Александр Горбунов

Давид Боровский

© Горбунов А. А., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

Если согласиться с постоянными ссылками Давида Боровского на «везение» и «Его величество Случай» – так он частенько объяснял свои грандиозные успехи, заставлявшие театральный мир замирать от восторга, – то уж театральному миру-то как повезло с появлением в нем художника-мыслителя, самого заметного сценографа второй половины ХХ века.

Он прошел путь от ученика декоратора в киевском Театре имени Леси Украинки, в котором начинал работать в четырнадцатилетнем возрасте, оказавшись в «волшебной коробочке» в общем-то случайно, до общепризнанного реформатора современной сцены мирового уровня, поменявшего взгляд на театральное искусство в целом и поражавшего неслыханной яркостью своих идей.

В знаменитом театральном словаре Патриса Пави – имена трех представителей отечественного театра: режиссеров Всеволода Мейерхольда и Константина Станиславского и сценографа, благодаря которому произошли тектонические сдвиги в сценическом искусстве, Давида Боровского.

Понятно, что в Киеве во второй половине 1950-х годов и в первой половине 1960-х никто и предположить не мог, что за работами Давида Боровского скрывается будущий выдающийся сценограф мирового уровня, мастер, в значительной степени, по характеристике Юрия Роста, «определивший современные направления этого искусства».

Одно из основных достижений Давида Боровского – полное изменение устоявшегося представления о роли сценографа в создании спектаклей, всегда считавшегося «подсобной фигурой». Боровский, называвший спектакли плодом совместного, командного сочинительства, в котором принимают участие все имеющие отношение к постановке «действующие лица и исполнители», добился, по определению театроведа Аллы Михайловой, уникального соединения «острейшей условности с пронзительной жизненной правдой».

«С уходом Боровского, – считает режиссер Лев Додин, – мы потеряли мощный не только художественный, но и интеллектуальный, нравственный центр. Философ, мудрец, которого в театральном нашем мире за глаза и в глаза звали Ребе, – он был не только самым честным человеком, что сегодня, когда быть нечестным вроде бы нормально, особенно важно. Он саму работу не представлял себе вне нравственных категорий».

Боровский обладал редким для театрального человека качеством – безошибочным нравственным чутьем. Он всех соединял, не прилагая к этому малейших видимых усилий: одним только своим существованием.

Боровский, которому Создатель ввел сыворотку против лжи, признавал только простые и честные отношения между людьми, только правду. Он – для себя – делил людей на тех, кто, толкая тяжелую дверь, идет, не оглядываясь, дальше, и на тех, кто, пройдя, дверь придерживает ее, чтобы она не ударила идущего следом.

Боровский, оформивший более 150 спектаклей в разных странах, работал со многими режиссерами, в частности, с Ириной Молостовой, Владимиром Нелли, Михаилом Резниковичем, Анатолием Эфросом, Георгием Товстоноговым, Олегом Ефремовым, Иштваном Хорваи, Галиной Волчек…

И конечно же, с Леонидом Варпаховским, встреча с которым в Киеве стала для Давида едва ли не самой решающей в профессии и в жизни; с Юрием Любимовым, для которого Боровский стал полноправным соавтором в создании знаменитого Театра на Таганке; Михаилом Левитиным, с которым было сочинено немало спектаклей; со Львом Додиным, тандем с которым стал ярчайшим событием в театральной жизни страны.

«Художник и режиссер, – говорил Давид Боровский, – должны работать вместе и понимать друг друга. В идеальном случае их совместные идеи так сплетены, что непонятно, собственно: кто чьи интересы отстаивает»

Сотворчество Любимова и Боровского, создателей «золотого века “Таганки”», таким идеальным случаем и оказалось. Оно началось со спектакля «Живой», два десятилетия запрещавшегося к показу властями, но все равно остававшегося шедевром на все времена. Среди несомненных совместных таганских шедевров Любимова и Боровского – «А зори здесь тихие…», «Гамлет», «Товарищ, верь!..», «Деревянные кони», «Обмен», «Преступление и наказание», «Мастер и Маргарита», «Дом на набережной», «Владимир Высоцкий»…

Сценография высокого уровня включает в себя ощущение бесконечности. «…художник-иллюстратор старого театра, – говорил Марк Захаров, – начал на наших глазах обретать функции современного режиссера-постановщика. Что бы делал Юрий Любимов без Давида Боровского? Нашел бы другого Боровского?.. Скорее всего, бедствовал бы продолжительное время, и эстетика “Таганки” формировалась бы не столь успешным образом. Боровские просто так, как грибы после дождя, не растут».

* * *

Бесценным подспорьем в работе над этой книгой, не театроведческой, а биографической (не только для героя биографической, но и для театров, в которых он блистал, и для людей, с которыми работал), стали, конечно же, рассказы Давида Боровского из «Убегающего пространства», десятки его блокнотов, большей частью самодельных, с вклеенными страницами, карманного формата, переполненных карандашными записями, связанными с подготовкой спектаклей, номерами телефонов, фамилиями, сведениями о перемещениях по миру…

Выборка из них – заметки о людях, спектаклях, поездках, рисунки, портреты, наброски, часть из которых, никогда прежде не публиковавшихся, использована автором, – заслуживает, несомненно, отдельного издания, ставшего бы весомым дополнением к трем совершенно уникальным фолиантам, с любовью подготовленным к печати сыном Давида Львовича Александром Боровским: «КОСТЮМЫ», «МАКЕТЫ», «РИСУНКИ».

Подспорьем в работе стали, разумеется, и многочасовые разговоры с Александром Давидовичем Боровским, ярким продолжателем дела отца, одним из лучших художников мирового театрального искусства.

Несомненную помощь автору оказали основательные работы Виктора Березкина, Аллы Михайловой, Риммы Кречетовой о творчестве Давида Боровского, его спектаклях в драматическом и оперном театре; статьи Анатолия Смелянского, Константина Рудницкого; свидетельства и суждения Эдуарда Кочергина, Льва Додина, Сергея Бархина, Юрия Роста, Вениамина Смехова, Михаила Левитина, Нинель Исмаиловой, Алексндра Галина, Александра Тителя, Анаит Оганесян, Владимира Оренова…

Глава первая

Одесса – Сталинабад – Киев

Второго июля 1934 года в Одессе в семье Боровских-Бродских – Льва Давидовича и Берты Моисеевны – родился мальчик, получивший библейское имя Давид. Почему фамилия оказалась двойной, неизвестно. Под ней тем не менее жил Давид – она фигурировала во всех касавшихся его личности документах. Под ней живет и его сын Александр. Как-то Саша поинтересовался у отца о природе двойной фамилии. Давид молча пожал плечами.

Объясняя свое почтительное отношение к числу 13, Боровский записал в блокноте: «Родился я в Одессе на улице Успенской в доме № 13 и женился на Марине Писной, рожденной в марте 13 дня».

Когда Давид родился, улица, на которой жили его родители и сестра Татьяна (она была старше на три года), носила имя известного советского дипломата, многолетнего наркома иностранных дел СССР Георгия Чичерина. В начале же эта улица была Успенской, в честь собора Успения Пресвятой Богородицы. Название изменили спустя несколько лет после революции, а пришедшие в Одессу в 1941 году румынские власти переименовали ее в «улицу Антонеску». «Чичерин» вернулся в первый послевоенный год, а «Успенская» – в 1994-м, через несколько лет после того, как Украина стала независимым государством.

Время раньше исчислялось так: родителями Давида – «до» революции и «после» нее, Давидом и его сверстниками – «до» и «после» войны. Давид вспоминал («Вот, что помню про свое “до войны”») довоенную поездку с мамой в 1940 году из Одессы в Москву и покупку там небольшого детского двухколесного велосипеда – незабываемое событие для шестилетнего мальчугана, которому (и жене) отец, провожая их на вокзале, говорил: «Без велосипеда не возвращайтесь!..»

Ездить на велосипеде Давид научился быстро. Поначалу, правда, отец сзади придерживал за седло (спустя десятилетия Давид – и тоже поначалу – поступал так же, когда учился кататься Саша, а потом уже – в новом веке – опять же поначалу, велосипед придерживал Саша, когда за руль сел маленький Давид).

«По-моему, – рассказывал Давид, – я был один такой велосипедный счастливец на всю улицу. И бесконечное – дай покататься! И мне нравилось “угощать”. Что было особенно приятно – давать покататься и показывать, как работает главная прелесть велосипеда – звонок на руле. Как на взрослом велосипеде».

Одесский двор… Четкий, квадратный, окруженный четырех- и трехэтажными домами. Чугунная колонка воды в центре двора. Боровские жили в доме со стороны улицы Чичерина. Окна квартиры выходили во двор, со всех сторон замкнутый домами. «Каждый день своей довоенной жизни, – вспоминал Давид, – я видел эту колонку, возле которой постоянно крутились взрослые и дети. Вокруг нее кипела жизнь». Где бы потом Давид ни видел – в Киеве, Херсоне, Венеции или Париже – водяные колонки, называл их «родными». Они появлялись и в оформленных им спектаклях, в частности, в «Медее»…

Еще из довоенных событий – переезд семьи Боровских-Бродских (говорили: на год или больше) в присоединенную Бессарабию – Льва Давидовича отправили туда по работе. И – скорое, на последнем пароходике, возвращение в Одессу: началась война, отменившая все планы. «В небе, – рассказывал Давид, – гул самолетов. Бомбы. Взрывы. Крики растерянных людей, бегущих в поисках бомбоубежища. Уход отца на фронт. Считалось: месяца на два или четыре. Так говорили почти все».

Запомнились мальчугану воздушные тревоги. После одной из них, когда мама, сестра и он оказались в бомбоубежище, исчез его велосипед. Во двор завезли песок – гасить «зажигалки», которые бросали с самолетов. Самые маленькие (и Давид в их числе), гордые полученным заданием, ходили по квартирам собирали чулки и носки, набивали их песком, завязывали и волокли эти «ноги» на чердак, откуда ребята постарше переносили «изделия» на крышу.

Сухой и жаркий дух чердака – от раскаленной крыши – Давид помнил всегда. И – «болванки»: набитые песком чулки и носки. Помнил и хотел однажды («Я все еще не могу дождаться», – говорил) повторить на сцене и «ноги» с песком, и белые женские береты, выстиранные и надетые на тарелки.

Да не все то, что сверху, – от Бога,

И народ «зажигалки» тушил;

И как малая фронту подмога —

Мой песок и дырявый кувшин.

«Балладу о детстве» Владимир Высоцкий, с которым Давид подружился, когда работал на Таганке, исполнил однажды у Боровских дома. Это было первое исполнение только-только написанной песни. Давид рассказал тогда Владимиру о своей «малой фронту подмоге»… Высоцкий пел и про его, Давида, детство.

Берта Моисеевна рассказывала сыну, как они в панике покидали Одессу, когда немцы были уже в двух шагах от города. С сумкой с документами и самыми необходимыми вещами и лекарствами в одной руке и с детьми – в другой, она металась между перронами вокзала, внутри огромной толпы перед закрытыми вагонами, с которых срывали задвижки и в которых обнаруживали подготовленные к вывозу из города заводские станки в опалубке, какое-то железное оборудование.

В отчаянии Берта Моисеевна – ей исполнилось тогда 39 лет – бегала вместе со всеми от вагона к вагону и едва не опустила руки, в один из моментов остановившись. Она бы и опустила их, но помог какой-то крепкий мужчина. Без лишних слов он поднял в вагон Таню и Давида, а потом – Берту Моисеевну. Они забились между станками и отправились в долгий путь.

О вагоне-теплушке Давид рассказывал писателю Михаилу Рощину, с которым жил в общежитии в Москве. Рощин в 1973 году написал пьесу «Эшелон». «Когда Боровский, – вспоминал Анатолий Эфрос, ставивший в 1975 году «Эшелон» во МХАТе, – делал декорации к спектаклю, он говорил мне, что это его долг перед памятью матери. Он сам ехал когда-то в таком эшелоне и что-то до сих пор тревожит его память. И вот он сделал макет, который создан его сосредоточенным чувством, чувством по поводу именно этого конкретного случая, а не потому, что такая мода, такое течение и так далее. В том, что он делает, есть конкретное тепло».

Фрагмент вагона-теплушки военных лет Давид разместил на сцене. Жестокий военный быт – возможная причина жесткости макета. Быт этот художник до отказа заполнил точными деталями, навсегда – свойство экстремальных ситуаций – застывшими в детской памяти.

Из 600-тысячного населения Одессы, седьмого по численности города в СССР, к середине августа 1941 года в городе осталось чуть более 300 тысяч человек. Остальные ушли на фронт или, как Боровские, эвакуировались из осажденного города, подвергавшегося постоянным бомбардировкам и пулеметным обстрелам из самолетов.

До Сталинабада (ныне – Душанбе) добирались несколько недель. С пересадками в Новосибирске и Ташкенте.

Сталинабад той поры описан в дневнике Евгения Шварца, приехавшего в столицу Таджикистана по приглашению Николая Павловича Акимова, главного режиссера Ленинградского театра комедии, работавшего в этом городе в период эвакуации. «Сталинабад, – записал Шварц, получивший в театре должность заведующего литературной частью, – поразил меня. Юг, масса зелени, верблюды, ослы, горы. Жара. Кажется, что солнце давит. Кажется, что если подставить под солнечные лучи чашку весов, то она опустится… На крышах кибиток растет трава».

В Сталинабаде Таня и Давид пошли в школу. Давид – в первый класс. Местные дети собирали для приехавших детей белье, одежду, обувь, учебники. Срочно созданная «Сталинабадская городская чрезвычайная комиссия по определению ущерба, причиненного гражданам СССР немецко-фашистскими оккупантами и их сообщниками» принимала заявления граждан, эвакуированных в Сталинабад, о причиненных им убытках. Берта Моисеевна заявление подала, и Боровские получили компенсацию – деньгами, одеждой и продуктами.

Ни город, ни школа Давиду не запомнились. Город – разве только арыками и фруктами. А школа – грандиозной домашней поркой, устроенной мамой.

Берта Моисеевна все бросила на то, чтобы дети были накормлены, напоены и одеты и, порой выбиваясь из сил, работала в двух, а то и в трех местах – занималась уборкой, стиркой, подрабатывала преподаванием русского языка. Однажды в школе, в которой учился Давид – уже во втором классе, – объявили сбор средств для Красной армии. Кто сколько сможет. Дети должны были сообщить об этом родителям. Давид маме не сообщил. Он знал, где у нее лежат заработанные ею деньги, взял всё и отнес в школу. И был выпорот, запомнив «экзекуцию» на всю жизнь. Не затаив в глубине души обиду, а – запомнив. Как важный урок.

В Сталинабаде Боровские столкнулись со сложностями эпидемиологической обстановки, возникшей из-за наплыва беженцев, – более 140 тысяч человек со всей страны! – и вызвавшей угрозу паразитарных тифов, дизентерии, гриппа, вирусного гепатита и малярии. Первая вспышка сыпного тифа и дизентерии была зафиксирована в столице республики в декабре 1941 года. В январском постановлении горсовета «О мерах борьбы с распространением инфекционных заболеваний в городе Сталинабаде» говорилось: «Все граждане, приезжающие в г. Сталинабад, обязаны пройти санобработку при городской бане № 2, причем установить, что без справки прохождения санобработки им запрещается проживать в гостиницах, общежитиях, на частных квартирах. За невыполнение настоящего решения виновные подвергаются штрафу в размере до 100 рублей или исправительно-трудовым работам до 30 суток…» В Душанбе были спешно организованы круглосуточные бани, дезинфекторы и прачечные; места общественного пользования обрабатывались, людей в буквальном смысле слова проверяли на вшивость, а больных с лихорадкой и температурой – изолировали.

Берта Моисеевна, Таня и Давид, несмотря на то что они уже проживали в городе – в бараке на улице Чехова, – до момента появления этого постановления, прошли в школе необходимую санобработку. И – проскочили (одно из любимых слов Давида).

Поначалу из эвакуации Боровские собирались вернуться в Одессу. Выяснилось, однако, что единственным неуцелевшим домом на Чичерина был дом 13: возвращаться было некуда. Льву Давидовичу к тому же предложили в Киеве работу, связанную с восстановлением города, – по строительной части (в армии он был инженером-строителем). Потому и остались там жить.

Первый раз после войны Давид приехал в Одессу из Киева летом 1953 года. Довольно долго оттягивал визит во двор своего детства. Объяснений этому не было. Пошел только перед самым отъездом. Тихая зеленая улица. Нашел дом. Не тот, в котором жили, а отстроенный новый. Двор не изменился. Колонка с капающей водой была на месте. На лавочке возле подворотни сидели, вспоминал Давид, «три пожилые дамы». Он знал, что в Одессе к женщинам обращаются «мадам». Так и обратился. И стал расспрашивать о довоенных соседских мальчиках-сверстниках. Давида дамы после наводящих вопросов вспомнили. «Вспомнили, – рассказывал он, – мою маму – “мадам Боровскую”. Продемонстрировали, перебивая друг друга, мой – “частый”, как они его назвали, – крик-просьбу, обращенный со двора в открытое наше окно третьего этажа: “Мам! Хлеб с маслом и вареньем!..” Мама готовила это “пирожное”, и я бегал за ним по лестнице. Есть его полагалось во дворе. Медленно. Удивительно, но во взрослой своей жизни я к сладкому остался довольно-таки равнодушен».

Запомнилось Давиду довоенное лакомство: хлеб с маслом, поверх которого обильно накладывалось абрикосовое или вишневое варенье («Варение варенья, – говорил Давид, – было особым одесским умением…»). Дома стеклянные цилиндры с вареньем с завязанными белой бумагой горловинами прятались в серванте на недоступной (даже если встать на стул) высоте.

Однажды где-то за границей Давида, рассказывал он, «дернуло памятью, как электричеством»: за завтраком в гостинице на хлебе смешались масло с джемом, и он молниеносно вспомнил себя, шестилетнего. Память вкуса или вкус памяти?

По Байрону: «Ощущение прошлого даже со всеми скорбями и печалями неизбежно сентиментально».

Давиду удивительно было узнать о том, что это лакомство, хлеб с маслом и вареньем, – tartine de beurre et confiture – обожают французы. «Ничего, впрочем, – смеялся, – удивительного в этом нет: ведь Одессу основал, так, во всяком случае, считают сами одесситы, многолетний генерал-губернатор города, француз герцог де Ришелье…»

Всякий раз, приезжая в Одессу, Давид Боровский непременно шел на родную улицу. В блокноте за 2000 год помечено: 2 мая, вторник, Чичерина, 13. Боровский прилетел тогда в город – один из самых театральных в России до революции – на три дня по делам в Русский драматический театр. В тот приезд он узнал о возвращении улице ее исторического имени («во внутреннем флигеле осталась надпись «Чичерина, 13»), заметил, что «колонку воды во дворе убрали», а от гигантского каштана остался лишь ствол метров в пять высотой – «памятник».

Когда я стал интересоваться «биографией» улицы, на которой родился и несколько лет жил Давид Боровский, в одном из справочников обнаружил рубрику «Известные жители». В ней фигурирует лишь один человек, проживавший в доме № 127, – «Исаак Гроссман, известнейший одесский футбольный болельщик».

Давид о таком «соседстве» не ведал, но о Гроссмане, достопримечательности города, был наслышан и рассказывал мне о «потрясающем футбольном болельщике», которого знала «вся Одесса», называвшая его «королем болельщиков». Гроссмана считали таким же знаменитым, как ведущих игроков местных команд. Каждый, наверное, посетитель одесского стадиона был осведомлен о том, кто постоянно – раз и навсегда – занимает седьмое место в пятнадцатом ряду на трибуне № 38.

«Дерибасовской как улицы, – записал в 2000 году Давид, – больше нет. Есть зона. Пешеходная дерибасовская зона. Чуть-чуть “Versaci”, чуть-чуть “Cristian Dior”. Большой “Макдоналдс”. Игровые автоматы стоят на тротуарах. Dolche vita. Бродит старый музыкант с саксофоном. Играет блюз. Затем с банкой, бренча мелкими деньгами, обходит часть улицы». Звонивший Давиду в гостиничный номер по телефону человек говорил: “Слушай сюда”».

В отеле «Пассаж», в 335-м номере которого Давид жил, его «достал» запах карболки. Он называл его «запахом социализма». Одесса не была бы Одессой, если бы на стекле центрального гастронома не была бы начертана надпись: «Внезапно низкие цены». И чуть ниже – «Наши гири самые тяжелые».

Он рассказывал, как в грустном состоянии поздно вечером один ехал на трамвае, механически отдал женщине-кондуктору денежки за проезд и так же механически спросил: «А билет?» И был счастлив («Так хорошо стало на сердце от осознания того, что Одесса еще живет»), когда получил в ответ: «Вам нужен билет или поехать?..»

В начале мая 2004 года Боровский лежал в берлинской клинике – проблемы с сердцем. Тогда же в одном из его блокнотов появился вопрос: «Сколько осталось жить?» Это вовсе не проявление мнительности, а желание – для себя – понять: сколько? что задумывать?.. Да и раньше вопрос этот возникал – в Венгрии, в октябре 1988 года, после осмотра у профессора Золтана Сабо («Он удивился, – рассказывал мне Давид, – когда я поинтересовался у него, не родственник ли он знаменитого футболиста киевского “Динамо” Йожефа Сабо? Стал про динамовца расспрашивать. Но – не родственник…») и процедуры коронарографии в Институте коронарной и сосудистой хирургии.

Три четверти окна его больничной палаты № 3 в клинике в Берлине закрывал киевский каштан, усыпанный свечами белых соцветий. «Ничего удивительного, – записал Давид. – В начале мая каштаны всегда свободно обряжаются – чуть нахально и похотливо. Удивительно, что каштан – в Берлине».

Рядом с Давидом в палате Владимир Алекси-Месхишвили, «великий кардиохирург, профессор». Он, ироничный в жизни, предельно серьезен: «Вдохни… не дыши… дыши…» А под окном, рядом с каштаном волновалась Марина. «Ужас как волновалась!» – записал Давид в дневнике. И послеоперационный анекдот от Алекси-Месхишвили, возглавлявшего в единственном числе группу поддержки Давида, записал: «Доктор – больному: курить бросить, пить тоже, никаких женщин. Больной: но я же мужчина! Доктор: бриться можно…»

Операция была сложной, волнение Марины «ужас как!» вполне объяснимо, и, к счастью, все тогда и в Берлине, и после него прошло удачно.

Дни, когда его беспокоило сердце, Давид помечал в блокноте небольшим нарисованным сердечком или же – «хрен. день».

«Два месяца назад, – записал Давид в блокноте в мае 2000 года, – умерла соседка из квартиры рядом, справа. Вчера умерла соседка из квартиры напротив, слева. “Вилка”, как говорят артиллеристы».

…В начале мая 1945 года под таким же каштаном в Киеве лежал кирпич – кон с кучкой мелких денег. Метров с шести мальчишки, и Дэвик среди них, швыряли тяжелую монету – «биток», стараясь угодить как можно ближе к кону. Игра называлась «коци».

Из окон дома, в котором жил Давид, стали кричать: «Победа! Войне конец! Над Берлином красное знамя!»

Неподалеку от дома, на Бессарабской площади, был крытый рынок. «Я, – записал Давид в берлинской клинике, – с пацанвой часто подбирал у рыночных ворот картошку под грузовиками. Мы, хоронясь от охранников, отдавали ее пленным немцам, разбиравшим развалины Крещатика… А вчера немецкий доктор Штефан Дрейссе “ремонтировал”, помогая мне, мои коронарные сосуды: в трех основных коронарах, в пяти местах. Устранял опасные сужения, как сантехник на улице в открытом люке канализации стальной проволокой пробивает закупорившуюся трубу. Сердцу должно стать легче…

Мне хочется думать, что тогда, 59 лет назад, его отцу я тоже помогал выжить…»

Крещатик, его развалины, пленные немцы вспоминались, по рассказам Давида, в Германии постоянно.

Как-то Любимова и Боровского пригласили в Оперный театр Нюрнберга для постановки оперы Луиджи Ноно «Под солнцем яростным любви». Речь шла о повторе спектакля, созданного в 1975 году для «Ла Скала».

Юрий Петрович и Давид Львович прилетели на десять дней – познакомиться с театром и договориться о сроках. «В последний вечер, – рассказывал Давид, – мы были званы на дружеский ужин. К нам присоединился и режиссер оперы. Он оставил свой “мерседес” у театра, и мы зашагали по узким улицам в кабак.

Выглядел этот режиссер замечательно. Ладная фигура. Черный мягкой кожи пиджак. Седой ежик волос рифмовался со светло-серым тонкой шерсти свитером под горло. Кожа и замша были в те годы вожделенной мечтой режиссеров, артистов, художников…»

Поздно ночью возвращаясь из ресторана, заговорили о футболе. Давид упомянул киевское «Динамо», которое в те годы, обыграв в Суперкубке УЕФА[1] знаменитую мюнхенскую «Баварию», получило известность на континенте. И добавил с гордостью, что сам он – из Киева.

«Тут мой красавец, – вспоминал Давид, – застыл. “О Киев! – воскликнул он. – О плен!” И рассказал, как разгребал завалы на Крещатике. Вспомнил и рынок. И всё с восторгом… Восторгом! Он просто трепетал от радости.

Тут наступила очередь обомлеть и мне. Сколько пленных там с киркой ковырялись в кирпичах… Может быть, я его видел… Может быть, давал ему картошку, подобранную у рынка… Его кожаный пиджак перепутался с пленными немцами, картошкой, дворовыми друзьями на погорелище Крещатика…

Подошли к театру. Пожелали друг другу спокойной ночи. Седой ежик сел в свой “мерседес” и укатил. Мы двинулись дальше, в гостиницу».

Накануне в костюмерной нюрнбергского театра долго искали ткань, похожую на русское шинельное сукно. Вдруг шеф мастерской не без гордости бросил на огромную плоскость стола маленькую солдатскую шинель. «Настоящая! Настоящая! – все повторял он. – Дас ист руссиш!» А Давид смотрел и смотрел на старенькую, пропитанную землей и гарью… Где этот солдатик? Ведь костюмерная – в Оперном театре Нюрнберга. Ни в какой другой костюмерной…

«Я вот сейчас вспоминаю и думаю, – размышлял Давид: – вполне возможно, что среди пленных, которых я видел каждый день, был и десантник, убивший Женю Комелькову». Из «А зори здесь тихие…».

Неизгладимое впечатление на одинадцатилетнего Давида произвела публичная казнь в центре Киева, на площади Калинина (сейчас площадь Независимости – майдан Незалежности. – А. Г.) нацистских преступников.

Подсудимых было 15. Суд проходил с 17 по 28 января 1946 года в киевском окружном Доме офицеров. 12 человек приговорили к смертной казни через повешение, троих – к каторжным работам: от пятнадцати до двадцати лет.

«Вся площадь Калинина была тогда заполнена, – вспоминал Давид Боровский. – Море голов, все, кто мог, находились здесь (на площади и примыкавших к ней улицах – свыше 200 тысяч человек, согласно официальным данным. – А. Г.). Казнь притягательна. Такой жестокий театр. И ведь мало кто в ХХ веке может сказать, что присутствовал при публичной казни на площади. Война недавно закончилась, и антинемецкие настроения были еще настолько сильны, что перевешивали все человеческое. А потом, это ведь были не те несчастные, которые разбирали развалины на Крещатике. Эти сами отдавали приказы, и скольких по этим приказам тогда перевешали…

Ритуал потрясающий. Театральный. Виселица была как у декабристов – одна с двенадцатью секциями. Петли уже были приготовлены. Мы, пацаны, с Крещатика наблюдали, как все это строилось. Зима. Промерзли. Но уйти было невозможно, место удобное займут».

Давиду запомнилось, что подъехали 12 «студебекеров». На каждом – один приговоренный. В наручниках. Все в серо-зеленых шинелях. Каждого держали двое солдат, одетых в белые полушубки.

«Студебекеров» на самом деле было шесть. Машины подъехали под площадку с виселицами. В кузове каждой машины на соломе лежали двое приговоренных. Их подняли.

«Один солдат, – рассказывал Давид, – сидел на перекладине виселицы и ногой пробовал крепость веревки. На всю площадь через усилители зачитали приговор. На немецком языке – тоже. Солдаты нацепили на каждого петлю. Как только прозвучало: “Приговор привести в исполнение”, – машины синхронно отъехали…

Любопытство пересиливало все. Мало того. К вечеру пацаны разнесли слух, что одного немца раскачали и он рухнул. И мы опять побежали смотреть. Но опоздали. К тому времени все исправили».

На самом же деле веревка не выдержала тело подполковника Георга Труккенбрада. Оборвалась. С давних времен по неписаным правилам такому приговоренному, под тяжестью которого оборвалась веревка, даровали жизнь («Расстреливать два раза уставы не велят!» – пел Высоцкий). Но только – не в этом случае. Многотысячная толпа не поняла бы – разорвала бы даровавших… Быстро достали новую веревку и еще раз повесили военного коменданта Первомайска, Коростышева и Коростеня.

…Купаться на Днепр, на левый берег которого желающих поплавать и позагорать переправляли на баржах, Давид с дворовой своей компанией не ходил. Жара между тем вынуждала их искать в городе воду для того, чтобы окунуться, и они облюбовали для себя фонтан возле Театра имени Ивана Франко – единственный в то время действующий фонтан в городе. Родители были спокойны: на Днепре постоянно тонули, особенно дети.

«Говорили, – рассказывал Давид, – о коварном дне. Дно, изрытое воронками от взрывов и заваленное военной техникой, водоворотами затягивало ныряющих… А мы барахтались, пока кожа не становилась гусиной и не стучали зубы… Сушились и загорали рядом, развалившись на декорациях, часто лежавших у театра. Деревянные конструкции, обитые фанерой, от солнца нагревались, и мы блаженствовали, пока нас не сгоняли. Мог ли я тогда, лежа на декорациях с закрытыми глазами, знать, что придумывать и строить именно их станет моей профессией со счастливым поворотом судьбы… Смешно было много-много лет спустя, проходя мимо этого фонтана, видеть довольно-таки маленькую тарелку с вазой в центре, заполненную мусором и сухими листьями…»

Давид вспоминал, как рядом с фонтаном, во дворе, он, исполнитель-декоратор соседнего с франковским Театра имени Леси Украинки, подрабатывал, освежая спиртовым лаком мебель из спектакля «Сирано де Бержерак» для гастролировавших в Киеве вахтанговцев. И часто видел, как толпы киевлян и киевлянок караулили популярных московских артистов. Особенно охотились за Целиковской. «Так вот, – рассказывал Давид. – На том самом месте, где мы пляжились на декорациях, стоял Юрий Любимов, любимец народа, обаятельнейший Ромашишка из фильма “Беспокойное хозяйство” (Любимов в фильме Михаила Жарова сыграл роль французского летчика Жана Лярошеля. – А. Г.), окруженный восторженными театралками… Мог ли я, нанося на старую мебель глянец, знать, что настанет время, когда мы с Любимовым в Риме будем бросать монетки в фонтан Треви, загадав хотя бы еще разок вернуться в этот Вечный Город…» (В «Сирано…» тогда, поставленном в театре в эвакуации в Омске, Любимов не играл; его ввели в спектакль – в роли Сирано – в 1951 году.)

Так что впервые – это о тайне предназначения – Боровский и Любимов увиделись в центре Киева возле единственного в городе работающего фонтана. Впрочем, глагол «увиделись» к точности никакого отношения не имеет. Юрий Петрович мог, понятно, увидеть юного Давида, как и всех, кто тогда находился рядом. И – увидел. Но, разумеется, не запомнил: что ему до тех, кто случайно оказался рядом. Давид же увидел и запомнил. Не только потому, наверное, запомнил, что судьба затем свела его с выдающимся режиссером на долгие годы. А потому еще, что Боровский обладал феноменальной зрительной памятью, «этажи» которой были переполнены деталями, порой совершенно необъяснимыми (зачем это?), казавшимися случайными, но вдруг, в самый неожиданный момент, всплывавшими и становившимися в работе важными.

И еще – по касательной – к тайне предназначения.

Из раннего детства у Давида осталось о театре только одно воспоминание: билет на дневной спектакль, купленный мамой заранее, стоявший в серванте за стеклом, приближавший событие.

