя князья понимали, что правительница позволила себе расслабиться только на мгновение. В глазах Елены Глинской по-прежнему читалось непреклонное желание удерживать обоих советников рядом с собой, невзирая на их взаимную неприязнь.

Глава 32

Елена в думе правит бал,

А выбор свой — как карнавал!

Глинский — для важности, видать,

Телепнев — чтобы погулять.

Бояре стонут, вот те крест:

«Не будет сладу с ними здесь!»

В первые дни марта 1534 года стояли необычайно морозные дни. Казалось, природа специально затягивала наступление весны, чтобы помешать важным событиям. Междоусобные распри и заговоры против Елены Глинской не позволяли провести церемонию венчания Иоанна IV на великое княжение в назначенный срок, а время неудержимо текло.

В Золотой палате Кремля собрались члены Боярской думы. Стены, украшенные фресками, безмолвствовали, пока вельможи вели оживленные споры о том, кто станет советником для малолетнего великого князя. Свод помещения наполнялся гулом голосов бояр, стекавшихся на заседание.

В центре Золотой палаты стоял богато украшенный трон, покрытый парчой и соболями. По обе стороны от трона, ступенью ниже, располагались возвышения для великой княгини Елены Глинской и митрополита Даниила, еще ступенью ниже находились специально подготовленные места для советников.

Появление великой княгини на заседании Боярской думы, хотя и противоречило традициям, не стало для собравшихся неожиданностью.

Елена Глинская в богатом одеянии, гармонично сочетавшем синий бархат и золотую парчу, вошла в палату в сопровождении своей свиты. Она никому не улыбалась, но одаривала всех ласковым взглядом.

Величественная осанка и холодный взгляд регентши говорили о твердости намерений, с которыми она посетила мартовское заседание Думы. Ее темные, с медным отливом, волосы, уложенные в сложную прическу, переливались в потоке дневного света. Заплетенные в косы пряди были искусно уложены вокруг головы и украшены жемчужными нитями, перевитыми золотыми лентами. Крупные серьги из драгоценных камней гармонировали с убранством волос и мягко покачивались в такт ее уверенной походке. На затылке прическу венчала искусно сплетенная сетка из тончайшего золота, усыпанная мелкими бриллиантами. При каждом движении эти бриллианты сверкали, создавая впечатление роскошного головного убора. Высокий узел надежно удерживали драгоценные шпильки с головками из драгоценных камней.

Роскошная прическа, достойная великой княгини, не только подчеркивала ее высокий статус, но и усиливала впечатление от ее появления в палате, заставляя всех присутствующих безмолвно преклонить головы перед ее красотой и величием.

Даже в глазах бояр из числа ее оппонентов отразилось неподдельное восхищение ее красотой, а на лицах некоторых из них промелькнули плотоядные улыбки.

Великая княгиня Елена Глинская заняла место на возвышении справа от пустующего трона малолетнего Иоанна IV. Прежде чем опуститься на мягкие подушки, она почтительно поклонилась митрополиту Даниилу, который уже восседал на возвышении по другую сторону трона.

Глава Московской епархии свысока кивнул ей и отвел взгляд с выражением недовольства на лице. Их молчаливый поединок длился всего мгновение, но наблюдательные придворные не упустили ни малейшей детали и сразу уловили в этой сцене нарастающее напряжение между духовной и светской властью.

Михаил Глинский и Иван Телепнев-Оболенский разместились по разные стороны от трона. Время от времени их взгляды пересекались в молчаливом противостоянии.

Глинский занимал кресло неподалеку от трона, чуть в стороне от Елены, но достаточно близко, чтобы они могли обмениваться короткими репликами или сигналами. Он всегда держался прямо и напряженно: руки сложены на коленях или сцеплены в замок, спина выпрямлена. Михаил Львович внимательно следил за всеми выступлениями, иногда делал пометки на пергаменте и обменивался короткими взглядами с Еленой Глинской.

Телепнев-Оболенский расположился немного поодаль от трона, но всегда в пределах видимости великой княгини. Он сидел в более расслабленной позе: одна нога часто была закинута на другую, а руки свободно лежали на подлокотниках. Иван Федорович больше внимания уделял реакции бояр на происходящее, чем самому заседанию, порой встречался взглядами с Еленой Глинской и едва заметно ей улыбался.

Их размещение в Золотой палате тщательно продумывалось заранее: они могли контролировать ситуацию, наблюдать за реакцией бояр и при этом оставаться в непосредственной близости от правительницы, демонстрируя свою близость к власти.

Остальные члены Думы расположились каждый на своем строго определенном месте согласно многовековой традиции, основанной на местничестве.

Старшие бояре занимали свои места с особой торжественностью, неукоснительно следуя древним обычаям. Самые родовитые из них усаживались в резные переносные кресла, обитые бархатом и украшенные золотой тесьмой. На сиденьях покоились мягкие подушки, расшитые жемчугом. Чуть ниже по рангу располагались остальные бояре на длинных лавках, покрытых парчой и шелком, каждую из которых украшала искусная вышивка.

Возглавлял Думу первый думный боярин князь Василий Васильевич Шуйский, чья мудрость и осторожность стали притчей во языцех. Рядом с ним — его брат, князь Андрей Васильевич, — надежный щит рода Шуйских. Ниже, по правую руку от Василия Васильевича, сидел его верный соратник князь Иван Иванович Пронский — доблестный потомок рязанских князей, чья храбрость в битвах стала легендой.

— Высокопреосвященнейший владыка достоин уважения, — тихо усмехнулся Андрей Шуйский на ухо брату, намекая, с каким высокомерием повел себя митрополит с великой княгиней.

— Да, — ответил Василий Васильевич, тоже понизив голос до шепота, — но не токмо за свои духовные заслуги.

Своеобразным противовесом могущественным Шуйским выступали здесь братья Бельские: осторожный и внешне аристократичный Семен Федорович, суетливый и с богатырским нравом Иван Федорович и Дмитрий Федорович, который пользовался уважением при дворе за умение сохранять нейтралитет в отношении различных боярских группировок.

Недалеко от Бельских, на лавке, прочным оплотом сидел боярин Михаил Васильевич Тучков — выходец из костромских землевладельцев, известный как рачительный хозяин и искусный делец, способный повернуть любое начинание к выгоде и процветанию. По соседству с Тучковым — князь Дмитрий Федорович Палецкий, который, подобно Дмитрию Бельскому, искусно придерживался золотой середины в дворцовых интригах и прославился своей образованностью и глубоким знанием церковных дел.

— Не удивлюсь, — шепнул на ухо брату Иван Бельский, глазами указывая на Шуйских, — коли скоро они потребуют себе второй трон, дабы сидеть рядом с первым.

— Думают, поди, что весь мир вокруг них одних вертится, — в унисон ответил ему Семен Федорович, но в сторону Шуйских не посмотрел.

Купеческая династия Морозовых — Василий Григорьевич, Михаил Григорьевич и Борис Григорьевич, вместе со своим родичем окольничим Григорием Морозовым — постоянно участвовала в полном составе во всех заседаниях Думы, и никакие погодные условия не могли воспрепятствовать исполнению их долга. Их позицию в Думе поддерживал окольничий Федор Семенович Воронцов, опытный дипломат и искусный переговорщик с послами соседних держав, брат Михаила Семеновича Воронцова, одного из членов Семибоярщины. Михаил Иванович Кубенский, видный представитель военно-служилой знати княжества, также разделял политические взгляды Морозовых и Воронцова. Боярин Дмитрий Ростовский, чей род вел свое начало от потомков великого князя Всеволода Большое Гнездо, принадлежал к этой группе бояр, поддерживавших Елену Глинскую.

— Гляди-ка, аки Шуйские да Бельские спесиво носы задирают, будто они тут единственные столпы державы, — прошептал братьям Михаил Морозов.

— А сами-то что? Сидят, будто весь мир им должен. Забыли, как они нас поначалу за купцов второй гильдии держали? То-то же! — внес свою лепту в обсуждение Борис Морозов.

— Пусть болтают. Нам дела нет до их бесполезных шепотков. Мы сами по себе, они — сами по себе, — осек братьев Василий Морозов.

В дальнем конце палаты, за массивным дубовым столом, разместились думные дьяки. Их столы были завалены пергаментами, гусиными перьями и чернильницами. Несмотря на отдаление от главных действующих лиц, их положение было стратегически важно: они должны были слышать каждое слово, произнесенное в палате, чтобы точно записывать все решения и готовить необходимые документы.

Один из дьяков, облаченный в простую, но опрятную одежду, поднялся со своего места и начал читать грамоту.

— Милостью Божией и волей государевой, дабы укрепить державу Российскую, надлежит назначить двух советников к государю нашему, — прозвучал его голос размеренно и торжественно. — На должность первого советника назначается князь Михаил Львович Глинский, чья преданность и заслуги перед державой неоспоримы. Вторым советником станет конюший боярин, князь Иван Федорович Телепнев-Оболенский, чья верность и усердие к службе государю известны всем.

Бояре зашевелились, зашушукались между собой.

— Да уж поведали бывальцы на прогулке в Ярилин день, какими достойными сии вельможи себя показали! — выкрикнул боярин Михаил Васильевич Тучков.

В палате недовольно загудели.

Князь Телепнев-Оболенский вспыхнул краской и скосил взгляд в сторону.

Князь Михаил Глинский сидел неподвижно: ни один мускул не дрогнул на его лице, только глаза презрительно сощурились.

Елена Глинская подняла руку, прося слова и пытаясь восстановить тишину в палате.

— Сии вельможи на себе испытали свою силу, дабы не тратить время на козни разные, и теперь оба ведают, что достойны друг друга, — с улыбкой произнесла великая княгиня, но похожей реакции ни у кого не вызвала.

— Михаил Глинский — изменник и предатель! — прогремел голос князя Ивана Бельского, его рыжая борода тряслась от негодования. — Он сидел в темнице, а теперь метит в советники к государю! Неслыханное дело!

Семен Федорович взволнованно постукивал пальцами о резной подлокотник кресла. Время от времени в надежде на поддержку он встречался глазами с младшим братом Дмитрием, который даже внешне походил на него, но всякий раз наблюдал в его глазах отчуждение. Будучи военным до мозга костей, Дмитрий Федорович видел свое признание в безропотном подчинении государевой воле, от кого бы она ни исходила.

Тогда Семен Бельский поискал глазами Василия Шуйского, но тот, обменявшись коротким взглядом с великой княгиней, безмолвствовал.

«Видать, княгиня и ему крепко на хвост наступила, прижала, аки собачонку», — покачал головой Семен Федорович, задумчиво поджав губы.

— А что, Телепнев-Оболенский лучше? — подхватил князь Дмитрий Федорович Палецкий. — Всем ведомо, за какие заслуги ему такая почесть воздается!

Елена Глинская сидела бледная от напряжения. Ее серые глаза метали молнии, но она приложила все усилия, чтобы придать своему голосу спокойный тон.

— Господа бояре, время не ждет, — сказала она. — Венчание на великое княжение назначено, и государю потребны верные советники.

— Но почему именно сии двое? — не унимался Иван Бельский. — Неужто среди нас нету более достойных?

— Потому что Глинский — мой дядя, и он доказал преданность роду Рюриковичей! — отрезала великая княгиня. — А Телепнев-Оболенский свою верность доказал еще при жизни моего мужа.

В боярских рядах снова недовольно зашушукались, и первый день заседания Думы закончился ничем.

Следующее собрание единогласно решили перенести на послезавтра: следующий день как раз приходился на престольный праздник в Благовещенском монастыре, куда традиционно выезжали все члены Думы на торжественный молебен. По древнему обычаю, в такие дни не полагалось заниматься мирскими делами, чтобы не прогневить святых заступников. Многие бояре вздохнули с облегчением: дополнительный день позволит им обдумать позиции и, возможно, найти компромисс в затянувшемся вопросе о назначении советников малолетнего Иоанна IV.

Вечером, за трапезой в личных покоях великой княгини, собрались все близкие ей люди: княжичи под присмотром боярыни Агриппины, мать Анна Стефановна, дядя Михаил Львович и милый сердцу Иван Федорович.

Разговор вяло, но необратимо вращался вокруг недавнего заседания Боярской думы, пока Михаил Глинский прямо не предложил оставить на рассмотрение Думы одного кандидата.

— Моего опыта и мудрости будет достаточно, дабы воспитать в родном племяннике достойного правителя, — его слова прозвучали безапелляционно.

Телепнев-Оболенский с раздражением швырнул на тарелку кусок жареной курицы, но, встретив укоризненный взгляд Елены, сдержался и промолчал.

Иоанн притих на коленях у Агриппины, которая попыталась привлечь к себе его внимание просьбой выпрямить спинку. Юрий, по своему обыкновению, никак не отреагировал и продолжал с удовольствием есть кусочки печеной тыквы с медом из рук Анны Стефановны.

— Не начинай, — предостерегла дядю Елена Глинская. — Никто не посмеет пойти супротив меня в оном решении.

— А не почудилось ли мне невзначай, будто святейший митрополит Даниил с тобой неладно обходится — оказывает неподобающее обхождение?

— Тогда пойду я к нему и поговорю с ним о сем поведении, — ответила Елена со странной улыбкой.

— Ладно, а что, коли бояре своих людей предложат, дабы не допустить единогласия? — не унимался Михаил Львович.

— Тех в Думе потом не будет, — усмехнулся Телепнев-Оболенский.

В свете свечей его красивое лицо светилось магической привлекательностью. Елена с обожанием смотрела на него, и от этого у Михаила Львовича все переворачивалось внутри.

— А пережмешь — неведомо чем кончится, — тихо вставила Анна Стефановна, своим вмешательством предостерегая Михаила Глинского от необдуманных слов.

Думный боярин шумно выдохнул, выражая молчаливый протест.

— Не кипятись, — Елена Глинская налила ему в кубок вина, приглашая выпить. — А лучше отыщи поутру Василия Шуйского, еще до заседания Думы, да передай ему от имени моего: за верность его и разумение одарю я его по достоинству. Коли подсобит, то быть ему еще и во главе Семибоярщины.

— Он поклялся козни против тебя и государя не чинить, — сказал Иван Федорович, переглянувшись с Михаилом Львовичем, — а про нас ни слова не молвил. Стоит ли ожидать подмоги от него?

Елена Глинская хитро взглянула на дядю:

— Тогда добавь к его верховенству в опекунстве еще и право быть первым лицом при сыне моем во время приема послов иноземных, — и стукнулась с ним кубками.

Глава 33

Глинская в спор вошла с огнем,

Митрополиту — горе днем!

«Доходы, земли — все отдать!

Иначе буду я карать!»

«Ты — мой!» — звучит, как злой указ,

Жизнь Даниила — в пешки враз!

Одновременно в Успенском соборе полным ходом шла подготовка к предстоящему венчанию Иоанна IV на великое княжение. Все работы велись с особой тщательностью и должны были быть завершены к назначенному дню. Дата церемонии зависела от того, когда Боярская дума примет единогласное решение о назначении советников.

Елена Глинская с присущей ей решительностью и дальновидностью взяла на себя руководство всеми приготовлениями. Ее глаза горели неукротимым огнем решимости. В роскошной опочивальне, увешанной богатыми занавесями с библейскими сюжетами, она скрупулезно проверяла списки приглашенных бояр и воевод. Твердый голос великой княгини раздавался то здесь, то там, когда она давала четкие указания о подготовке церемониальных одежд и регалий.

В Оружейной палате искусные мастера с благоговением чистили и полировали священные регалии. Княжеский венец, украшенный драгоценными камнями, переливался в свете свечей, подобно короне древних византийских императоров. Бармы с искусными изображениями святых и животворящий крест — символы власти русских князей — хранились в особых ларцах, окованных серебром и обернутых в шелковые ткани. Каждый предмет был окружен особым почитанием, словно частица священной истории Руси, и готовился к торжественному вручению новому правителю.

Золотые купола Успенского собора, покрытые инеем, поблескивали в редких лучах мартовского солнца, пробивающихся сквозь облака. Великая княгиня Елена Глинская решила посетить древний храм и лично убедиться в ходе подготовки к церемонии венчания на великое княжение. Она не стала предупреждать митрополита Даниила о своем визите, рассчитывая на эффект неожиданности, и прибыла в сопровождении князя Ивана Телепнева-Оболенского, вооруженного до зубов.

— Не испустил бы дух святой отец от внезапности сей, — с коротким смешком шепнул молодой князь великой княгине.

Елена внезапно остановилась, и он вплотную приблизился к ней сзади. Обернувшись вполоборота, она незаметно коснулась ладонью того места у него, где у любого мужчины сосредоточены все желания.

— Богохульствуешь, Иван Федорович? — лукаво улыбнулась она, не глядя на него.

— Давеча ты прогнала меня, — с упреком прошептал князь, — вот богохульство, коли сердце кровью потом источилось!

— И в сей миг ты возжелал говорить об оном?

— Доколе сердце бьется, о сем говорить не перестану.

Елена щелкнула пальцами и, довольная, зашагала вперед.

Внутри Успенского собора пахло ладаном и воском от тысяч свечей, мерцающих в полумраке. Их пламя трепетало от сквозняков из настежь открытых окон, украшенных морозными узорами.

На паперти собора суетились слуги, расставляя скамьи для бояр и духовенства; их дыхание вырывалось паром в холодном воздухе, а одежда была подбита меховыми подкладками, защищающими от пронизывающего ветра.

Митрополит Даниил стоял у алтаря и с нескрываемой скукой на лице наблюдал за суетой церковной челяди, когда вошла великая княгиня.

Все слуги склонились в почтительном поклоне.

Елена Глинская выглядела поистине величественно, при этом сохраняя подобающее смирение. Ферязь из густо-фиолетовой парчи переливалась на ней в свете свечей, подобно драгоценному аметисту. Длинные рукава с изящными прорезями спускались почти до пола, создавая впечатление, будто княгиня парила над землей. Вместо короны ее голову украшал драгоценный повойник, расшитый мелкими жемчужинами и золотыми нитями, который полностью скрывал волосы. С плеч спускалась скромная мантия, отороченная мехом соболя — не слишком пышная, но достаточная, чтобы подчеркнуть ее статус. На руках — лишь несколько тонких золотых перстней с небольшими драгоценными камнями. Осанка ее оставалась горделивой, но не надменной, а движения — грациозными и неторопливыми.

В этом наряде великая княгиня воплощала образ истинной православной княгини — смиренной перед Богом, но не теряющей своего достоинства. Ее появление наполнило храм особой атмосферой благочестия и величия.

Елена Глинская держалась с подобающим смирением, но ее природное величие прочитывалось в каждом жесте и взгляде.

— Смиренно приветствую тебя, высокопреосвященнейший владыка, — произнесла она, когда приблизилась к митрополиту.

Даниил не тронулся с места, чтобы пойти ей навстречу.

— И тебе здравствовать, великая княгиня, — сдержанно ответил митрополит, едва скользнув взглядом по Телепневу-Оболенскому вместо приветствия. — Чем обязана святая обитель твоим визитом?

— Возжелала лично удостовериться, что дела к венчанию идут неустанно, да с тобой словом перемолвить, коли не возражаешь.

— Готов внимать тебе.

Сорокалетний митрополит Даниил поражал крепким телосложением и благородными чертами лица, унаследованными от рязанских предков. Природа наградила его здоровым румянцем, но он намеренно скрывал эту естественную красоту, окуривая лицо серным дымом перед богослужениями, чтобы выглядеть аскетом в глазах прихожан. Его внешность служила отражением благочестия: искусственно бледное лицо контрастировало с мощной, статной фигурой. В этой бледности читалось особое служение человека, посвятившего себя молитвам, постам и бдениям.

На богослужениях митрополит Даниил выглядел величественно в своих облачениях. Саккос и омофор подчеркивали его стройную фигуру, а митра величественно возвышалась над головой. В архиерейской мантии он казался воплощением церковного достоинства, его осанка излучала духовную силу, а взгляд проникал в самые глубины душ прихожан. В его облике удивительным образом сочетались внешняя представительность и внутренняя аскетичность. Благородные черты лица, обрамленные традиционной священнической прической, дополнялись проницательным взглядом, в котором читались мудрость и благочестие.

Именно эта двойственность внешности — природная крепость тела и неестественная бледность — делала главу Московской епархии особенно запоминающимся. Его образ, как живая икона, воплощал идеал церковного иерарха: человека, который, несмотря на внешнюю представительность, остается строгим аскетом и непримиримым обличителем пороков современного ему общества. Каждое движение митрополита Даниила, каждая черта его лица отражали внутреннюю силу человека, посвятившего себя высшему служению, и эта сила придавала его облику истинное величие в глазах верующих.

Елена Глинская зябко повела плечами, давая понять, что здесь, при открытых окнах, она не настроена на разговор.

— Увы, все покои ныне заняты по причине приготовления к венчанию, посему могу предложить лишь близлежащую ризницу, где мы храним церковную утварь, — предложил митрополит вежливо, но в его глазах Елена уловила усмешку.