Первый раз в жизни Давид побывал в театре в 1946 году, причем – в Театре имени Леси Украинки. Он запомнил обрывочно, что там, далеко внизу, на сцене, показывали во время воскресного дневного представления что-то про войну, про оборону Севастополя, артисты были в тельняшках и с автоматами, гремели взрывы, свистели пули…

Но в памяти накрепко остались обстоятельства, приведшие Давида в театр, на первый в его жизни спектакль. Инициатором похода туда выступил товарищ из дворовой компании – Толик. Он всегда был при деньгах. У его отца была лавка на Бессарабском рынке. «После освобождения Киева, – рассказывал Давид, – возродилась частная торговля, что-то вроде нэпа двадцатых годов. В базарных местах – колоссальные скопления людей, еды, одежды, фарфора. Роскошные фарфоровые сервизы расставляли прямо на земле, под ногами…»

На нэп, впрочем, это походило гораздо меньше, чем на ситуацию, возникшую в Советском Союзе в конце так называемой перестройки, после развала страны – в первой половине 1990-х годов, когда очень многие люди – для того, чтобы выжить, – продавали все, что только можно было продать, устраивая импровизированные рынки в центральных районах городов. И роскошные фарфоровые сервизы вновь можно было обнаружить прямо на асфальте, под ногами.

…Толик подворовывал деньги у отца. Небольшие. Но однажды украл крупную сумму: купил всем приятелям по карманному электрическому фонарику («Недоступной – по стоимости – нашей мечте. Счастью нашему трудно было поверить», – говорил Боровский), батарейки к ним и по две маленькие лампочки. Затем Толик одарил каждого конфетами из только-только открывшегося на Крещатике Центрального гастронома, купил всем билеты на театральное представление и протягивал друзьям – одну за другой – шоколадные плитки, от которых они отламывали по кусочку.

Мог ли тогда Давид представить, что театр этот на многие годы станет его родным домом и останется им навсегда.

Первые годы после войны Давид жил в Киеве напротив Бессарабского крытого рынка – в одном из старейших городских районов, известном с конца XVIII столетия: на Бессарабской площади, названной так в свое время в «честь» вина, привозимого торговцами из Бессарабии. В двух шагах – Крещатик. Давид называл его «нервом Киева». Таким же, как Невский проспект в Ленинграде.

«Даже не верилось, – вспоминал Боровский, – что это рынок. Скорее цирк. В украшающих его барельефах – животные (правда, быки и коровы). Построен в начале ХХ века в стиле модерн. Внутри стальные клепаные фермы держат стеклянный купол. Фасад, прямая его сторона, обращена на Крещатик, а овальная – на Бессарабскую площадь с уцелевшими домами и развалинами».

На площади по всему полукружию рынка стояли пильщики и рубщики дров. Вооруженные двуручными пилами, топорами и колунами, зубья которых «прятались» в деревянных чехлах. Некоторые – с «козлами». Большинство работали парами, «артелью». Но были и единоличники. Видел Давид среди них и однорукого.

Ремесло это пользовалось большим спросом. Летом и осенью киевляне запасались топливом. На Бессарабке рубили, пилили, укладывали – за отдельную плату – в сараях. В подвалах («Эти подвалы, – вспоминал Давид, – пользовались особым вниманием дворовой пацанвы») каждая квартира имела сарайчик.

Многих пильщиков и рубщиков Давид хорошо знал. Во дворе их дома, как в одесском дворе, была колонка с водой. Артельщики собирались вокруг нее на обед. «Обедали, – вспоминал Давид, – все больше одним и тем же. Поллитровку фиолетового денатурата вливали в горло из бутылки и сразу запивали, примкнув обожженные рты к сильной струе воды. Внутри, мол, разбавится. Затем раскрывали газетный кулек с серебряной тюлькой и тут же на земле, усевшись вокруг, расхватывали руками… Иногда просили у матери стакан: мы жили на первом этаже».

В художественную школу Давид попал благодаря маме, почувствовавшей, что сын может отбиться от рук. Почти каждый вечер среди пацанов клич: «Ну, пошли на Крещатик?» «Вся жизнь пацанская, – говорил Давил, – проходила на Крещатике, который лежал в развалинах. Но время все равно было восторженное: победное». Продукты продавали по карточкам, но это дополнялось бойкой торговлей: распродавались американские продуктовые посылки. «Чтобы добыть деньги на конфеты и прочую соблазнительную мелочь, – рассказывал Давид, – мы занимались промыслами. Иногда рискованными. Мы ходили по подвалам, вскрывали в сарайчиках замки, искали бутылки. Потом их мыли и сдавали за большие по нашему тогдашнему пониманию деньги. Торговали папиросами: покупали “Катюшу” в пачках, а продавали по одной, и получался “навар”. Как говорят американцы, “кэшевый бизнес”, живые деньги. Про детский послевоенный промысел есть у Солженицына, кажется, в “Круге первом”: пацаны папиросами торгуют. Патроны собирали, их много в развалинах оставалось».

А еще мальчишки чистили сапоги. Солдаты и офицеры в те времена были в чести: защитники Отечества! При виде военной формы тогда все млели. Ребята делали специальные подставки и садились со щетками на Крещатике. Давид тоже сколотил подставку и пошел со всеми вместе. «Но пойти-то я, – вспоминал, – пошел, а сесть не смог, не сумел себя перебороть. Папиросками торговал, это еще так, ничего. Потом мы елочные игрушки клеили. В магазинах их тогда не было, и у нас хорошо раскупали».

В школе и на Крещатике пацаны занимались «стрельбой» из школьных ручек. Ручки представляли собой трубочки, с одной стороны в которую вставлено перо, с другой – карандаш. Перо и карандаш вынимали. Жевали бумагу и катышками обстреливали девчонок. Учителя, поймав на «месте преступления», жестоко наказывали.

«На Крещатике же, – рассказывал Давид, – совсем садистическое развлечение было. По праздникам движение транспорта там останавливалось. Шла сплошная толпа: народное гулянье, салют. Мы к таким праздникам готовились страшно. Делали подобие рогатки: резинка, скобка из проволоки. Целью служили женские задницы. Выбирались девицы, которые были при ухажерах. Удар. ‘А-а-а-а-а!!!” А мы растворялись в толпе. Такая была забава. Если бы поймали, избили бы».

Детство зачастую связано с риском. Редко у кого оно проходит без несчастных случаев, и не всех судьба спасает. Давид вспоминал, как однажды поздним вечером он бежал с другом Вадимом Игнатовым за трамваем. Они опаздывали в кино на последний сеанс. Трамвай уже подходил, мальчишки разогнались, чтобы успеть. И вдруг Вадим – хлоп «с катушек». И в тот же миг Давида будто топором по рту. Там стоял деревянный электрический столб, и от него тянулся трос, который его держал. В темноте на этот-то трос ребята и налетели со всего маху. Вадиму садануло рядом с глазом, а Давид врезался ртом, его разорвало. Кровь. Больница. Скобы. Бинты.

Когда Давид пришел домой, мама чуть в обморок не упала. Потом долго ходил весь забинтованный. Месяц питался одним бульоном, пил его через макаронину. Если бы бежал на полшага в сторону, удар пришелся бы по горлу. Известный театральный критик Анатолий Смелянский, делясь впечатлениями от интервью с Давидом Боровским летом 2005 года для телепрограммы «Растущий смысл», вспоминает «редкостно выразительное лицо художника», его извилистую верхнюю губу, что «помогало неподвижной нижней оформлять, вернее, процеживать словесный поток». Неподвижность нижней губы – следствие той самой погони за трамваем.

Мама не могла по-настоящему заниматься Давидом, искала, как он говорил, «куда меня можно пристроить. Деть». Тане, сестре-инвалиду, становилось все хуже и хуже. Умер отец Давида. Он долго лежал в госпитале, сказывалось ранение легких, полученное на фронте. Когда выходил из госпиталя, врачи категорически запретили ему курить. Лев Давидович держался какое-то время, а потом не выдержал. Закурил. И – умер. Давид, к слову, не курил до пятидесяти двух лет. Потом закурил. Курил и бросал. Курил и бросал. Когда прихватило сердце, бросил окончательно. Известная фотография Виктора Баженова, на которой Боровский с сигаретой, висит во МХАТе, в портретной галерее.

Давид, как и многие дети, пытался что-то рисовать, и Берта Моисеевна, узнав о существовании художественной школы, где кроме специальной была и общеобразовательная программа, решила Давида туда отдать. Это не походило на стремление многих родителей непременно «отдать» своих детей – а вдруг что-то получится? – в музыкальные, художественные и спортивные школы. Она поступила так от безысходности. Хотя желание рисовать у Давида было. Он даже походил немного в студию при Дворце пионеров, но что-то там ему не понравилось, и учиться в пятом классе он начал уже в художественной школе.

Игнатов был одним из однокашников Давида по художественной школе. Спустя годы Боровский устраивал Вадиму, замечательному художнику, блестящему знатоку кинематографа (Давид часто отправлял ему в Киев кассеты с фильмами), выставку в Москве. Одну из картин тогда приобрел Владимир Высоцкий. 30 июля 2004 года в Киеве состоялась выставка работ Игнатова. «Затем, – записал Давид, – у Коли Рапая с Ромой Балаяном, Вадимом и Инной событие это отметили. Из художественной школы, из нашего 5-го класса – Игнат и я. И фсё…»

Учиться Давиду там нравилось, но, правда, только рисованию. «Замечательным, – вспоминал он, – было, что в классе всего одиннадцать человек, а в общеобразовательных школах набиралось по тридцать – сорок. А потом школа эта находилась при Художественном институте, над Подолом (старинный район Киева. – А. Г.). Институт давал представление, кем ты можешь стать. Кругом ходили начинающие живописцы, скульпторы. У нас были натурщицы, натурщики. Уже какая-то богемная жизнь зарождалась. Мы взрослели быстрее, чем ученики обычных школ. Конечно, как и они, пропадали на улице, бегали, играли в футбол, но у нас возник еще какой-то свой круг интересов, связанный с будущей профессией. Помню, как мы впервые узнали, что были не только передвижники. В школе нам не выдавали “опасных” альбомов. Тогда мы записались в библиотеку Академии наук. Там в кабинете изобразительных искусств работали две удивительные женщины, одна из них заведовала отделом. Они радовались, что ходят мальчишки, и такие нам книги давали! Мы увидели совершенно невероятных художников. Вот это было настоящее образование, как бы нелегальное, вне школы. Но мы позволяли себе что-то тибрить. Сил не было удержаться, хотелось и другим показать, какие есть вещи…» Больше всего Давиду нравились занятия по композиции. Он получал приличные оценки.

Одним из соучеников Давида по Художественной средней школе имени Тараса Шевченко был Аким Левич. Давид учился классом младше. «Уже в те годы, – вспоминал Левич, – Давид был сдержанным, разговорить его было трудно». Давид и Аким часто встречались после того, как Боровский устроился на работу в театр. Их сблизила музыка. В магазинах тогда купить то, что им хотелось бы слушать, было почти невозможно. Они шли на рынок. Старушки продавали довоенные пластинки. Аким с Давидом, им было по 14–15 лет, скупали эти пластинки у старушек по три рубля и слушали, запершись в кладовке большой коммунальной квартиры, в которой жил с родителями Левич.

Однажды Давид предложил устроить «настоящее прослушивание» в театре. Аким, которому сама идея казалась странной, считал, что «запрещенная», по его мнению, музыка годится только для кладовки.

Они притащили в размещавшуюся под сценой театральную радиобудку две авоськи с пластинками и устроили в середине дня концерт. Постепенно в зале собрались актеры старшего поколения и молча слушали музыку, заняв первые ряды. Никто не переговаривался. Кто-то объявлял негромко: Горовиц, Сканини, Бах…

Повзрослев, Аким с Давидом встречались реже. Приезжая в Москву, Аким редко заставал друга дома. Запомнилась ему одна случайная встреча в Киеве. Боровский приехал из Голландии. Находясь под впечатлением от юбилейной выставки Рембрандта, он вдруг разговорился: «Представляешь, любую его работу выставь на авангардной выставке – и от этой выставки ничего не останется!» «Я, – рассказывал Аким Левич, – про себя поразился: как широко мыслит человек без образования, с откровенным имиджем авангардиста!»

Аким Левич – один из авторов (вместе с Юрием Паскевичем и Александром Левичем) памятника скорби «Менора», установленного 29 сентября 1991 года в пятидесятилетнюю годовщину первого массового расстрела евреев в Бабьем Яру в Киеве.

Глава вторая

Прикосновение к театру

…Сестра по-прежнему была в больнице. Мама заболела и тоже оказалась там. Четырнадцатилетний Давид остался дома совершенно один, без средств к существованию, а ведь надо было еще и передачи заболевшим носить.

Известный в мировом спорте японский волейбольный тренер Хиробуми Даймацу говорил: «Если ты в молодости не испытал трудностей, то их стоит купить за большие деньги, ибо те трудности, которые ты преодолел, всегда будут вспоминаться тебе и помогать в борьбе за жизнь».

Давида огромные трудности, которые кого угодно могли заставить опустить руки и брести, куда глаза глядят, одолевали «бесплатно». Он начал думать, как заработать деньги, и вспомнил, что отец одного из приятелей работает кем-то в Театре имени Ивана Франко. «Мне, – рассказывал Давид, – пришло в голову, что, поскольку я рисую, может быть, меня возьмут туда, где делают декорации. Про декорации я знал, потому что иногда у здания театра рядом с фонтаном мы на них загорали. Я не собирался бросать школу, думал просто подрабатывать, чтобы как-то жить. Вечером пошел к Шурику, поговорил с его отцом. Тот предложил: “Приходи завтра в театр”. Я пришел, и он отправился узнавать в декорационный цех. Я ждал. Потом он вышел: “Никто не нужен. Нет вакансии”».

Давид растерялся. Отец Шурика это заметил и сказал: «Ты не горюй, сходи в Театр Леси Украинки». Давид «поплелся» туда, хотя, говорил, «там-то у меня никого знакомого не было». На вахте служебного входа он спросил, нельзя ли поговорить с заведующим декорационным цехом. Его позвали. Это был Николай Юлианович Савва. Давид объяснил, что учится в художественной школе и что ему нужно зарабатывать деньги. На его счастье, оказалась свободная ставка «ученика декоратора». «Как сейчас помню, – рассказывал он, – зарплата была 290 рублей (дореформенные цифры, после реформы 1961 года они превратились в 29 рублей. – А. Г.). Я сказал, что мне все равно, хоть какие-то деньги».

Конечно, Давиду Боровскому повезло, что ему встретился такой замечательный, сумевший понять состояние мальчугана человек – Николай Савва. Савва попросил для порядка принести рисунки, на другой же день Давид их принес, и его оформили в декорационный цех. Работавший там Гавриил Пименович Кучак, дедушка Аллы Латынской, будущей жены выдающегося артиста Олега Борисова, рассказывал дома о том, какой к ним пришел «удивительно способный мальчик!»

Добро Давид помнил всегда. Когда готовилась к изданию его книга «Убегающее пространство», он приложил огромные усилия для того, чтобы разместить в ней среди фотографий людей, определивших его судьбу, фото Николая Юлиановича. Буквально накануне выхода книги киевские друзья Боровского обнаружили фото Саввы у кого-то из театралов, в частном альбоме, никто тогда не снимал технических работников театра.

Дома, где Давид остался один, было пусто. Он не убирал комнату, даже не застилал постель. Мать его товарища что-то готовила, и он относил еду в больницу. Вечерами не уходил из театра, смотрел из осветительской ложи на актеров, на зрителей. «Мне, – рассказывал Давид, – повезло не только в том, что взяли на работу, но и с театром, в котором в те годы была уникальная труппа. И по культуре – редчайшая. Руководил Константин Павлович Хохлов, которому каким-то образом удалось собрать актеров московской и ленинградской школы. Михаил Романов был в самом расцвете. Влад Нелли, блестящий режиссер, уцелевший “формалист”, замечательные спектакли тогда ставил. И я все больше и больше окунался в эту атмосферу. Неизвестно, как бы все сложилось, если бы я попал не сюда, а в Театр Ивана Франко. Вот такая случайная случайность…»

Объяснением «повезло» Давид взял за правило отговариваться от бесконечных вопросов: «А как вот тогда?..», «А почему?..», «А?..» Повезло ему между тем, когда однажды ниспосланная свыше судьба, жестоко (смерть отца, инвалидность мамы и сестры, их беспомощность, непреодолимая нищета, отсутствие средств не только для жизни, но и для существования) испытав его в мальчишеском возрасте и обнаружив, что рано повзрослевший юноша не выбрал, стоя на перепутье, дорогу, которую в сложившейся для него ситуации мог выбрать, – ведущую не в мир искусства, а в преступный мир, – взяла его за руку и повела. Время от времени продолжая испытывать его искушениями – крупными и мелкими – и всякий раз убеждаясь в том, что поступает он правильно. Рука судьбы оказалась крепкой. Да и Давид не вырывался.

«Я не устаю утверждать, – говорил Давид, – что мне повезло. И тут никуда не денешься. Повезло встретить людей, замечательных вообще и в частности, артистов и режиссеров. В этом смысле Киев тогда был замечательным городом. Он всегда был и художественным, и театральным, и как бы там ни уничтожали в 20—30-х годах, все равно оставались люди высокой культуры».

Много позже Давид Боровский появился у франковцев как автор декораций к спектаклю «Кровью сердца» (пьеса по повести «Молодость», написанной «украинским Николаем Островским», много лет прикованным к постели Александром Бойченко, родным дядей выдающегося футбольного тренера Валерия Лобановского). И тому самому заведующему декорационным цехом, который десять лет назад сказал, что ему не нужны работники, Давид давал указания. «Он меня и не помнил, – рассказывал Давид, – но, признаюсь, я испытал приятные чувства. Пережил некое удовлетворение».

Из Художественной школы имени Тараса Шевченко Давид ушел – времени на учебу не оставалось. Потом он, правда, на какое-то время покидал театр, желая все-таки доучиться, но когда вернулся к занятиям, то понял, что уже был «заражен театром»: «Мне не только нравилась профессия художника в театре, мне нравился театр сам по себе». Во второй заход в художественную школу проучился недолго. Он не справлялся с бесконечной денежной нуждой и потому снова оказался на старом месте в театре: там все-таки была зарплата, и ничего другого делать он не умел. Кто-то посоветовал ему поступить в вечернюю школу рабочей молодежи. Он проучился в ней положенный срок, большей частью – формально. Чтобы, как он говорил, «хоть как-нибудь “выглядеть”».

«Но и уйдя из художественной школы, – рассказывал Давид, – я продолжал свободное время проводить со своими однокашниками. Во время отпуска ездил вместе со всеми на практику на этюды. Потому что дружба была, сначала пацанская, потом – художническая. Но в то же время я жил и театром».

Ему не мешало отсутствие аттестата зрелости, институтского диплома, поскольку, как он говорил, «я ни на что не претендовал, работал себе в декорационном цехе и работал». Есть у него «корочки» или их нет – никто этим не интересовался. Это такой род деятельности, где имеет значение лишь только то, что ты делаешь. Остальное – уже условность. Конечно, в те времена формальности имели большое значение. «Но мне-то, – говорил Давид, – ничего не надо было. Я увлекся театром, только и всего. Правда, я все-таки уходил из него, пытался окончить художественную школу. Когда я начинал учиться… то о театре, кино даже не думал. Природного дара к живописи у меня нет, и я собирался стать графиком, скорее всего книжным. Это было связано с чтением книг и с тем, что мы видели в институте, где дипломники выставляли свои работы».

Давид не слишком представлял, чем станет заниматься. Юноше было ясно только одно: в театре ему интересно. Как самый младший в цехе, он обычно помогал собирать макеты. Ему нравилась эта работа, нравилось наблюдать за тем, что художник делает. А к художнику приходил режиссер, и они заводили разговор про будущий спектакль. Давид, поневоле слыша его, проникал в какие-то профессиональные тайны.

«Однажды, – вспоминал Боровский, – приехал в театр Армен Багратович Григорьянц, замечательный художник из Белоруссии. Я помогал ему собирать макет в комнате, где находился архив театра и стояли работы довоенных и первых послевоенных лет. Я их никогда прежде не видел. Очевидно, он заметил мой “интерес” и на двух макетах стал объяснять: обрати внимание, вот тут все правильно, но скучно, а здесь вроде бы не так складно, зато сильнее воздействует. И несколько его фраз вдруг открыли для меня что-то важное. Это как я учился водить машину. Мне про какой-нибудь нюанс то один рассказывал, то другой. Но я не понимал ничего. А у третьего понял все и сразу. Значит, он таким языком объяснил, который мне доступен».

«Над Давидом Львовичем Боровским, – пишет Юрий Рост, – постоянно летал Гений. Он садился ему на плечо, устраивался на кончике карандаша или поселялся в его макетах, равных которым не было в театральном мире». Рост, как всегда, точен – гений, по определению Ларошфуко, это непрерывность, непрерывная протяженность, непрерывная нить развития какой-то устремленности, идеи, мысли. «Гений, – продолжал Рост, – болел с ним за киевское “Динамо”, посещал его мысли и слетал с языка в неспешных беседах с друзьями и сыном Сашей, к которому Гений тоже проявлял интерес. Иногда он кружил над землей и, набравшись впечатлений и образов, спешил вернуться домой – к Дэвику, у которого нашел комфортное и чистое место пребывания». Дэвиком Рост называет Боровского по праву детской еще дружбы и, признается, «любви, которую испытывал к нему всю жизнь». Они познакомились в послевоенном Киеве во дворе Театра русской драмы, где Давид, растирая и смешивая краски, начинал свой путь к вершинам мировой сценографии. «Он, – говорит Юрий Рост, – был на пять лет старше и намного талантливее нас, чего ни он, ни мы не понимали, когда наблюдали, как взрослый для нас пятнадцатилетний парень красил в цеху театра задники декораций, весело пререкаясь с красноносым столяром по фамилии Смоляр». «Дай мазнуть!» – просили пацаны. Он мягко, по-особенному иронично улыбался и протягивал огромную кисть.

В ответ Юра Рост делился с юных лет обожавшим футбол Давидом «достоверными сведениями» из жизни популярных футболистов той поры – не только киевских, но и московских, – которых хорошо знал благодаря своему папе – актеру, тяжело раненному на фронте, куда он, имея бронь, ушел через пять дней после начала войны, вернувшемуся инвалидом и занимавшемуся после лечения озвучиванием фильмов на Киностудии имени Довженко (режиссер Театра Леси Украинки Владимир Нелли рассказывал Боровскому, – Давид записал это в блокноте, – как чудесно Михаил Аркадьевич Рост пел своим красивым баритоном «Тещу» и старинный напев «Очи черные»). И вел радиорепортажи на украинском языке с проходивших на уютном киевском стадионе «Динамо» матчей чемпионата СССР («Воротар у вiдчайдушному кидку забирае…» – цитировал Юра отца, рассказывая Давиду об игре Алексея Хомича, Анатолия Зубрицкого, Константина Бескова, Михаила Комана…)

Давид Боровский сказал однажды: «Если, говоря о величии гения Александра Сергеевича Пушкина, мы заявляем, что Пушкин – это наше всё, то я с полным правом могу сказать, что Театр имени Леси Украинки – это мое всё. Я не родился в Киеве как человек, но здесь я родился как театральный художник, здесь я прошел серьезную школу жизни. Отсюда мои корни».

Не ради красного словца сказано. Долгие годы камертоном звучала фраза «Давид бы этого не допустил», действительно был его «всем». Он относился к нему как к своей Родине, небезразличной ему. Давид был верен киевскому театру и выделялся этим среди уехавших. «Очень мало таких, как Боровский», – говорил актер Николай Рушковский. Оторвавшихся от театра, но оставшихся ему верными – помимо Боровского только, пожалуй, Кирилл Лавров и Вячеслав Езепов.

В Театре имени Леси Украинки проходило становление Боровского, донельзя волновавшегося в момент появления там первый раз – в четырнадцатилетнем возрасте – с папочкой с ученическими рисунками в руках. Давид, поступив в этом возрасте на работу в декораторский цех, был гораздо старше своих лет – военные и послевоенные годы, ситуация в семье, несомненно, сказались.

В киевском театре, безусловно входившем в 1950—1960-е годы в число лучших театров страны, Давид Боровский встретил «правильных» людей, которые во многом определили его вкусы и пристрастия и стали учителями в профессии. С ним, восемнадцатилетним, в 1952 году уже уважительно – так он себя проявил – говорили и художник Николай Духновский, и режиссер Владимир Нелли, учившийся в той же Первой киевской гимназии и на том же медицинском факультете Киевского университета, что и Михаил Булгаков, и даже мэтр Анатолий Петрицкий, и все на это обращали внимание.

Когда в 2005 году многие деятели культуры России обратились к президенту Украины Виктору Ющенко с открытым письмом, в котором просили разобраться с «наездами» на Театр русской драмы имени Леси Украинки, Давид был в числе подписантов. Вместе с Кириллом Лавровым, Алисой Фрейндлих, Юрием Соломиным, Зинаидой Шарко, Олегом Басилашвили, Элиной Быстрицкой, Александром Калягиным, Галиной Волчек…

Боровский не входил в число сторонников коллективных писем. Это было второе, им подписанное (первое, в начале января 1996 года, – против войны в Чечне – было адресовано Борису Ельцину).

Давид, для которого не только в театре, но и в жизни был один только компас – правда, не мог смириться с грубой попыткой уничтожить театр только за то, что его руководитель Михаил Резникович поддержал на президентских выборах Виктора Януковича. Политические мстители наслали на театр проверку из Генеральной прокуратуры Украины и объявили, что в самое ближайшее время Резникович будет заменен. Письмо из России, стоит заметить, резко смягчило тогда позицию тех, кто решил было устроить в театре кардинальные перемены.

На странице одного из блокнотов Давида за 2001 год наклеен пригласительный билет:

«Уважаемый Давид Львович!

Приглашаем Вас на юбилейный вечер театра. Место 16, 17. Ряд 9. 19 октября 2001 года. Начало в 18 час.

М. Резникович».

Рядом с билетом Давид сделал несколько пометок об актерах: «Коля Рушковский + Белла – хор., Сережа Филимонов – увы, Юра Мажуга – хор., Лариса Кадочникова – хор., Анат. Решетников – хор., Николаева А. Г. – увы, Маля Швидлер – увы, Резникович – хор.».

Навещая – уже из Москвы – Театр Леси Украинки, Давид в разговорах с театральными людьми не раз говорил: «Надо восстановить крылечко». На крылечке этом перед служебным входом стояла лавочка – своего рода клуб для артистов. На ней сидели, разговаривали, шутили, смеялись, покуривали и, случалось, выпивали.

Боровский спроектировал крылечко-памятник. В июле 2004 года он привез в Киев чертеж этого крылечка. Ко дню празднования восьмидесятилетнего юбилея театра его восстановили, а на спинке скамейки вырезали фамилии знаменитых актеров киевского театра: Халатов, Романов, Опалова, Хохлов, Нелли, Стрелкова, Луспекаев, Борисов, Лавров, Белоусов, Соколов, Розин… Памятник артистам.

«Однажды, – вспоминал Давид, – выхожу из театра. Крыльцо пустое. И стоит, глядя на входную дверь, Вертинский. Я оторопел. Столбняк!

А он, Вертинский Александр Николаевич, спрашивает (я оглянулся, сзади никого, стало быть, меня) – Великий Вертинский, – “Не знаете ли, Валя Дуклер есть ли в театре?” Я вмиг разыскал Дуклера. И минут пять спустя Вертинский сидел на лавочке, окруженный артистами. А. Н. рассказывал о своих гастролях по Донбассу, о гостиницах…

Вдруг: тук, тук, тук – девица, стуча шпильками, проходит мимо крыльца… Пауза. Пушкинская улица тихая. Все мужчины проводили (взглядом) удаляющуюся девицу.

И тут Вертинский заговорил о женщинах. Их, мол, нужно выращивать, как лошадей на конных заводах, выращивать породистыхи т. д. …А наши дамы, мол, стирают, варят борщ… “Борщ” произнес так, как мог только Вертинский: мягко грассируя – богщ…»

Атмосферу тогдашнего Киева, не считавшегося в стране театральной провинцией, талантливо, как всегда, передает Юрий Рост:

«Вечером Пушкинская улица оживала… Cвободные от спектаклей актеры киевского Театра русской драмы, оперные певцы, балетные танцовщики выходили потоптать качающиеся тени каштановых листьев и подышать воздухом, который, несмотря на близость к Крещатику, был свеж, пахуч и вязок.

Вот лучший Федя Протасов русской сцены Михаил Федорович Романов, опираясь (разумеется, образа ради) одной рукой на трость, другой на жену, красавицу из немого кино “Праздник святого Йоргена” Марию Павловну Стрелкову, проплывает вниз к бывшей Фундуклеевской. Вот Константин Павлович Хохлов, соратник Станиславского, блистательный Олег Борисов, невероятный Павел Луспекаев…

А на другой, оперной, стороне – Патаржинский, Петрицкий, Гмыря, Литвиненко-Вольгемут…

Пушкинская была не просто улицей, не только остроумным и беспощадным критиком новых спектаклей и актерских работ, она сама была сценой. Там блистали мастерством в живой интриге. И действующим лицом мог стать каждый, кто попадал на покатый ее тротуар, – от суфлера-меломана, которому в будку провели наушники и он, забывшись от счастья, слушал во время спектакля (который вел!) оркестр Бернстайна и дирижировал, насмерть перепугав актеров, ждавших подсказки, до народного артиста или городского сумасшедшего Шаи, торговавшего журналами и переносившего все театральные новости».

Потрясение от исполнения Михаилом Федоровичем Романовым, наделенным природой благородным, колдовским обаянием, роли Протасова в «Живом трупе» сопровождало Давида всю жизнь – для Боровского это стало самым ярким его «…актерским впечатлением. Молодежь театра только и говорила об этой роли, об огромной паузе, которую держал Михаил Романов перед попыткой самоубийства в номере гостиницы.

– Когда Михаил Федорович порой, – рассказывал актер Олег Комаров, – останавливался на углу Пушкинской и Ленина и застывал, о чем-то задумавшись, мы, почтительно проходя мимо, шептались между собой: “Романов держит паузу”…»

Когда Романов, запивая иногда в гостинице, опаздывал к началу спектакля, за ним посылали только Боровского, потому что Михаил Федорович открывал дверь только ему. Давид заговаривал зубы Романову, просил его не подводить театр, брал за руку и вел через площадь на спектакль. Давид оформлял в 1962 году поставленный Михаилом Романовым спектакль «Лес». Романов записал тогда в дневнике: «Талантливый все-таки мальчишка Давид Боровский».

Уже из Москвы Давид просил театр прислать ему фотографию Романова в этой роли. Кира Питоева отправила фото.

«Мне, – вспоминал Давид, – посчастливилось увидеть людей, которые здесь работали. И в большинстве своем все то, что я умею и знаю, – все это благодаря тому, что как творческий человек я формировался в этом театре.

Я в то время вообще не выходил из театра, пропадал там с раннего утра и до позднего вечера. Пал жертвой “волшебной коробочки”, так замечательно описанной Булгаковым в “Театральном романе”. Околдовало ранее неведомое мне пространство с вращающимся полом. В каком еще месте Большого города возникал из темноты цыганский хор с загулявшим Федей Протасовым. С неповторимым романовским: “Это не свобода, а воля!” Поздно ночью шел домой и думал о том, что скорей бы утро, чтобы вернуться в театр опять. У меня никогда не было соблазна поменять театр на что-то другое. Театр – это такая зараза, от которой трудно освободиться. И это – не бегство от реальности. Это, скорее, укрывательство. Театр является укрытием от людей, приходящих в него, как в свой дом, каждое утро. Театр и в самом деле является домом для людей, которые целыми днями в нем живут, копошатся, решают какие-то творческие задачи».

Театр для Давида Боровского стал спасительным местом, где «можно укрыться от Времени. Что бы ни происходило, ты вошел, закрыл за собой дверь служебного входа и… Будто ничего, кроме сцены нет…».

Боровскому, как он считал, повезло с самого начала, потому что здесь, в Русской драме, к концу 40-х годов ХХ века, когда Давид начал работать, была блистательная труппа. Это был оазис талантов. Боровского, помимо декораций, которыми он занимался, привлекли великие личности, влияние которых Давид ощущал на себе каждый день. Любой молодой человек, попав в театр, может заразиться от великих личностей магией театра.