«Ты еще раскаешься в сем моем унижении», — подумала она, ласково ему улыбаясь.

Небольшую ризницу с полированным деревом наполнял тихий свет из зарешеченных окон; в ней хранились богослужебные облачения и священные сосуды. Воздух наполнял аромат ладана и старых книг. В углу, рядом с большим столом, накрытым белоснежной скатертью, стоял простой стул с резной спинкой — его принес монах специально для великой княгини, и его положение, чуть выше остальных лавок, подчеркивало ее особый статус. На сиденье лежала свежая льняная ткань, а резной узор на спинке стула слегка поблескивал в приглушенном свете, создавая впечатление благоговения.

Два высоких шкафа, украшенных искусной резьбой, занимали почти всю стену. Между ними стояли простые деревянные лавки, покрытые грубой тканью. На одной из них с гордой осанкой расположился митрополит Даниил. Напротив него, на другой лавке, с подчеркнуто безучастным видом сидел Телепнев-Оболенский, хотя его напряженная поза выдавала внутреннее беспокойство.

Елена Глинская решила не тратить время и сразу перешла к сути дела:

— Высокопреосвященнейший владыка, в сии дни, когда Боярская дума мешкает с решением о назначении советников моему сыну-государю, меня гнетет твое нежелание стоять за меня и поддерживать в трудную годину.

— Церковь Божия вовеки была опорой державы, я служу верой и правдой и ратую за благо Церкви и государства, но не за узурпаторов, — сухо ответил митрополит.

— Ах, так вот оно что! Позволь напомнить, что все церковные земли и имения находятся на государевой службе, и я намерена сей порядок укрепить. Отныне все церковные доходы и расходы будут проходить через государеву казну. Всякое крупное поступление и расходование средств должно быть со мной согласовано.

— Но сие противоречит традициям! — в голосе Даниила по-прежнему звучала твердость, свидетельствующая о его уверенности в своей непоколебимости.

— Времена меняются, владыка. Государство должно ведать, на что расходуются средства, собранные с наших подданных. К тому же, я задумала масштабное строительство в Москве — Китай-городская стена потребует немалых ресурсов.

— А как же церковные земли?

— Все земельные пожалования и передачи отныне будут твориться только с моего соизволения. Более того, я повелю провести перепись всех церковных владений и установить надзор над их использованием.

— Сие неприемлемо, — усмехнулся митрополит, но в глазах его мелькнуло беспокойство. — Церковь должна иметь самовластие в таких вопросах.

— Неприемлемо для тебя, святой отец. А для державы — насущно потребно. Ты либо поддержишь сии меры, либо я сыщу иного человека, коий будет более сговорчив, — надавила великая княгиня, чувствуя, что митрополит уже не настолько силен удерживать свои неприступные бастионы.

Она тяжело вздохнула, словно смиряясь с неизбежным, и продолжила:

— Еще же, пресветлый владыка, помышляю об изъятии доли церковных богатств.

— Сие невозможно! — повысил голос митрополит Даниил. — Церковь никак не может остаться без своих стяжаний? Чем станем мы без наших сокровищ? Какова участь церкви тогда?

— Церковь станет крепче, коли будет частью державы, а не противиться ей. Ты ведаешь, что многие монастыри и епархии в нужде пребывают. Я готова помочь им, но только если ты будешь поддерживать меня — во всем! — последние слова великая княгиня произнесла с особой интонацией.

Митрополит с минуту смотрел на нее, не проронив ни слова. Затем опустил голову и посмотрел на правительницу исподлобья:

— Какие гарантии ты даешь?

— Обеты мои просты: церковь свою главную власть и льготы сбережет, но ежели ты подчинишься мне. Помысли же о судьбе церковной. В силах ли ты свое влияние удержать, коли супротив меня пойдешь?

— А коли откажусь?

— Тогда я созову Боярскую думу и предложу вопрос о твоей годности к сану митрополита. И не мысли бежать — все дороги будут под надзором.

— Разве мыслимо митрополита в кандалы обречь? — лицо Даниила покрылось красными пятнами, проступившими через искусственную бледность. — Кто посмеет руку поднять на главу церкви?

— Искателей занять твое место и верно мне послужить — множество, святой отец. Потому прими мое предложение и прекрати отпираться. А старания свои покажи на совете думцев — пособи им скорее принять назначение советников.

— Невозможно сие!

— А ты постарайся!

— Или?

— Или жить начнем по новым правилам, весьма для тебя невыгодным. Поразмысли же хорошенько, прежде чем отпираться.

— Ты прибегнула к низменным ухищрениям, княгиня.

— Власть же и есть нечистая забава, владыка, и либо ты следуешь моим уставам, либо…

— Я уразумел, — перебил митрополит и опустил глаза. — Я согласен.

— Молись за меня, святейший митрополит Даниил, — торжествующим тоном произнесла Елена и, поднимаясь, взглядом указала Телепневу-Оболенскому идти к выходу.

Митрополит тоже поднялся, но не стал провожать великую княгиню. На пороге она обернулась и негромко добавила:

— Молись искренне, владыка, поскольку отныне ты — мой!

Елена Глинская ушла, оставив Даниила наедине с его унижением. Митрополит понимал, что с этой минуты его жизнь изменилась навсегда: ему уготовлена роль пешки в игре великой княгини, и пути назад уже нет. Но самое страшное в том, что она действительно могла осуществить все свои угрозы. Теперь его судьба оказалась в руках этой сильной и волевой женщины, которая доказала, что ради власти готова пойти на все.

Глава 34

Княгиня Глинская решила

И двух советников объявила!

Глинский с Телепневым у трона сидят,

Надменно оттуда на всех глядят.

Бояре шушукаются за спиной:

«А дале что с родной стороной?»

На второй день заседания Боярской думы споры разгорелись с новой силой. В просторной Золотой палате, освещенной множеством свечей в массивных серебряных канделябрах, снова собрались все члены высшего совета. Бояре в богатых парчовых одеждах, с тяжелыми золотыми цепями на шеях, сидели на своих местах. Их голоса эхом отражались от каменных стен, украшенных гербами знатных родов.

Рядом с троном, как и в первый день, на почетных местах восседали великая княгиня Елена Глинская и митрополит Даниил. Поодаль от них, по разные стороны, Михаил Глинский и Иван Телепнев-Оболенский разместились там же, что и двумя днями ранее. Когда поднимались особенно острые вопросы, оба советника переглядывались между собой, словно сверяя позиции. В такие моменты их жесты становились более сдержанными, а взгляды — более пронзительными. Они часто обменивались короткими, почти незаметными для других, знаками согласия или несогласия, демонстрируя, что действуют как одна команда. Елена Глинская удовлетворенно улыбалась, давая понять обоим, что довольна их поведением.

В углу палаты писцы торопливо записывали все важные решения, которые принимались большинством голосов. На столах лежали раскрытые фолианты с законами, свитки с докладами из приказов, карты и грамоты.

Несмотря на богатство убранства и торжественность обстановки, атмосфера в палате сохранялась напряженной. Бояре понимали, что от их решений зависит не столько будущее государства, сколько их собственное, и каждый стремился отстоять свою точку зрения, не уступая оппонентам ни пяди.

— Михаил Львович — муж мудрый и опытный, — говорил седой как лунь боярин Василий Морозов. — При Василии III он был правой рукой, и государь перед кончиной наказывал его беречь как родного.

— Да только не чист он пред государем, — возразил князь Иван Бельский, сверкая белесыми глазами. — Слыхали мы о его замыслах недобрых, о сговоре с Михаилом Воронцовым.

— Глупости все сие! — крикнул Федор Воронцов, побледнев как полотно. — Думай, что языком мелешь, бездоказательно!

— Придет время — разберемся! — парировал Иван Шуйский.

— Братья-бояре! — повысил голос Андрей Шуйский. — Не след нам Глинского возвышать! Ведомо всем, что он норовит власть под себя подмять. При Василии III скольких извел, чтобы ближе к трону быть?

— Истину глаголет князь! — подтвердил Дмитрий Палецкий после обращенного на него взгляда Семена Бельского. — А сколь много у него земель? Половину княжества под себя подмял! Где это видано, дабы советник столь богат был?

— А заговор его? — поспешил Михаил Тучков, ошибочно решив, что обращенный взгляд Семена Федоровича относился к нему. — С крымцами сносился, против государя замышлял! Коли такое прощать, так и до смуты недалеко!

— А вера его? — еще сильнее распалялся Дмитрий Палецкий. — Все знают, что он к латинству склоняется. Как же может православный государь такого советника иметь?

— А сколь много он казны государственной на свои затеи потратил! — с готовностью присоединился к разговору Иван Пронский, заметив по выражению лица Василия Шуйского, что они не успевают за ходом дискуссии. — Где те деньги, что на армию собирались? Все в его карман ушли!

— Братья, не слепой ли се порок? — неожиданно усмехнулся Дмитрий Бельский, который до сих пор сидел с безучастным видом. — Глинский — муж гордый и властолюбивый. Даст ли он себя Телепневу в подчинении держать? Не думаю! Только разорение государству будет от такого правления.

— А что до Телепнева-Оболенского? — вмешался сам Василий Шуйский, давая понять, что пора сменить тему и обсудить другого кандидата. — Он конюший боярин, человек верный, но без опыта в государственных делах.

— А где его заслуги пред государем? — с показным смехом произнес Иван Бельский. — Только и всего, что лошадей хорошо разводил да сбрую золоченую делал!

— А коли он Елене Васильевне токмо угоден, — спокойным голосом, но достаточно громко произнес Семен Бельский, посмотрев на брата осуждающим взглядом (ему не нравилось, когда Иван вел себя как скоморох), — так не станет ли он ее прихоти исполнять, а не о благе державы думать? Почто нам любодея при дворе возвышать?

— И с Глинским у него вражда лютая, — добавил Михаил Тучков. — Как же они вместе править будут? Только смуту в государстве разведут!

— А кто ведает, сколь много казны на конюшни извел? — воскликнул Андрей Шуйский. — Все лучшие земли под пастбища отдал, все деньги на лошадей и сбрую потратил!

В палате повисла тяжелая тишина. Бояре переглядывались, понимая, что ни один из кандидатов не вызывал полного доверия. Выбор предстояло сделать между опытным, но властолюбивым Глинским и привилегированным, но неопытным Телепневым-Оболенским, и оба варианта таили в себе серьезные риски для государства.

Елена Глинская сидела с прямой спиной, ее взгляд все время оставался холодным и пристальным. Она внимательно следила за каждым движением бояр, за их мимикой и жестами. Когда кто-то из бояр позволял себе слишком вольные высказывания или в иносказательной форме пытался умалить ее авторитет, серые глаза правительницы вспыхивали гневом. Ее тонкие пальцы нервно вонзались в ладони, выдавая внутреннее напряжение.

Михаил Глинский казался более расслабленным, но его выдавали прищуренные глаза и едва заметная складка между бровями. В основном погруженный в свои мысли, иногда он что-то бормотал себе под нос и делал пометки на пергаменте. Его поза выдавала человека, привыкшего к интригам и политической борьбе, — слегка наклоняясь вперед, Михаил Львович переплетал пальцы и смотрел на выступающих. В его взгляде читалась настороженность и одновременно презрение к некоторым боярам, с которыми он давно враждовал.

Телепнев-Оболенский, напротив, выглядел слишком самоуверенно. В его позе отмечалась некая небрежность: одна нога закинута на другую, а взгляд, то и дело скользивший по лицам бояр, излучал явное превосходство. Порой он позволял себе едва заметную усмешку, когда кто-то из выступающих запинался или не мог четко выразить свою мысль. В его поведении сквозило стремление продемонстрировать свою значимость. Хотя в глубине глаз скрывалась тревога — он хорошо осознавал шаткость своего положения при дворе, несмотря на благосклонность к нему великой княгини.

Все трое сохраняли внешнее спокойствие, но внутри каждого из них бушевали эмоции: напряжение и тревога. Их взгляды то и дело встречались, и они обменивались едва заметными знаками согласия или несогласия. В их позах и жестах читалось понимание того, что каждое мгновение этого заседания может стать поворотным для их будущего. Каждое слово бояр могло нести как угрозу, так и возможность укрепить их позиции при дворе.

А страсти в Золотой палате тем временем не утихали.

— И как же они будут делить власть? — спокойным голосом спросил Семен Бельский, искоса взглянув на Василия Шуйского. — Один будет править днем, а другой — ночью, что ли?

— Полно тебе, князь, балагурить, — осадил его Василий Васильевич. — Тут дело серьезное, а ты шутки шутишь.

— А что до дел государственных? — вмешался Андрей Шуйский, недовольно взглянув на брата. — Кто будет решать важнейшие вопросы: о налогах, о войске, о дипломатических сношениях?

— Решать будут равноправно. Внешние дела — от имени государя, внутренние — от имени правительницы и малолетнего князя.

Андрей Васильевич в надежде на поддержку посмотрел на Семена Бельского. Семен Федорович перевел взгляд на Михаила Тучкова, призывая к действию.

— Да только как быть с тем, что Глинский норовит все под себя подмять? — спросил Тучков первое, что пришло в голову. — Не станет он слушать ничьего совета, особливо от Телепнева.

— А мы вот так решим, — сказал Василий Шуйский. — Пусть каждый отвечает за свое дело. Глинский — за внешние сношения, Телепнев — за внутренние заботы.

— И кто же будет над ними надзирать? — неожиданно громко спросил Семен Бельский, глядя на старшего Шуйского с подозрительным прищуром.

— Надзирать будет сама великая княгиня, — ответил Василий Васильевич. — А мы, бояре, блюсти будем, дабы не преступали они пределы своих властей.

Семен Федорович вскинул бровь: «Что-то тут неладно», — и отвел взгляд.

— А коли что не так? — крикнул Иван Бельский. — Коли начнут они друг другу козни строить?

— Тогда снова сойдемся, — ответил глава Боярской думы, — и решим, кто из них доверия недостоин. Но ныне нам подобает верить в их верность государю и державе.

Напряжение в Золотой палате достигло предела. Некоторые из бояр, не скрывая своего раздражения, уже поднимались со своих мест, готовые покинуть заседание в знак протеста. Их тяжелые парчовые одежды шелестели при движении, а глаза метали искры ярости. Казалось, что еще немного — и уже не в Золотой палате, а в государстве разразится настоящая буря, предвещая смуту.

Но в этот критический момент митрополит Даниил, до этого следивший за дебатами со спокойным видом, величественно поднялся со своего места. Его облачение переливалось в свете свечей, а голос, усиленный эхом палаты, прозвучал как глас разума:

— Братья мои, время идет! Коли ныне не сотворим решения, мы само венчание под угрозу поставим, а сие означает — посеять смуту в державе. Сами ведаете, каким уроком она может обернуться тогда.

Его слова, как холодный душ, отрезвили разгоряченные умы. Бояре один за другим начали возвращаться на свои места, понимая правоту митрополита.

Еще некоторое время думцы не могли прийти к единому мнению, но в конце концов большинство из них высказались в поддержку назначения Михаила Глинского и Ивана Телепнева-Оболенского советниками при малолетнем Иоанне IV.

Василий Шуйский первым нарушил тишину.

— Пусть так и будет, — произнес он неторопливо и тяжелым взглядом посмотрел на правительницу, — но ведай, великая княгиня, что творим мы сие токмо ради мира державного и грядущего венчания нашего юного государя.

Елена Глинская поблагодарила его едва заметной улыбкой. Затем медленно поднялась со своего места.

— Да будет так! — твердым голосом сказала она. — Пусть сии достойные мужи пособляют мне в правлении державой до совершеннолетия нашего государя!

Великая княгиня, сохраняя величественную осанку, кивнула дьяку, и тот, развернув свиток с грамотой, начал читать ее нараспев, как того требовал церемониал. В зале воцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь мерным голосом чтеца.

— Божией милостью мы, Елена, великая княгиня Московская, объявляем волею своею и властью…

В палате стало тихо настолько, что было слышно, как капает и шипит воск в подсвечниках.

— …назначаем Василия Васильевича Шуйского первым опекуном при малолетнем великом князе, хранителем его престола при приеме иностранных послов и главой опекунского совета…

Иван Шуйский стиснул зубы. С каждым словом, произносимым дьяком, его лицо багровело от гнева, пальцы, крепко сцепленные в замок, побелели от напряжения, а желваки на скулах ходили ходуном. Он с трудом сдерживался, чтобы не вскочить с места и не высказать все, что думает об этом назначении брата.

Семен Бельский нетерпеливо откинулся в кресле и подумал: «Ну, теперь хоть вся правда открылась. Шуйский задумал хитроумную и опасную забаву».

Когда чтец умолк, в зале повисла тяжелая пауза, и никто не решался ее нарушить.

С позволения великой княгини Михаил Глинский и Иван Телепнев-Оболенский заняли свои новые места по обе стороны от трона. Их позы были полны достоинства и уверенности, и они явно наслаждались моментом триумфа. Глинский, с его надменным взглядом, словно говорил всем своим видом: «Теперь власть в наших руках». А Телепнев-Оболенский, хоть и старался сохранять спокойствие, не мог скрыть победной улыбки.

Эта новая расстановка сил при дворе — не простая формальность, а коренной перелом в балансе власти. Теперь два новых советника фактически становились правой и левой рукой малолетнего правителя, получая возможность влиять на все ключевые вопросы великого княжества.

Бояре переглядывались между собой, пытаясь угадать, как отреагируют Иван Шуйский и его сторонники на это назначение.

Сам Василий Шуйский, хоть и сохранял внешнее спокойствие, понимал: его положение теперь крайне уязвимо, и ему предстоит балансировать между соперничающими группировками, чтобы сохранить власть.

Когда последнее слово указа прозвучало и заседание пришло к логическому завершению, боярская знать начала подниматься со своих мест. Их движения были неторопливыми, но в каждом жесте читалось напряжение. Одни покидали зал с надменным видом, другие — с затаенной злобой, третьи — с явным облегчением.

Елена Глинская покинула Золотую палату в сопровождении купцов Морозовых, о чем-то непринужденно с ними перешептываясь.

Михаил Глинский и Иван Телепнев-Оболенский последними встали со своих мест у трона в Золотой палате. Их походка стала увереннее, а взгляды — повелительнее. Они шли плечом к плечу, как два могучих столпа новой власти, и каждый их шаг по каменным плитам пола звучал подобно удару молота по наковальне — громко и неотвратимо. Именно такой сценарий для них придумала правительница, и она строго-настрого предупредила о серьезных последствиях, если кто-нибудь из них отклонится от написанного хоть на йоту.

— Ну, что скажешь, Михаил Львович, — негромко произнес Телепнев-Оболенский, — не мнится ли тебе, что великая княгиня научилась править мужами лучше, нежели иные искусные воеводы войском управляют?

— А ты, Иван Федорович, уже успел оценить ее воеводский талант? — усмехнулся Глинский.

— Лишь, как понуждать старых ратников по струнке шагать, — не остался в долгу молодой советник.

— Что ж, доколе сия струнка наверх нас ведет, не грех и пошагать, — философски заметил старый советник.

На следующий день Кремль гудел, как растревоженный улей. Дьяки в парчовых кафтанах, сопровождаемые вооруженной стражей, обходили все палаты, зачитывая новый указ. Их голоса эхом разносились по коридорам, возвещая о назначении двух советников.

Бояре, собравшись в своих покоях, перешептывались, обменивались многозначительными взглядами и строили предположения о будущем. Некоторые из них, особенно сторонники Шуйских, сжимали кулаки от бессильной ярости. Другие, более прагматичные, в основном из числа приверженцев Бельских, уже прикидывали, как использовать новое положение дел в свою пользу.

Через день по всему Кремлю зазвонили колокола, возвещая о предстоящем венчании Ивана IV на великое княжение. Их гулкий звон разносился над Москвой, заставляя горожан бросать работу и смотреть на золотые купола Успенского собора, где будет проходить церемония. В воздухе витало предчувствие перемен: никто не знал, что готовит будущее, но все понимали, что прежняя жизнь уходит в прошлое, уступая место новым временам, новым людям и новым порядкам.

В это время судьба русского великокняжества висела на волоске: одно неверное решение могло привести к катастрофе. Но пока что новая власть, олицетворяемая Глинским и Телепневым-Оболенским, казалась такой же прочной и нерушимой, как и кремлевский камень, на котором они стояли.

Глава 35

Шуйский ищет правды нить,

Может все Аким открыть.

Надо что-то предпринять —

Тайну срочно удержать:

Век свидетелю пресечь,

Чтоб с престола не слететь!

Михаил Глинский нервно прохаживался по своим кремлевским покоям, погруженный в тяжелые раздумья. Его взгляд то и дело останавливался на резных окнах, за которыми виднелся дворцовый сад. Среди множества государственных дел, требовавших его внимания, оставалось одно незавершенное, которое особенно тревожило князя.