Театр Давид называл смешным, детским, наивным, колдовским миром и говорил: «Если ты, попав в театр, можешь при этом еще что-то делать, то этот мир всегда будет рад твоему умению. При всех самолюбиях, при всех ревностях, в нем всегда есть место каждому, если ты на занятие театром определен природой».

Мастером, у которого учился растиравший попервоначалу краски мальчуган, «пацан», как называл себя и друзей Давид, стал весь Театр. До первого спектакля было еще далеко, долгие восемь лет, а вот с первой афишей, которую доверили делать Давиду, произошла небольшая накладка – в тексте, набранном мелким шрифтом, пропала одна буковка.

Незабываемая актриса Театра Леси Украинки Мальвина Швидлер рассказывала, как однажды она проходила мимо комнаты главного администратора театра и услышала, как тот буквально орал, грубо кого-то распекая. Никогда прежде она такого не слышала и немедленно заглянула в кабинет. Спиной к ней стоял – навытяжку перед администратором с исказившимся от ора лицом – какой-то мальчик. Он был настолько напряжен, что при появлении Мальвины не то что не посмотрел в ее сторону, но даже не шевельнулся.

Швидлер вежливо попросила мальчика выйти и подождать в коридоре. Когда мальчик вышел, администратор вспылил: «Что вы делаете? Вы подрываете мой авторитет!» Швидлер ответила: «Скажите спасибо, что то, что вы сейчас услышите от меня, не услышит этот мальчик».

Мальвина Зиновьевна, надо сказать, обожала ненормативную лексику. Возглавлявший литературную часть театра Борис Курицын вспоминает, что «различные слова она употребляла настолько виртуозно, что звучали они как музыка, как песня, а из песни, как известно, слов не выбросишь». Так что можно только представить, что услышал в свой адрес администратор, когда Швидлер выяснила: проблема всего лишь в том, что мальчик, оформлявший в театре первую свою афишу, допустил какую-то неточность в ее тексте.

«Он сейчас вернется сюда, и ты попросишь у него прощение», – Мальвина Зиновьевна знала, что нравится главному администратору как актриса и как женщина. «Зачем тебе это надо, Маля?» – «Мальчик может сломаться», – ответила Швидлер.

Когда мальчик снова зашел и услышал от администратора: «Извините», – заплакал и тут же выскочил из кабинета. «Так, – вспоминала Мальвина Зиновьевна, – не познакомившись, мы стали друзьями». Этим мальчиком был Дэвик Боровский. Встречаясь с Мальвиной в театральных лабиринтах, он беззвучно здоровался с ней, только улыбаясь глазами.

Когда кто-то из актеров замечал это и спрашивал у нее, кто это, она, смеясь, ответила: «Мое г…но». «Тогда, – говорила Мальвина Зиновьевна, – это слово не считалось вульгарным, скорее ласкательно-расхожим». Она рассказывала, как ее выражение вернулось к ней спустя много лет. В 1972 году она стала заслуженной артисткой УССР. Телефонный звонок. Незнакомый голос с деланой искаженностью протянул: «Я так счастлив». Мальвина Зиновьевна, посчитав, что кому-то пришло в голову испортить ей в день получения звания настроение, грозно пресекла: «Кто это?» И голос, сразу же ставший знакомым, ответил: «Ваше г…но»

Швидлер, для которой Боровский (она была старше его на 15 лет) всегда оставался «Дэвкой», вспоминала, как он, часто бывая у них в гостях, мог часами молчать. Когда умер муж Мальвины, Давид проявил, по ее словам, «невероятное сочувствие, звонил каждый день, хотел помочь в моих мучениях с памятником». «Зная, – рассказывала Мальвина Зиновьевна, – что я, не располагая возможностью, буду ухищряться, предлагал множество вариантов». На одном из них – груде белого мрамора, из которой как будто выкарабкивается женская рука, Швидлер его прервала: “Дэва, я все понимаю. Ты делаешь памятник не Борису Михайловичу, а моему горю. К тому же мрамор – это дорого”. “Груда, – ответил Давид, – будет почти бесплатно. Из отходов Дворца Украины”».

Приезжая в Киев, Давид непременно звонил Мальвине Зиновьевне: «Какой необыкновенный город. Берешь трубку и слышишь голос Мали Швидлер». «Могу только посочувствовать себе, – говорила Мальвина Зиновьевна, – что я не предложила ему встретиться. Не хотела, чтобы он запомнил меня в старости. Даже предположить не могла, что мы больше не увидимся…»

Мальвина Швидлер умерла в Киеве за несколько недель до того, как ей исполнилось бы 92 года.

Искусствовед Кира Питоева, родившаяся в Киеве, выросшая в театральной семье, в которой Давида знали с пятнадцатилетнего возраста и звали «Давидкой», запомнила одно из первых появлений Давида в театре. Он обходил каждый закуток, знакомился, и из находившейся на самой верхотуре «ложи» – электробудки – засмотрелся на проходившую на сцене репетицию какого-то спектакля. С головы Давида слетела шапка и прямиком спланировала на сцену. Все артисты сразу подняли головы и устремили взгляд на электробудку: кто там, чья шапка? Давид смутился и убежал.

Питоева вспоминала, как при ней Давида первый раз назвали «Давидка Боровский». Она знала, конечно, о существовании имени Давид и подумала, что имя и фамилия мальчугана – Давид Каборовский…

Мужем Питоевой спустя годы стал замечательный художник Даниил Лидер, оформивший более 150 спектаклей. Он старше Боровского на 17 лет, но тем не менее называл Давида своим учителем. Однажды в Москве зашел разговор о том, кого из театральных художников пригласить в Прагу, на Квадриенале. Боровский посоветовал: «Пригласите Лидера из Киева». «А что Киев? – ответили ему. – Там болото». «А вы пригласите, увидите». Лидер привез «Ярослава Мудрого», софийские фрески на макете были сделаны энкаустикой. Художник Валерий Левенталь пришел в восторг, увидев макет. «Ну, как вам Киев?» – поинтересовался Давид.

Боровский обладал удивительным свойством – учиться у всех и оставаться при этом самим собой. Учился он ежечасно. Использовал для учебы все, что только можно было использовать. Боровского как-то спросили, не мешает ли ему в его творчестве знание работ других художников, спектаклей. Он ответил: «Мешает. Лучше не знать. Но не знать нельзя».

Не будучи знакомым с установленным академиком Харитоном критерием – «Надо знать в десять раз больше того, что мы делаем», – Давид всегда руководствовался им, еще со времен театрального дебюта в Киеве. Накапливая, впитывая в себя постоянно впечатления от внешнего мира – деревьев («Самое прекрасное, что я видел на земле», – выписал Давид для себя из Олеши), людей, зданий, облаков, малозаметных для других деталей, – Давид этот мир исследовал.

В голове (это об образовании и самообразовании) может быть пусто и при наличии в кармане двух вузовских дипломов и корочки о защите кандидатской диссертации в ящике письменного стола. Давид, поглощая книги (и не только по искусству), впитывал в себя знания из самых разных сфер человеческой деятельности – истории, литературы, философии… И не становился при этом твердолобым объектом догм, давно прописанных выводов, «бесспорных» аргументов, автоматически вдалбливаемых в головы учащихся подавляющим большинством преподавателей.

Готовыми оценками, назначенными считаться истинными, Давид не пользовался. Выставлял их, размышляя над прочитанным, сам, а потом мог, получая дополнительные сведения, корректировать и их.

Боровский, благодаря выстроенной им самим – по наитию – системе самообразования, вырабатывавшей независимость мышления и исключавшей поверхностное ознакомление с мыслями и фактами, преподносившимися посредниками, привыкшими толковать и перетолковывать на свой лад, а чаще всего в соответствии с заданным государственными идеологами усмотрением, сам того на первых порах не ведая, твердо следовал выведенной Леонардо да Винчи формуле: «Кто может идти к источнику, не должен идти к кувшину». «Может» и «не должен» – для Давида Боровского это всегда было очень важным, первостепенным.

Художники эпохи Возрождения – все сначала были подмастерьями. «Не с меня начинается – мною только продолжается…» «Плечи гигантов» – ярчайший пример ставшего привычным и – в какой-то мере – затасканного сравнения – это и про Давида Боровского не в последнюю очередь.

Когда «Короля Лира», поставленного Питером Бруком в 1962 году, лондонский Королевский Шекспировский театр два года спустя привез на гастроли в Москву, Боровский, узнав об этом из газеты, немедленно отправился на вокзал в Киеве, сел в проходящий поезд, приехал в Москву и «протырился» («Как умеют, – рассказывал спустя годы Анатолию Смелянскому, – только провинциалы») в филиал МХАТа на улице Москвина. Затаив дыхание простоял всю постановку между рядами на коленях, опершись на барьер.

«Спектакль Брука, – говорил он потом Анатолию Смелянскому, – совершил переворот в сознании всех наших режиссеров, всего нашего театра… С этого начинается отсчет нового русского театра. Как будто все от чего-то освободились, как будто пелена с глаз сошла. Первые, кто преодолели то, что не мог преодолеть Мейерхольд, это были Сумбаташвили с Леней Хейфецем. Они сделали “Смерть Иоанна Грозного”, использовав всю огромную сцену Театра Советской армии. Это стало возможным только после Брука, когда все увидели великий спектакль.

У Брука пустое пространство было ограничено тремя плоскостями белесо-купоросного цвета. Зеленовато-белесое пространство и три ржавых листа металла. Абсолютная ржавчина. Во-первых, это по цвету было красиво. Легкая зеленца с ржавым металлом. И все персонажи были одеты в коричневую кожу. Очень упрощенный по силуэту, но это был абсолютный Шекспир, вневременной.

И это был XVI век. Красоты фантастической, какая-то игра блестящей и матовой сторон кож производила феноменальное впечатление. И они как-то корреспондировались с этой ржавчиной. Ржавчина по цвету одежды, кожа, которой человек стал прикрываться с давних времен. Вот это просто повернуло мозги. У меня точно».

В 1988 году Давид ни на минуту не выходил из зала Театра на Таганке, где на новой сцене Питер Брук готовился показывать свой «Вишневый сад».

«Брук, – вспоминал Боровский, – говорил тихо и был незаметен. На сцене крутились озабоченные его сотрудники. Обживали незнакомое пространство. Я поймал себя на том, что смотрю только на Брука. Репетиции наладились. Вот раскатали огромный ковер. Мне столько рассказывали о нем. И я о нем читал. И вот он здесь, рядом.

Когда увидел в прогоне финальную сцену – в кресле застывает забытый Фирс (на нем остается луч прожектора, а затем этот свет угасает), – подумал: хорошо бы, если бы лампа прожектора лопнула, взорвалась. Во время представлений случается: зрители (и актеры тоже) вздрагивают от взрывов перегоревших ламп. Вот и представилось: темнота наступила от лопнувшей единственной лампы. Что-то близкое к лопнувшей чеховской струне».

Давиду очень хотелось подойти после репетиций к Бруку, но, как он говорил, «не отважился. Вот прошло уже немало лет. Эта лампа торчит занозой в голове. Жаль, жаль, что не подошел».

Боровский пришел в театр, когда в нем еще оставались «мамонты», но появился и молодняк, московские выпускники. Рядом с начинающими актерами оказался лидер – режиссер Ирина Молостова. Так зарождался «театр в театре». Боровский появился в нужное время и в нужном месте. Ему дали возможность оформить первый спектакль. В те времена по стране шли пятиактные пьесы с антрактами до сорока минут. Не смолкал стук молотков, поскольку полностью меняли декорации. Спектакли заканчивались глубокой ночью. И вдруг художником было предложено почти пустое пространство. «Давид, – говорит Питоева, – почуял веяние времени. Об этом он скромно написал в своей книге: “Придя в театр, застал аромат эпохи 20-х годов”. Своим учителем он называл художника Морица Уманского. Глядя на рисунки Уманского, несложно определить, что перенял у него Боровский. Давид смог стать сценографом, потому что был режиссером пространства».

Кинохудожника Уманского, ушедшего из жизни в те самые дни, когда Давид, заполнив положенную анкету, был зачислен подручным в декорационный цех, Боровский называл главным своим кумиром тех лет.

«Его работы в театре, которые я видел, – говорил Давид, – являлись для меня эталоном. Они отличались от всех других острой формой (для 40-х – немыслимой), смелой изобретательностью и вместе с тем удивительным лиризмом.

Я подражал только ему».

Юный художник-декоратор Боровский помогал – в роли «чернорабочего» – устанавливать декорации для последнего в жизни Уманского спектакля «Все мои сыновья» по Артуру Миллеру. Давид во второй половине 1990-х годов выступил инициатором создания в Киеве монографии о Морице Уманском, подготовил иллюстративный материал и макет.

А первый спектакль…

Ну, вот почему Ирина Молостова, огорченная решением худсовета отклонить макет декорации к постановке пьесы Эдуардо де Филиппо «Ложь на длинных ногах», подготовленный главным художником театра Николаем Духновским, но с решением этим согласившаяся, обратилась именно к Давиду и поинтересовалась, встретившись с ним, нет ли у него каких-либо идей относительно этой пьесы?

Дело в том, что Ирина Александровна, работавшая в Театре имени Леси Украинки после окончания режиссерского факультета ГИТИСа третий год, была, конечно, наслышана, как и многие в театре, о том, что молодой декоратор Давид Боровский, выполнявший в основном малярные работы (он красил декорации), проявляет немалый интерес к сочинительству. Хобби у него такое было: делать макетики к уже идущим спектаклям и спектаклям, готовившимся к выпуску.

Во время гастролей Театра имени Леси Украинки в Москве в 1951 году (именно тогда Константин Павлович Хохлов присмотрел группу выпускников Школы-студии МХАТ, в том числе Олега Борисова, и пригласил их в Киев. – А. Г.) семнадцатилетний Давид пошел в мхатовский музей и увидел там миниатюрные макетики театрального художника Виктора Андреевича Симова, которого Константин Сергеевич Станиславский называл «родоначальником нового типа художников-декораторов» (Симов оформил 51 спектакль МХТ, поступив туда при создании театра).

Макетики Давида потрясли. «В маленьких макетах, – говорил он, – так много очарования. И оно до сих пор сохранилось. В общем, я заразился, маленькое рукоделие меня увлекло. Жили мы в коммуналке, в небольшой комнате, и клеить маленький макет было не только забавно, но и удобно. Я стал еще внимательнее присматриваться к художникам в нашем театре, начал больше понимать, чем один отличается от другого. Думал об этом. И дома в крохотных макетах повторял их работы, ничего не меняя». Умещавшиеся на ладони макетики Давид, не стесняясь, показывал в театре, советовался.

Когда театр принял к постановке пьесу Эдуардо де Филиппо «Ложь на длинных ногах», Давид, как, впрочем, и многие тогда, любивший итальянское кино и едва ли не каждый фильм смотревший по нескольку раз, раздобыл текст пьесы и начал что-то просто так, для себя, делать. Это был первый – свой! – макет в его жизни.

С пьесой Эдуардо де Филиппо Боровский возился дома в свое удовольствие – рисовал, резал, клеил – по одной только причине: она – итальянская. «А в те времена, – рассказывал Давид, – из всех искусств важнейшим было итальянское и французское кино. “Похитители велосипедов” и “Рим в одиннадцать часов”, и “Под небом Сицилии”, и “У стен Малапаги”… Малапага, Малапага! Вспоминать радостно. Вот я и стал придумывать знакомую по кино Италию».

В пьесе в одном доме живут и нищий филателист со своей сестрой, и довольно состоятельный владелец кинотеатра. Вот это соседство и озадачивало Давида. Превратилось для него в главную загадку.

«Да, разумеется, думал я, есть и бедные и нищие в их капитализме, но жить-то они должны в разных местах города! – говорил Боровский. – Но автору этой комедии важно соседство. Условность театра? А как же с неореализмом?

Единственное, в чем был уверен, – в Италии нет наших «коммуналок».

Все было бы проще: бедняга Либеро с сестрой живут в большой многонаселенной квартире, а богатый сосед, синьор Чиголелло, занимает такую же квартиру один.

Попытка представить, что одна маленькая, другая…

Который раз читаю в пьесе: автор предоставил своему бедному герою трехкомнатную квартиру с кухней и ванной (каково было мне, жильцу коммуналки, это читать – объяснять нет нужды). Короче, я искал отгадку, и, как советовал мистер Холмс, путем дедуктивного метода нашел нужное мне решение.

В доме соседи живут или рядом, или – один над другим. И должно быть “что-то”, что резко снижает квартирную плату одному из них. Иными словами, делает “жилье” малопригодным для нормального существования.

Филателиста с сестрой я поселил на самом верхнем этаже, под стеклянным колпаком конструктивистского дома 30-х годов. На крыше установил солидных размеров рекламу американской “колы” (время послевоенной Италии), три гигантские буквы которой вторгаются в стеклянный фонарь жилой части. Вдобавок ко всему, вечером, как и положено рекламе, буквы загораются неоном, да еще и нервно мигают в синкопическом ритме»…

Со стороны казалось, что все у Давида складывается удачно, однако не так-то все было просто. Боровский не мог не замечать, насколько сложно заниматься продвижением новых форм – «красный свет» загорался постоянно.

Но Молостова не знала, что Давид, как он рассказывал, «узнав об итальянской пьесе, поспешил ее взять в репертуарной конторе». И стал придумывать знакомую ему по кино Италию. Таким образом, вопрос Молостовой: «Нет ли у тебя каких-либо идей?» случайным можно считать лишь относительно. «Одна идея случайно есть», – ответил Давид. Разговаривали они на Пушкинской. «А ты можешь мне показать?» – «Могу». И – показал. Ирина Александровна ухватилась: «Давай сделаем так!» И Давид, обрадовавшись, конечно, спросил: «А как же Николай Иванович Духновский?» Щепетильность, деликатность, уважение к старшим у Боровского в крови.

«Делай большой макет для худсовета, – ответила тогда Молостова на вопрос Боровского «А как же Николай Иванович?», – и придумывай вторую декорацию, а я договорюсь насчет Духновского». Давид потом настоял на том, чтобы в афише были указаны два художника. И чтобы первой стояла фамилия главного художника.

«В решении этого вопроса, – пояснял Давид, – был один “смягчающий мотив”: поощрялось продвижение молодых. Его Величество Случай мне улыбнулся. Для начала он занес меня в театр, который всецело меня поглотил».

Можно, наверное, согласиться с тем, что «Ложь на длинных ногах» не стала заметным событием в театральной жизни Украины, не говоря уж об СССР. Но для Боровского дебютная постановка превратилась в знаковое событие: чувство первого спектакля запомнилось ему навсегда.

Банкеты и капустники в театрах после премьер – святое дело. Давид рассказывал, как мучительно старался припомнить, что и как было – 7 мая 1956 года – после премьеры его первого спектакля. «Автор пьесы Эдуардо де Филиппо, – говорил, смеясь, Давид, – с нами в тот вечер, понятно, не был. Он жил в Неаполе и, вероятнее всего, не знал, что в киевском театре поздним вечером отмечают постановку его сочинения».

Послепремьерный праздник в Театре имени Леси Украинки устраивали обычно в репетиционном зале. Заранее расставляли столы, стулья, лавки. В гримерке уточняли и «прогоняли» тексты капустника, который нередко играли живее и талантливее, нежели спектакль.

В зале и в фойе тщательная уборка, в буфет что-то завозят. Послепремьерные хлопоты, если автор в зоне досягаемости, ложатся на него. А если в авторах Шекспир, Пушкин, Чехов?.. «Тогда, – говорил Давид, – всех обходят с шапкой, в складчину».

На памяти Боровского был один случай, когда автор устроил банкет для театра после премьеры сочинения другого автора. Было это на Таганке. Играли «Товарищ, верь!..» После премьеры к служебному входу подъехали два автобуса и всех, кто имел отношение к спектаклю, привезли в ресторан гостиницы «Советская». «И автобусы, и шампанское, и цыган, – рассказывал Давид, – организовал в тот вечер Женя Евтушенко».

Давид о важном для себя событии запомнил лишь то, что… ничего не запомнил: «Провал в памяти объясним, пожалуй, быстрым моим “отключением”…» Молодого художника-дебютанта переполняли эмоции, и сил он не рассчитал. О премьерах спустя годы Давид говорил: «Они – начало длительного пути спектаклей. Для артистов. Для тех же, кто артистам помогал, они – конец».

Питер Брук считал, что премьеру следует принимать как один из этапов в жизни спектакля, а не как экзамен или финальную стадию работы. По мнению Мейерхольда, спектакль готов только тогда, когда его сыграют 50 раз.

Собственный путь Боровским был выбран, можно сказать, интуитивно. Известный летописец мирового сценографического искусства Виктор Иосифович Березкин называет этот выбор «естественной внутренней потребностью». Давид уже в дебютном спектакле решил (в дополнение к словам персонажей пьесы) тоже предъявить – зримо, оформлением, – вещественные дополнения, имеющие отношение к развитию драматического сюжета. И это в условиях, когда 21-летний молодой человек без специального образования, понаслышке знавший о работах своих предшественников, не тех оформителей, которые трудились в театре, ставшем для него своим, а вообще о художниках-сценографах, только-только вступил на сценографическую стезю.

И все же вопрос Молостовой, встретившей Давида на Пушкинской, – Его величество Случай. Такой же, как тот, который занес Боровского в театр, всецело его поглотивший.

Давид Боровский, вспоминая о театре той поры, когда он там начинал и когда поощрялось выдвижение молодых, выделял Ирину Молостову «с ее сумасшедшей энергией». «Она, – рассказывал, – не подавляла, наоборот, если у вас было дурное настроение, если вы были “не в своей тарелке”, она быстро исправляла все своим жизнелюбием. Молостова была такая яркая. У нее была черная соломенная шляпа, сильные ноги, как на картинах Александра Дейнеки. И вся она была такая ладная».

Выделяя энергичность и организаторский темперамент Молостовой, без которых в режиссерской профессии не обойтись, Боровский называл Ирину Александровну «честнейшим человеком». «У нее, – говорил, – если и были заблуждения, как у всех людей, то они были искренними. Такое сочетание честности с желанием максимально помочь было ее основным качеством».

Жизнь молодых, сразу же выделивших Молостову как своего лидера, Ирина Александровна, по определению Давида, «взбучивала». Он сам находился внутри этой молодой среды. Его затаскивали на комсомольские собрания— неорганизованной молодежи в те времена и быть не могло. На собраниях старательно запихивали «официоз» в пять минут, а потом страстно, весело, фехтуя идеями, обсуждали творческую жизнь театра, предлагали темы для стенгазеты, о которой были наслышаны во всех киевских театрах и художником которой был Давид Боровский.

Не судьба, конечно же, вывела Давида из общего строя, «защитив его личность от обстругивающей, отупляющей, бодро штампующей “винтики” педагогики тоталитарного времени», а – он сам защитил себя. Малейшей попытки не сделал, чтобы превратиться в «обструганного». В этом случае его любимое «мне повезло» не проходит.

К какому-то празднику выпускали очередной номер стенгазеты. Нашли заметки, расположили их на листе ватмана. Давид придумал сероватый фон, и все это вместе выглядело вполне пристойно. Но работу пришел принимать секретарь партийной организации театра и сказал: «Ну что же это вы, молодежь, сделали такую мрачную газету?» И ушел. Редактор – артист Юрий Мажуга – расстроился, а Давид ему: «Ну что ты волнуешься? Вот я беру кисть, макаю ее в красную краску и делаю несколько мазков». На глазах редактора серая газета стала превращаться в нечто яркое, огненно-красное. «Благодаря, – вспоминал Мажуга, – моментальному хулиганству Давида все вопросы были решены».

На заводной молодежи «Леси Украинки» держались все капустники, праздники в премьерные вечера, и «заводилой» на них была непосредственная Молостова, которая запросто могла на каком-нибудь банкете вскочить на стул и в шутливой манере произнести речь, заставлявшую народ хохотать.

Ирина Александровна вспоминала, как в 1967 году она уговорила Давида заняться спектаклем «Большевики» по пьесе Михаила Шатрова. У него не было предубеждения к этой работе, но не было и такого концентрированного настроя, без которого не обойтись, работа без которого, как говорил Давид, всего лишь «ремесленничество в чистом виде», вдохновения не требующее.

Решение не приходило долго, и Молостова организовала рабочую поездку в Москву, чтобы побывать в Кремле в Музее-квартире Ленина. Ирину Александровну посещение ленинской квартиры ошеломило. Она предположила тогда, что Боровский, не принадлежавший, по ее мнению, к разряду сентиментальных художников, нашел в ходе той поездки ключ к постановке. «Одухотворенность, скромность, функциональная целесообразность всей обстановки ленинской квартиры, – говорила она, – приводила в трепет. Неотвязно преследовала мысль: что же с нами стало, почему так произошло? Что мы утеряли?»

Давид соединил зрительный зал со сценой для того, чтобы зрители были причастны к событиям, ощущали себя их участниками. Зал со сценой объединило красное полотнище. Оно спиралью проникало, пройдясь по ложам партера, на сцену, отправлялось снова в зал, через бельэтаж – на сцену, потом опять в зал, балкон второго яруса, сцена, на которую ложилось скатертью на обставленный венскими стульями стол для совнаркомовских заседаний.

Ирина Александровна рассказывала, что все репетиционные работы пошли кувырком, когда Боровский внес макет в большой репетиционный зал. Все бросились к макету, заговорили, перебивая друг друга, обнимали-целовали Давида. По словам Молостовой, «ни о каком обсуждении макета, протоколе обсуждения не могло быть и речи: актеры приняли макет художника сердцем».

Глава третья

Поездка в Москву

На глазах Давида, да и всех, кто работал тогда в театре, завертелся-закрутился роман Ирины Молостовой с Борисом Каменьковичем, выпускником балетной студии при Киевском театре оперы и балета имени Шевченко. «Всегда элегантные, доброжелательные Каменькович и Молостова были знаком какой-то шикарной, полноценной, состоявшейся творческой жизни» – так о них говорили в Киеве.

Борис Наумович в день смерти Сталина, когда все вокруг рыдали, на радостях танцевал. Удивительное дело, но его не сдали и демарш этот боком ему не вышел.

Без отступления, связанного со смертью вождя, не обойтись. Пока все плакали, а кто-то позволил себе праздничный танец, восемнадцатилетний Давид, охваченный, как он говорил, «юношеским не знаю чем», рванул в Москву на похороны Сталина. Для него, как и для всей, пожалуй, воспитанной в послевоенные годы советской детворы, он был небожителем.

«Мы, – рассказывал Давид, – завидовали москвичам, которые на демонстрации хоть как-то, мельком, могли его увидеть. И когда этот бог умер, возникло желание хоть в этот момент каким-то путем его увидеть». Ему думалось, что Сталин будет жить вечно и он еще успеет его увидеть, поехав в Москву в праздничные дни и влившись в ряды демонстрантов.

Боровский не навязывал свои поздние представления о Сталине себе тогдашнему. Странное дело, но, так и не попавший в силу сложившихся жизненных обстоятельств под исключительно мощный и порой измалывавший личность в пыль пресс пионерии и комсомола, он вырос, как говорил, «с таким нормальным почтением к вождю, который живет в Кремле. Война, День Победы. И все это совсем, совсем недавно. Никаких сомнений – Сталин велик и всё».

Давид уговорил составить ему компанию Марка – товарища по Художественной школе имени Тараса Шевченко. В поезде кто-то повязал им на левые руки траурные повязки.

Ночевали ребята в Москве у знакомых, живших у станции метро «Красные Ворота». Спали на кухне на раскладушках. Знакомые, когда Давид и Марк сказали им, что приехали на похороны Сталина, оторопели: «Да вы что! Туда нельзя пройти, уезжайте назад». И стали пересказывать уже возникшие слухи о задавленных в толпе на Трубной площади.

«Как это уехать назад? А что мы скажем в Киеве? – вспоминал Давид свои и Марка мысли в тот момент. – Походили по холодной и бесснежной Москве. Действительно, все улицы к центру были перекрыты баррикадами из военных грузовиков с солдатами. Зашли в одну столовку поесть и заодно согреться. А там, в центре между столами, посудомойка в фартуке самозабвенно, сквозь слезы, читает свои стихи о Сталине. Запомнилось, что люди слушали, не переставая есть».

Давид рассказывал Марку, как в 1951 году, когда Киевский театр приехал на гастроли в Москву и участвовал в Декаде украинского искусства, он прогуливался по Александровскому саду вдоль Кремлевской стены и, на что-то засмотревшись, остановился. И вдруг услышал голос: «Проходите». «Я, – вспоминал Давид, – сам себе не поверил, еще раз остановился. И опять человек, идущий мимо, тихо так говорит: “Про-хо-ди-те”. Я потом в театре молодым актерам рассказал, они не поверили, пошли проверять. Все точно: “проходить” разрешается, а останавливаться нельзя. А главное – “гуляющая” охрана».

Когда Давид с Марком отправились искать очередь в Колонный зал, они не видели никакой давки. Где хвост очереди, никто толком не знал. В них разгорался азарт: найти очередь, пройти, попасть непременно. И у Давида возник план. «В 1951 году, – рассказывал он, – Театр имени Леси Украинки приезжал в Москву на Декаду украинской культуры. Играли спектакли на сцене МХАТа, в проезде Художественного театра. Совсем, совсем рядом с Колонным залом. Я там много шатался во время гастролей. В общем-то и двух лет не прошло. С собой у меня было красное, с тисненым золотым орденом удостоверение работника театра. И когда мы подходили к кордонам, я его показывал офицерам и объяснял, что театральная делегация Украины собирается во МХАТе, куда мы и направляемся. Собственно, в этом и была уловка: все стремятся в Колонный зал, а мы – только во МХАТ. Почему-то это действовало».

Когда прошли первый кордон, ребята почувствовали уверенность. К двум часам ночи они добрались до МХАТа. Переулочек был заблокирован с обоих концов войсками. Служебный вход в театр Давиду был знаком. Он надеялся, что вахтер его узнает. Какое там! Раздраженный спросонья дежурный никак не мог внять, что от него хотят. Ни о какой «делегации» он ничего не знает. Пустить согреться не имеет права. Посоветовал пройти чуть дальше к училищу Художественного театра. Давиду и Марку было ясно одно: если они никуда не войдут, не спрячутся, останутся снаружи, то их из переулочка выставят. И они стали колотить в двери входа в мхатовское училище. «Наконец-то, – вспоминал Давид, – вышел заспанный тип: “Ну, чево?” Я ему опять про артистов, про делегацию, про Украину. Словом, всякую чушь. “Ну, ладно, стойте тут до утра” – и впустил нас в предбанник. Это было счастье. Мы уже изрядно устали и замерзли. Тип закрыл на ключ входную дверь, закрыл и вторую, за которой исчез. Мы оказались заперты в небольшом тамбуре. Высокая секция батарей центрального отопления, к которой мы кинулись, была холодная, как лед. Но все же мы прилепились к ней. Такое чудо рефлекса. Много лет спустя, когда мне случалось бывать в училище, я всегда к ней прикасался: греет или все еще холодная?.. Особенно окоченели ноги. Вспомнил, где-то читал, что нужно обернуть ноги бумагой… Все, что было у нас в карманах бумажного, пошло на портянки. Время тянулось, как назло, медленно. Спать совсем не хотелось. Вот только холод… Но воодушевляло чувство победы, почти победы. Ведь цель – в двух шагах. Туда не могут пройти москвичи, а вот мы, настырные провинциалы…»

Около шести утра ребята разбудили «типа». Он их с облегчением выпустил. Они подошли к солдатской цепи. Наконец-то увидели эту самую очередь: черный поток людей на Пушкинской улице, прижатый к домам той стороны, где Колонный зал Дома союзов. «Солдаты так спокойно расступились, – рассказывал Давид, – и мы вошли в этот угрюмый поток. Мы примкнули к очереди замерзших людей возле углового магазина “Колбасы”. И очень даже скоро вошли в этот Колонный зал. И были внутри, шли мимо гроба».

«– И что вы тогда чувствовали? – спросила у Давида театральный критик Римма Кречетова в интервью.