Будучи в курсе всех подробностей убийства княгини Авдотьи Шуйской, мысли его напряженно вращались вокруг Акима — верного дворового, который по тайному приказу Елены Глинской выполнил страшное поручение. Теперь этот человек представлял собой серьезную угрозу.

— Слишком много ведает, — ворчал Михаил Львович, хмуря брови. — Сие знание может обернуться великим бедствием для нас всех.

Действительно, Аким, оставаясь при дворе, находился в окружении важных персон, среди которых много заклятых врагов Глинских. Прямое участие молодого стражника в убийстве княгини Шуйской делало его опасным свидетелем. К тому же должность дворового позволяла ему слышать множество тайн, которые не должны были покидать пределы дворца.

Поэтому оставлять его в живых — значит подвергать риску не только Елену, но и всех Глинских. Особенно теперь, когда она, после венчания Иоанна на великое княжение, укрепит права регентства, а он, в должности главного советника, обретет еще большее влияние при дворе. Враги могут воспользоваться любым компрометирующим фактом, чтобы уничтожить их, и этого нельзя допустить!

Князь остановился у окна, наблюдая за тем, как медленно, словно нехотя, солнце скрывается за горизонтом. Тени становились длиннее, а его тревога — сильнее. Ситуация требовала немедленного и окончательного решения.

— Ох, негоже оставлять свидетелей, — прошептал он, сжимая кулаки. — Тем паче экого, кто чересчур много ведает о темных деяниях нашей семьи. — В его голосе звучала непоколебимая уверенность, характерная для человека, который осознает, что некоторые вопросы требуют жестких решений. Михаил Львович понимал, что Акима необходимо устранить, и чем скорее это произойдет, тем лучше.

Несмотря на усталость после напряженного, насыщенного дня, он решил незамедлительно нанести повторный визит Елене Глинской, надеясь, что ее общение с Телепневым-Оболенским к тому моменту завершилось. Днем, после эмоционального заседания Боярской думы, великая княгиня приняла его вместе с молодым князем. Они обсудили дальнейшие шаги по усмирению недовольных бояр. После короткого совещания Михаил Глинский оставил правительницу наедине с фаворитом и вернулся в свои кремлевские покои. Там он провел несколько часов, тщательно расставляя приоритеты среди множества государственных задач, которые требовали его внимания.

У входа в покои великой княгини Михаил Львович спросил у дежурного дворового, где сейчас Аким. Дворовый ответил, что Аким приступает к дежурству завтра с вечера до утра. «Сие даже к лучшему!» — подумал думный боярин и велел сообщить правительнице, что просит принять его по неотложному вопросу.

— Я бы сильно удивилась, коли вновь тебя ныне не узрела! — первое, что он услышал от Елены Глинской, когда вошел в ее просторный рабочий кабинет, залитый мягким светом свечей.

Она склонилась над большим столом и внимательно изучала разложенные на нем восковые таблички с планами Китай-городской стены — нового оборонительного сооружения, призванного укрепить восточные границы Кремля.

Ее тонкие пальцы осторожно скользили по пергаменту, испещренному точными линиями и пометками. Изображенные на планах сооружения — величественные башни и стены — должны были стать второй линией обороны после кремлевских укреплений.

Рядом с планами лежали отчеты мастеров-каменщиков и расчеты затрат на строительство. В углу палаты от легкого дуновения из окна тихо шелестели пергаментные свитки с записями о поставках камня и извести. На отдельном столике были разложены инструменты для работы с планами: писа́ла, линейки и отвесы.

Елена внимательно изучала каждый изгиб стены, каждую башню. Ее острый ум быстро впитывал информацию о толщине стен, высоте башен и расположении тайных ходов. Она знала, что эта стена должна стать не просто оборонительным сооружением, но и символом могущества Московского княжества. В такие моменты Елена чувствовала особую ответственность за будущее державы. Каждый план, каждая пометка на пергаменте становились для нее не просто линиями на бумаге, а неотъемлемой частью великой задачи по укреплению государства.

В приоткрытое окно доносился стук многочисленных молотков: там, за стенами дворца, уже шли работы по возведению нового укрепления. Мастера Петра Малого Фрязина, итальянского зодчего, трудились не покладая рук, воплощая в камне замысел великой княгини.

На стене кабинета висела небольшая икона святого Георгия — защитника воинов. Елена часто обращалась к ней с молитвами, прося защиты для себя и своего сына. Рядом с иконой на особом столике лежала великокняжеская печать с изображением двуглавого орла — символа ее власти как регента. При проведении государственных дел Елена Глинская скрепляла документы этой печатью, подтверждая свои полномочия правительницы.

При входе Михаила Глинского она подняла голову и обожгла его ироничным взглядом.

— Надобно поговорить, — сказал он с тревожным выражением на лице.

— Коли снова явился мучить меня и вопрошать, кто из вас двоих — ты али Иван Федорович — мне дороже, лучше немедля прочь иди!

— О твоем дворовом Акиме речь завести хочу.

— А что же с ним неладно? — Елена насторожилась.

— Не с ним, а с тем, что он учинил по приказу твоему…

— Думаешь, может проболтаться? — она сразу все поняла, и в голосе ее проскользнула тревога.

— Хуже, — отрезал Михаил Львович. — Имеются у меня известия, что Василий Шуйский уже принялся расспросы наводить о своей Авдотье. Вскорости, ведаю доподлинно, призвал к себе нескольких слуг, допрашивал их о последних днях казначейши во дворце.

Великая княгиня побледнела, с губ ее сорвалось, как вздох:

— Ежели он дойдет до истины…

— Именно! Аким всю правду ведает об оном деле, ибо собственноручно состряпал все. А коли ниточки Василия до него доведут…

— Мне конец! — закончила за него Елена Глинская.

— Нам конец, — уточнил Михаил Львович. — Осведомители мои донесли, что Шуйский официальной версии о взбесившихся лошадях не верит. Чует он неладное и ныне проверяет всех, кто так или иначе причастен к оному делу.

— Но минуло всего несколько дней. Как успел он так скоро следствие устроить?

— Василий — старый, хитрый волк. У него по всему дворцу свои люди растыканы, и он начал действовать.

— Что же делать?

— Выбора у нас нет, Акима надобно устранить немедля.

Елена Глинская нетерпеливо всплеснула руками:

— Ежели я вот так запросто буду устранять всех, кто в верности мне клялся, вскоре не останется у меня никого, кроме тебя да князя Телепнева-Оболенского.

«Опять она о нем!» — насупился Михаил Львович, но вслух продолжил:

— Покуда Шуйский не добрался до твоего дворового, Аким должен запропасть. Навеки!

— Сие означает, что… — правительница запнулась, подбирая слова. Ей внезапно вспомнился поцелуй, который Аким запечатлел на ее руке, его мягкие, теплые губы: поцелуй, исполненный такой проникновенной нежности и скрытой страсти, что ей стало мучительно жаль его.

— Да. Иного исхода нет.

Елена Глинская долго молчала, глядя в одну точку перед собой. В ее душе боролись два чувства: правительницы, осознающей необходимость устранения опасного свидетеля, и женщины, которая не могла забыть волнующее тепло его губ на своей руке. Она понимала, что с каждой минутой решение становится все более неизбежным, но это не делало его менее страшным. А не принять это решение означало бы подписать себе смертный приговор: ей предстояло сделать выбор, от которого зависела ее жизнь и судьба Иоанна.

Молчание затягивалось, но великая княгиня не могла произнести ни слова. Казалось, ее голос исчез, а горло сдавил невидимый кулак.

Михаил Львович терпеливо дожидался ее ответа. Наконец, она глубоко вздохнула и, не поднимая на дядю глаз, прошептала, выдавливая из себя каждое слово:

— Может, послать его на службу в Стародуб — подальше от Кремля, подальше от Шуйского?

— У Василия Васильевича руки долгие: люди его повсюду, разыщут и там, если он почует, что Акиму что-то известно либо, что хуже, тот ведает истину.

Елена вздохнула и, закрыв глаза, ответила дрогнувшим голосом:

— Ты прав. Рисковать не след. А ежели Василий Шуйский до истины докопается…

Она снова не договорила, зная, что дядя и сам догадывался о последствиях такого оглушительного разоблачения.

Оба — и Елена, и Михаил Львович — хорошо понимали, что если Василий Шуйский узнает правду об убийстве своей жены, то первой его мыслью будет: «Теперь у меня в руках козырь против сих проклятых Глинских!»

Прежде всего, он начнет действовать через иностранных послов — этих молчаливых свидетелей московской политики. Имея на руках неопровержимые доказательства, Шуйский сможет превратить послов в своих союзников, используя их давнюю неприязнь к Глинским.

Громче и увереннее зазвучит в Боярской думе его голос, когда он будет обвинять Елену Глинскую в узурпации власти. Смерть Авдотьи станет тем факелом, который Василий Шуйский поднимет над толпой, собирая вокруг себя недовольных нынешним правительством. Каждый раз, появляясь на совете Думы, он будет требовать справедливости, намекая на темные дела княгини-регентши.

Тайные агенты Шуйского проникнут во дворец, подкупая слуг и собирая информацию по крупицам. А сам он, подобно крысе, прогрызающей путь к зерну, начнет методично собирать доказательства против Глинских. Затем добьется, чтобы в судебные меры включили официальное расследование смерти княгини Авдотьи, рассмотрение вопросов о наследстве и правах семьи Глинских, а также отстранение от регентства Елены, скомпрометированной в глазах придворной знати.

В то же время его люди распространят по столице слухи о преступлении, играя на религиозных чувствах простых людей. Митрополит Даниил получит тайное послание с просьбами о защите и справедливости, а купцы, верные Шуйскому, повысят цены на продукты и товары, чтобы создать экономический хаос. Гарнизон и стража — все, кто когда-либо держал в руках оружие, — постепенно перейдут на его сторону. В казармах поползут слухи, что Глинские — нечестивцы, убившие благоверную княгиню.

Шуйский будет действовать как опытный шахматист, передвигая фигуры по политической доске. Он знает, что открытое противостояние может стоить ему жизни, поэтому пойдет к цели обходными путями, используя любую возможность, чтобы ослабить своих врагов. Его стратегия похожа на зимнюю метель: сначала все кажется спокойным, но постепенно безобидные снежинки превращаются в лавину, которая сметает все на своем пути. С неопровержимыми уликами он будет уверен в своей правоте, и это придаст ему сил продолжать опасную игру. С каждым днем его влияние будет расти, а позиции Глинских — ослабевать.

И все это произойдет, если Василий Шуйский разузнает, что Аким причастен к убийству княгини Авдотьи.

Михаил Глинский ободряюще улыбнулся великой княгине:

— Вот и славно. Лучше так, чем позже локти кусать.

— Как же ты все сие устроишь?

— Завлеку в подземелье, а там есть много…

— Довольно! — Елена раздраженно вскинула подбородок. — Мне нет нужды и охоты ведать о твоих замыслах в оном деле. Мне тягостно! — Она без сил упала в кресло, подперла дрожащей рукой голову. — Ступай же — делай, что потребно для безопасности нашей.

Глава 36

Глинский, мягкий будто воск,

Влез Акиму прямо в мозг.

Льстит про службу, про долги,

А в уме одни враги!

Заманил в подвал сырой,

Где погибель под полой…

Михаил Глинский тщательно продумывал каждый свой шаг. Он понимал, что просто позвать Акима и отправиться с ним в подземелье будет недостаточно. Необходимо найти убедительную причину, которая не вызвала бы подозрений у бдительного дворового. Ведь его работа в том и заключалась, чтобы выявлять и предотвращать любые угрозы, способные навредить правительнице.

На следующее утро он передал через стражу, дежурившую у покоев великой княгини, чтобы Аким, прежде чем заступить на ночное дежурство, явился к нему в кремлевские палаты.

Аким, как и все остальные стражники дворцовой охраны, жил в общей казарме. Здесь они отдыхали между сменами и готовились к новым дежурствам. Жизнь в казармах подчинялась строгому распорядку: днем стражники отдыхали, занимались тренировками, проверяли и чистили оружие, а ночью несли службу по установленному графику. Такая организация позволяла поддерживать высокий уровень боеготовности и дисциплины среди дворцовой и личной охраны великой княгини.

Молодой дворовый не стал дожидаться начала своего ночного дежурства, а как только получил сообщение, сразу после полудня покинул казарму и отправился в Кремлевский дворец на встречу с думным боярином. Он спешил не только потому, что хотел как можно скорее выполнить приказ, но и потому, что осознавал важность этой встречи. Ведь речь шла о службе у самой великой княгини, что уже считалось большой честью для простого охранника.

Михаил Львович встретил Акима угрюмым взглядом, но поднялся с кресла, подчеркивая свое якобы искреннее уважение к молодому стражнику.

— Ты хорошо несешь службу, дворовый, — натянуто улыбнулся князь Глинский, стараясь сохранять на лице глубокую озабоченность, и по внимательным глазам охранника понял, что цель достигнута: Аким заметил эту тревожность, потому что его взгляд стал сосредоточенным, а брови сдвинулись в напряженном раздумье. — Великая княгиня доверяет тебе. Особливо после того, как ты храбро исполнил ее поручение.

На последних словах Михаил Львович сделал ударение, читая по глазам дворцового стража, что тот хорошо понимает, о чем идет речь.

— Однако ж случилось предвиденное: враги твоей госпожи замышляют заговор против малолетнего государя нашего. Сие известие Елена Васильевна получила давеча и весьма сим озаботилась.

Аким молчал, внимая каждому слову думного боярина, и не сводил с него своих пронзительных, ястребиных глаз.

«Такой может убить одним своим взором», — удовлетворенно подумал Михаил Глинский, а вслух продолжил:

— Великой княгине доподлинно стало ведомо, что злоумышленники затевают пробраться тайными подземными ходами к опочивальне Иоанна Васильевича и пленить его, а правительницу принудить добровольно отречься от регентства и передать власть им. Дабы не допустить оного вторжения, она повелела мне поспешно преградить ходы, ведущие к покоям государя, и взять в помощь человека, коему сполна можно доверять.

Глинский приблизился к стражнику почти вплотную и произнес проникновенным голосом, пристально глядя ему в глаза:

— Сим человеком должен быть самый преданный слуга государя и княгини-регентши. Могут ли они вновь положиться на твою помощь, дворовый?

— Живота не пожалею за великую княгиню и государя нашего, — ответил Аким без раздумья и, судя по выражению его лица, говорил правду.

— Молодец! — Михаил Львович одобрительно кивнул и по-товарищески похлопал молодого стража по плечу, показывая ему свое расположение. Теперь он точно знал, что страх перед заговором и преданность правительнице, подпитанные глубоким внутренним чувством, — это именно те рычаги, которые заставят доверчивого слугу последовать за ним без лишних вопросов.

— Но мне неведомы пути подземные, — признался Аким.

— За сие вовсе не тревожься: у меня есть план подземелья. С ним мы живо отыщем нужный ход. Сейчас же ступай и скажи, что по воле великой княгини тебя сменили на посту. Затем воротись ко мне, и мы отправимся исполнять повеление твоей госпожи. Она весьма благодарна тебе за все, что ты для нее совершил. Ступай же, не медли! — добавил Михаил Львович, почти выталкивая Акима за дверь.

Так, движимый чувством долга и заботой о безопасности Елены Глинской, молодой человек стал жертвой тщательно спланированной западни.

Вскоре они углубились в мрачные переходы подземелья, где эхо шагов растворялось во тьме. Михаил Львович зажег факел от одного из редких светильников, и его пламя затрепетало в сыром воздухе. Старый князь развернул план подземных переходов, наскоро изучил знакомый маршрут и кивком велел Акиму следовать за ним.

В полумраке кремлевских подземелий тускло мерцали старинные масляные светильники, закрепленные в железных скобах на стенах. Их колеблющееся пламя, питаемое животным жиром, отбрасывало зловещие тени на стены. Стены, покрытые вековой пылью и паутиной, чередовались с влажными участками, где капли воды стекали по камням, образуя замысловатые узоры известкового налета.

Масляные лампы, установленные через каждые десять шагов, наполняли воздух едким дымом и запахом горелого жира.

В те времена обслуживанием светильников занимались особые люди — огнищане. В их обязанности входило регулярно проверять уровень масла в лампах, менять фитили и следить за тем, чтобы светильники не гасли. За свою работу огнищане получали особое жалование и пользовались большим доверием, ведь они знали все потайные ходы и места, где хранились запасы жира для светильников. Обычно эту должность занимали надежные люди из числа вольноотпущенников или доверенных слуг, которые хорошо знали устройство кремлевских палат и подземелий. За небрежное отношение к своим обязанностям огнищане могли понести суровое наказание, ведь от их работы зависела не только освещенность помещений, но и пожарная безопасность всего Кремлевского дворца.

В этих древних катакомбах, где каждый камень хранил свои тайны, время как будто остановилось. Тени становились все гуще, словно готовясь поглотить свою жертву, а запах горящего масла смешивался с затхлым воздухом подземелья, вызывая головокружение.

Аким молча двигался следом за старым князем и вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть путь впереди.

Время от времени Михаил Глинский оборачивался, будто проверяя, следует ли он за ним. Мерцающий свет ламп искажал черты лица князя, превращая его в демоническую маску.

Когда они оказались в самом узком участке коридора, где даже слабый свет масляной лампы едва рассеивал темноту, Михаил Львович закрепил факел на каменном выступе и жестом велел Акиму оставаться на месте. Он внимательно осмотрел пол под ногами дворового, а затем отступил к стене, так что его почти не стало видно в темноте.

Холодный пот стекал по лбу Акима, и он с тревогой вглядывался в каменную плиту под ногами. Глубоко внизу, где-то в недрах, бурлила подземная река Неглинная, чьи воды веками омывали фундаменты кремлевских стен.

— Что сие за звук? — спросил Аким, прислушиваясь к странному эху, разносившемуся по подземелью.

Михаил Глинский криво усмехнулся и произнес зловещим шепотом:

— Сие река времени. Она уносит с собой все тайны Кремля, все злодеяния его жителей.

— Злодеяния? — с подозрением переспросил Аким, ощущая всем своим нутром надвигающуюся опасность. — Господин, зачем мы здесь?

Думный боярин ничего не ответил, и это молчание еще сильнее встревожило молодого дворового. Он в напряжении выхватил клинок и сощурился, пытаясь разглядеть в темноте Глинского.

— Отвечай! — крикнул Аким и принял боевую стойку, выставив вперед блеснувший острием клинок.

— Ты угрожаешь мне? — услышал он насмешливый голос думного боярина.

Напрягая зрение, Аким увидел глаза Михаила Глинского, которые светились недобрым огнем.

— Зачем ты привел меня сюда?

— Затем, дабы здесь, вместе с тобой, схоронить тайну кончины княгини Шуйской…

Аким все понял: его привели сюда, чтобы убить!

— Но ведает ли великая княгиня о сем твоем намерении? — Он взмахнул клинком, демонстрируя готовность защищаться.

— Правительница сама повелела убрать тебя!

— Нет! — в сердцах воскликнул молодой дворовый. — Сие не может быть! Я не верю тебе! Она — святая и не могла, не могла!..

— Глупый! — усмехнулся Михаил Львович.

Незаметно для Акима он скользнул рукой вглубь стены и нащупал там небольшой выступ. Пальцы осторожно сжали невидимый рычаг и потянули его вниз.

Тут же с едва слышимым щелчком секретный механизм пришел в движение!

Внезапно каменные плиты под ногами Акима оглушительно скрипнули. Факельное пламя на мгновение высветило ужас в его глазах. Он инстинктивно отступил на шаг, но было уже поздно — плита под ним с жутким скрипом провалилась в бездну.

Потеряв опору, Аким рефлекторно выбросил руки вперед и вцепился в края обвалившейся каменной плиты. Он повис над пропастью, и сердце его бешено забилось от страха перед зияющей пустотой внизу.

Ветер свистел в ушах, а тело безвольно ударялось о стену шахты. Далеко внизу бурлила подземная река; ее воды, холодные как лед, угрожающе клокотали, поджидая свою жертву. Еще мгновение — и бурные воды Неглинной подхватят падающее тело и унесут его в лабиринт подземных туннелей, где кости многих несчастных нашли свой последний приют.

От этой мысли пальцы Акима еще крепче впились в край плиты, костяшки побелели от напряжения, а в голове пронеслась вся жизнь.

Михаил Львович подошел к нему и, наступив сапогом на его руку, заставил того вскрикнуть от боли. Аким повис на одной руке, умоляюще глядя на боярина. Но в глазах князя отражались холод и жестокость, не знающие пощады.

С ужасом Аким заметил, как Михаил Глинский заносит ногу над его рукой, цепляющейся из последних сил за край каменной плиты.

— Пощади! — в отчаянии закричал молодой слуга.

Все кончено! Аким зажмурился, прощаясь с жизнью. Судьба уготовила ему ту же страшную участь, которой он подверг княгиню Шуйскую.