– Точно не помню. Ну, что-то смешанное, траурное и победное: надо же, прошли! Я и сам потом не раз пытался вспомнить, что же я испытал тогда? Что чувствовал? Особенно когда узнал правду о Сталине. Уверен только в одном: ни на секунду не жалею, что поехал, что увидел, что пережил… И, еще раз повторяю, победное чувство, что преодолел, казалось бы, невозможное, – преобладало. И еще: расставание с иллюзиями содержательнее, чем когда одни иллюзии или когда их нет совсем».

«Когда, – вспоминал Давид, – вышли из Колонного зала, было раннее-раннее сероватое утро, начинался новый день. Перед гостиницей “Москва” – пустота. И запомнилось: в этой пустоте, на асфальте какие-то предметы, то ли ботинки, то ли калоши или что-то другое… Почему-то еще не убрано».

На Колонном зале приятели не остановились. Еще раз переночевали на кухне знакомых, и Давид, войдя в победный раж, сказал Марку: «Вот увидишь, мы попадем на похороны, на самую Красную площадь». Но на площадь они не попали, хотя и добрались фактически до стен Кремля. Но в конце Каменного моста наткнулись на тройные заслоны солдат. Из репродукторов гремели речи Молотова, Берии. Ребята видели – с Каменного моста хорошо было видно, – как обезумевшая толпа от Дома Пашкова устремилась в сторону Манежа, прорвав оцепление. Звон разбитого стекла. Крики. Часть толпы замерла. Часть побежала вдоль Манежа. А перед ней – щетина штыков. И толпа остановилась… «Ярость толпы, – говорил Давид, – ничего нет страшнее. Людей охватывает безумие».

Энергия заблуждения, заставившая Давида Боровского моментально сняться с места и отправиться из Киева в Москву на похороны Сталина, явление, что и говорить, из рода гипнотических. Совершенно объяснимая и совершенно на тот момент естественная, она двигала не только Боровским, но и пятнадцатилетним Владимиром Высоцким и многими-многими другими людьми.

Высоцкий написал 8 марта 1953 года стихотворение «Моя клятва».

Опоясана трауром лент,

Погрузилась в молчанье Москва,

Глубока ее скорбь о вожде,

Сердце болью сжимает тоска.

Я иду средь потока людей,

Горе сердце сковало мое,

Я иду, чтоб взглянуть поскорей

На вождя дорогого чело…

Жжет глаза мои страшный огонь,

И не верю я черной беде,

Давит грудь несмолкаемый стон,

Плачет сердце о мудром вожде.

Разливается траурный марш,

Стонут скрипки и стонут сердца,

Я у гроба клянусь не забыть

Дорогого вождя и отца.

Я клянусь: буду в ногу идти

С дружной, крепкой и братской семьей,

Буду светлое знамя нести,

Что вручил ты нам, Сталин родной.

В эти скорбно-тяжёлые дни

Поклянусь у могилы твоей

Не щадить молодых своих сил

Для великой Отчизны моей.

Имя Сталин в веках будет жить,

Будет реять оно над землей,

Имя Сталин нам будет светить

Вечным солнцем и вечной звездой.

Друг детства Высоцкого Владимир Акимов, как рассказывал Игорь Кохановский, вспоминал историю появления этого стихотворения, связанную с тем, как они прорывались на похороны Сталина: «Особой доблестью среди ребят считалось пройти в Колонный зал. Мы с Володей [Высоцким] были дважды – через все оцепления, где прося, где хитря; по крышам, по чердакам, пожарным лестницам; чужим квартирам, выходившим черными ходами на другие улицы или в проходные дворы; под грузовиками; под животами лошадей; опять вверх-вниз, выкручиваясь из разнообразнейших неприятностей, пробирались, пролезали, пробегали, ныряли, прыгали, проползали. Так и попрощались с вождем».

Высоцкому в результате этих хитроумных маневров удалось проникнуть в Колонный зал и даже пройти мимо гроба. На Высоцкого все это произвело такое впечатление, что, придя домой, он достал ручку, тетрадь и на одном дыхании написал свою «клятву». Прочитал маме. Она отнесла стихотворение в стенгазету учреждения, в котором тогда работала. Редактор стихи принял «на ура» и с радостью напечатал…

Однажды Боровский в мастерских МХАТа, в столярке, проходил между личными ящичками, где рабочие переодеваются. Какие-то ящички были открыты: вещи, наклеены фотографии из календарей (столяры почему-то одно время вешали у себя японские календари с натурщицами). И среди них вдруг на одной дверце – Сталин. Давид, не задумываясь, сорвал эту фотографию. Никто слова не сказал. Все стояли и смотрели. Он это сделал так, как человек, который имеет право.

…После свадьбы Молостову и Каменьковича поселили поначалу в комнате театрального общежития, в котором жили все приглашенные в театр артисты, в том числе и приехавшие из Москвы выпускники Школы-студии МХАТ, в частности, Олег Борисов. Потом они переехали в квартиру Константина Хохлова. Главный «результат» свадьбы – рождение у пары в 1954 году сына, Жени, ставшего режиссером и театральным педагогом. Евгений Каменькович, как и мама, – обладатель невероятного организаторского темперамента.

Ирина Молостова и Борис Каменькович похоронены в Киеве. Памятник на их могиле на Байковом кладбище сделал Давид Боровский.

Глава четвертая

Судьбой подаренные люди

Михаил Резникович рассказывал, что в молодости Давид «был непосредственным, очень любопытным и упрямым, не переносил фальши и не умел дипломатничать…» Но и с возрастом (знавшие Давида Львовича могут подтвердить) коэффициент непосредственности, любопытства в хорошем смысле этого слова, любопытства ко всем областям знаний, о которых до той поры не удалось узнать, и упрямства не понизился. И как не переносил Давид фальши, так и продолжал не переносить. Представить же, как Боровский «дипломатничает», можно было только в самом страшном сне.

Резникович, надо сказать, рассказывал все это, вспоминая о том, как в Театре Леси Украинки они с Давидом – режиссер с художником – ставили в 1964 году спектакль по пьесе Александра Корнейчука «Платон Кречет».

Давид был поражен скудостью содержания пьесы, драматургического материала, но отказаться от этой работы не мог: он исполнял обязанности главного художника театра, и его попросил Резникович, с которым у Боровского сложились нормальные творческие отношения. Но душа Давида к творчеству автора, мягко говоря, не лежала.

Как-то после читки обновленного варианта пьесы Александр Корнейчук, лауреат пяти Сталинских премий (одна из них – в 1934 году – была вручена ему как раз за «Платона…»), член ЦК КПСС, пригласил ведущих артистов театра, задействованных в постановке, а также Резниковича и Боровского, в модный тогда (и дорогой) киевский ресторан «Метро» на Крещатике, незадолго до этого званого обеда открывшийся.

«Стол в ресторане, – вспоминал Михаил Резникович, – ломился. Чего там только не было. “Ну, чем Бог послал, – начал Корнейчук, один из самых состоятельных людей Украины того времени. – Потом еще второе будет, котлеты по-киевски… Может, кто-нибудь хочет что-то еще заказать?” Все, естественно, промолчали. Что же еще заказывать? И только Боровский угрюмо буркнул: “Хочу борща…” Зазвенела пауза. Ему принесли борщ, и весь обед он его медленно ел».

Давид рассказывал с присущими для его рассказов занимательными деталями и подробностями замечательную, очень, стоит заметить, личную историю о том, как главный художник Малого театра Борис Иванович Волков привез в Киев макет декорации для другой пьесы Корнейчука – «Гибель эскадры».

Давиду не раз доводилось помогать приехавшим из других городов художникам, распаковывать их ящики и коробки с макетами для новых спектаклей. Ему, помимо всего прочего, было ужасно интересно первым узнавать скрытую в них тайну.

«Аккуратно и бережно, чтобы не дай Бог не повредить, я, – вспоминал Боровский, – доставал из ящика маленькие части боевого корабля и раскладывал их на столе. Когда корабль построят на сцене, он будет ничуть не меньше настоящего.

Волков так же осторожно брал каждый фрагмент, внимательно его разглядывал со всех сторон, будто впервые видел. Особенно это было заметно, когда он одну часть прикладывал к другой, стараясь сообразить, что от чего. Так дети составляют целую картинку из рассыпанных кубиков.

Так или иначе, Борис Иванович во всем разобрался, и я успел все, что он просил, склеить. К приходу режиссера Владимира Александровича Нелли макет был собран.

Две головы, седая и облысевшая, два затылка – художника и режиссера – уткнулись в рамку маленького театрика.

Волков пояснял, двигая рукой игрушечные пушки корабля. Правая сторона волковского пиджака все время позванивала – одна к другой – золотыми медалями Сталинских премий. Их было семь. Или пять.

Сидели они, тесно прижавшись плечами друг к другу, и каждое движение руки художника сопровождалось перезвоном. Причем у самого режиссерского уха…»

Через несколько дней после отъезда Волкова Нелли попросил Давида встретиться с ним у макета «Гибели эскадры». «А каким образом матросы… каким образом мои артисты попадут на палубу? Здесь же нет ни одного хода-выхода, ни одного люка?!» – Нелли, режиссер-постановщик «ритуального», к предстоящему съезду КПСС, спектакля, задал вопрос себе и Боровскому, как, надо полагать, свидетелю его бесед с Волковым в макетной. Давид смущенно и виновато пожал плечами.

На следующий день Нелли снова у макета. Действительно, есть все, что необходимо. Палуба. Башня с пушками, мостики, рубка. Все, что обычно театральные художники изображали в советских пьесах о флоте. В той же «Гибели эскадры», в «Разломе», в «Оптимистической трагедии» – театральных отзвуках эйзенштейновского «Потемкина».

«Владимир Александрович, – сказал Давид, – напишите Волкову письмо с вашими вопросами, а я разберу макет – я все запомнил – и отвезу его в Москву. Борис Иванович разберется и укажет, где и как сделать. На это уйдет всего один день».

Дирекция откликнулась положительно.

«И я, – говорил Давид, – гордый ответственным поручением, отправился в столицу… Утром – в Москве. Загрузив ящик в такси, быстро добрался до Малого театра. В окошке комендатуры служебного входа сказали, чтобы я пришел к одиннадцати часам. К началу репетиций. Мой багаж разрешили временно оставить.

Освободившись от “груза ответственности”, я прогулочным шагом зеваки обогнул по часовой стрелке всю площадь. От “Метрополя” к стереокинотеатру с вечным фильмом “Машина 22–12”, мимо Центрального детского, мимо колонн Большого. И к одиннадцати я вновь на служебном.

Жду. Вот прошли знаменитые: сначала Жаров, затем Ильинский. А вот и Волков! “Здравствуйте, Борис Иванович! Вы меня не узнаёте? Я из Киева. Вот привез вам письмо от Нелли”. Волков удивился: “От какой Нелли?” – “Из киевского театра. От Владимира Александровича, режиссера…” – “Ах, да! Да, да. А что случилось?” Встревоженно читает записку.

Я обратил внимание Бориса Ивановича на стоящий в углу ящик: “Это ваш макет…”

Мы стояли в крохотном предбаннике служебного входа. Волков был настолько ошарашен вернувшимся ящиком, что не замечал толчков опаздывающих на репетицию артистов. По всей видимости, он эту киевскую “Эскадру” успел уже выбросить вон из головы и забыть. “Вот что. Приходите-ка сюда к четырем часам (на Вы, мне – восемнадцатилетнему пацану). Мы что-нибудь с вами придумаем”, – сказал, очнувшись, Борис Иванович, видимо уже сообразивший, как быть со мной, а главное, с ящиком.

Все! Я свободен! Теперь время мое. Его не так много, но все же. Вот для этого мгновения я и придумал Москву. Но, глядя на примыкающий к Малому серый ЦУМ, – похолодел. О, ужас! В день отъезда успел нахватать просьб целый список.

С тоской смотрю на ЦУМ. А он с радостью – на меня. Все провинциалы, отправляющиеся в столицу (и не имеет значения, на день-два, месяц, да хоть на час), обязаны уважать остающихся…

Но все же главное из этого списка – просьба тети Лизы, жены моего начальника, купить велюровую шляпу 59-го размера темно-зеленого цвета. Вот ее и куплю. И – все!

И откуда знают там, в Киеве, что есть и чего нет в Москве? Всякие шляпы есть. Все цвета. А темно-зеленой нет, хоть удавись.

К четырем уже потемнело. Одуревший от магазинов, добрел я до Малого. Греюсь у гармошки теплой батареи на служебном входе.

А вдруг Волков забудет про меня? Не выйдет. Или уйдет через другие двери?..

Борис Иванович, на ходу надевая пальто, бросил: “Поехали!” Театральный автомобиль нас (и ящик тоже) довольно быстро доставил домой к Волкову.

Его супруга ждала с обедом.

Волков оказался очень даже доброжелательным хозяином. Показал квартиру, обратив мое особое внимание на синие стены цвета ультрамарина, при этом объяснил, что крашены по старым рецептам, чтобы не пачкались. Мебель, “павловскую”, красного дерева с бронзой. Собираемую коллекцию русских глиняных игрушек. И направился в пределы кухни, запахи из которой со страшной силой дурманили голодного командировочного.

“Знакомство с домом еще не закончено. – Волков с подчеркнутой гордостью раскрыл холодильник. В освещенном его нутре светились радугой стеклянные емкости, графины, штофы и обычные бутылки. – Эта вот на рябине. Эта – на клюкве. А эта на калгане. Корень такой, сам собирал. А эта ваша, украинская, с перцем”.

В холодильнике ничего кроме водки не было. Ни-че-го! Заметив мое удивление, Борис Иванович довольно снисходительно кивнул в сторону еще одного холодильника: “Все съестное – там. И вы знаете, бывало, в доме ни крошки еды, но в моем, в моем есть всегда”.

Водка, горячие щи и Борис Иванович, подливающий то одну, то другую из своего арсенала…

Вскоре кухня завертелась. Потолок рухнул. В моей ослабевшей голове возник Нелли, ожидающий там, в Киеве, темно-зеленую велюровую шляпу.

Собрав последние силы, я взмолился: “Борис Иванович, а как же с письмом? С палубой?” В самый раз было запеть: “На палубу вышел, а палубы нет, в глазах у него помутилось…”

Еще как помутилось.

Взглянув на часы, Волков увлек меня в кабинет. Взял листик бумаги. Стал рисовать, поглядывая в список режиссерских вопросов и на часы: “Вот тут и вот здесь вырежьте люки. Вам ясно?” Пошатываясь, я устремился в переднюю к ящику с макетом – вырезать люки. Борис Иванович кинулся за мной: “Нет, нет! Ради бога, не открывайте! Вам же все понятно?” – “В-с-ё!” “Вот и хорошо. Сейчас еще выпьем, – глянув на меня: – чайку, чайку, и машина вас отвезет на вокзал”.

…Очнулся утром. Птук, птук – постукивали колеса вагона. Посмотрел в окно. Поезд, замедлив ход, переваливал мост через Днепр. Подо мной плыл пароходик и тащил баржу с углем. А “на палубе матросы курили папиросы, а бедный Чарли Чаплин окурки собирал”.

Птам-птам. Птам-там… Голова слабая и подташнивает… В Москву съездил… Что я расскажу Нелли? Про холодильник, похожий на лабораторию ученого-химика? А главное, зачем тащил с собой макет? Купил бы хоть шляпу (и поверит ли тетя Лиза, что искал).

С вокзала поехал не на работу, а домой. Вскрыл изрядно надоевший мне ящик. Извлек части корабля. Изрисовал их углем (следы “поиска” и “размышлений” согласно волковскому рисунку, вы уж не серчайте, дорогой Борис Иванович!) Подрезал скальпелем люки. Три в башне и один на палубе. Нелли будет рад. Про “матросов” – не знаю. Уложил все это художество обратно в ящик. Вновь аккуратно перевязал шнуром. И – успокоился и повез “груз” в театр.

Свою миссию я мог считать завершенной. Правда, долгое время мучила загадка: каким образом такой опытный постановщик, два дня вместе с художником обсуждая у макета все ключевые мизансцены, проглядел отсутствие…

Ведь это он, Нелли, знаменитый и смелый режиссер, в молодости “крещенный” Мейерхольдом, в 33-м первый, до Таирова, поставил прогремевшую впоследствии на весь мир “Оптимистическую трагедию”. Здесь, в Киеве. С Добржанской в главной роли…

А возможно, и никакая это не загадка. Скорее всего, перезвон сталинских медалей московского художника пугал, гипнотизировал режиссера и подавил-таки волю уцелевшего старого “формалиста”…

Что же касается казуса художника, “просмотревшего” отсутствие входа артистов в декорацию, не исключено, Борис Иванович в любимом ресторане “Метрополь” нарисовал своему макетчику все картинки спектакля, а увидел готовый макет только в Киеве.

И ничего такого удивительного здесь нет.

Со временем я стал понимать: Волкову, жившему в синих стенах, ценившему пушкинскую эпоху, не было дела до эскадры Корнейчука! Что ему Гекуба!

Мне, конечно же, не следовало везти ящик с макетом. Мою наивность можно объяснить разве что небольшим количеством прожитых лет.

Но вот что забавно.

Много лет спустя в Малый театр я привез уже свой корабль и палубу тоже. На которой матросы… Я стал собирать макет “Оптимистической трагедии”, когда вошел совсем неизменившийся Волков. Только на буклистом его пиджаке – ни одной награды.

Леонид Викторович нас знакомит. Я хотел было напомнить Борису Ивановичу о давнем нашем знакомстве. Но – не стал этого делать…»

Спектакль «Кровью сердца» адаптировали для сцены и ставили два молодых режиссера – Павел Пасека и Николай Кабачек.

«Они и меня, молодого, – рассказывал Давид, – взяли в компанию. Самое мое первое нахальство заключалось в том, что ни повесть, ни пьесу я не читал. Ни до встречи с режиссерами, ни после. Мы стояли на Крещатике, я спросил: “Про что там?” И пока они рассказывали, я успел придумать декорацию. Примечательно, что много лет спустя Анатолий Васильевич Эфрос, в первый раз позвавший меня с ним поработать, предложил не читать пьесу: “Я ее вам лучше расскажу”. Мне это ужасно понравилось. Правда, в тот раз мы не совпали по срокам. Но когда он сказал: “Не читайте пьесу”, – я вспомнил давний случай на Крещатике. Я ведь тогда сделал из него небесполезный для себя вывод. Кто знает, если бы я прочел инсценировку, возможно, у меня ничего хорошего не получилось бы. Разумеется, метод или систему из удачного случая делать не следует… и все же. Когда режиссер пересказывает суть вещи, ее сюжет, тем самым концентрируясь на главном, проявляется “сквозная” тема. Вот отчего сразу и возникло решение. Или, как любили тогда говорить, “образ спектакля”. По сути, по характеру изображения оно было достаточно условным».

Сергей Бархин, попутно стоит отметить, говорил, что пьес он не понимает и читать не может. Иногда он просил жену даже не прочитать ему пьесу, а просто пересказать содержание, – правда, подробно. Йосиф Райхельгауз вспоминал, что Давид не стал читать написанные им для «Современника» инсценировки «Из записок Лопатина» и «А поутру они проснулись». Просил рассказать. «Прочитать, – говорил, – мне нетрудно. А ты расскажи. От того, как ты рассказываешь, я понимаю, что для тебя важно, что ты пропускаешь, на чем настаиваешь».

Боровский работал с разными режиссерами. С великими и малоизвестными. Всего их было более полусотни. С кем-то он сделал один спектакль, с кем-то – десять, с кем-то – еще больше. «Насколько тебе удавалось, – поинтересовался у Давида Анатолий Смелянский, – быть пластичным, то есть находить в себе отзвук каждому из этих совершенно разных людей? Ты гнешь свое, споришь или пытаешься вторить?»

Давид признался, что режиссерское приглашение к сотрудничеству он соотносил прежде всего с виденными им прежде работами этого режиссера. В какой степени он понимал его язык, насколько знал, что он любит и чего не переносит, что в его театре ему близко, что не очень. «И, наконец, – говорил Боровский, – следовало прояснить для себя: хочется тебе сотрудничать или это профессия просто обязывает… Важен, разумеется, материал, на котором предполагается сотрудничество. Близок тебе этот материал или, наоборот, совсем далекий. Но желание сотрудничества иногда сильнее любого материала. И такое бывало».

И Боровский приводил пример своей совместной работы с выдающимся режиссером Борисом Балабаном, самым талантливым учеником Леся Курбаса. Давид только-только начал в Киеве что-то делать в театре, был, как он сам говорил, «еще мальчишкой», и Балабан позвал его поработать над спектаклем по какой-то польской пьесе в Театре имени Франко, где Борис Александрович работал. Пьесу эту, однако, ставить по каким-то причинам не разрешили. Запретили недели через две после того, как Балабан и Боровский приступили к работе.

И Балабан сказал тогда 23-летнему Давиду: «К сожалению, мне поручают современную комедию одного писателя… (речь шла о пьесе Николая Зарудного «Веселка» («Радуга»). – А. Г.)» И продолжил: «О достоинствах этой пьесы рассуждать не буду. Тем не менее, как вы считаете, мы могли бы вместе работать? Мы-то с вами должны сделать спектакль. Согласны ли вы?» «Я, – рассказывал Боровский, – ответил: Борис Александрович, да мне все равно, ч т о с вами делать. И услышал от него: ну, да, какая разница, что за пьеса. Мы должны с вами сделать замечательный спектакль. Вот это режиссер!»

В ярком созвездии украинского Театра имени Ивана Франко конца 1950-х годов особенно выделялись уцелевшие звезды театра «Березиль»: примадонна Наталия Ужвий, великий трагик Амвросий Бучма, Дмитро Милютенко, Полина Нятко, Марьян Крушельницкий, соратник Курбаса, главный художник его театра Вадим Меллер и актер и режиссер Борис Балабан. Знаменитости были собраны под одной крышей академического театра. А театр этот находился у подножия горы. А на горе этой, над самым театром возвышался серый монументальный акрополь республиканской идеологии – Центральный комитет Компартии Украины. На редкость выразительный городской рельеф. Руководили театром два патриарха: Гнат Юра и Марьян Крушельницкий.

Балабану после расправы над Курбасом удалось затеряться в театре, цирке, эстраде… В Киев он вернулся только в 1947-м.

«Ростом, – вспоминал Давид, – Балабан был невысок. О его внешности лучше, чем он сам о себе, сказать трудно:

– Во время войны, эвакуированная в Алма-Ату студия “Мосфильм” приступила к съемкам кинокартины о поджоге Рейхстага. Подбирали актеров на роли нацистских главарей. Мне чуть-чуть подбрили вот здесь, – и Борис Александрович показал в центр своего лба, – и я стал вылитый Геббельс. Однако фильм снят не был. Вернее или точнее, снят был с производства. И все же в кине я запечатлен. Сергей Эйзенштейн “увековечил” меня в роли шута юного Ивана Грозного. Правда, и эту, вторую серию фильма, запретили тоже».

Давида привлекало и восхищало, помимо умений Балабана, еще и то, что огромная разница в возрасте (Балабан старше на 28 лет) не сказывалась на отношении к нему Балабана: почтительное (обращение всегда на «вы») и уважительное. Балабан давал Боровскому понять, что Давид или кто другой, но сценограф – это его коллега, которого он приглашает на равных принять участие в создании спектакля.

Давид (и когда им не надо было вместе работать) продолжал ездить к Балабану домой – советоваться. Тот жил в пятиэтажном, уцелевшем после войны доме, в отдельной квартире (редкая, надо сказать, по тем временам привилегия). Как-то он заметил в разговоре, что ему неловко приезжать всякий раз с какими-то идеями, отвлекать Бориса Александровича, и он, по воспоминаниям Давида, «прикуривая замечательные в ту пору сигареты «Честерфилд», сказал: «Мне интересно».

Боровский вспоминал, как Балабан объяснял ему, что такое, во всяком случае для него, настоящее искусство: «В старом русском цирке воздушные гимнасты перед аттракционом, демонстрируя смертельную опасность, прощались с родными и детьми прямо на манеже. Крестясь и шепча молитвы, поднимались на самый верх. И вот однажды заехали на гастроли в Россию французские циркачи. И столь же опасные номера, кульбиты под куполом шатра без страхующих лонжей, без натянутой сетки исполняли с ослепительной улыбкой, завершая возгласом – “ап!” “Вот это – искусство, – восклицал Балабан, – труд, муки, риск должны быть упрятаны. Наружу – только легкость и артистизм”»…

«Борис Александрович, а Борис Александрович! – мысленно обращался Давид к Балабану. – Вот послушайте, это вам должно понравиться, что писал, кстати, тоже француз, великий Матисс: “Я всегда старался скрыть свои усилия, хотел, чтобы мои произведения были легкими и веселыми как весна, чтобы нельзя было заподозрить, какого труда они мне стоили”…»

После смерти Балабана (ему было 53) Давида, проходившего мимо дома Бориса Алексндровича, всегда, он рассказывал, «тянуло открыть знакомые двери того подъезда, где долгое время еще держался табачный дух контрабандного “Честерфилда”…»

Беда многих художников (да и не только художников) кроется в том, что они полагают, что только с них все и началось, прежде ничего не было. Боровский же, никогда не забывавший о том, что было сделано до него, наоборот, жадно впитывал в себя опыт предыдущих поколений, – ярчайший пример понимания того, что ему посчастливилось встать на «плечи гигантов», и с «плеч» этих он стал видеть далеко вперед, не забывая оглядываться назад.

Гигантами с мощными плечами (на Украине никогда не было проблем с художниками, школа художников существует там с начала ХХ века) для Давида стали в первую очередь даже не художники, в том числе и те из старого поколения, кто был ему близок, в частности Владимир Дмитриев, а режиссеры из «мейерхольдовского созыва» – Леонид Варпаховский и Василий Федоров, «курбасовец» Борис Балабан.

Боровский еще в Киеве, поначалу, быть может, неосознанно, интуитивно, стал постепенно менять систему театральных взаимоотношений. Сценическое действие он начинает разрабатывать вместе с режиссером, настаивая тем самым – разумеется, не голосом, а работой – на изменении роли художника в формировании спектакля.

«Мой опыт, изначально мною осознанный, говорит: являясь в какой-то степени сочинителем, я сочиняю то, что должен буду реализовать, – рассказывал Боровский. – Я как бы заказываю сам себе будущий объем, характер работы и, главное, все ее трудности. Так случилось мое первое физическое недомогание».

Давид, когда работал в декорационном цехе Театра имени Леси Украинки, регулярно что-то делал для самодеятельных кружков (дополнительный заработок к скудной зарплате). Их тогда вели многие артисты театра, они и заказывали молодому человеку декорации. Однажды к очередной юбилейной дате он подрядился «сотворить» декорации для пьесы о гетмане Богдане Хмельницком и о его дружбе с Россией, в заводском клубе. В пьесе было пять мест действия. Пять декораций.

«В трудовом договоре с администрацией клуба, – вспоминал Давид Львович, – указывалось, что я берусь придумать декорации и их реализовать. Короче, мне необходимо было написать пять больших задников. В производственном корпусе, где строились декорации театра, мне на ночь освобождали часть пола. И я должен был успеть написать задник, чтобы утром его высохшим свернуть. Притом днем я выполнял свою обычную работу. Пять ночей подряд я не спал и размахивал длинными кистями». На пятом, последнем заднике Давиду стало плохо. По-настоящему. У него случился сердечный приступ. Кроме недосыпа сказалась и физическая нагрузка. «Вот тогда я, – говорил потом Давид, – и догадался, какой же я дурак. Кто меня заставлял “писать” эти пять пейзажей. Можно было бы сочинить один, такой обобщенный, “образный”…»

В 1965 году в Киевском оперном театре Ирина Молостова и Давид Боровский поставили «Катерину Измайлову». На репетициях, не говоря уже о премьере, состоявшейся 26 марта 1965 года, присутствовал Дмитрий Дмитриевич Шостакович, участвовавший в постановке. Великий композитор благодарил Ирину Александровну за возвращение «Катерины Измайловой» к жизни и сказал: «Киевская постановка, как в музыкальной, так и в режиссерской интерпретации самая лучшая из тех, какие мне удалось видеть у нас и за рубежом». Об оформлении спектакля киевские газеты писали: «Сцена наглухо заперта. Напоминает мрачный тюремный двор». На афише значились фамилии двух художников – Вильяма Клементьева и Давида Боровского. Но все театральные киевские люди знали, что это – идея Боровского, для которого это была первая опера, знакомство с музыкальным театром, попытка осознать его особенности, отличные от театра драматического, в котором Давид к тому времени делал спектакли уже десять лет.

Боровский сочинил три варианта макета к «Катерине Измайловой». Придумав последний из них, Давид ночью позвонил Молостовой домой с радостным: «Нашел!» Ирина Александровна жила рядом с театром, тут же примчалась, и сияющий Боровский, вспоминала она, открыл макет: «Замкнутый простор, купеческая вотчина Измайловых напоминала наглухо закрытый от мира мрачный сколоченный из грязно-коричневых досок тюремный двор… Едва просматривается краешек неба… Вдали золотятся три объемных церковных купола. Единая на весь спектакль установка – все десять картин оперы трансформировались на ней – на деревянном, сужавшемся в глубину пандусе. Но в любой момент в разных местах стенок неожиданно открывались двери. Их было восемь. И неизвестно, когда и с какой стороны появлялись соглядатаи жизни Катерины».

Давида привлекала прежде всего драматическая сторона человеческой жизни. И рассказ Лескова (из века прошлого), и музыка Шостаковича (из века двадцатого) совпадали по трагизму. Для страны и для людей. На первом этапе подготовки спектакля они с Ириной Александровной ездили в Москву советоваться с Дмитрием Дмитриевичем. В замечаниях композитор был, вспоминала Молостова, «очень деликатен». Давид, даже после того, как остановились на одном из вариантов, продолжал, по словам Молостовой, «метаться в поисках, ему все казалось, что найденные решения не адекватны глобальной музыке Шостаковича». Между тем, Шостакович заметил, выделяя одно из решений Боровского, что «оно дает простор музыке».

«Особенно, – отмечала Молостова, – композитору – и это зафиксировано в записях из его семейного архива – понравилась пятая картина, где художник помог понять тему угрызений совести Катерины, которая мучается от содеянного злодеяния, и ей все время мерещится отравленный ею свекор. Когда ей слышится его голос, то начинали открываться многочисленные двери, и Катерина металась от одной стены к другой, безуспешно пытаясь их закрыть и прячась от постепенно растущей гигантской тени призрака Бориса Тимофеевича».

Сергей Бархин считает, что работа Боровского над постановкой оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова», к которой он обращался трижды – в 1965 году с Ириной Молостовой в Киеве, четверть века спустя с Юрием Любимовым в Гамбурге и в 1998-м с Львом Додиным во Флоренции, – достойна серьезной диссертации. Предмет, в частности, для изучения – основательное отличие спектакля «Катерина Измайлова» от «Леди Макбет Мценского уезда».

В Киеве на сцене был бревенчатый загон с мощными тяжелыми воротами, за ним маковки золоченых куполов в сумрачном небе. В любой момент в разных местах мрачного пространства открывались восемь дверей, «стены слышат», говорил художник, ведь за Катериной постоянно подглядывали.

Можно думать, что Давид сочинял с учетом известного замечания Шостаковича по поводу одного из спектаклей – «не надо столько быта», – но в этом решении для оперы, ничего подобного не знавшей, не только родство с глобальной музыкой Шостаковича, но и масштаб драматического мышления самого Боровского, искавшего для оформления части старого дубового паркета в разрушенных домах.

У Боровского, к слову, была своя версия причины беспрецедентного «наезда» «Правды» статьей «Сумбур вместо музыки…» от 28 января 1936 года на Дмитрия Шостаковича за оперу «Леди Макбет Мценского уезда» (когда в том же году композитор, опасавшийся ареста, приехал в Киев, одна местная газета написала: «В наш город приехал известный враг народа композитор Шостакович»). «Может быть, это не вполне серьезно, – говорил Давид, – и скорее – чепуха. И все же смею предположить, что гнев Сталина на эту оперу вызван вовсе не музыкой Шостаковича».

А чем же?

«После убийства Кирова в декабре 1934 года, – размышлял Боровский, – в стране начал нарастать “великий сталинский Террор”. И, соответственно, разрастался в народе “великий Страх”. А что, страх разве диктатора обходит? Обыкновенный, человеческий?

Вот и легко представить, что Сталин (1936 год!), сидя в ложе Большого театра, увидел, как Катерина запросто убирает со своего пути злобного тестя отравленными грибами, потерял самообладание и обрушился на новую советскую оперу.

Бедный Шостакович совсем, по-моему, ни при чем. А уже опермузыковеды (у слова, придуманного и использованного Боровским, двойное значение: а) музыковеды, занимающиеся оперным искусством, б) «музыковеды» – опера (оперативные работники из НКВД. – А. Г.) оформили “дело Шостаковича” (не Лескову же отвечать), известное, как “Сумбур вместо музыки”, исполнив заказ Кремля.

Грибки! Грибки! Отравленные грибы испугали вождя, так любившего застолья. И кто знает, не угостил ли Иосиф лисичками свою жену Надю?

К тому же в 1936 году умер Максим Горький, съев шоколадные конфеты, подаренные ему Сталиным (книга воспоминаний художника Юрия Анненкова).

Отправляя на тот свет тысячи людей, его (Сталина) охватывал ужас от одной только мысли, что и ему могут подсыпать крысиную отраву…

Еще можно вспомнить, что близился черный 1937 год.

Вот, собственно, и вся разгадка исторического решения ЦК партии большевиков о запрете оперы Шостаковича, напечатанного в газете “Правда”.

Впрочем, возможно, что догадался не я один…»

Версия Давида имеет право на жизнь: Сталин, помимо того что боялся летать на самолетах и боялся ложиться спать, страдал от токсикофобии.

Статью «Сумбур вместо музыки» Шостакович вырезал и до конца дней носил вырезку в кармане, всякий раз не забывая ее переложить, когда приходилось надевать новый пиджак.

Во всех театрах, в которых довелось поработать Боровскому – коротко или на длинной дистанции, – его по-особенному любили в цехах, относились к нему с пониманием и доверием, и он за это любил и ценил мастеровых. Не обладаю, понятно, всей полнотой информации, но, полагаю, ни об одном техническом составе какого-либо театра мира не писали так, как написал в «Убегающем пространстве» Давид Боровский о незаметных людях Театра имени Леси Украинки. И нет уверенности в том, что к кому-то иному из художников театра приходят «монты» – монтировщики сцены – на кладбище, как приходят в Москве на Троекуровское к Давиду мастера с «Таганки». Помянуть в день смерти.

Только Давид Боровский, сказавший с непривычным для себя пафосом: «Театр Леси Украинки для меня – всё!» – мог так, короткими внятными фразами, с любовью, рассказать о людях, про которых почти не говорят, о которых мало кто вспоминает даже в юбилейные дни, но которые так много сделали для этого театра в его лучшие годы. Это – памятник театральным мастеровым.

В легендарном спектакле Михаила Резниковича «Насмешливое мое счастье» по пьесе Леонида Малюгина (премьера состоялась в 1966 году) главные роли сыграли Ада Роговцева (Лика Мизинова) и Вячеслав Езепов[2] (Антон Павлович Чехов).

«Каждая репетиция, – рассказывал Вячеслав Езепов, – была для нас праздником. И только Давид Боровский ходил мрачным. Он никак не мог придумать то пространство, в котором должны существовать актеры». Из-за отсутствия решения сценографии Резникович не мог приступить к регулярным репетициям.

И вот как-то Езепов и Боровский шли по бульвару Шевченко в кинотеатр «Победа», и Езепов по пути пересказал Давиду фрагмент из дневника Книппер-Чеховой о первых часах ее вдовьей жизни. В соседней комнате лежит Антон Павлович, совсем недавно перестало биться его сердце, и тело еще не остыло. Было шесть часов утра, Ольга Леонардовна подошла к двери балкона, открыла ее, и вместе со свежим, прохладным утренним воздухом в комнату проникли звуки органа, доносившиеся из соседнего костела. Слезы опять потекли из ее глаз – как будто Господь послал в эти трагические минуты стонущую мелодию мессы.

«Нет ли у тебя ручки или карандаша?» – спросил Боровский. Езепов протянул ему ручку. Давид достал небольшой блокнот, стал что-то в нем рисовать. Через несколько минут, закончив и сказав: «Готово», он протянул блокнот Езепову. Тот увидел изображение пустой сценической площадки, где вместо задника на глубине 10–12 метров и чуть ли не на всю высоту сцены – огромный орган, вместо металлических труб которого выстроились стройные березовые стволы (как известно, в первых органах трубы были деревянные).

«Березы – это национальное звучание творчества Чехова, а орган – мировое», – подытожил мысль своего решения Боровский и помчался в театр для того, чтобы на макете зафиксировать возникшее решение.

Эскиз с березовым органом Давид подарил Вячеславу Езепову, и артист называл его одной из главных реликвий своей жизни, как и позже подаренный портрет Чехова (шляпа, пенсне, бородка, трость), сделанный Боровским.

19 апреля 2004 года Боровский и Езепов «прошли» по одному указу. Президент Украины Леонид Кучма присвоил звание «Народный артист Украины» Вячеславу Езепову, работавшему тогда в московском Малом театре, а звания «Народный художник Украины» был удостоен Давид Боровский. В том же указе украинским орденом «За заслуги» III степени были отмечены Юрий Башмет, Галина Волчек, Юрий Григорович, а Валерий Гергиев – званием «Народный артист Украины».

И такие были времена…

Мастерская Давида в Театре имени Леси Украинки находилась на верхнем этаже. «Я часто заглядывала туда, – вспоминает Ада Роговцева. – И запомнила его… босиком. Он во всем был невероятно естественен. По-моему, первым начал носить сандалии на босу ногу. В каком бы состоянии я ни поднималась к нему, переполненная радостью или тягучая до тошноты, он спокойно меня выслушивал. Своими скупыми замечаниями он вкладывал в человека внутреннюю строгость. Давид всегда был недосягаем. Даже тогда, когда мы получили квартиру в одном доме и стали видеться чаще. У него был свой круг общения. Но все же существовали темы и взгляды на них, которые единили нас по духу. Это был необыкновенно чистый человек. Есть люди, от которых хочется поскорее отойти в сторонку, а с Дэвой хотелось, чтобы он был вечно».

Игравшая в «Насмешливом моем счастье» Ольгу Книппер-Чехову Лариса Кадочникова рассказывала, что Боровский «всегда выстраивал вокруг актера особый мир – иногда тревожный, иногда комфортный, но всегда не познанный до конца». Она была поражена, когда Давид Львович, непререкаемый мэтр, приехавший в Киев для подготовки новой версии «Насмешливого…» – спустя 40 лет после премьеры! – нервничал и переживал за кулисами как ребенок. «Было, – говорила она, – что-то детское в том, как этот опытнейший художник, обладавший высочайшим авторитетом, волновался, будто ему предстояла первая в жизни премьера. Давида отличала естественность».

Когда из театра ушел художник Николай Духновский, молодые актеры (и Роговцева – самая на тот момент младшая) наседали на администрацию, упрашивая назначить главным художником Давида Боровского. «Помню, – говорит Роговцева, – как я тоненьким голосом объясняла, что отсутствие руководящих способностей и незрелый возраст для этой должности – всего лишь формальность, главное – талант. А он у Боровского бесспорный».

Не назначили.

Не стоит, полагаю, забывать, в каких условиях проходило становление Давида Боровского. В конце 1950-х и в начале 1960-х годов в стране произошло удивительно быстрое возникновение и упрочение либерального слоя, что свидетельствовало, полагал Василий Аксенов, о благом характере перемен. К либералам, кроме деятелей литературы и искусства, как молодых, так и старых, присоединился большой отряд сознательной научной и технической интеллигенции и даже немало представителей партийной бюрократии.

«Этот слой, – говорил Аксенов, – разумеется, никогда не был организационно оформлен и никогда (или почти никогда) не приходил к каким-либо прямым действиям, но уже само его существование оказывало влияние на художественную и общественную жизнь страны.

Нельзя переоценить, но нельзя и недооценить либеральные мнения. Дискуссии в частных домах или, скажем, на курортах, или все эти знаменитые московские кухонные салоны. Во многих критических ситуациях мнение отечественного либерального слоя оказывало на власть большее давление, чем даже мировая пресса.

Другими словами, можно сказать, что в период оттепели возникновение либерального слоя в советском обществе свидетельствовало о появлении признаков нормальной человеческой жизни».

Не стал бы искать взаимосвязь между докладом Хрущева «О культе личности», сделанным на партийном съезде в 1956 году и якобы ознаменовавшим начало освобождения от сталинизма, и первым спектаклем 22-летнего художника-постановщика Давида Боровского в Театре Леси Украинки. Будто бы доклад оказал огромное влияние на Давида, заставил его задуматься о прошлом и поставил «на путь к свободе и независимости» в настоящем. И будто бы повезло ему с началом так называемой оттепели.

Ничего подобного не было.

Несопоставимое с докладом влияние на Боровского оказали два приехавших в Киев мейерхольдовца – Леонид Викторович Варпаховский и Василий Федорович Федоров. Именно от них, из первых рук, молодой художник узнал не только о Мейерхольде, но и о жутких событиях в жизни страны. Рассказы Варпаховского и Федорова, даже сдержанные, всё в душе Боровского перевернули.

«В художественной школе, – рассказывал Давид, – нас учили только на передвижниках. Пока я не пришел в театр, я не имел представления ни о каких традициях европейского и русского конструктивизма, вообще о разнообразных “измах” XIX века. Однажды в конце 50-х я был в гостях у художников. Они были старше меня, а я был пацаном. Они стали между собой говорить, и до меня донеслась фамилия Мейерхольд. Они как раз говорили о том, что его реабилитировали. Я не знал тогда никакого Мейерхольда, но фамилия врезалась. Ну что это за фамилия? Возьмите телефонную книгу. Часто вы встретите там фамилию Мейерхольд? Есть в ней что-то завораживающее.

Я не стал переспрашивать о нем, но запомнил. А потом уже позже у нас в Русском театре появился прямой ученик Мейерхольда, его секретарь, отсидевший 17 лет в лагерях, – Леонид Варпаховский. Он перебрался в Киев из Тбилиси, куда его перетащил за собой его бывший солагерник по Магадану, знаменитейший художник-мирискусник Василий Шухаев. Варпаховский, конечно, хотел в Москву, но у него в паспорте стояла отметка “минус один” или “минус два”. То есть минус Москва и Ленинград. А в Киев он уже вполне легально приехал, мало того – привез с собой из Тбилиси Павла Луспекаева. И вот я с ним познакомился в 1956 году, и он рассказывал мне о Мейерхольде, с которым его познакомил пианист Лев Оборин. К тому же в Киеве был свой Мейерхольд – Лесь Курбас, тоже уничтоженный. И мне приходилось в Театре Ивана Франко работать с артистами разрушенного курбасовского театра “Березиль”. Иными словами, в провинции приобщиться к запрещенному прошлому было даже проще, чем в столице. Не было бы Варпаховского и Федорова, Петрицкого, Балабана и Меллера, я был бы другим. Они стали “моими университетами”».

На сцене театра «Эрмитаж» Михаил Левитин поставил спектакль, который он называет своим «самым любимым, самым главным» – программой театра, его манифестом: «Нищий, или Смерть Занда» по черновикам Юрия Карловича Олеши… Давид придумал комнату, которая состояла из трех частей, из абсолютно несопоставимых, несоединимых элементов. Это был павильон, состоящий из конструктивистской половины, из мхатовской половины и из витражей «Националя». Точь-в-точь комната Василия Федоровича Федорова.

Давид бывал у Федорова в Столешниковом переулке. В квартире одна комната. Высокая. С одним окном, темноватая и перегруженная, как он запомнил, «мебелью и бытом». Комната поделена горизонтально пополам дощатым помостом с лестницей. Наверху жила дочь Федорова. В своих воспоминаниях она вспомнила об очечнике, внутри которого было написано несколько фамилий: литературных, актерских и три театральных – Комиссаржевский, Станиславский и Мейерхольд. «Очечник-футляр, – вспоминал Давид, – из розовой пластмассы. Как мыльница. Я его много раз видел. Но только раз заметил, что внутри на крышке выгравированы три фамилии: Комиссаржевский, Станиславский, Мейерхольд…» Ответ Василия Федоровича на вопрос Давида «А зачем?» – «Чтобы не забыть»!..

Боровский приезжал к Федорову в Москву, чтобы обсудить спектакль, который затеяли в Театре имени Леси Украинки по пьесе «Соло на флейте», автор которой – Иван Микитенко, в сорокалетнем возрасте был объявлен «врагом народа» и уничтожен. Премьера состоялась 15 июня 1959 года.

«Василий Федорович, – вспоминал Боровский, – извлек откуда-то школьную тетрадку. В ней аккуратно были нарисованы, скорее начерчены, планировки картин пьесы. Кружки и квадратики обозначены буквами алфавита.

Ниже, в левом углу – пояснение: А – стол, Б – стул и т. д.

Зачем я приехал? Уже все придумано!

Федоров листал страницы тетрадки с режиссерским описанием всех персонажей пьесы: характера, одежды, обуви, цвета. Сколько героев, столько страниц. Тетрадка эта была частью экспликации (по-нынешнему – концепции) и предназначалась для художника.

Говоря о пьесе, Василий Федорович несколько раз произнес: «Условность».

Пьеса – условна. Характеры – условны. Театр – условный. Стало быть, и спектакль, который нам надлежит придумать…

Еще около часа он расспрашивал об особенностях нашей сцены, производственных цехах. Попросил рассказать и о себе. Договорились о следующей встрече в Киеве.

Время пришло прощаться.

Василий Федорович бросил жене, что решил прогуляться, и мы вышли на улицу. Я уже заметил, что Федоров абсолютно игнорировал разницу в возрасте. Обращение было равное, как с коллегой. А ведь я был для него никто. Молодой человек из Киева, как Лариосик из Житомира. Мне было чуть больше двадцати, а Федорову за шестьдесят!

По дороге он стал говорить о своем любимом художнике Матиссе и вдруг остановился: “А давайте сделаем декорацию по цвету – яичница с зеленым луком”. Я тоже остановился и как-то заморгал, а он продолжал развивать идею: “Сцена, как я понял, в вашем театре большая. Вот ее-то мы и разоденем… в белое, желтое и зеленое. Короче, в Матисса!”

Я притворился, что понял: “Давайте!”

Затем зашли в букинистическую лавку. В. Ф. покопался.

Купил маленькую книжечку. “Скульптор Шубин”. Надписал и подарил на память об этом дне. Вечером повез я в Киев школьную тетрадь и стал читать о русском скульпторе XVIII века».

В искусствоведческих кругах принято считать, будто Боровский сумел избежать давления советской педагогики и общепринятых в искусстве догм – таких, как заданные начальством установки, иерархические запреты и соблюдение строго очерченных границ.

Никаких элементов давления Давид Львович не избегал, потому что понятия не имел об их существовании и с первых своих театральных минут впитывал в себя знания, полученные от людей, подаренных судьбой.

Да и оттепель, стоит заметить, – период великих иллюзий, большей частью выдуманных, приправленных разрешенной дозой правды, которая едва просачивалась из приоткрытых на время шлюзов. Даже в кратком перечислении «оттепельных достижений» можно обнаружить: разгромы в ГДР и Венгрии; запрет – в том же Киеве – постановки «Дней Турбиных»; Берлинскую стену; подавление выступлений новочеркасских рабочих; установку советских ракет на Кубе, поставившую мир на грань ядерной войны; непотребные встречи-разносы партийно-советского руководства с деятелями искусства и культуры; идеологическую истерику Хрущева на выставке в Манеже; травлю Бориса Пастернака; гонения на журнал «Новый мир» (не стоит забывать, что повесть «Один день Ивана Денисовича» появилась в журнале в общем-то случайно); расстрел валютчиков по приговору, вынесенному с нарушением принципа «закон обратной силы не имеет»; арест рукописей романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»; почти одномоментное закрытие в Москве 1960-х, еще недавно упивавшейся оттепелью, нескольких спектаклей, среди которых – «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина в Театре Маяковского, поставленная Петром Фоменко, «Доходное место» Островского – постановка Марка Захарова в Театре сатиры, «Три сестры» Анатолия Эфроса в Театре на Малой Бронной… (Эфроса тогда в докладе на открытом партсобрании в Управлении культуры назвали «режиссером, который уходит из-под нашего влияния и поддается зарубежному»…)

На фоне случившейся оттепели (все-таки по «недосмотру» властей, «недосмотру», правда, вынужденному – утаить ХХ съезд не представлялось возможным, и «вожжи» были отпущены; впрочем, как потом выяснилось, – временно) в театре рушились сценографические стереотипы, и Боровский – еще в Киеве – стал, безусловно, одним из тех художников, кто, развивая направление, заданное театральной жизнью 1920-х годов, направление, до смерти, казалось, забитое тогдашними ревнителями ортодоксального соцреализма, называвшими его «чуждым народу» – у них после октябрьского переворота 1917 года оказалось право решать, что народу «чуждо», а что нет, – создавал направление новое.

Римма Кречетова, обратив внимание на то, что Давид часто рассказывает о замечательных режиссерах, с которыми ему довелось встретиться в начале пути, заметила: «Но вы – сценограф, для вас было бы естественнее вспоминать замечательных художников, они в годы вашей молодости тоже работали рядом с вами в Киеве. Неужели их влияние было слабее, чем режиссерское?»

«Значит, наверное, слабее, – сказал в ответ Давид. – Хотя вы правы: с художниками мне тоже повезло. Что и говорить, два патриарха: Меллер и Петрицкий. Вадим Георгиевич Меллер, интеллигент, внешне был похож на Матисса последних лет жизни. Первый раз я его увидел в производственном корпусе Театра Леси Украинки. Он принес эскиз задника парижской улицы. Эскиз был очень “французистый”. Немного напоминал французского живописца-пейзажиста Мориса Утрилло. Вадим Георгиевич строил декорации в нашем театре к пьесе о французской революции, и я мог наблюдать его за работой».

Но Боровскому довелось больше общаться с Анатолием Галактионовичем Петрицким, который увидел в киевских работах молодого художника во второй половине 1950-х – первой половине 1960-х годов и открытое пространство, и неординарный подход к образным решениям, почувствовал родство со своими поисками в 1920-х годах конструкций, цвета, фактуры. Об «узнавании себя» Анатолий Галактионович сделал надпись на коробке с французскими красками, подаренной Давиду:

«Дорогому талантливому Давиду Боровскому,

который мне напоминает меня».

В 20-х годах прошлого века на Украине была очень сильная сценографическая школа, впоследствии разгромленная. Петрицкий и Меллер – вышли из нее. «Каждая эпоха, – говорил Боровский о великих сценографах прошлого, – вправе сознавать себя возрождением».

«Почему я, – задавал вопрос Боровский, – вспоминаю режиссеров и гораздо реже говорю о прекрасных художниках? Потому, наверное, что театр, который они предлагали в годы, когда я начинал, был, наверное, слишком обыкновенным. К сожалению. Хотя по культуре, по стилю, как я сейчас понимаю, их работы в 50-х были высокими образцами. Но я выделял художника кино и театра более острого, к несчастью, рано умершего Морица Уманского. Вспоминая же Вадима Георгиевича, испытываю непроходящее чувство вины и осознаю свое невежество.

Меллеру “повезло”. Соратник Леся Курбаса, главный художник созданного им театра “Березиль”, по стечению каких-то, одному Богу ведомых, обстоятельств он не погиб в жерновах 30-х годов. После войны вернулся из эвакуации с Киевской опереттой. Жил тихо. Старался забыть собственное прошлое. Сочинял традиционные декорации. Затем его пригласили главным художником в Театр имени Ивана Франко, первый театр республики».

Когда Давид Боровский делал в Театре имени Ивана Франко «дерзкий» (по форме, конечно) для тех лет спектакль о Гражданской войне «Кровью сердца», Вадим Георгиевич Меллер часто сиживал в зале во время монтировочных и световых репетиций, устраиваемых приглашенным художником. В полутьме он тихо-тихо подсаживался к Боровскому за спину и так же тихо рассказывал 23-летнему коллеге о своих, когда-то знаменитых спектаклях. Видимо, полагал Давид, глядя на сцену, он думал: «Эх, молодой человек, мы такое в свое время вытворяли, что вы тут…» «А я, дурак, – вспоминал Давид Львович, – не понимал. Уклонялся от назойливого старика. А Вадим Георгиевич вновь подсаживался ко мне за спину… Нет, чтобы после репетиции послушать его, расспросить… Это я позднее узнал, что они были за художники, Меллер и Петрицкий. И сквозь какие жуткие времена прошли, какие страхи пережили».

Давид подчеркивал, что многого тогда он просто не понимал. Был какой-то азарт. Ему казалось, все теперь можно. Он не считал это хулиганством, а называл «свободой» и – уточнял: «свободой от незнания, свободой невежды». «Я, – говорил о том периоде, – тогда был свободен даже больше, чем сейчас. Все вместе. На том же самом спектакле, когда Вадим Георгиевич пытался со мной чем-то поделиться, возможно, очень для меня важным, а я уворачивался, еще хуже, дерзче я повел себя с Марьяном Михайловичем Крушельницким. Так, как сегодня вряд ли бы решился…»

Так уж заведено, что жизнь складывается из многих «впервые». Для Давида Боровского этих «впервые» в 1974 году, когда ему исполнилось 40 лет, было несколько.

Впервые в Италии. Впервые во Флоренции, в которой вечером 2 июля на площади Синьории, у микеланджеловского Давида он с Юрием Петровичем Любимовым и переводчиком Николаем Живаго сорокалетие это и отметили. Как и положено – на троих, оставив опустошенную бутылку «Сибирской» и баночку, закуску из которой – черную икру – они, за неимением ложек и вилок, ели с пальцев, под давидовским цоколем.

Впервые, наконец, в галерее Уффици. «Я, – рассказывал Боровский, – знал, что здесь живут картины Боттичелли. Проходим несколько залов. А вот и “Весна”. Здравствуйте, маэстро Боттичелли! Мы с вами давно знакомы. Нас познакомил ваш коллега, маэстро Петрицкий. Двадцать, ровно двадцать лет назад…»

Давид вспоминал, как Николай Юлианович Савва принес в цех цветную картинку и сказал ему: «Петрицкий велел, чтобы ты скопировал эту вещь. Холст – размером примерно два с половиной на три с половиной метра. Точнее скажу позже. Картина итальянского художника Боттичелли. Называется “Весна”. – “Почему я?” – “Так хочет Анатолий Галактионович”. – “Но я никогда такое…” – “Еще просил Петрицкий вернуть репродукцию в целости и сохранности”». Давид видел: перед тем, как передать ему репродукцию, Савва пошептался с Петрицким.

«Рассматриваю, – рассказывал Боровский, – сюжет. У, сколько фигур. Да все – в рост. Картинка явно из хорошей книги, где цветные иллюстрации наклеены на отдельных страницах и укрыты тонким пергаментом.

Пока готовится холст (огромный, страшно смотреть) прикрепляю маленькую картину на планшет. С четырех ее сторон через каждый сантиметр набиваю мелкие гвоздики и черной ниткой обрешечиваю итальянскую “Весну”…

И вот она настоящая! Живая! Написана пять сотен лет назад. Но я никак не могу сосредоточиться. В галерее где-то растворились Любимов и Живаго.

Петрицкий тянет меня в прошлое.

В нашем корпусе строились и писались по его эскизам декорации к “Ромео и Джульетте”, причем ровно 20 лет назад, в 54-м.

Столяры, бутафоры и декораторы создавали эпоху итальянского Возрождения. Вот эту! По которой я сейчас хожу… А тогда, в углу корпуса, я больше месяца “боттичеллил” поверхность многофигурного холста. И думал: вот только клеточками бы не попортить картинку. Петрицкий часто приходил. Встречаясь с мастерами, что-то объяснял им. И поглядывал, поглядывал поверх очков на мои муки. И молчал, пожевывая погасшую папиросу…»

В Италию Давид не мог не влюбиться.

«У каждого художника две родины – страна, где он родился, и Италия» – с этим высказыванием Святослава Рихтера Давид Боровский был согласен задолго до того, как узнал о нем. В его блокнотах – бесконечные воспоминания, словами и рисунками, об Италии, в которую влюблен был заочно, еще до того, как впервые туда попал.

Воспоминания о Флоренции («Венеция могла бы и не быть, – выписал Давид признание Мережковского. – А что с нами было бы, если бы не было Флоренции!»), маршруты по которой, все пути к оперному театру «Комунале», где они с Додиным ставили «Электру» Штрауса и «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича, обозначены детально: «Мне только нужно решить, справа обойти собор Санта-Мария-дель-фьоре или слева, мимо звонницы Джотто»… Давид в блокноте записал:

«Во Флоренции кватроченто жили и работали:

Брунеллески (по его проекту создан городской ансамбль – Воспитательный дом на площади перед церковью Сантиссима Аннунциата), Гиберти, Донателло, Фра Анджелико, Микелоццо, Уччелло, Лука делла Роббиа, Мазаччо, Альбурти, Филиппо Липпи, Гоццоли, Андреа делла Роббиа, Вероккьо, Боттичелли, Гирландайо, Леонардо, Филиппино Липпи, Микеланджело…У собора Санто-Спирито жила семья Макиавелли».

«Варю, – рассказывал Давид на страницах блокнота, – свой ежедневный овес.

На расстоянии вытянутой руки – вертикаль готического окна церкви Сант-Амброджо. Стекла не мыли лет сто.

В ноздрях каменной стены церкви, как в номерах отеля, живут голуби.

Фотокамера лежит рядом с плитой.

Я жду.

Жду уже дней двадцать.

Когда в каждом квадратике окажется птица, тогда я нажму затвор аппарата.

Ежедневно слушаю, как старик Тосканини репетирует с оркестром “Травиату”. Такой диск я отыскал в домашней коллекции.

Мне нравится, как раз за разом великий маэстро повторяет одну и ту же музыкальную фразу.

С особым удовольствием я каждый день повторяю один и тот же путь из дома на виа Борго-ла-Кроче, где живу, до улицы Сольферино, где работаю.

Сначала иду по виа Пьетрапиана.

Затем небольшая пьяцца Салвемини, от которой улицы разбегаются.

Передо мной выбор.

До Сольферино можно добраться более короткой дорогой, если идти по Борго-дельи-Альбици, по Корсо и через Пьяцца-делла-Репубблика…

Но я предпочитаю виа дель-Ориуоло.

В расщелине этой узкой улицы сразу же нависает купол Брунеллески. Но эта улочка кривая, и пока ты двигаешься, купол из поля зрения уплывает вправо, и в самом конце тенистых домов во всю свою высоту возникает, точно вписываясь в вертикальный просвет, освещенный утренним солнцем полосатый мрамор главной флорентийской колокольни.

Мне только нужно решить, справа обойти собор Санта-Мария-дель-Фьоре или слева, мимо звонницы Джотто.

Если утром обойду слева, то, возвращаясь домой, пройду по другой стороне.

Затем подряд две улицы: виа Черретани и виа де-Панцани. Самый трудный отрезок пути. Утром по узкому тротуару, отгороженному металлическими поручнями, навстречу плывет поток туристов со стороны городского вокзала к Пьяцца-дель-Дуомо и Баптистерии. Таким образом, идешь против течения. Приходится буквально протискиваться. И вечером, когда возвращаешься, тоже – против течения: толпы подростков движутся к вокзальной площади.

По левой стороне – Санта-Мария-Новелла. Если есть запас времени, огибаю и эту церковь.

Пересекаю вокзальную площадь, а затем и виа делла-Скала.

В первые дни мне казалось, что улица названа в честь великого театра.

Ничего общего. Вернее, общее – всего лишь лестница (La Skala). На этом месте в XVII веке находился монастырь, примыкавший к церкви Санта-Мария-Новелла с красивой винтовой лестницей.

И все же мой театр уже недалеко.

Высокая стена закрывает сад. Надо мной – фиолетовые глицинии на узкой улице Орти Оричеллари.

Перехожу широкую Прато. И – по виа Гарибальди. Кстати, на этой улице в отеле “Англо-Американ” проживал Лев Николаевич Толстой с Софьей Андреевной.

А вот и Сольферино. Тихая, сонная улица.

Здесь – артистический вход в театр “Комунале”.

Что это оперный театр – слышно далеко. Из открытого окна на третьем этаже баритон Жермон просит сопрано Виолетту оставить его сына.

Причем просит уже почти 150 лет…

…Сворачиваю налево. Вот и Испанская лестница. Поднимаюсь на самый верх. Последний раз на этой площадке я стоял с Любимовым много лет назад. Тогда, переехав после работы в “Ла Скала” из Милана в Рим, перед отлетом в Москву, мы, оставшись одни, взобрались на вершину Испанской лестницы, намереваясь отыскать дом, где жил Гоголь. Довольно темно. Улицы плохо освещены.

Где-то здесь близко улица. Где-то дом с памятной доской…

Искали долго и безуспешно. А между тем надвигалась гроза. Сверкнула молния. И, как положено, загремел гром.

Очень уж все стало театрально: Гоголь, Рим, гроза… На следующий день в Москве открыл томик Гоголя. Нашел его “Рим” и обомлел. Вот начало:

“Попробуй взглянуть на молнию, когда, раскроивши черные, как уголь, тучи, нестерпимо затрепещет она целым потоком блеска…”

Но я отвлекся.

Нам нужно было спешить в гостиницу, пока “поток блеска” не превратился в потоки ливня…

Удары грома все усиливались.

На верхней площадке, у балюстрады, Любимов задержался. Вскинув руки, восторженно глядя на грозовое небо Рима, на купол Святого Петра, торжественно и клятвенно произнес, что, если почему-либо не будет жить в Москве (гром и молния усиливали торжественность клятвы), он будет жить только в этом городе. Только в Риме!

Еще гром. Еще молния.

Скорей, скорей вниз. Вот-вот хлынет.

1988 год. Любимов уже много лет не живет в Москве. Так уж случилось, что встретились мы в Испании, и я напомнил ему про Испанскую лестницу в Риме. И как мы искали дом Гоголя. И грозу. И как не успели добежать до гостиницы. Мокрые, укрылись в баре, согревались горячим cappuccino. И главное, о его мечте жить в Риме.

Юрий Петрович сказал, что, мол, Иерусалим не хуже… И что…

Да, я согласен, не хуже. Но… другой».

Дом Гоголя Давид нашел потом…

Как-то при встрече Петрицкий пожаловался Боровскому на сына, кинооператора, работавшего на «Мосфильме» (Анатолий Петрицкий-младший снимал такие фильмы, как, в частности, «Война и мир», «Мимино», «Мой ласковый и нежный зверь»… – А. Г.): «Пишу его портрет, а он, такой-сякой, неожиданно укатил в свою Москву». Петрицкий не скрывал досады: настроился заканчивать, и все сорвалось… И – предложил Давиду:

«– Может быть, вы немножко посидите за него? Вы такой же худенький.

– Анатолий Галактионович, я с радостью! Если чем-то могу быть вам полезен».

Давид около месяца был в обществе Петрицкого. Первое время приходил ежедневно (уладил с начальством свое утреннее отсутствие в цехе как творческую командировку). Переодевался в светлые брюки, сорочку, усаживался на диван, закладывал ногу на ногу, брал в руки раскрытую книгу…

И начинался сеанс.

«Писал, – вспоминал Давид, – темпераментно. На натурщика смотрел поверх очков. Очки – на самом кончике носа. Сильный свет голубых глаз…

Вообще-то я не переношу привлекать к себе внимание. Обычно мне неуютно, когда на меня смотрят. Разглядывают. Предпочитаю смотреть и видеть сам. Находиться под пронзительным смотрением живописца в течение двух-трех часов поначалу было очень даже не просто, хотя я и знал, что Анатолия Галактионовича прежде всего интересуют ритмы складок на моей одежде (точнее, на одежде его сына). Но что делать? Зато мне досталось увидеть на расстоянии трех шагов творящим самого Петрицкого».

В этой комнате Давид уже бывал несколько раз года три назад. Как посыльный приходил за эскизами и чертежами – тогда, когда копировал «Весну». Ему поначалу казалось, что ничего здесь не изменилось. Деревянная конструкция человека с конечностями на шарнирах на письменном столе. Напротив стола в старом золотом багете…

Впрочем!