— Стоять! — неожиданно раздался пронзительный женский крик.

Елена Глинская ворвалась в туннель в сопровождении десятка дружинников, вооруженных мечами и факелами.

— Не смей! — снова крикнула великая княгиня Михаилу Львовичу и швырнула в него факел, чтобы тот отступил от края бездны.

Она нетерпеливо махнула стражникам, чтобы те помогли Акиму выбраться из ямы. Молодой дворовый, измученный пережитым ужасом, едва держался на ногах. Он прислонился к стене, не в силах оторвать широко раскрытых глаз от жуткого отверстия, зияющего в полу, как пасть гигантского пресмыкающегося.

Михаил Глинский снова привел в действие скрытый в стене рычаг, и каменные плиты вернулись в исходное положение, образовав прочную поверхность.

Великая княгиня с вызывающим видом встала в центре этого каменного пола. Бледная, со сверкающими яростью глазами, она гордо смотрела прямо на своего дядю. Михаил Львович покинул свое укрытие и тоже шагнул на эту твердь, показывая всем видом, что правительнице ничего не угрожает. С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, и никто из присутствующих не осмеливался нарушить воцарившуюся тишину.

— Как же так, Елена? — прошептал старый князь упавшим голосом.

— Я передумала, — так же тихо, но четко ответила она.

— И что теперь?

— Ты возвратишься в свои покои и самолично составишь грамоту о переводе сего дворового на службу в Стародуб. В моих покоях уже заготовлено письмо о его зачислении в гарнизон под иным именем. Сие же имя внесешь в свою грамоту. До рассвета ему надлежит покинуть Москву.

— Сие опасно, неразумно!

— Ответ за его отправку в Стародуб будешь держать лично мне.

— Опомнись же!

Елена Глинская шагнула ближе и прошипела ему прямо в лицо:

— Он замарал свои руки ради меня, ради тебя, ради нас! И ныне ты — запомни хорошенько, Михаил Львович! — ты отвечаешь головой за его жизнь!

— Елена!

— Делай, как велю!

Михаил Львович смотрел на нее с недоумением. Внезапно его поразила мысль, что правительница увлечена этим юнцом. Старый князь с удовлетворением поджал губы, представляя, как Телепнев-Оболенский отреагировал бы на это новое увлечение великой княгини.

Елена Глинская шагнула в сторону и приблизилась к Акиму. Молодой дворовый упал перед ней на колени и склонил голову, чтобы скрыть слезы.

— Прощай, — сказала она ему, с трудом подавляя эмоции. — Благодарю за службу! — и, взмахнув шлейфом малинового опашня, направилась к выходу из туннеля.

А Кремль жил своей обычной жизнью: наверху вельможи обсуждали государственные дела, послы обменивались любезностями, а колокола Успенского собора отбивали очередной час.

Глава 37

Елена в платье золотом,

С сыночком, будущим царем.

Венчание — вот же диво!

Все здесь пышно и красиво.

Михаил глядит угрюмо:

Не сбежать теперь от смуты!

И вот наконец этот день настал!

Накануне метель утихла, и сквозь узкие окна Успенского собора проникли лучи солнца, озарив золотом древние фрески. В воздухе смешались ароматы ладана и мирры с терпким запахом воска. Здесь, в самом сердце Москвы, под высоким, расписанным звездами сводом, разворачивалось знаменательное событие — венчание на великое княжение Иоанна IV, младенца-государя. Это событие не только укрепит династию Рюриковичей, но и ознаменует новую веху в истории Русского государства, где власть сосредоточится в руках малолетнего правителя и его матери.

Успенский собор с нетерпением ожидал прибытия юного правителя, княгини-регента и их блистательной свиты.

Сани великой княгини Елены Васильевны Глинской выделялись особой роскошью: их деревянные части, покрытые тончайшей резьбой, напоминали кружево, а внутри лежали мягкие бархатные подушки, усыпанные жемчугом. Поводьями управляли ловчие, одетые в богатые кафтаны, расшитые серебром, а впереди скакали верховые стражи в дорогих доспехах, украшенных драгоценными камнями. Когда такие сани появлялись на улицах Москвы, горожане останавливались, чтобы полюбоваться этим величественным зрелищем — словно сама зима превратилась в драгоценное украшение, достойное правителей великого княжества.

Великая княгиня вышла из саней и предстала перед народом, окружавшим Успенский собор, во всей своей ослепительной красоте и непревзойденном величии.

Телепнев-Оболенский смотрел на нее восхищенным взглядом, не замечая земли под ногами и никого вокруг.

— Ты, Иван Федорович, не срамился бы пред честным народом, — зло прошептал ему Михаил Львович, взбешенный таким бесконтрольным поведением фаворита правительницы. — Глазки-то свои погаси, дабы не обжечь кого ненароком.

— Да разве можно взор отвести от красоты сей! — тоже шепотом ответил молодой князь.

Михаил Львович пожал плечами:

— Можно! — и со злорадством наступил ему на ногу.

Елена Глинская, напротив, старалась не смотреть в сторону советников и продолжала наслаждаться впечатлением, которое она производила на окружающих.

На ее голове, подобно драгоценному самоцвету, переливался цветами радуги кокошник; он полностью скрывал волосы и был украшен тонкой золотой филигранью, усеянной крупными изумрудами и рубинами. С кокошника ниспадал парчовый покров; расшитый золотом и украшенный жемчужными нитями, он создавал впечатление невероятной роскоши.

Главной частью наряда правительницы служила длинная ферязь из золотой парчи, расшитая серебром и драгоценными камнями. Подол и рукава были украшены тройной жемчужной оторочкой. Под ферязью виднелся роскошный сарафан из алой парчи с золотым шитьем в виде двуглавых орлов и геральдических лилий. Особое внимание привлекала мантия из тяжелого золотого бархата, подбитая отборным соболиным мехом; ее края украшала огромная бахрома из драгоценных камней и жемчуга. На плечах мантии сверкали массивные застежки в виде двуглавых орлов, инкрустированные крупными рубинами и изумрудами. На шее правительницы красовалось великолепное ожерелье из крупных рубинов, переходящее в серьги с подвесками из драгоценных камней. На запястьях сверкали браслеты из золота и гранатов, а на пальцах — перстни с крупными камнями. Наряд дополняли сафьяновые сапоги с золотыми пряжками на изящном каблучке.

Образ завершал тонкий аромат редких благовоний, которые источали маленькие ароматические свечки, спрятанные в складках одежды. Этот аромат создавал вокруг правительницы особую атмосферу величия и благоволения. На ее поясе, украшенном золотой цепочкой с подвесками, висела небольшая иконка в драгоценном окладе, усыпанном жемчугом и драгоценными камнями, — символ православной веры и божественного благословения ее власти.

Великая княгиня с достоинством кивнула, приветствуя всех встречавших ее, и протянула руку Иоанну IV. В сопровождении многочисленной свиты они направились к собору по ковровой дорожке. Люди выстроились вдоль дорожки и с глубоким почтением склонили головы.

К назначенному часу верные Елене Глинской войска заняли свои позиции вокруг собора, образуя живой щит вокруг будущего правителя. Как белые ангелы-хранители, стояли рынды — избранные юноши из знатнейших родов княжества. Их парадные одеяния переливались серебром, создавая вокруг себя волшебное сияние. На плечах они держали оружие: тяжелые бердыши, украшенные искусной резьбой и металлом, — символ их высокого положения при дворе. В повседневной жизни рынды облачались в более практичные одежды: прочные кольчуги или панцири, защитные плащи-епанчи, высокие шапки с металлическими элементами или шлемы. Кожаные штаны и сапоги позволяли легко и быстро передвигаться, а пояса с оружием всегда находились под рукой. Эта почетная должность считалась величайшей привилегией и знаком доверия. Чести стать рындой удостаивался юноша из самых родовитых семейств, чьи предки веками служили московским великим князьям. Их главная задача заключалась в охране малолетнего Ивана IV, и это придавало Елене Глинской уверенности в безопасности ее сына в столь важный момент.

Рядом с рындами несли службу дворовые — верные стражи, чья задача заключалась в обеспечении личной безопасности великой княгини. Их одежда была более простой и функциональной, так как они не участвовали в церемониях, но всегда были готовы к действию, защищая жизнь того, кому они присягнули на верность.

Внутри Успенского собора мерцали сотни свечей, наполняя пространство мягким светом. Стены, покрытые фресками, казались живыми. В воздухе витал сладковатый аромат воска и ладана, создавая атмосферу святости и таинства. Треск свечей напоминал шепот, сливаясь в единое молитвенное пение. Холодный воздух собора окутывал все, создавая контраст с теплом горящих огней. Казалось, сама природа подчеркивала значимость этого момента.

Толпа, собравшаяся в соборе, напоминала бурное море, готовящееся к шторму. Шепот людей, их ожидания и надежды, сливались в единый гул, как волны, накатывающие на берег.

Боярская дума в полном составе собралась в храме, облаченная в лучшие одежды.

— Небось, и законы теперь по ее прихоти, а не по уму писать станут, — процедил сквозь зубы Семен Бельский, наклоняясь к Василию Шуйскому.

— Эка невидаль! — усмехнулся тот. — Держава и так уже в юбках запуталась.

— И вот теперь, Василий Васильевич, что будет? — продолжал Бельский, понижая голос до шепота. — Жена с несмышленышем на троне, а мы, бояре, должны им покоряться, будто крепостные холопы.

— Что ж, видать, надобно нам покориться воле рока, либо…

— …отыскать способ возвратить кормило власти в десницы тех, кому оно принадлежит по праву рождения, — закончил Бельский.

Под сводами собора раздались торжественные звуки церковного хора. Митрополит Даниил в праздничных ризах поднялся на возвышение, обитое алым бархатом, и встал возле трона.

Маленький Иоанн, одетый в расшитый жемчугом и самоцветами наряд, казался потерянным среди великолепия и торжественности. Его серьезные глаза впитывали всю важность происходящего, и сердце колотилось от волнения и страха перед непонятным ему будущим.

Рядом с ним стояла великая княгиня Елена Глинская. Ее лицо, полное строгости, выражало не только материнские переживания, но и непоколебимую уверенность. Она крепко держала сына за руку, словно якорь, который удерживал его в бурном водовороте власти и интриг.

На троне Иоанн IV ощущал, как холодный пот струится по его спине, и не мог понять, отчего ему так тревожно. Взгляд ребенка метался по лицам присутствующих, и в его душе нарастало чувство неуверенности.

Елена Глинская с беспокойством следила за ним; ее материнское сердце сжималось от страха за сына, которому предстояло взять на себя бремя власти, столь сложное и опасное.