«Раньше, – рассказывал Давид, – в этой раме была большая репродукция картины Налбандяна – Сталин в своем кремлевском кабинете, – растиражированная миллионными тиражами. Еще тогда мне это казалось странным. Вроде бы не учреждение, дом художника…

Так вот. Теперь в том же багете мерцает коричневато-розовой масляной поверхностью обнаженная натурщица.

Вот это да!

Одетый в мундир генералиссимуса Сталин прикрывал раздетую девушку – законный холст этой рамы. Вряд ли кто-нибудь догадывался, что под официальной цветной печатью – живопись давних крамольных лет».

Однажды Петрицкий таинственно и доверительно показал Боровскому необычную книгу. Солидного размера и объема альбом «Анатоль Петрицький». По всему чувствовалось, сколь дорог для него этот фолиант.

Так Давиду и запомнилось: «Анатоль» и что книга была явно французская или на худой конец – иностранная. Но уж не наша, это безусловно.

На плотных темных страницах наклеены цветные, удивительно красивые, где с золотом, а где с серебром работы этого Анатоля. И каждая защищена тонкой папиросной бумагой.

«Книга “Анатоль Петрицький”, которую я тогда держал в руках, перелистывая страницу за страницей, причем бегло, пять или десять минут, была книгой другого художника Петрицкого, которого я узнал лишь после его смерти, спустя много лет на ретроспективной выставке. Все художники послевоенного поколения с открытыми ртами толпились в залах, где экспонировались его работы 20-х годов. Кстати, на стенде под стеклом лежала и книга: АНАТОЛЬ ПЕТРИЦЬКИЙ, “ТЕАТРАЛЬНI СТРОЇ” (“строи” по-украински – костюмы). И никакая она не французская, а издана на Украине в 1929 году. Такая тогда была слава Петрицкого!

С тех пор я навсегда “заболел” Петрицким и болен неизлечимо. Анатоль Петрицкий для меня – в одном ряду с Пикассо, Дереном, Шагалом.

В начале 30-х в Харькове состоялась выставка ста портретов, написанных Петрицким. Его друзья, художники, писатели, поэты, артисты и политики. Вскоре половина из них была репрессирована и расстреляна. Уничтожены были и их портреты.

Петрицкий чудом уцелел. Не исключено, что этим “чудом” был театр. Петрицкий оставил опасную живопись, сосредоточился на декорациях.

Но “чудеса” так просто не случаются. Они оплачиваются непомерной ценой.

Вторую половину своей жизни – творческой жизни – Петрицкий сломал.

Укрощая натуру – изменил себе. Можно перефразировать Чехова о выдавливании по капле из себя раба: Петрицкий по капле выдавливал из себя свободу художника.

Все награды, звания, официальный авторитет первого, главного художника театра всей Украины – за отнятую живопись, за творческую свободу.

Какое счастье, что Пабло Пикассо, Андре Дерен, Марк Шагал жили далеко от тех мест, где выпало жить Анатолю Петрицкому…»

Петрицкий, помнивший идеологические погромы 1930-х годов, завершавшиеся лагерями, ссылками и даже казнями, предостерегал Боровского от «немотивированной», как считал Анатолий Галактионович, смелости. Он видел в работах молодого художника элементы «формалистической дерзости и свободного дыхания».

Один из самых близких киевских друзей Давида Боровского Константин Ершов какое-то время трудился в декорационном цехе и во вспомогательном составе труппы Театра Леси Украинки, затем поступил на высшие режиссерские курсы и стал работать на Киностудии Довженко. Снимался в знаменитом фильме «За двумя зайцами», играл Пляшку, приятеля Голохвостого.

С Давидом Константин подружился в театре. В 1959 году. Они частенько ходили на футбол – смотреть матчи киевского «Динамо». Пропуски на игру Давид брал у соседа Сергея Параджанова – известного динамовского футболиста Виктора Серебреникова. Ершов, восхищавшийся, как и Давид, игрой динамовца Валерия Лобановского, выдающегося впоследствии – по мировым меркам – тренера, собирался, рассказывал мне Боровский, снять фильм о футболе, о «Динамо», о Лобановском – под названием «Сухой лист» (этим приемом Лобановский забивал в ворота соперников мячи непосредственно ударами с углового).

Ершов как-то пригласил Боровского художником в свой фильм «Каждый вечер после работы» (у них уже была совместная лента – «Поздний ребенок»). «Мой самый близкий друг, кинорежиссер Костя Ершов, нежнейший, воспитанный и чуткий человек, – рассказывал Давид, – преображался, когда начинал снимать фильм. Я ни глазам своим, ни ушам не верил – Костя ли это? А он мне объяснял, что иначе ничего не сделаешь. Таково, мол, свойство профессии, и потому он изо всех сил старается быть хамом… И что самое интересное, нередко жестокое, а подчас и свирепое хамство способствовало созданию отличных актерских ансамблей».

28 декабря 1984 года Константин Ершов, «рыцарь дружбы и искусства», умер в 49-летнем возрасте. Отказали почки. Умер через три дня после возвращения из Москвы, где, как всегда, ночевал у Боровских. После горестных дней похорон Константина Давид много лет не бывал на киевском Байковом кладбище.

На пятидесятилетие Давида Ершов передал ему стихотворное поздравление:

Ты помнишь ли, мой друг Гораций,

Как мы под сенью декораций

Сидели целыми часами

И языки свои чесали…

Или сидели на галерке

Иль в тихой маминой каморке

На Бессарабке возле рынка.

Ах, эта вечная тропинка,

Сворачивающая к маме,

И там ты сиживал часами.

И был тот мамин уголок,

Как лучезарный уголек!

Святую память той каморки

Ты сохранил. И быт тот горький

Несешь в своем сверхчутком сердце…

Откроем же сегодня дверцу

И в жизнь твою, и в юбилей,

В твой округленный датой праздник

И ты нас воедино склей

Друзей своих разнообразных!

Дай разместиться в твоем сердце,

В твоей вместительной душе

И возле соли или перца

Не позабудь и об Ерше

Ничто нас не разъединит

О, мой Давид!

В день же твоего прихода

В душных дебрях декораций

Я сидел, как враг народа,

За подделкой ассигнаций

Для какого-то спектакля

Ты вошел худой, как маклер…

После ели мы завтраки,

Было славно и весело,

Где-то плавали запахи

Баснословного клейстера…

Была пора твоей женитьбы,

Медовый месяц вам сиял.

Ах, это время сохранить бы!

Марину позже я узнал.

В декрете ведь она была

И вскоре Сашу родила.

А помнишь, Николай Иваныч

Просил, чтоб мы остались на ночь.

Мы задник, помнится, писали

И головами вниз свисали…

Потом лежали, как в нирване

На заднике для «Дяди Вани»…

Период тот и добр и светел

В нем много было добрых слов:

Старик Никандрыч нас приветил

И, в гроб сходя, благословил.

Как ловко подбирал он колер!

А помнишь, как блестящ был Смоляр!

Как чувствовал он тонко юмор!

Как жаль, что дядя Миша умер!

Ах, многие ушли, отчалив,

Нас опечалив…

Колоссов нет и нет титанов!

Ушли Халатов и Романов!..

А помнишь, Соболевский Тюля,

Тебя окутав тонной тюля,

Сказав, что вырвал эту тонну

Из спальни… королевы Анны,

В экстазе он на ярус влез

И заорал оттуда: «Блеск!»

Менялись дни, как полустанки

Ты грёб, мой друг, уже к «Таганке»…

Уж славою в лицо плескало…

Потом «Ла Скала» заласкала,

Потом Финляндия и Лондон…

В музей Бахрушинский был отдан

Один макет, за ним второй,

А Саша рос без лжи и фальши,

Он всех однажды удивит,

И все увидят: этот мальчик

Второй загадочный Давид!

Всегда была Марина рядом,

В уюте сохраняя дом,

Своим поддерживая взглядом,

Вниманьем, лаской и трудом.

Всё будет, был бы мир в покое,

Минует время нас лихое!

Ничто нас не разъединит,

О мой Давид!

В Киеве Давид был художником на кинокартине «Каштанка», которую Роман Балаян снимал на Киностудии имени Довженко в 1975 году.

На главную роль в «Каштанке» Балаяну советовали взять Евгения Лебедева. Сделали пробу. «Получился, – говорит Балаян, – колоритный завгар. А мне нужен был страдающий аристократ». Давид (Балаян рассказывал, что он не все даже сумел использовать в картине из того, что задумал Давид) посоветовал Балаяну Олега Табакова. И Балаян на Табакове остановился. Привлекло режиссера, он рассказывал, его «солнцеобразное лицо».

С Давидом Балаян познакомился в 1960-х годах у Сергея Параджанова. Когда Давид обосновался в Москве, Балаян, приезжая в столицу, останавливался у Боровских. Ходил в театр на репетиции. Ему не нравилось, как Юрий Петрович работает с актерами – «диктаторскими», по мнению Балаяна, методами, он говорил об этом Боровскому, который, рассказывает Роман, «до крика защищал Любимова». Их споры продолжались до двух часов ночи. До тех пор, пока на кухню не приходила Марина и не разгоняла участников дискуссии. Говорила Давиду: «Тебе же завтра, то есть – уже сегодня, рано вставать…»

«Дружить, – говорит Балаян, – понятие круглосуточное, хотя можно годами не видеться. И виделись мы редко. Когда Давид приезжал в Киев, встречались у художника Николая Рапая. Давид посидит час-другой – и в театр. Наговориться не получалось.

Как-то Давид увлекся моими новеллами о детстве и стал постоянно говорить: “Сними это, сними”. “Ты что, с ума сошел? – отвечал я. – Если я это сниму, то больше ничего уже делать не буду”».

Роман Балаян называет себя «единственным человеком», который мог растормошить Давида на безделье. У него осталось удивительное воспоминание об одной их встрече в Москве. Роман, встретив Давида, пригласил его в ресторан гостиницы «Россия». Давид отказался: «Не хожу по ресторанам». Балаян сказал: «Пообедаем, и ты уйдешь». Давид согласился. Балаян продержал Боровского в ресторане пять часов! Всякий раз, когда они встречались после этого, Давид говорил: «Рома, ты подарил мне тогда лучшие часы… Никогда ни до, ни после этого у меня не было такого праздного безделья!»

Самое приятное в такого рода воспоминаниях заключается, на мой взгляд, в том, что они не опровергаются, а подтверждаются, пусть даже выглядят при этом несколько иначе, а так, как они выглядят у Боровского.

Балаяновская версия похода Давида в ресторан несколько, так бывает, отличается от того, как все обстояло на самом деле.

Давид тогда, продолжая работать в Киеве, постоянно мотался в Москву, где началось его продлившееся три десятилетия сотрудничество с «Таганкой». Каждый раз ему заказывали номер в новенькой, недавно открывшейся гостинице «Россия».

Как-то раз его срочно вызвали в Москву. Слово «срочно» в этой истории – важное. С вокзала Давид отправился в «Россию». Решил перед поездкой в театр позавтракать в одном из многочисленных – роскошных попервоначалу – буфетов.

Встал в очередь. На плечо легла рука. Обернулся – Роман Балаян. «Давно, – спросил Давида, – в Москве?» – «Только что приехал» – «Пошли в ресторан здесь на этаже. Позавтракаем вместе» – «Меня ждут в театре» – «Пойдем, пойдем, успеешь!»

«Огромный зал, – описывал ситуацию наблюдательный Боровский в «Убегающем пространстве». – Бесчисленное количество квадратных белых столиков с белыми башенками крахмальных салфеток. Ни одного посетителя за исключением компании молодых мужчин, сидящих за длинным столом у окна, во всю ширину обращенного к храму Василия Блаженного. Собственно, и окном назвать неверно. Стена из стекла от пола до потолка».

Балаян представил Давида компании. Его усадили за стол. По обрывкам фраз («…Антониони… Годар много использует скрытую камеру… Но Феллини, Феллини! Море у него условное. Блестящая черная пленка… Костюмы у Пазолини – условные…») Давид понял, что его сотрапезники, сидевшие, судя по всему, давно, – киношники.

Через час он поднялся из-за стола. На его плечах сразу же появились руки – слева и справа: «Ты куда? Садись. Успеешь в свой театр».

«Как я мог поддаться? – вспоминал Давид. – Меня ждут… Очень важно сегодня выбрать шерсть для “Гамлета”. Ладно, появлюсь позже. Как-то незаметно начался обед. Принесли горячий рассольник. Тарелки со стола, тарелки на стол. И еще бутылки…»

И снова профессиональный треп: «…А как снята “Эльвира Мадиган”!.. Гениально!.. А как Лелюш пользуется длиннофокусным объективом!.. Гениально!.. Но Феллини, Феллини… Гениально!.. А непрерывная панорама у Висконти… Рассеянный свет… Масмур… Белые костюмы… Адажио Малера…»

Еще одна попытка Боровского встать и попрощаться прервалась теми же руками на плечах: «Сиди! Скоро ужин». В полночь ресторан стали покидать последние посетители, появление которых Давид даже не заметил.

«Я, – рассказывал он, – совсем пал духом, но одновременно ощущение головокружительное и приятное. Час ночи. Ресторан закрывался. Зал опустел. Мы попрощались. Я вяло шел по “длиннофокусному” коридору “России”. Какие замечательные ребята… Какой случился памятный день… Пустой, а по сути – праздничный.

А что я скажу завтра в театре? Какое завтра, два часа ночи… Уже сегодня.

Утро. Я в театре.

Плохо скрываемое чувство вины.

И что?

Да не приходил бы еще три дня, никто бы этого и не заметил…»

Глава пятая

Леонид Варпаховский

Возвращаясь к первому спектаклю Давида Боровского, стоит вспомнить, что на день случайной встречи с Ириной Молостовой и случайного ее вопроса все было у Давида готово. Оставалось, правда, придумать второй интерьер. Для богатого соседа. Но «богатая жилплощадь» не получалась. Все, что Давид делал, выходило скучно и невыразительно.

И вновь – Его величество Случай («случай», «повезло», «заманчиво», «пацаны», «рифмуется», «потрясающе» – любимые слова-определения Давида). «Тогда, – вспоминал Боровский, – и появился в макетной человек, встреча с которым стала впоследствии для меня едва ли не самой решающей в профессии и в жизни».

Леонид Викторович Варпаховский проводил репетиции новой своей постановки в соседнем с макетной комнатой зале.

О судьбе Варпаховского Давид, как и все в театре, знал очень мало. Что ученик Мейерхольда, что был магаданским узником более пятнадцати лет. В 1956 году Боровский, как и многие, уже понимал, что такое «магаданский узник». А кто такой Мейерхольд – оставалось загадкой. Фамилия, правда, действовала неотразимо…

Итак, Леонид Викторович, судьбоносный, безусловно, для Боровского человек, зашел в макетную, когда Давид, по его словам, тупо смотрел в пустую дыру «волшебной коробочки». Поинтересовался, над чем молодой человек трудится. Боровский показал макет первой декорации.

«Глаза Леонида Викторовича, – вспоминал Давид, – сверкнули и сузились.

Он похвалил».

Боровский в ответ стал довольно жалобно рассказывать об испытываемых трудностях. Варпаховского его мучения удивили: «Повторите точно планировку первого интерьера. Вы же говорите, что сосед живет под вашим героем».

«Гениально!» – прошептал Давид. Он вспоминал потом: «И как это мне в голову не приходило? Это было удивительно верно и просто…»

Давид рассказывал, что Леонид Викторович, работая с которым Боровский по-настоящему понял, кем может быть в спектакле художник, тогда ошибся дверью и в макетную заглянул случайно… И как не поверить в то, что случайность – всего лишь высшее проявление не нами создаваемой, а потому совершенно необъяснимой закономерности?..

Боровский не уставал повторять, как повезло ему – в Киеве, в самом начале пути, – на встречи с замечательными людьми, определившими во многом течение всей его жизни.

«Но Петрицкого или Варпаховского, – поинтересовался у Боровского интервьюер из «Известий», – вы в каком-то смысле сами для себя выбрали». «Нет уж, – ответил Давид. – В данном случае они меня выбрали. И это была счастливая судьба».

Леонид Викторович, безусловно, возглавляет список людей, судьбой «подаренных» Давиду Боровскому. Варпаховский заменил Давиду отца. И речь не о восполнении отцовской ласки, которой мальчик в силу сложившихся жизненных обстоятельств был лишен фактически напрочь, а об отцовских советах. Советах мужчины, тем более такого, как Леонид Викторович, столько пережившего. Советах не назойливых, не поучающих, а – объясняющих и подталкивающих к размышлению.

«Всегда, – описание Боровским Варпаховского, – одет с иголочки. Без галстука-бабочки – никогда не видел. Разве что в Пярну, когда он играл в теннис. Ставя “Оптимистическую трагедию”, просил артистов на репетиции надевать рабочую одежду, ибо он не совсем уютно себя чувствует, заставляя их ложиться на станки, ползать, падать, кувыркаться и прочее. Артисты, обещая к следующей репетиции переодеться, с редким упорством (за исключением двух-трех) приходили на сцену в своих костюмах. Исчерпав терпение, перед постановкой батального эпизода Леонид Викторович неожиданно лег на пол и несколько раз перевернулся. Все оцепенели… Элегантный, в светлом в этот день костюме и, разумеется, в “бабочке”, немолодой человек… Леонид Викторович встал, даже не отряхнувшись, подошел к режиссерскому столику и мягко, но решительно начал репетицию…»

…1949 год. К бухте Нагаева подходит пароход, на борту которого стоит родная сестра Леонида Викторовича с двумя детьми, почти одногодками, родным сыном Варпаховского Федором и сыном сестры Андреем. Сын и племянник, вглядывавшиеся в темно-серую толпу встречающих, никогда не видели отца и дядю. Выделялся в толпе мужчина в пальто и в шляпе. В том месте, где сходится воротник сорочки, чернел бантик. Уж очень эта «бабочка» бросалась в глаза. Наверняка единственная на всю Колыму. «Мне представляется, – говорил Боровский, – что эта легкомысленная “бабочка” была там знаком вызова. Чертой сопротивления судьбе. Сохраняла человеческое достоинство и неистребимый артистизм».

Давид объяснял, почему он так много места уделял этому аксессуару (подобная «вольность», естественно, была возможна после лагерей, этапов и зоны, когда Леонид Викторович стал вечным поселенцем Колымы): «Насколько известно, галстук-бабочка в мужском костюме подчеркивает особый торжественный вид и надевается редко, в исключительных случаях. Стало быть, для Варпаховского каждый день был исключительным. Своим видом он подтверждал высокое и торжественное состояние души. На репетиции. В макетной. В постановочной части. Утром и вечером. Изо дня в день. Ладно! Оставим “бабочку”. Каким образом, пройдя ад сталинских лагерей, можно было сохранить в себе столько света, доброты, духовной силы, наконец, юмора и азартной творческой энергии? Себе я объясняю только одним – подлинной интеллигентностью. Более того, добавлю – аристократизмом. Разумеется, не о происхождении речь. А о том, что принято определять как аристократизм духа. Уверен, что только аристократ не может быть подавлен никакой силой, никакой системой. Скорее погибнет, чем духовно разрушится».

Марис Лиепа, входивший одно время в состав совета Дома актеров, приезжал на все мероприятия этой организации – это при его-то занятости! – и когда его спрашивали, зачем он тратит на все это свое драгоценное время, отвечал: «А там Варпаховский. Я учусь у него интеллигентности».

В 1961 году при выборе художника для «Оптимистической трагедии» у Леонида Варпаховского, приглашенного поставить этот спектакль в Театре имени Ивана Франко, не возникало никаких сомнений: только Давид Боровский. Эта совместная работа положила начало их плодотворного сотрудничества, совместного сочинительства спектаклей.

Варпаховский, готовившийся в Москве к работе над «Маскарадом», приехал в Киев всего на десять дней: подобрать артистов, распределить роли и сдать макет в производство. Боровский вспоминал, что это был период горького разочарования Варпаховского своим главрежством. Когда Варпаховский поставил в 1960 году в Ермоловском театре «Глеба Космачева», разразился грандиозный скандал, не тот, что в театре желаем, а тот, что порой губителен, – скандал политический, с обычными для тех лет зловещими проработками. Министр культуры СССР Екатерина Фурцева так измывалась на специальном собрании по поводу спектакля – едва ли не первого явно антисталинского – над автором пьесы Михаилом Шатровым, что тот за ночь поседел.

Варпаховскому после расправы над спектаклем (в ней, к сожалению, поучаствовали и «ермоловские» артисты, обвинив Варпаховского в «формализме» в отправленном в журнал «Театр» открытом письме; много лет спустя Владимир Якут – уже после смерти Варпаховского – просил прощения у его жены) пришлось покинуть театр. Но он достойно прошел через все это. Вот уж перед чем не смог устоять Леонид Викторович – перед внутренними интригами… Предпочел уйти. Позднее, вспоминая этот кризис, он посетует о несбывшейся мечте «своего театра».

Варпаховский был очень рад возвращению в Москву, мало того, что он вернулся в театр своей молодости (в помещении нынешнего Театра имени Ермоловой прежде находился ГосТИМ – Государственный театр имени Вс. Мейерхольда – вплоть до его закрытия), так еще и возглавил театр со сложившейся за многие годы труппой и своими традициями. Но – столкнулся с трудностями, явно им не предвиденными. И к творчеству отношение не имевшими.

«Его, – говорил Давид, – стал “подводить” характер. Благородство и доброе сердце, уважительное отношение ко всем без исключения – от вахтера до народных артистов – были восприняты как слабость. Забавно рассказывал Леонид Викторович о дне, когда его представили труппе Ермоловского театра как нового главного режиссера. Вошли со служебного входа. Вахтер и пожарный (заранее осведомленные о приезде начальства) – встали. Варпаховский поздоровался с ними не просто так, а за руку (во-первых, знакомясь, а во-вторых, работать, мол, предстоит вместе). Продолжая рассказ, Леонид Викторович делает маленькую паузу… И каково же было его удивление! В следующее их дежурство и пожарный, и вахтер еле откликнулись на “добрый день!” и в сторону его не посмотрели. “Вот ведь как у нас! – заключил рассказ Варпаховский. – Сильный тот, кто, входя, их не замечает. А еще лучше, презирая, не замечает! Вот того они и уважают”.

В первый свой сезон Варпаховский с азартом рассказывал о планах, о репертуаре… И каким он сделает театр, и чем он будет отличаться от других… И столько в нем было энергии и веры… И что же? Только он попробовал чуть упорядочить труппу, начались слезы… Уступка следовала за уступкой… Впоследствии ему предлагали несколько московских театров – Леонид Викторович зарекся. И больше не давал себя соблазнить. На это характера ему хватило…»

21 марта 1968 года Варпаховскому предложили пост главного режиссера в Театре на Бронной. Леонид Викторович категорически отказался. И даже Анатолий Эфрос, приезжавший и упрашивавший Леонида Викторовича, не сумел его уговорить.

Анна Варпаховская считает, что отец «боялся руководить театром!» Говорил: «Я не хочу ни по чьей судьбе проехать танком, ставить заказные спектакли, отчитываться в высших инстанциях!»

…Встретив Варпаховского на Киевском вокзале, Давид, заметно волновавшийся, поехал с ним в гостиницу. По дороге он поинтересовался, почему Леонид Викторович не пригласил на эту работу кого-то из московских художников? Во-первых, рассуждал Боровский, привезли бы уже готовый макет. А во-вторых, почему Варпаховский уверен, что он – Давид – управится с этой пьесой, имеющей столь яркую театральную историю. Во время завтрака в ресторане гостиницы Давид вновь «завел свою пластинку»: «Почему не с московским художником, и что я его подведу, и что он сильно на мой счет преувеличивает…» Леонид Викторович с заговорщицкой интонацией попросил Боровского не волноваться. Сказал, что, разумеется, понимает непростоту своей затеи. Но для подлинной уверенности Боровского в реальности предприятия указал на верхний карманчик своего пиджака и подмигнул при этом. Мол, есть козыри, и не дрейфь! Вот только поедем в театр, изучим сцену… В театре прошло совещание. Наметили очередность десятидневной работы.

«Затем, – рассказывал Давид, – нас привели на сцену и оставили одних. Острый запах картофельного супа, заправленного жаренным на сале луком. Любимая еда пожарных. Сцена была пустой. Нет, не совсем. Заставлена, как во всех театрах, декорациями идущих спектаклей и превращена тем самым в склад. Прошли в темный зал. Настроение у Леонида Викторовича заметно ухудшилось. Это я отметил сразу и – снова: “Пригласили бы вы московского художника или своих друзей из Тбилиси: Шухаева, Ахвледиани”.

Леонид Викторович остановил мой “патефон” предложением пойти в ресторан. Время обедать. Сделав заказ, он признался, что очень рассчитывал на свой опыт постановки “Оптимистической” в Алма-Ате в 1936 году. И признался, что сцена его разочаровала, и таким образом в его верхнем карманчике ничего нет, кроме красивого платочка… Интересно, какой у меня был при этих словах вид? Этот памятный день завершился поздним вечером у дверей гостиницы. Варпаховский успокоил меня тем, что если мы не сочиним макет за десять дней… “Девять!” – трагически заметил я. “Ну хорошо, девять”, – согласился он и обещал тогда придумать какую-нибудь причину, по которой постановка вообще не состоится».

В Театре имени Франко макетной не было, и Гнат Петрович Юра гостеприимно предоставил режиссеру и художнику свой кабинет. Художников Гнат Петрович, коллекция живописи которого была широко известна, боготворил. Он активно, в частности, привлекал к работе в своем театре Бориса Эрдмана, брата Николая Эрдмана.

Давид на листочке бумаги в столбик написал девять дней. И каждый день затем зачеркивал. Прошло дня три или четыре… Возле подмакетника скопилась гора отброшенных картонных конструкций. После репетиции Леонид Викторович приходил в «макетную», лукаво поглядывая на бледного соратника. «Ничего, ничего. Все будет хорошо, – подбадривал он. – И помни уговор первого дня: если ничего не придумаем…»

Каждый вечер Давид провожал Варпаховского из театра в гостиницу. По дороге они заворачивали к витрине шахматного клуба посмотреть позицию матча Ботвинник – Таль. Проходил очередной день. Увы! Мусор из вертикалей и горизонталей увеличивался (уборщицы, из-за суеверия, в кабинет в эти дни не допускались). И Боровский зачеркивал очередное число. Где-то через неделю в макете что-то склеилось вполне возможное… «Варпаховский зажегся, – отмечал Давид. – Все! Форма найдена!!! Это свежо! Уж ему поверьте. А ты унывал. Спектакль в “кармане”! Или в карманчике… И тем не менее я сидел кислый. Вряд ли такие сочетания объемов, которые случились у меня, не случались у других?.. Вспомнилось у Ильфа в записных книжках: “В каморку проник луч света”, – сочиняет писатель и задумывается… не уверенный, что это сочинил он… Не скрывающий, однако, приподнятого настроения Леонид Викторович зовет меня в ресторан “отметить” за обедом. Мне с трудом верится, что он и вправду рад. Скорее хочет снять напряжение. Не успели пройти и полквартала, как встретили группу артистов во главе со знаменитым тогда режиссером Игорем Земгано. Все с почтением приветствовали Варпаховского. Его авторитет в Киеве был величайшим. Осведомившись о здравии и московских новостях, Земгано, знавший о цели его визита в Киев, поинтересовался, чем удивит всех в этот раз Леонид Викторович? И, опережая ответ, лукаво рукой в воздухе прочертил что-то в виде рогалика или подковы… Это было мистикой! Он изобразил то, что мы «изобрели» в нашем макете часа два назад».

«Мы с Давидом, – вспоминал Варпаховский в книге «Наблюдение. Анализ. Опыт», книге-шедевре, таком же шедевре, как и большинство поставленных выдающимся режиссером спектаклей, – мучились над решением оформления “Оптимистической трагедии” в Театре Франко. Дни и ночи торчали в мастерской и буквально не ели и не спали. Наконец, что-то пришло на ум, и мы, довольные достигнутыми результатами, вышли из театра. Случайно по дороге встретили молодого режиссера, который спросил, откуда мы, такие измученные. Мы поведали, что работали над макетом “Оптимистической”. “Ага… Ну, понятно, – сказал молодой режиссер-новатор, – будет вращающийся круг и…” Тут он перечислил все, что с такими мучениями придумали. Мы с Дэвиком переглянулись и молча, не сговариваясь, повернули обратно в театр. Снова бессонные ночи, но в результате родилось замечательное решение».

Вернувшись в макетную, Давид заметил, что осталось только три дня. «Нет, еще целых три дня!» – уточнил Варпаховский. Ночью подошли к шахматному клубу. На демонстрационной доске осталось мало фигур. Висела табличка: «Партия отложена». Давид вновь завел свою пластинку: что, если Леонид Викторович пригласит Рындина. Он согласится – Театр Франко знаменитый. Или вдову Всеволода Вишневского – Вишневецкую, которая вместе с Фрадкиной делала декорацию «Оптимистической» – первую в истории театра (в 1933 году) до Таирова, здесь, в Киеве, в Русском театре в постановке Владимира Нелли… И будет отлично… И пока не поздно…

Но Леонид Викторович винил только себя самого: художник здесь ни при чем, режиссер, мол, обязан… Он за все несет ответственностьи т. д.

«Положение, – рассказывал Боровский, – действительно становилось угрожающим. Тем более, что Леонид Викторович был доволен выбранными артистами и ходом репетиций. Репетировали днем и вечером. Бросать ему явно не хотелось…

Перечеркнул я в столбике последнюю цифру. Завтра Леонид Викторович возвращается в Москву… Поздним вечером мы покидали кабинет Гната Юры. Надели плащи, уходя, присели и в последний раз глянули в пустой подмакетник. В нем, как на поле боя, валялись остатки каких-то от чего-то кусочков… Встали… Двинули один кусочек… Соединили с другим… Чуть приподняли… Посмотрели друг на друга, но с нарастающим радостным удивлением… А если так? А если этак? Вот, кажется, то, что искали… На этот раз уж точно идея в “кармане” – и в его, ну и в моем тоже. По дороге, перебивая друг друга, развивали идею. Посмотрели, как там держится Таль, и, мол, утро вечера мудренее, и нужно спать. Вполне заслужили. “Почему мудренее, – думал я уже дома, быстро засыпая. – А сегодняшний вечер чем плох?” Утром зашел в гостиницу за Варпаховским, чтобы вместе пойти в театр и по дороге обсудить вчерашнюю находку. Действительно ли она хороша, или это было наваждением уставших режиссера и художника. Леонид Викторович в отличном настроении. Бодр, одет и уже завязывает “бабочку”. Пораженный, я смотрел на стол: линейка, циркуль, отточенные карандаши разного цвета, разработанные схемы многообещающих трансформаций родившейся вчера идеи… Ох, как мне стало стыдно! Это я должен был ночью не спать. Это мне полагалось чертить, рисовать, разрабатывать и утром ему показывать многообещающие… Да уж, утро действительно для меня стало “мудрым”».

Варпаховского и Боровского роднила невероятная сила воздействия «волшебной коробочки». Как только они перешагивали порог театра, оказывались на сцене, они немедленно перерождались. Не чувствовали никакой усталости, быстрее начинало работать воображение. Давид, как и Леонид Викторович, не знал, какая мощь открывала вдруг кладовые с запасом наблюдений, жизненных эпизодов и характеров.

Боровского Варпаховский, считавший важнейшим качеством таланта художника искренность и утверждавший, что конъюнктурные соображения, приспособленчество, догматизм никогда не приводили и не приведут к художественным победам, оценил сразу.

«В содружестве Варпаховский – Боровский, – говорит Борис Курицын, – для обоих было важно умение предельно рационально распорядиться сценическим пространством. Боровский сценическое пространство конструирует. В его сценографии нет мягких линий. Она конфликтна. Каждая деталь одновременно служит и актеру, и выявлению смысла эпизода или целого спектакля. Огромную роль играет фактура, из которой художник сооружает свои декорации: дерево, металл и шинельное сукно в «Оптимистической трагедии», дерево и рогожа в “На дне”».

Вместе Варпаховский и Боровский сделали не так уж и много спектаклей, всего семь. В Киеве «Оптимистическую трагедию» в Театре имени Ивана Франко и «На дне» в Театре имени Леси Украинки. «На дне» в Софии. В Москве во МХАТе – «Дни Турбиных», в театре Станиславского – «Продавец дождя» (последняя совместная работа, датированная 1973 годом), в Малом – «Оптимистическую трагедию», в Вахтанговском – «Выбор» Арбузова.