Вокруг трона застыли вельможи и духовенство; их лица были сосредоточены и исполнены благоговения.

Перед Иоанном стоял митрополит Московский; в руках он держал украшенное драгоценным окладом Четвероевангелие — важнейшую богослужебную книгу, которая использовалась во время торжественных церемоний.

Голос Даниила, дрожавший от волнения и важности момента, эхом отозвался под сводами собора:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Благословляется Иоанн, Богом данный государь и великий князь всея Руси, на великое княжение!

Оклад Евангелия сверкал драгоценными камнями, превращая пространство собора в мистический лабиринт отражений. Митрополит, с благоговением держа регалии, по очереди возлагал их на голову юного правителя, произнося древние молитвы.

Люди в соборе затаили дыхание. Лишь тихий шепот молитв и шорох одежд нарушали тишину.

Когда митрополит возложил на голову малолетнего Иоанна венец — символ великокняжеской власти, — по собору прокатился вздох восхищения и надежды. Маленький государь, казалось, даже ростом стал выше. Сверкающий драгоценностями венец олицетворял возлагаемую на него ответственность за судьбу всей державы.

Елена Глинская слегка наклонилась и что-то шепнула сыну на ухо. Иоанн, повинуясь материнской воле, неуверенно шагнул вперед и поднял маленькую руку ладонью вниз, приветствуя народ.

В ответ прогремело многоголосое:

— Многая лета государю Иоанну!

Молитвенное пожелание эхом прокатилось по всему собору, вырвалось наружу через открытые врата Успенского собора и, подобно могучей реке, разлилось по московским улицам. Затем, подхваченное вестниками и гонцами, оно понеслось по всей русской земле, достигая самых отдаленных ее уголков.

Среди бояр, стоявших чуть поодаль от трона, царила не только радость. В углах зала, среди богатых одежд и сверкающих доспехов, они обменивались недовольными взглядами. Их шепот, полный зависти и недовольства, напоминал шорох листвы перед бурей. Каждый из них чувствовал, как новая власть, только начинающая свой путь, уже бросает тень на их прежние привилегии, и в воздухе витал дух непокорности.

Старый боярин Михаил Глинский неотрывно наблюдал за происходящим. Его глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, источали холодный блеск проницательности. Давние подозрения, зародившиеся в его душе задолго до этого дня, не покидали его. Он видел властный взгляд Елены Глинской, ее твердую руку, направляющую действия четырехлетнего государя. В его голове проносились мысли о кровавых расправах с неугодными ей боярами, о ее ненасытной жажде власти. И в сердце Михаила Львовича зародилось гнетущее предчувствие, что власть в руках юного Иоанна и его матери может обернуться разрушительными последствиями для всей Руси.

В отличие от опасливого Глинского, князь Иван Телепнев-Оболенский ощущал себя на вершине могущества. Его молодое, энергичное лицо с правильными чертами выражало уверенность и надменность. В глазах цвета небесной лазури плясали озорные искорки, а в каждом движении чувствовалась грация опытного воина, не раз смотревшего смерти в лицо. Он знал, что покровительство великой княгини открыло ему двери в мир безграничного влияния при дворе. Молодой князь был полон честолюбивых замыслов, а его близость к правительнице наполняла его гордостью. Иван Федорович не видел угрозы в укреплении власти Елены Глинской. Напротив, он считал это благоприятным условием для процветания Московской Руси, видя в этом не опасность, а возможность для великих свершений.

И если Михаил Глинский в тревоге вглядывался в будущее, предчувствуя грядущие бури, а Иван Телепнев-Оболенский купался в лучах власти, наслаждаясь моментом своего головокружительного возвышения, над Кремлем сгущались тучи. Русь стояла на пороге перемен, и никто не знал, кто одержит победу в предстоящей борьбе за власть — те, кто видел в новой правительнице угрозу, или те, кто считал ее путь к могуществу необходимым для благоденствия государства.

Только время покажет, кто из них окажется прав.

А пока Москва затаила дыхание, наблюдая за первыми шагами государя-младенца и его матери-регента.

Москва, Кремль, 1534 год

На трон ребенок — вот дела!

Регентша Глинская пришла!

Бояре славят князя, мать,

А Старицкому зло б зачать!

Регентство ей судьба послала,

К рукам большая власть пристала.

В этот знаменательный день, когда трехлетний Иоанн IV впервые вступил на великокняжеский престол, Елена Глинская ощутила, как трепещет ее сердце. Для молодой вдовы великого князя Московского Василия III Ивановича этот момент стал не просто формальным актом — он открыл перед ней путь к безграничной власти. Как мать нового правителя, она получила законное право регентства и теперь в этом статусе могла официально встать во главе государства.

За кулисами Кремлевского дворца шептались представители могущественных боярских родов — Шуйские и Бельские. Каждый из них после смерти Василия III мечтал ухватить власть в свои руки, но теперь их честолюбивые помыслы разбивались о незыблемость закона: любой вызов авторитету матери-регентши означал бы открытый бунт против воли законного государя.

Когда Елена Глинская возвела своего сына на великокняжеский престол, она не только возвысилась над боярами, но и стала для них недосягаемой. Отныне все важнейшие решения принимались от имени малолетнего государя, а реальная власть сосредоточилась в руках его матери — мудрой и решительной Елены Глинской.

В ее взгляде читалась непоколебимая решимость, а в каждом движении — та особенная грация, свойственная человеку, который понимает: власть — это не только привилегия, но и тяжкое бремя ответственности за судьбы миллионов подданных.

После церемонии в Грановитой палате Кремля начался торжественный пир.

На троне под золотой сенью, украшенной драгоценными камнями, восседал маленький Иоанн IV. Его большие глаза внимательно следили за происходящим вокруг. Рядом, за отдельным столом, Елена Глинская внимательно следила за сыном, иногда подсказывая ему, как правильно вести себя на таком важном мероприятии. Она сидела в кресле с высокой спинкой, увенчанной резьбой, между Михаилом Глинским и Иваном Телепневым-Оболенским. Маленький правитель старался держаться достойно, как и подобает будущему государю.

По возвращении в Кремлевский дворец, пока бояре и гости рассаживались за столы, Елена Глинская удалилась в личные покои, чтобы передохнуть от торжественной части церемонии. В опочивальне великая княгиня велела служанкам помочь ей снять тяжелый бриллиантовый кокошник, давивший на голову, и после небольшого отдыха сменила парадное платье на более легкое, но не менее роскошное. Ее волосы теперь были уложены в изящную открытую прическу, украшенную тонкой золотой диадемой. В волосах мерцали драгоценные камни, перекликаясь с жемчугом на шее. Этот наряд создавал удивительное впечатление: казалось, будто сама ночь рассыпала свои звезды в ее волосах, создавая волшебное сияние.

Когда великая княгиня вновь появилась перед гостями, ее преображение вызвало у всех искреннее восхищение. Новый наряд подчеркивал ее природную красоту и царственное достоинство, придавая облику особую грацию и величие.

За столами, уставленными невиданными яствами, собрался весь цвет Московского великокняжества. Отсутствовал только Василий Шуйский: пока не истекли сорок дней со дня кончины княгини Авдотьи, он избегал увеселительных мероприятий и проводил время в своем поместье, вдали от мирской суеты. В эти скорбные дни думный боярин часто пребывал в одиночестве, закрываясь в опочивальне, где все еще сохранялся слабый аромат любимых масел Авдотьи. Слуги с грустью смотрели ему вслед, когда он покидал трапезную, так и не притронувшись к еде; по ночам они слышали его тихий кашель и шаркающие шаги по ковру…

А в Грановитой палате продолжался пир.

На столах красовались жареные лебеди и павлины, чьи распущенные хвосты величественно возвышались над блюдами. Подавали изысканные кушанья: кукушек в меду, перепелов в чесночной подливе, молочных поросят на вертеле, зайцев в лапше, осетров и севрюг. Для аппетита — маринады и соленья, а на десерт — кулебяки, блины, коврижки, пряники с медовой или ягодной начинкой, свежие и сушеные фрукты, мед и орехи.

Слуги в бархатных кафтанах фиалкового цвета с золотым шитьем парами вносили блюда с угощениями.

Бояре и знатные иностранные гости сидели за длинными столами на лавках, покрытых белыми скатертями с вышитыми узорами. Иноземные вельможи с удивлением наблюдали за церемониями московского двора; особенно их впечатляла строгость этикета, богатство и разнообразие угощений.

В особом месте Грановитой палаты, чуть в стороне от главных столов, расположились гусляры. Играли они на яровчатых гуслях — старинных инструментах с характерным звонким звучанием. В репертуаре — торжественные песни о подвигах русских князей, былины о славных богатырях и праздничные мелодии. Музыка гусляров создавала торжественную атмосферу праздника. Иногда они аккомпанировали придворным певчим, которые исполняли патетические канты или духовные стихи.

Выступления гусляров чередовались с другими развлечениями: выступлениями скоморохов, плясками и цирковыми номерами. К концу пира, когда гости уже изрядно повеселели, музыка становилась более задорной и веселой, поднимая всем настроение.

Бояре поднимали чаши с медом за здоровье нового великого князя, за его мудрую правительницу-мать, за процветание Руси.

Князь Андрей Иванович Старицкий, чьи глаза метали молнии от сдерживаемой ненависти, поднялся и провозгласил тост за мать-княгиню малолетнего государя.

— За великую княгиню Московскую Елену Васильевну! — впервые прозвучало в древних стенах Кремлевского дворца.

Голос деверя звучал неестественно спокойно, но в его словах сквозила скрытая угроза.

Елена Глинская подняла взгляд на князя Андрея Старицкого. В ее глазах промелькнуло понимание: этот момент станет для нее одним из многих испытаний, ожидавших ее в единоличном правлении.

— За мать-регента великого князя Иоанна Васильевича! — снова крикнул Старицкий и осушил кубок до дна.

Великая княгиня с благодарностью принимала поздравления, но в глубине души она знала, что это лишь признание ее заслуг как регентши, а не полноправной правительницы Московского государства.

Высоко подняв кубок, Елена Глинская продолжала одаривать всех ослепительной улыбкой, но, наклонившись к Ивану Телепневу-Оболенскому, тихо произнесла:

— А мне сего мало!

Москва — Нахабино, 2025

Примечания

1

Частушки к эпиграфам глав — в авторском сочинении.

Content

Александр Козлов
Елена Глинская: Власть и любовь
Книга 1

Москва, Кремль, 1526 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Москва, Кремль, 1534 год

Примечания