Было еще три невыпущенных спектакля.

В Киеве, в Театре Леси Украинки, они работали над переводной комедией «Дом, где хлопают двери». Уже сделали макет, Леонид Викторович срепетировал половину пьесы. Но тут постановки современных зарубежных пьес ограничили. Обычная по тем временам идеологическая кампания. Не дошло до конца дело и с «Трехгрошовой оперой» – там же, в Театре Леси Украинки. А вот история с третьим несостоявшимся спектаклем была особенной, ее Давид Боровский вспоминал подробно:

«Когда Михаил Шатров написал пьесу “Шестое июля” с главным протагонистом Лениным (“Большевики” были о Ленине, но без Ленина), его вызвали к Фурцевой. Она говорит: “Пьесу должен ставить МХАТ, первый театр страны”. Шатров, естественно, стал возражать: это ведь был МХАТ до прихода Олега Ефремова, скажем, не в лучшей форме. Объясняет Фурцевой, мол, они такую пьесу сделать просто не смогут. “А кто сможет?” И он сказал, что есть только один режиссер, который справится блестяще, это Леонид Викторович Варпаховский. “Пусть будет Варпаховский, главное, чтобы премьера состоялась во МХАТе”. Шатров кинулся к Варпаховскому. А тот, как истинный мейерхольдовец, в Художественном театре ставить отказался, стал предлагать другой театр. “Нет, велено только во МХАТе”. Что делать? Леонид Викторович, когда он был в Ермоловском театре главным режиссером, с художником Володей Ворошиловым сделал тот самый блистательный и скандальный спектакль по пьесе Шатрова “Глеб Космачев”. Один из первых антисталинских спектаклей (год 1960), расколовший труппу театра и послуживший причиной ухода Варпаховского. Позже Ворошилов перешел на телевидение, и придумал ныне знаменитую программу “Что? Где? Когда?”. Вот ему-то Варпаховский и предложил: “Сочиним такой макет, который они обязательно зарубят”».

Любопытный ход: постановка отпадает по вине мхатовцев или, как называл их Булгаков, – «мхатчиков», неразрешимая ситуация благополучно разрешается. И они сделали замечательный по свободе изложения супрематический макет.

Настал день показа художественному совету театра. Пришли Кедров, Станицын, Ливанов – в то время руководители МХАТа. Варпаховский с Ворошиловым специально, для усугубления «сильного впечатления», поставили макет не так, как его ставят обычно, чтобы лучше видно было, а опустили прямо на пол. Старики посмотрели, пришли в ужас и предали все анафеме. Докладывают министру, что это мол, не по системе Станиславского, а чистый футуризм, и, дескать, мы вас предупреждали. Но что делает Фурцева? Звонит в театр: «Немедленно запускать макет в работу! Как предлагает Варпаховский, так и делайте».

Мхатовские старики большую часть жизни провели в правительственном театре, хорошо знали, чем оборачиваются шутки с властями. Выслушав повеление министра, они сразу же сникли – поступила «команда». И на все согласились. Тут настала очередь прийти в отчаяние Леониду Викторовичу и его художнику: они ведь не собирались с этим макетом работать. Деваться было некуда. Игра затянулась. Стали придумывать что-то более приемлемое. В результате спектакль все-таки вышел и имел большой резонанс. Фурцева довольна. Все в порядке.

Прошло несколько лет. Художественный театр пригласили в Англию. Как всегда, Чехов и что-то о революции – такой малый джентльменский набор. Иначе их не «продавали». Обычно на зарубежных гастролях в качестве революционной нагрузки к Антону Павловичу они играли погодинские «Кремлевские куранты». Но раз появился новый ленинский спектакль, было приказано везти его. А как везти? В Лондоне им играть в театре «Олд Вик», где сцена значительно меньше и самое главное – нет круга. А в спектакле Варпаховского и Ворошилова круг вертится синхронно со стрелками часов, висевших в центре сцены. Все действие, историческое и сценическое, измеряется секундами (сейчас бы назвали «политический триллер»). Таким образом, в театре «Олд Вик» «Шестое июля» играть невозможно. Но – заграница!.. В те времена только избранные ездили за рубеж на гастроли, да и то изредка. Потому у мхатовцев никогда не возникало и мысли, что мы, мол, не можем в таких условиях. Какое бы помещение им ни предложили, они соглашались.

Работал в те времена там заведующим постановочной частью уникальный Николай Николаевич Готтих. Он как раз и славился умением «втискивать» декорации в любые пространства. «Кромсал» все, что не вмещалось. Привык делать это совершенно спокойно, потому что заступиться за спектакль некому. А тут вдруг – живой режиссер. «Одну минуточку, – говорит он, – на такой сцене «Шестого июля» быть не может». А они ему: «В Англии? Может». Он: «Где у них то, где это, где, наконец, круг?» А они опять: «Леонид Викторович, ну, не будет крутиться. Но ведь в Лондоне!»

Понимая безнадежность ситуации, Варпаховский сказал: «Я берусь с теми же артистами поставить пьесу иначе. Я сам все уменьшу, сам все изменю, но, по крайней мере, не буду выглядеть глупо».

«Для них, – вспоминал Давид, – потрясение: переделывать готовое! Подумаешь, не крутится. Земля зато крутится… Но он своего добился. Леонид Викторович показал мне лондонскую планировку, как-то объяснил (деталей уже не помню), почему я, а не Ворошилов. И очень быстро мы сочинили совершенно другой спектакль. Между прочим, тогда и зародилась мысль сыграть Ленина без портретного грима. Позднее Шатров использовал этот принцип в пьесе “Красные кони на синей траве”. Но впервые идею “без грима” мы выработали для “Шестого июля” для Лондона. И – осуществили. Жанр пьесы обозначен как “опыт документальной драмы”.

Итак – документы. Мы с помощью Шатрова, который имел доступ, разумеется относительный, к архивам, добыли фотографии делегатов Пятого Всероссийского съезда Советов. Неведомые, но реальные герои тех лет. Я отбирал только снятые анфас, остальные – отсеивались. Фотографии прямых участников Пятого съезда Советов, заседание которого и составляет основное содержание пьесы. Ленин, Дзержинский, Спиридонова и так далее. Вперемешку с никому не известными людьми с открытыми лицами и пламенными взорами. В музее Освенцима есть стена: снимок к снимку – фотографии жертв. Вот и я через все пространство сцены над артистами протянул фриз – полторы тысячи лиц. В центре – система прожекторов: как только появлялся актер, на фризе высвечивалась фотография. Естественно, Ленин был без грима, потому что, когда выходил Борис Смирнов, высвечивалась фотография Ленина. Так подчеркивалась документальность происходящего. Раз Шатров назвал пьесу “опытом документальной драмы”, мы и подтверждали этот его “опыт” документально. Мол, смотрите: вот перед вами артист, а вот в световом пятне его прообраз. Это два разных человека. Один не перевоплощается в другого, он скорее существует от его имени. Получалось совсем неплохо.

И мы пошли еще дальше в сторону документальности. Поскольку актеры говорят по-русски, англичане будут в наушниках. Мы придумали включить это обстоятельство в систему спектакля. Поставили на сцену аппараты связи системы ЮЗА, плюс аппараты, записывающие человеческий голос. От этой, уже самой по себе замечательной, аппаратуры в зрительный зал тянулась масса проводов, терявшихся где-то. Зрители, видящие провода и слушающие текст через наушники, должны были ощущать себя так, будто они слушают запись выступлений на съезде. То есть задумывалась привязка: вижу – слышу.

Еще на сцене было пять квадратных столиков (за одним сидели стенографистки) и дюжина венских стульев. Все. Леонид Викторович репетировал. Декорации сделали. Уже состоялся сценический прогон. И вдруг выходит номер журнала «Огонек», в котором старые большевики обрушивают на Шатрова кучу обвинений. Сразу же против него ополчается вся партийная пресса. В очень высоком кабинете удивляются: “В Лондон? ‘Шестое июля’? Да вы что!” И почти готовый спектакль с легкостью необыкновенной выкинули в мусорную корзину. Опять поехали “Кремлевские куранты”…»

Каждая совместно сделанная работа была для Давида курсом высшего профессионального образования. Варпаховский часто рассказывал о своем учителе Мейерхольде. Много позже – о Колыме. Боровский стал бывать в его доме. В кругу родных и близких царили ирония и юмор. Леонид Викторович был неистощим на шутки и всякого рода розыгрыши.

«В жизни, – по словам Давида, – он был безупречен. А свои компромиссы горько переживал… О его кабинетной, вернее домашней работе (кабинета у него не было) можно писать диссертацию. Архив цел. Большое место в искусстве режиссуры, считал Леонид Викторович, занимает ремесло. Он обожал всевозможную документистику. Возился с планировками декораций. Чертил график эпизодов и кусков, на которые рассекал единую ткань пьесы. Фиксировал отрепетированные сцены и видел, как продвигается весь рабочий процесс. Своего рода дневник. На столе всегда: линейка, циркуль, цветные карандаши, резинка и его любимый секундомер. Здесь рассчитывались пространство и время. Рядом рояль. Играл часто и много. Музыка была неотъемлемой частью его существования».

Варпаховский часто сравнивал режиссуру с композиторством. Сочинял драматический спектакль по симфоническим законам (имел музыкальное образование, помимо университетского). Постановочному плану, остроте формы придавал первостепенное значение. Строил целое и был внимателен к подробностям. При этом уважительно и нежно относился к актерскому цеху. Хороших артистов ценил, как композитор классных музыкантов. Нужно ли говорить, как легко было работать художникам с таким режиссером.

Давида поражала высочайшая готовность Варпаховского к любой репетиции. Творчески он всегда был открыт и свободен. Одному ему известными приемами создавал увлекательную атмосферу. Зажигал актеров импровизаторством и подвигал их мыслить самостоятельно. Всегда предельно вежлив.

«Ведя репетицию, – вспоминал Давид, – никогда не повышал голоса. Очень не любил скучающих. Актер, получив небольшую роль, сидит с кислым лицом, создавая поле такого недовольства… В этих случаях, и я не раз был свидетелем, Леонид Викторович после репетиции оставлял такого артиста для беседы. Сочувствуя его огорчению из-за незначительного участия и небольшого количества слов, тем не менее – увлекательно и как бы по секрету рассказывал, что придумал специальный эпизод, где этот артист будет один на сцене. И что этот эпизод решающий, и что композитору дал задание написать музыку. Короче, артист покорен и с нетерпением ожидает репетиции, и Леонид Викторович больше спиной не чувствует безразличия сзади сидящего.

Варпаховский сравнивал свое дело с постройкой рельсовой дороги в нужном ему направлении – остальное искусство актеров, но в строгом временном расписании. «Завтра пройдет еще лучше, если сыграете на четыре минуты короче», – сказал он артистам после премьеры горьковского “Дна”».

«Я часто, – говорил Давид много лет спустя после смерти Варпаховского, – представляю его в темноте зрительного зала… Мне бы заехать к нему на Лермонтовскую. На уютной кухне послушать его. Поразговаривать. Посмеяться. И конечно же, поспрашивать… Уж он бы точно посоветовал…

Сейчас много говорят и пишут о религии, о Боге. Иные устремились в храмы. Немало таких, которые по любому поводу публично заявляют о своей глубокой вере (обязательно глубокой), а поступают чаще всего как сущие дьяволы. Леонид Викторович вслух об этой, достаточно интимной, стороне жизни не высказывался. Во всяком случае, я не слышал. В детстве, как принято в семье христианского мира, Леонид Викторович был крещен. И прожил отпущенный ему срок на этой земле, – и лучшие годы мученически, на каторге, – в полном ладу со своей совестью, оставаясь счастливым и светлым Человеком.

С Богом в душе».

Однажды Леонид Викторович позвонил Боровскому в Киев и сказал, что собирается ставить «На дне» в Театре Леси Украинки. Давид удивился такому выбору (выбору, понятно, не площадки сценической, а – произведения) и поехал для разговора в Москву. Мог ли Боровский тогда предвидеть, что эта работа решающим образом повлияет на его будущее?..

В это время Варпаховский выпускал в Малом театре «Палату» Алешина, знаменитый свой антисталинский спектакль, и был весь в заботах.

Вечером, встретившись с Боровским, он сказал: «Захотелось мне делать “На дне” вот почему. Мне кажется, все знают не пьесу Горького, а постановку Художественного театра. Она стала канонической, театры ее тиражируют. Что у нас, что за рубежом. И надо постараться увидеть, что в пьесе до сих пор не прочитано. Много тебе пока сказать не могу. Только думаю, ночлежка – это низкая горизонталь, а второй акт, сцена во дворе, – узкая вертикаль». Взял бумажку и нарисовал.

«Мне так понравилась эта геометрия, – рассказывал Давид. – Надо ли художнику подсказки лучше? В ней решение. А что будет за горизонталь-вертикаль, уже мое дело. В музее МХАТа еще раз посмотрел симовский макет. Сходил в театральную библиотеку и убедился, Леонид Викторович прав: почти везде вариации на мхатовскую тему. У кого лучше, у кого хуже. Поскольку Симов ходил с Гиляровским на Хитров рынок и тамошние ночлежки видел собственными глазами, ему верят. Вернулся в Киев и сразу начал что-то делать. Для второго акта использовал мотив киевского двора, в котором жил. У нас там, в тупике между домами, была железная пожарная лестница, наружная, заканчивалась она стеклянным колпаком. Я поставил две стены, соединил их маршами пожарной лестницы, получилась требуемая вертикаль. С первым актом – сложнее. Мне хотелось протянуть такую горизонталь, чтобы возникла узкая щель. Нарисовал канализационные трубы, они изгибались, переплетались, словно кишки. Возникло ощущение низкого уровня подвала, будто он находится глубоко под домами. Представлялось, что трубы протекают, и в ночлежке скапливаются нечистоты. Потом под этими трубами поместил нары, расположив их сложными лабиринтами. Мне начинало это нравиться. Стал перечитывать Гиляровского и наткнулся на место, где он пишет: в ночлежках были двухэтажные нары, которые отделялись друг от друга рогожей и назывались “нумерами”. Причем за верхние и нижние места платили разную цену. Не помню, какие были дешевле, но помню, я вдруг подумал, а мог ли хозяин просто сказать: “Вот вам подвал, и спите там как знаете”. То, о чем пишет Гиляровский, устроено разумно. Ночлежка – это гостиница. Но у Симова-то – просто подвал, в котором кто как приютился. Так что же Костылев сдает подвал или держит “гостиницу”. Для меня это стало открытием. А шел тогда 62-й год. На нас хлынуло огромное количество прежде скрываемой правды. В “Новом мире” печатались воспоминания Эренбурга, появился “Один день Ивана Денисовича” Солженицына, где был подробно описан барак. И у меня связалось: Гиляровский и Солженицын, барак и ночлежка. В Театре Леси Украинки работал машинист сцены, который в годы оккупации был полицаем и отсидел потом за сотрудничество с немцами. К тому времени он уже служил в другом месте, но я его разыскал, приехал: “Рисуй барак”. Он стал рисовать. Разделил на нары, обозначил, где бочка, которую грели зимой, где каптерка, где то, где другое…

На каждый барак был один заключенный, отвечающий за порядок, как староста вроде. Он жил отдельно в так называемой каптерке, специально выгороженной дощатой комнатке. Привилегия. Ее в костылевском подвале мог иметь Васька Пепел. Я еще раз перечел “Ивана Денисовича”, сопоставил с Гиляровским, с нарисованной бывшим зэком схемой: все совпало. Позже, в 68-м году, когда мы повторяли этот спектакль в Болгарии, я уже жил в Москве и пошел в Театральную библиотеку на Пушкинской улице, чтобы еще раз посмотреть материал. Среди целой кучи текстов и снимков, которую мне принесли, я обнаружил потрясающую фотографию 1907 года: ночлежка в Нижнем Новгороде. Феноменальная система нар, абсолютный Освенцим. Я ее переснял и возмечтал, что когда-нибудь где-нибудь мне еще раз попадется эта пьеса, и тогда я сделаю нижегородский вариант ночлежки. И я сделал! В Исландии с Витей Стрижовым…

Итак, я стал клеить прирезку. Приехал Варпаховский распределять роли, посмотрел, сказал: “Интересно. Хорошо, что ты связал с Солженицыным. Беспокоит только одно – неустойчивость. Кажется, подует ветер, и все рассыплется. А это невероятной силы система была”. И уехал. Я стал думать… Убрал канализационные трубы. Построил четкую систему нар. Начались репетиции. Надо было запускать декорацию в работу. Прежде чем запустить, я построил пробную секцию двухэтажных нар и позвал Леонида Викторовича. Он пришел в мастерские такой элегантный и как всегда в “бабочке”. Подошел к нарам. Вмиг оказался наверху. Так же быстро спустился. Я опешил. И стоящие рядом столяра – тоже. А Леонид Викторович так делово: “Тут чуть ниже”. Я отметил. И позвал-то его как режиссера, не подумав, что произойдет особенный акт. Это невозможно забыть: пришел зэк, много лет проведший вот на таких нарах…

Только потом я осознал, какие воспоминания в нем должны были проснуться. Он как-то рассказывал, что на пересылках, когда арестанты входили в пустой барак, политические сразу укладывались на нары. А блатные прежде всего начинали устраивать каждый себе уют: пришпиливали открытки, фотографии девочек. Это ведь становилось их жильем.

На режиссерском экземпляре Варпаховского стояло заглавие: “Дело о самоубийстве Актера”. Естественно, я спросил: “Так будет и на афише?” “Не думаю, – ответил Леонид Викторович. – Но на репетициях я хочу заняться следствием. Попытаемся разобраться, почему он удавился. Актер, как и все остальные, вполне приладился к подвальной жизни. И вдруг… Важно понять, что в ночлежке изменилось после ухода Луки”. И ведь действительно они жили по-своему безмятежно. Сегодня добудут денег, выпьют, поиграют в карты и станут ждать завтрашнего дня, что он принесет. Поругаются, повспоминают, кем были когда-то. У кого удачный день, у кого нет. Все как в неподвальной жизни, те же чувства, заботы. Только гораздо грубее. Но появляется неизвестный человек и вносит в обыденный мир ночлежки иллюзии. Некоторые в них поверили. Актер давно на себя плюнул, жил как живется, а тут вдруг Лука разбудил в нем давно уснувшее и исчез. Тогда-то Актер и понял, что погиб. Режиссер через всех выстраивал эту сквозную линию, чтобы последний акт получился трагическим. Не потому, что в финале человек удавился, уничтожился физически, а потому, что произошла гигантская духовная катастрофа, и обитатели ночлежки вдруг увидели свою жизнь во всем ее ужасе. Это был мощный ориентир, и Варпаховский по нему вел спектакль. И все стало так ясно.

Спектакль был гениальный. Он в нем сделал такие открытия… А вещь ведь хрестоматийная. Когда у пьесы богатая сценическая история – и так ее ставили и эдак, – руки опускаются. Пастернаковскую фразу, что поэзия не в небесах, а под ногами, я считаю великой. В искусстве важно так поставить глаз, чтобы видеть окружающее. Сто человек пройдут мимо, ничего не заметят, а сто первый заметит такое, что все удивятся: как же они прошли. Большинство лишь смотрит, но есть и те, которые видят. Отыскивать ускользнувшее от других – самое заманчивое в хрестоматийных ситуациях. Леонид Викторович это умел.

Начинался спектакль в абсолютной темноте. Никаких подвалов, лестниц – мрак. А наверху кто-то одним пальцем наигрывает на гармошке незатейливый такой вальсок. Может быть, нищий на улице пиликает… Потом в глубине открывается дверь, и из нее – сноп света. Вернулась проститутка, этакая здешняя Кабирия. Утро, все еще спят. Она пришла с работы и целый первый акт раздевается, снимает разные свои причиндалы, стирает грим. А те постепенно пробуждаются и одеваются. Она пойдет дрыхнуть, а остальные отправятся на свой промысел. В финальной сцене обратное: ночлежка раздеваясь укладывалась спать, а она собиралась на работу. Одевалась, красилась. Такая была рифма.

Расселили мы персонажей по планировке Станиславского. Взяли его режиссерский экземпляр и разводили сцены, как у него расписано: тот пошел туда, этот – сюда. Внешне – калька, но музыка отношений поразительно иная. Варпаховскому нравилось, что движения совпадают, а получается – будто незнакомая пьеса. И была в спектакле особая звуковая партитура, совершенно замечательная. Диалог Пепла и Клеща. Клещ напильником по металлу: вжик-вжик. Непрерывно что-то там пилит. А у Пепла нож, и он – тык-тык – все время вонзает его в деревянную лавку. То есть оба занимаются делом. Профессионально. Этот нож бросает с удовольствием, а тот – скребет и скребет. Слесарь. Я ему целую инструментальную композицию сделал: двести ключей. А Бубнов, он картузы шьет, у него были деревянные болванки, выкройки, козырьки целлулоидные. За время спектакля он должен был сшить картуз от начала и до конца… До сих пор вспоминаю все это с восхищением».

Спектакль хвалили. Боровский тогда и почувствовал, и осознал впервые, что художник в театре не только оформитель (кстати, слово «оформление» ему никогда не нравилось) сценического пространства, которое он должен чем-то заполнить, но что его работа способна очень много определить в спектакле. «Леонид Викторович, – говорил он, – в начале работы сказал мне что-то очень важное и – бросил. Я дозревал сам. И дозрел точно в соответствии с его замыслом. Но поскольку дозревал-то все-таки сам, во мне осталась память на всю жизнь. Я именно тогда понял, что может сделать художник в театре. У меня переменилось отношение к профессии». По мнению Виктора Березкина, работая над «На дне», «Боровский сделал для себя открытие, которое во многом обусловило его дальнейшее театральное творчество. Понял, что он – равноправный с режиссером создатель спектакля, его сценического действия».

«Режиссер-художник» – такого не встретить ни на афишах спектаклей, ни в программках. После «На дне» Боровский, сценограф с мышлением режиссера, задумывавший спектакль не как сценограф, а как режиссер, сделал для себя некое открытие: «Художник – это не декоратор, то есть художник – и декоратор тоже. Просто – как разнообразен театр, так и разнообразны его стороны».

Боровскому не раз предлагали поставить спектакль самому. Хотя бы попробовать. Всегда отказывался, называя затею «несерьезной». В шутку на предложение поставить спектакль отвечал: «Да что вы! Я боюсь актеров…» Михаилу Левитину он по этому поводу сказал: «Я не могу с актерами разговаривать, убеждать». Боровский и без этого был режиссером каждой своей постановки – сценографией, «перенасыщенной» режиссурой. Давид каждый спектакль задумывал не как сценограф, а как режиссер.

Анатолий Эфрос полагал, что Боровский не просто художник – он равноправный режиссер. «И дай ему волю, – говорил Эфрос после того, как они сделали «Дон Жуана», – поставит спектакль не хуже любого из нас. В его декорациях – трактовка пьесы, какой-то точный ракурс общего смысла».

Наметки направления существовали и раньше, но именно Давид задал его – соединение сценографии с режиссурой – настолько основательно, что по-иному сейчас работать в театре уже невозможно, поскольку Боровский создал «прецедент целого театра художника». Он щедро дарил режиссерам грандиозные решения, становившиеся стержнем спектаклей, выстраивавшие всю зрелищную ткань. Когда Юрий Визбор посмотрел «Дом на набережной», то сказал: «Спектакль поставил Боровский».

Борис Львов-Анохин, у которого в Московском драматическом театре имени К. С. Станиславского Давид несколько лет работал главным художником, говорил, что режиссерские замыслы многих спектаклей «потускнели бы без находок Боровского», и считал, что на большинстве афиш следовало бы писать «постановка такого-то и Боровского», обладавшего режиссерским мышлением.

Алла Александровна Михайлова спросила как-то у Давида, не собирается ли он заняться режиссурой? «Да, когда-то хотел, – ответил он. – И даже знал, что начну именно с оперы. Потому что оперная режиссура может быть или очень простым делом (разводка), или самым сложным видом режиссерской профессии, если режиссер хочет и может воссоздать тот синтез разных искусств, который называется оперой».

Боровский, сценография которого перестала быть привычной для театра фоновой, режиссуру обслуживающей, был, начиная с киевского «На дне», скрытым со-режиссером каждого, наверное, спектакля. Вовсе не случайно макет той постановки фактически стал для Давида «пропуском в высший свет» сценографической жизни. Ему была интересной та сторона ценностей сценического пространства, которую, одновременно с некими решениями формальных задач, выстраивает режиссер при помощи художника и вместе с ним. Важно было лишь услышать, разглядеть его предложения, понять их, то есть – подняться на его уровень понимания пьесы.

«Есть режиссер, – говорил Давид, одушевивший все, что по его воле появлялось на сцене, – который чувствует пространство, и это чувство является природным. И я думаю, что в театральном искусстве есть некие законы, знание которых помогает профессии… То сценическое, колдовское пространство являет собой место, где мы все работаем. Каковым бы оно ни было. Это пространство можно сделать, каким угодно – красивым и некрасивым, сложным или простым, многослойным»

«Не счесть режиссеров, которые должны быть благодарны ему за решения, сделавшие их спектакли событием, – со знанием дела говорит Михаил Резникович, поставивший с Боровским 16 спектаклей и убежденный в том, что Давид не просто помогал режиссеру, а – вел его. – Не счесть художников, которым он, между прочим, в разговоре, вдруг дарил пространственные идеи, которые стоило только осуществить – и спектакль готов».

«Он от нашей формы художнической, – говорит художник-сценограф Эдуард Кочергин, – выходит в режиссуру. Я мыслю как художник, конкретно, в смысле изобразиловки, а он мыслит категориями театра уже глобальными, он этими категориями владеет».

Союз художника и режиссера Давид Боровский называл делом «тонким, тончайшим, деликатнейшим образованием, которое порой держится на волоске». Главное, если они понимают друг друга, ценят лучшие качества и не замечают худшие и отношения между ними дружеские.

«Вот режиссер и художник, – размышлял Давид на страницах дневника, не называя фамилии, – уединившись, обсуждают один из ключевых эпизодов после только что закончившейся репетиции. Репетиции неудачной. Малопродуктивной. Необходимо что-то придумать, сочинить. Завтра будут повторять это же место, этот же эпизод: спор ветерана войны с высоким чиновником.

Художник предлагает – а давайте-ка сделаем так: пусть герой снимет с себя пиджак, на который мы наденем кучу боевых наград, повесит его на спинку стула и, обращаясь к хозяину высокого кабинета, произнесет: “Вот с ним (с пиджаком) и разговаривайте, а с меня хватит!” И уйдет.

На следующий день перед репетицией режиссер, с горящим глазом обращаясь к художнику, произносит следующее: “Как ты думаешь, а что, если герой снимет с себя пиджак, на котором ордена и медали, повесит его на стул начальника и скажет: ‘Вот с ним и разговаривайте’. И уйдет. Ну как?”

У художника чуть пересохнет во рту, но он должен взять себя в руки и воскликнуть: “Гениально!”

Сцена решена. В конечном счете важен результат на сцене…»

Леонид Варпаховский вспоминал о совместной работе с Давидом над спектаклем «На дне»:

«В противовес каноническому решению в спектакле “На дне” во МХАТе с большой достоверностью был выстроен на сцене подвал ночлежки. Режиссура и художник В. А. Сомов основывались не только на личном впечатлении после посещения ночлежных домов на Хитровом рынке, но и на материалах, присланных театру самим Горьким. В результате длительных поисков (однажды Боровский предложил, например, играть пьесу в подвале среди переплетений канализационных труб) нами были приняты за основу двухэтажные деревянные “нары-вагонки”, составлявшие как бы отдельные “нумера”, в которых каждый житель имел свою ячейку. Все эти “вагонки” мы объединили в систему и расположили буквой “П”. В центре сцены, поддерживая симметрически линейную композицию, вдоль рампы поставили длинный деревянный стол и с двух сторон, параллельно к нему, такие же простые лавки. Только два элемента нарушают единообразие конструкции: дощатая кабина Пепла на месте одной из “вагонок” и железная кровать Анны, плотно втиснутая среди нар.

Подобное людское общежитие можно было увидеть и на Хитровом рынке, и в бараках для сезонных рабочих, и в лагерях для заключенных. Оно не имеет даты и не знает географии».

Многие люди, прошедшие через жуткий период репрессий, были «контужены страхом». Страхом, надо сказать, обоснованным. Ведь даже, к примеру, тогда, когда стало вроде бы возможным обсуждать творчество репрессированного в 1930-е годы Леся Курбаса, из ЦК Компартии Украины последовало: «Мы реабилитировали людей, но не их идеи».

Давид говорил, что «комплекс репрессированного» у Леонида Викторовича Варпаховского в режиссерской профессии никак не проявлялся, и он «работал, максимально добиваясь желаемого результата». Да, не без компромиссов, неизбежных, наверное, но при этом не изменяя мейерхольдовскому театру.

Другое дело не сцена, а жизнь. Люди боялись. У Давида в блокноте помечено, как знаменитый музыковед, театральный и музыкальный критик, феноменальный полиглот Иван Иванович Соллертинский, друживший с Дмитрием Шостаковичем, посвятившим ему второе фортепианное трио, показывал Джорджу Баланчину свою записную книжку, все записи в которой были на старопортугальском языке, чтобы никто не понял.

«В 60-е годы, – вспоминал Давид Боровский, – я служил у Львова-Анохина в Театре Станиславского и жил в их общежитии на Смоленской набережной (общежитие было знаменитое, и Давид надеялся, что один из его славных жильцов тех лет – Михаил Михайлович Рощин – в будущем о нем напишет. Не написал. – А. Г.). Так вот. В нашу общагу однажды кто-то принес самиздатовский листок. В то время похороны знаменитых людей в Москве часто превращались в политические митинги. У открытых могил люди говорили откровенно все, что думали, и власти этих панихид побаивались. Одну из таких речей напечатали в самиздате и распространили машинописный листок по Москве. За подписью – Литератор. Речь была невероятной силы, яркости и смелости. Не только прощальное слово, но и резкое политическое. В общежитии его читали вслух, а пока обсуждали, я все переписал и в тот же вечер поехал к Варпаховскому. Он жил на Лермонтовской в высотке. Застал его с сыном Федей и на кухне стал им читать. Помню, мне было важно, какое я произвожу впечатление: вот, мол, привез правду. Когда закончил, Леонид Викторович взял у меня из рук листок с текстом: “Это что?” Я говорю: “Вот в общагу привезли, и я переписал, чтобы вам прочитать”. Он побелел: “Своим почерком?!” И листик – в огонь газовой плиты. Сразу. Мгновенно. Федя ему: “Ты что, папа, что с тобой?” А Леонид Викторович мало того, что сжег, пепел выбросил в кухонный мусоропровод. Его просто колотило: “Щенки, вы ничего не понимаете!”. Варпаховский, не сомневаюсь, с таким опытом около- и внутрилагерной жизни прекрасно осознавал степень мифологизации периода оттепели».

Страх.

Давид Боровский страх этот визуализировал в «Доме на набережной».

«Отец, – отмечал Федор Варпаховский, – так никогда и не освободился – я с ужасом видел это – от подсознательного ожидания нового ареста». «Папа, – говорит его дочь Анна Варпаховская[3], – был настолько травмирован, лагерь так сильно ударил по нему, что он боялся быть арестованным вновь». Анна рассказывала, что она поначалу обиделась на драматурга Самуила Алешина, сказавшего, что он «никогда не видел более испуганного человека, чем Варпаховский», но по прошествии времени признала, что это, «наверное, правда: жуткий страх жил в нем всегда».

В книге «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург вспоминает об одном из своих друзей, который ждал ареста, а его все не арестовывали. А он все ждал и ждал. И остаток жизни прожил на свободе, «контуженный страхом».

Страх страхом, но вот вам поступок Варпаховского.

8 мая 1968 года он отправил в Комитет по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры при Совете министров СССР письмо следующего содержания:

«Уважаемые товарищи!

В связи с публикацией решения Комитета о выдвижении спектакля «Оптимистическая трагедия» на соискание государственной премии, я считаю своим долгом заявить следующее. Выдвижение моей кандидатуры в качестве одного из соискателей я рассматриваю как большую честь для себя. Вместе с тем я не могу не отметить, что равноправным автором спектакля является художник Д. Л. Боровский, которому постановка во многом обязана тем хорошим, что в ней содержится. Поэтому я считал бы несправедливым обсуждение моей кандидатуры без кандидатуры своего соавтора.

С искренним уважением.

Режиссер Малого театра».

И – подпись.

Документ, стоит заметить, уникальный. Варпаховский, рассматривающий «как большую честь» выдвижение своей кандидатуры в качестве одного из претендентов на новую, можно сказать, премию (она была учреждена ЦК КПСС и Советом министров СССР в 1966 году и в какой-то степени стала преемницей Сталинской премии), фактически отказался от ее получения, назвав «несправедливостью» отсутствие в списке создателей «Оптимистической трагедии» художника Давида Боровского.

Поступок, что и говорить.

Давид, события вовсе не сравнивавший, записал спустя несколько лет после письма Варпаховского: «В 1935 году Рихард Штраус, президент Имперской музыкальной палаты на тот момент, отказался снять с афиши предстоящей премьеры его оперы “Молчаливая женщина” имя либреттиста Стефана Цвейга, преследуемого нацистами. А вслед за этим возмущенный травлей Цвейга и запретом оперы покинул пост президента и написал Цвейгу письмо, в котором предложил ему написать новое либретто для новой оперы. Для этого понадобится не менее двух лет. А за это время с нацистским режимом будет покончено…»

Борис Курицын считает, что Боровского убрали из списка, потому что он уже тогда считался подозрительно «авангардным».

Госпремия Боровскому была присуждена уже в Российской Федерации: в 1998 году – 20 лет спустя после эпизода с «Оптимистической трагедией» – с формулировкой «за сценографию спектаклей 1990–1996 годов».

Последние три года жизни Леонид Викторович, по воспоминаниям сына, «страдал сильнейшей депрессией и уже с трудом заставлял себя работать». С гордостью показывал Федору последнюю полосу «Правды»: и рубрика «Сегодня в театре» свидетельствовала о том, что в этот день в Москве шли одновременно пять поставленных им спектаклей!

Возвращение Леонида Викторовича, человека с колоссальным (он окончил филологический и юридический факультеты) образованием в профессию, от которой он был отлучен почти на два десятилетия (лагерные спектакли и спектакли в Магадане – не в счет), превратилось в триумф несломленного человека. 10 января 1940 года он заметил в письме из лагеря: «Все огорчения и невзгоды рассматриваю и сопоставляю со Вселенной и Человеком с большой буквы. Все тогда представляется ничтожным, мелким». И – шутил: «Почему я выжил на Колыме? Потому что был легкомысленным».

Поражение в правах, не позволявшее проживать в ряде городов, не помешало Варпаховскому вернуться в репетиционное кресло и ставить – поначалу в Тбилиси и Киеве, а затем и в Москве – спектакли, сразу же становившиеся важнейшими событиями в театральной жизни, а потом, по прошествии времени, получавшие статус «классических».

Леонид Викторович о своей лагерной жизни рассказывал мало… Как-то Давид не застал Варпаховского дома: увезла «скорая». Случился гипертонический криз, а врачи по ошибке определили что-то инфекционное. Боровский с Федором Варпаховским поехали его искать. Приехали в инфекционную больницу. Палата – коек двенадцать. Все пустые. Матрасы свернуты. На одной лежал едва пришедший в себя после уколов Леонид Викторович. Слабым голосом, вспоминал Давид, он произнес: «Ты знаешь, там, на нарах барака, мне снилась наша московская квартира. Торшер. Рояль. А сейчас все чаще снится барак…»

Лагерь, по воспоминаниям Анны Варпаховской, Леонид Викторович «стал видеть в своих снах незадолго до смерти. И почему-то один раз сказал: «Ненавижу театр!»

Римма Кречетова, отец которой был репрессирован, погиб в тюрьме, а потом его признали невиновным, считает, что когда «один, другой, третий, не озлобившийся на палача, складываются в общество, получается безнравственность»…

Боровский рассказал по этому поводу историю, свидетелем которой он оказался, когда Любимов решил ставить «Дом на набережной». Какие только имена этому Дому в народе не давали: «Катафалк», «Оскал Сталина», «Смерть шпионам», «Общежитие Кремля», «Кремлевское кладбище», «Каземат на Берсеневке»… Тогда, при подготовке спектакля, возникла идея записать несколько рассказов об этом самом доме. Тех, кто жил в нем в разное время.

Одним из первых приехал в театр Михаил Давыдович Вольпин. Писатель и соавтор Николая Робертовича Эрдмана. Оказалось, что он когда-то в том Доме проживал. Театральные радисты установили магнитофон на столике – перед большим письменным столом Любимова. По одну сторону от сидевшего в центре Юрия Петровича Михаил Давыдович, по другую – автор «Дома…» Юрий Валентинович Трифонов.

Вольпин, бывший зэк, начал свой рассказ издалека, из Сибири. Срок его ссылки кончался в 1937 году. И он мечтал о том, что, освободившись, обязательно домой поедет в мягком вагоне. Копил деньги. Такая вот была идея-мечта. И действительно, выйдя на свободу, он поехал-таки в мягком вагоне. Купе в таких вагонах на двоих. И вторым в этом купе оказался ехавший в отпуск начальник соседнего лагеря. Начальник был потрясен и долго не мог прийти в себя от того, что рядом с ним – в мягком вагоне! – едет зэк.

И вот Михаил Давыдович деликатно, даже с юмором, стал рассказывать про этого злодея, начальника лагеря. Помрачневший Юрий Валентинович не выдержал: «Позвольте, позвольте, но это же палачи». И Вольпин, по свидетельству Давида, ответил: «Ведь это случайно, что я зэк, а он палач. Наше общество настолько непредсказуемо и абсурдно, что могло случиться и наоборот: я бы стоял с винтовкой, а он – за колючей проволокой». Трифонов расстроился окончательно: «Вы хотите сказать, что нет никакой разницы?..» – «Ах, Юрий Валентинович, оставьте. В этой считалке “ене, бене, раба…” и так далее мне просто не повезло, выпало “зэк”. А выпади другое…» Юрий Валентинович встал. Спор разгорелся не на шутку. Забыли о том Доме, который на набережной… Трифонов сам не был репрессирован, но арест отца и его гибель простить не мог. А Вольпин – сидевший. Разница немалая. Он был бесконечно обаятелен, говоря о страшном катке, под которым все оказались, в этом своем: «Оставьте, просто так выпало…»

«Я, – вспоминал Давид, – слушал спор двух замечательнейших людей. Настоящих интеллигентов. Юрий Валентинович побелел от негодования. Он был беспощаден. И я, безусловно, был на его стороне. Но Вольпин, Вольпин, отсидевший срок, не просто так философствовал о палачах и жертвах, он был такой спокойный, мягкий и убедительный. Скорее всего, он рассуждал как христианин. Как Лука из “На дне”? На вопрос: “Что-то ты, дедушка, мягкий такой?” – он ответил: “Мяли много, оттого и мягкий”. Кстати, вот и Варпаховский вернулся после семнадцати колымских лет, сохранив светлое любопытство к жизни. Сохранив чувство юмора. Не верилось, что вернулся он из ада».

Юрий Домбровский, из писем которого было известно, что Варпаховский в лагерях рассказывал исключительно о Театре Мейерхольда, пришел к своему другу, замечательному художнику Борису Биргеру и, как пишет в эссе о Домбровском сын художника Алексей, рассказал ему следующее:

«Представляешь, Борис, работал в Ленинке, вышел перекурить – и вдруг встречаю человека, который подписал донос на меня и из-за которого я получил очередной срок. Сколько лет я мечтал, как встречусь с ним и что-то с ним сделаю! Я ему и сказал: “Пойдем выйдем” Он покорно, ни слова не говоря, пошел; завернули мы в закуток переулочка за библиотекой. И тут он кинулся на меня чуть не в истерике: “На, мордуй, убивай! Знаю, что заслужил! Но ты одиноким был, а у меня семья, дети! Если бы тоже был одиноким, может, и не подписал бы! Но что бы с моей семьей было?!”

И я отряхнул ему пиджак и сказал: “Да ну, ладно, пойдем выпьем”. Пошли в рюмочную неподалеку от библиотеки, там выпили, поговорили».

Вполне вероятно, что «изумительно добрый», многое понимавший и многим прощавший Домбровский не судил жестко слабых и сломленных системой людей по той только причине, что помнил о последнем своем сроке, полученном после доноса на него женщины, которую писатель любил и которой безмерно верил.

Из воспоминаний «колымской Виолетты» – жены Леонида Викторовича Иды:

«Его отправили во Владивосток, на пересылку. На этой пересылке, как говорили, в одном из соседних бараков умер Мандельштам. На пересылке заключенные оставались недолго – около месяца, а потом их грузили на знаменитый “Дальстрой”, пароход, который возил живой товар. Когда гнали к “Дальстрою”, Леонид Викторович помог одному из своих товарищей добраться до парохода, тот уже почти не мог идти. Много лет спустя, в марте 1956-го, он получил от него письмо.

“24/III-56.

Дорогой друг!

Но это почти сверхъестественно, что вы меня не помните! Выполняю В/желание и даю все позывные: итак, я писатель, алмаатинец, а до того москвич. Встретились мы с Вами на 2 речке на Владивостокской пересылке осенью 40 года. Были Вы, я, Жорж Моргунов и некий поэт Башмачников. Жили мы с Вами рядом в большой палатке. Ничего не делали – болтали (правда, я писал жалобы желающим). Мы с Вами были оба из Алма-Аты. Перечисляю (наобум), о чем мы с Вами говорили, и этот список могу бесконечно продолжать:

1) (О Прянишникове) я сумел передать дочери покойного академика все подробности (оргвыводы были сделаны);

2) о Пушкинском вечере в алма-атинском театре, о грамоте Горсовета;

3) о постановке Вами ‘Оптимистической трагедии’ (‘Полемика с Таировым’) и ‘Слуге двух господ’ (сохранилось ли у Вас фото – Вы у макета?);

4) об участии А. Шенье (персонально) и об одном нехорошем сарае, где и ‘мертвые стояли’;

5) о Вашей жене;

6) о моей жене;

7) о том, что Вы работали учетчиком (при пилораме);

8) о том, что Ваша матушка регулярно присылает посылки; о ее письмах. О Вашем письме, которое Вы выбросили из окна вагона, – там и было о Шенье;

9) о Кнорре и Бабановой (о том, как она пришла к Вашему сыну, о том, как она сидела и решила, с какой стороны красить забор);

10) о Вашем аппарате для записи спектакля и его стиля; о Гордоне Крэге; о том, что каждый театр имеет свой графический почерк и Вы его можете записать;

…Это, конечно, только примерный перечень тем, ибо говорили мы, не переставая, около месяца. Потом нас посадили на ‘Дальстрой’ и повезли на Колыму… Мы лежали на нарах и прямо перед нами застрелили одного бандита, ибо был ‘шумок’. Он лежал с заголившимся брюхом и в Вашем белье. Растащили нас в Магадане на пересылке – Вас вызвали, и Вы схватили вещи и исчезли.

…на пароход меня тащили на руках Вы!…вспомнили Вы или нет? Где Ваша сестра и сын?

…Жму руку… Весь Ваш…”

И подпись: Юрий Домбровский.

Подумать только – два измученных, голодных человека, впереди – страшная неизвестность, вокруг – ад, а они – о “графическом почерке театра”, о Гордоне Крэге и Андре Шенье…

Путь до театра оказался долгим. Было мучительное плаванье на “Дальстрое”, трюм, забитый умирающими. С драками уголовников, со стрельбой охранников наугад, с трупами, лежащими вперемешку с живыми. Потом прииск, золотой сезон, рудник, работа около бойлера, который надо было заливать водой, а донести ее, не расплескав, было невозможно, так и ходили все мокрые и обледенелые. Еще хуже досталось Домбровскому.

“Я многострадальнее Вас, – писал он Леониду Викторовичу. – Вы попали, очевидно, на рудник, а я на ‘прокаженку’ – 23 километр. Очень многое нужно, чтобы колымчанин окрестил пункт ‘прокаженкой’ – и это многое там было полностью. Вы умирали в проклятом сарае стоя, мы дохли в брезентовых палатках лежа. Только и разницы”».

Боровский, когда ездил на Колыму, очень хотел попасть в музей Василия Ивановича Шухаева – одного из самых значительных в стране художников прошлого века. Его боготворил Варпаховский, много рассказывавший о Шухаеве – мирискуснике, вернувшемся в 1935 году в СССР из Франции, спустя два года арестованном, обвиненном вместе с женой в шпионаже и попавшем в ГУЛАГ. Иллюстрировавший в Париже повесть Пушкина «Пиковая дама» для издательства «Пленяда» и создававший декорации для «Травиаты» и «Пиковой дамы» в Русской частной опере Шухаев – теперь уже зэк – работал на лесоповале в поселке Кинжал и оформлял гулаговский театр в Магадане. Для лагерных начальников он красил легковые автомобили и делал копии с шишкинских «мишек» и васнецовских «богатырей» – большего наказания для мирискусника, не терпевшего этих художников, придумать было сложно.

В Париж Шухаевы отправились по совету Луначарского. Василий Иванович пожаловался наркому на нехватку красок, кистей, холстов, а тот «обрадовал» художника, сказав ему, что в России этого не будет долго, и посоветовал пожить за границей.

Шухаев рассказывал о себе: «Знаменитый художник Шухаев умер, живет з/к, носящий его имя… живет без мыслей, без желаний…» и писал генеральному прокурору СССР в прошении о реабилитации: «Думаю, что 16 лет репрессий, ограничений и мытарств за несовершенное преступление – это величайшая несправедливость, и очень надеюсь, что она наконец будет исправлена».

Шухаева освободили в 1945 году «по отбытии срока наказания», через два года он переехал в Тбилиси и стал работать в местных театрах. Недолго. До повторного ареста по «делу о шпионаже», вновь вместе с женой. Василия Ивановича и Веру Федоровну спасла тогда художница Елена Ахвледиани (она в 1956 году оформляла в Киеве спектакль «Дни Турбиных», поставленный Варпаховским и запрещенный местными властями), умолившая министра внутренних дел Грузии Николая Рухадзе «отдать ей этих стариков». Как пишет в своих воспоминаниях Нина Хучуа, дочь друзей Шухаевых, «по всей видимости, министр был единственным человеком на свете, который видел коленопреклоненной Елену Ахвледиани».

Выселенный из Тбилиси в 1953 году, еще до смерти Сталина, Шухаев (в одном из писем он сообщал: «Я снова несколько месяцев без работы, без жилья, без возможности где-либо устроиться») приехал в Киев, куда потом сумел пригласить и Леонида Варпаховского, в доме которого висели работы Василия Ивановича, для оформления спектакля «Давным-давно» в Театре Леси Украинки в 1955 году. Тогда-то с Шухаевым познакомился 21-летний Давид Боровский. А Варпаховский с Шухаевым сделали шесть спектаклей: три на Колыме (в том числе – «Травиату») и три в Киеве.

Почти трехлетний – с лета 1933-го до зимы 1935-го – период близкого сотрудничества Варпаховского с Мейерхольдом завершился их ссорой и арестом Леонида Викторовича в феврале 1936-го. В ссылках и лагерях Варпаховский провел в общей сложности более семнадцати лет.

В 1960-е годы Варпаховский с ужасом для себя обнаружил очерняющее его письмо Мейерхольда. Не письмо даже, а – безо всяких натяжек – донос (и вовсе не «нелестная характеристика», как пытаются иногда охарактеризовать этот документ), который вышиб Леонида Викторовича из нормальной жизни. Варпаховский хранил дома собственноручно сделанную копию этого письма (подлинник – в Российском государственном архиве литературы и искусства). Посторонним не показывал. Больше всего Леонид Викторович, сын дворянина, опасался бросить даже малейшую тень на репутацию человека, которому поклонялся и который поплатился жизнью, исчезнув в жерновах страшного режима.

Когда Варпаховский натолкнулся на это письмо, он, по свидетельству его дочери Анны, два дня лежал, отвернувшись к стене, не ел, не разговаривал.

Обвинялся же Леонид Викторович в том, что он «активности в работе не проявлял», «мыслит себе организовать Научно-исследовательскую лабораторию не столько в интересах театральной культуры, сколько в интересах личных», не выпускает бюллетени и хронометраж спектаклей, допускает небрежность «в отношении расходования средств», «пытается, засекретив свое обращение, вырвать у Наркомпроса разрешение на организацию Лаборатории вне ГосТИМа (без контроля со стороны партийцев, следовательно?)». Мейерхольд (а также парторг театра Свадковская и председатель месткома Фролов пишут (15 ноября 1935 года письмо отправлено в Военный комиссариат Краснопресненского района Москвы – в ответ на обращение комиссариата в театр 9 октября 1935 года):

«Это вынудило Директора Лаборатории поставить вопрос перед Варпаховским о его карьеризме и его антисоветских методах работы. Какие бы ни выставлял Варпаховский доводы в свое оправдание – Директор Лаборатории (Вс. Мейерхольд) и директор ГосТИМа (он же) убежден в том, что в лице Варпаховского мы имеем тип, чуждый нам, с которым надо быть весьма и весьма осторожным».

По определению Сергея Эйзенштейна, работавшего со Всеволодом Эмильевичем, «Мейерхольд – это сочетание гениальности творца и коварства личности. Неисчислимые муки тех, кто, как я, беззаветно его любили. Неисчислимые мгновения восторга, наблюдая магию творчества этого неповторимого волшебника театра. Какой ад – слава богу, кратковременный! – пережил я, прежде чем быть вытолкнутым за двери рая, из рядов его театра, когда я «посмел» обзавестись своим коллективом на стороне – в Пролеткульте».

Михаил Левитин, называя Мейерхольда «первым режиссером человечества до сегодняшнего дня», считает маловероятным, что кроме любимых (а их было мало в жизни Мейерхольда), «другие люди представляли для него глубокий человеческий интерес. Они были необходимы ему как некие составляющие его невероятной театральной машины. Огромного мейерхольдовского мира».

Художник Владимир Дмитриев, уже в двадцатилетнем возрасте работавший с Мейерхольдом, выступивший в роли сценографа знаменитого спектакля «Зори» по пьесе Эмиля Верхарна, приглашавшийся Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко сочинять декорации для чеховских пьес (Дмитриев стал сначала ведущим художником МХАТа, а затем – главным художником), был, по воспоминаниям Джорджа Баланчина, сыном «большого советского начальника, и поэтому Мейерхольд, который на всех нас кричал, с Дмитриевым был осторожен и взял его к себе».

Мейерхольд написал донос на Варпаховского. Потом написали на самого Мейерхольда (в частности, актер Борис Щукин), обвиняя его во вредительстве. Известно, что Немирович-Данченко не только отказался подписывать письмо против Мейерхольда, но и выгнал из своего кабинета тех, кто набрался наглости прийти за его подписью. А Константин Алексеевич Станиславский, не самый, стоит заметить, большой поклонник Мейерхольда, прервавший с ним всяческие отношения еще в 1920-х годах, позвонил Мейерхольду и предложил работу в своей оперной студии.

«Не помню кто, – рассказывает Михаил Левитин, – может быть, Давид… Давид, не бросающий слов на ветер… Кто-то мне сказал. Когда Варпаховскому напомнили о том, что с ним сделал Мейерхольд, он ответил так: “Если бы мне сказали, что я должен снова сесть на 17 лет, а он будет жив, я бы сел”.

Когда Варпаховский ставил в 1956 году в Киеве спектакль «Деревья умирают стоя», на титульном листе режиссерского варианта пьесы он надписал: «Работу посвящаю памяти В. Э. Мейерхольда». Он выступал за полную реабилитацию имени выдающегося режиссера.

«Вопреки всему, – пишет Борис Курицын, – Варпаховский сохранил свое восхищение Мейерхольдом-режиссером (говоря о себе, Мейерхольд заменял слово “режиссер” на metteur en scene, что в переводе с французского можно было трактовать как “перекладывающий на сцену” – литературные произведения на театральный язык), а после возвращения к активной работе (в середине 50-х годов) считал своим долгом изучать и популяризировать его творчество, хотя само упоминание имени Мейерхольда было тогда нежелательно и даже опасно».

Боровский, считавший Варпаховского своим «крестным отцом», спустя какое-то время после знакомства с ним поинтересовался, кого он видит в зале, когда сдает спектакль, для кого он это делает – для себя, критиков, зрителей? Леонид Викторович ответил, что всякий раз мысленно сверяет с высшим для себя авторитетом – Мейерхольдом, представляя его сидящим в зале.

Однажды до Варпаховского дошел слух, что в соседнем лагере – в нескольких километрах от его ОЛПа – есть культбригада. По воспоминаниям Иды, он, доведенный до отчаяния, решил туда пойти. А выйти через вахту невозможно. Если выходишь из зоны – стреляют. Но он вышел. Часовые на вышках даже представить себе не могли, что вышел он самовольно! Раз человек идет, значит, имеет право. И его даже не окликнули. Он прошел четыре километра и таким же точно образом вошел в соседний лагерь. Разыскал нужный барак, открыл дверь и остолбенел. По стенкам нары, а центр свободный (обычно нары устраивали так, что только узкие проходы оставались). А тут был еще и стол, на котором лежали пайки хлеба. В центре стояла железная печурка. На нарах в белье «первого срока» сидели блатные и играли в карты, курили. Висели коврики с лебедями. В культбригады 58-я допускалась только в виде исключения.

Когда Варпаховский сказал, что он артист, раздался дружный хохот – в таком он был страшном виде. К нему подошел человек, по виду вроде не блатной, и спросил:

– Ну и кто же вы – Моцарт или Гамлет?

(Те, кто причастен к музыке, были Моцарты, а те, кто к драме, – Гамлеты.)

Варпаховский подумал и сказал:

– Скорее Гамлет.

– Ну, подождите, с вами сейчас поговорят.

Подошел человек очень болезненного вида с отекшим желтым лицом. Сели, стали разговаривать, человек задавал каверзные вопросы. Например: «Вам понравилась актриса Гельцер из Малого театра?» Варпаховский отвечал: «Гельцер – балерина» – «Где находится Большой театр, а где Малый?» – ловил «проверяющий».

Наконец спросил:

– Кем же и где вы работали?

– Я работал у Мейерхольда.

– А чем вы у него занимались?

– Я был его ученым секретарем.

«Экзаменатор» огорчился:

– До сих пор вы говорили мне правду, а сейчас обманули. Ученым секретарем у Мейерхольда был мой друг, Леня Варпаховский.

– Так я же и есть Леня Варпаховский! А вы кто?

– А я – Юра Кольцов!

Мхатовский Кольцов! Они не узнали друг друга!

Кольцов принес буханку хлеба. Леонид Викторович, как ни старался, сдержаться не смог: съел ее целиком. Ему сделалось худо. Его отходили в санчасти, а потом оставили при бригаде.

Варпаховского назначили художественным руководителем Магаданской городской культбригады. Леонид Викторович начал с того, что поставил там «Мнимого больного» Мольера. Он говорил Иде, что это был самый веселый спектакль в его жизни… Поставил оперу «Травиата». В Усть-Омчуге – пьесу Дыховичного и Слободского «Человек с того света», что было отмечено первым местом на Всеоколымском смотре художественной самодеятельности (как же жутко это звучит – «Всеколымский смотр…»!), но Леонида Викторовича неожиданно арестовали еще раз.

На него донес артист культбригады.

«Артист этот, – рассказывал Федор Варпаховский, – имел заслуженно громкое имя и до своего ареста, и на Колыме, но был болезненно-извращенным и нравственно разложившимся человеком». Этот артист – звезда советской эстрады, популярный исполнитель романсов Вадим Козин. В доносе он и некий «парторг Магаданского дома культуры» сообщали, что в постановке Варпаховского чтец исполняет рассказ писателя Бориса Горбатова (там сцена казни партизана) под «церковно-фашистскую музыку» – «Реквием» Моцарта.

Варпаховскому – удивительный для тех времен случай! – удалось доказать свою невиновность. За него сыграл тот факт, что «Реквием» Моцарта, оказывается, исполняли на похоронах Кирова: Ида где-то раздобыла старую газету, в которой об этом было написано.

На Колыме не существовало системы приемок театральных работ и, следовательно, запретов. За колымский период Леонид Викторович поставил 23 спектакля (всего в своей жизни – 65, еще 8 оказались – по различным причинам – незавершенными).

Театральную жизнь на гулаговских территориях Давид Боровский назвал «Эпохой Барако».

И всегда Давид вспоминал, что именно Леонид Викторович Варпаховский был первым, кто деликатно, не настаивая разумеется, советовал ему перебираться в Москву, а в Москве «за руку» привел Боровского к Юрию Петровичу Любимову в Театр на Таганке и попросил (и тоже, как всегда, деликатно) «приглядеться» к молодому художнику, который может ему пригодиться… Все уже к тому времени видели выставлявшийся на выставке в Манеже макет спектакля «На дне», ошеломивший театральный мир страны.

Глава шестая

Неизбежность перемен

С красавицей Мариной Писной Давид познакомился в конце 1950-х годов. Поклонников у Марины хватало. Было из кого выбирать обаятельной, острой на язык, хозяйственной девушке. Давид стал не «одним из» претендентов, а – первым. Ухаживал, рассказывала Марина, «странно: больше молчал, чем говорил». Молчанием, свидетельством серьезности, видимо, и взял. С поклонниками-«конкурентами» поступал просто. Дрался, как, к примеру, однажды, когда они с Мариной возвращались из кинотеатра, и – побеждал соперников, больше на горизонте не возникавших.

Марина (в шутку, конечно) говорила, рассказывая о периоде ухажерства: «И почему я этого шлимазла[4] выбрала?..»

Спустя годы она сказала: «Выходила замуж за нищего, а оказался принц». Марина, та еще, стоит заметить, «богатая невеста» (из эвакуации из Ташкента ее мама привезла с собой мешок с урюком в надежде хоть что-то выручить на первых голодных киевских порах, но урюком этим пришлось питаться), стала для Давида другом, помощником, союзником. И – «стеной»: оберегала его, готова была глаза выцарапать обидчикам мужа (а потом и обидчикам сына Саши). Она фактически полностью высвободила Давида для погружения в творчество, в театр, в занятия возникавшими замыслами и идеями и освободила его от поисков заработка с помощью поденщины. Дом Боровских целиком и полностью лежал на плечах Марины, и Давид за этими плечами был как за каменной стеной.

Брак Боровские зарегистрировали в киевском городском загсе 24 января 1959 года. На свадьбе – в общественной столовой – гулял весь театр. Танцевали, пели. Лихо отплясывал фрейлехс Олег Борисов, друживший с Давидом всю жизнь. Боровский – автор памятника на могиле Олега Ивановича на Новодевичьем кладбище – своего рода реплики к надгробию Антона Павловича Чехова. Так хотел сын Олега Ивановича Юра, который после смерти присоединился к отцу.…

Саша Боровский родился 10 августа 1960 года – через шесть лет после рождения сына Молостовой и Каменьковича Жени и через четыре после появления на свет сына Борисовых Юры. Мальчишки с детских лет дружили. Молостова призывала не останавливаться: «Чтобы у всех не по одному, а по дюжине детишек!» У всех так и осталось – по одному. «Зато, – говорил Олег Борисов, – любимых».

И – талантливых. Судьба свела их в Москве. Евгений Каменькович возглавил театр «Мастерская Петра Фоменко». Юрий Борисов ставил спектакли в Камерном музыкальном театре имени Б. А. Покровского и не только в нем, снимал фильмы. Александр Боровский стал выдающимся театральным художником.

Когда Марина и Давид только поженились, денег не было совсем. Не было и кастрюли. Давид сделал работу на стороне – оформил книгу – и принес вечером домой большую кастрюлю. Марина поинтересовалась: «Где взял?» – «Купил. И суп сварил». Давид поднял крышку и начал высыпать из кастрюли деньги…

А вообще-то во времена дикого безденежья (заработки у театрального художника той поры – кот наплакал, Боровские жили трудно) хрупкая красавица Марина всерьез взялась за преодоление черной финансовой полосы и фактически кормила семью. За дело она взялась с соседкой Мартой Смеховой, муж которой Марк, фронтовик, – дальний родственник Вениамина Смехова. От Марка, работавшего на радио в детской редакции, Вениамин и узнал о театральном художнике Давиде Боровском.

Давид с Мариной и Марк с Мартой, окончившие актерские курсы в Киеве, жили на одной лестничной площадке в доме на улице Победы. Квартиры – напротив. Двери всегда были приоткрыты. В любой момент могли заходить друг к другу. И – заходили. Саша дружил с сыновьями Марты и Марка – ровесником, пятилетним Костей, и девятилетним Лешей. Давид уговаривал Марка написать фронтовую повесть. Так на стадии уговоров все и осталось. О войне Марк, один из самых молодых, наверное, майоров разведки – ему не было тогда, на фронте, и двацати лет, если и рассказывал, то, как вспоминает Саша, «с упоением, глаза горели, говорил, что это – самое лучшее время: все предельно разделено и ты четко знаешь, где враг». Саша запомнил раны Марка Смехова: дыры в икре и зоне «пятой точки» и рытвина от плеча до плеча – явно очередь, либо автоматная, либо пулеметная.

У Марины и Марты были советские вязальные машины. Настоящие станки. С нормальным, терпимым звуком. С кареткой, которую надо было постоянно, прилагая заметные усилия, двигать. «Видишь, – говорила Марина Саше, показывая мощный бицепс на правой руке, – каков результат “тренировок”». За неделю, за пять рабочих дней, Марина и Марта вязали по семь – десять платьев и везли на рынки – барахолки, функционировавшие в Киеве по субботам и воскресеньям.

«Помню, – рассказывает Александр Боровский, – эти страшные платья. Шерстяные нитки у них были черные, а синтетические – фосфоресцирующие: зеленые, синие… Страшные. Делали такие полоски: желтая, потом – черная, красная, зеленая, синяя, фиолетовая… Но платья пользовались огромным успехом. Мама и Марта быстро поняли, что любит потребитель. Мама уезжала с “выработкой” в субботу и воскресенье, а назад привозила максимум одно платье. Улетало все.

Бобины с нитками, которыми были заставлены все антресоли, кто-то воровал с фабрик. Продавал. То есть это был нормальный “шахер-махер”. Цеховики… Моли не было – за скоростью вязальщиц она не поспевала.

А еще они шили, как сейчас помню, косметички женские. Это вообще было потрясающе. Они брали кусочек ситца прямоугольный. На него накладывали целлофан. Прозрачный. И прострачивали квадратиками. Получалась сумочка непромокаемая. Потом складывали и молнию вставляли. Все. И тоже хорошо шло…»

Давид понимал, кто кормит семью (все хозяйство домашнее держалось на хрупких плечах Марины), и из первой же поездки за границу привез приобретенную на полученный за постановку гонорар японскую вязальную машину. Это было, если сравнивать с громоздким «тренажером», на котором работала Марина, – нечто! Красивая, светлая… Тоже механическая, но каретка ходила легко, ряды не надо было высчитывать, они программировались.

Красоту Марины Давид воспевал в рисунках, он часто ее рисовал. Уже после смерти обоих в музее «Творческая мастерская театрального художника Д. Л. Боровского» состоялась выставка рисунков Давида, на которых – только Марина. Рисунков теплых, трогательных до слез. Некоторые работы напечатаны в потрясающем альбоме Давида Боровского «Рисунки», составленном Александром Боровским.

У мамы Марины Любови Моисеевны и ее мужа, Марининого отчима, была дача на Вигуровщине. Дача – одно только слово. Совершенно дикое место. И история с появлением там дач – совершенно дикарская. Люди захватили песочные пляжи на левом берегу Днепра в черте Киева и построили там домики. На сваях, потому что осенью все затапливало, а все, что внизу оставалось, – уплывало. Света там не было. Пользовались свечами. За водой ходили к колонке – одной на всех. Иногда воду привозили.

Боровские садились возле дома на бульваре Шевченко, где тогда жили, на 74-й автобус, и он довозил их до речного вокзала на Подоле, там ходили речные трамвайчики. Пятнадцать минут на трамвайчике, перевозившем на ту сторону Днепра, и – дача. Маленький Саша проводил там по три-четыре месяца – конец весны и лето. Давид на дачу приезжал редко.

В какой-то момент городские власти решили, что на этом месте должен быть парк. Домики и сопутствующие постройки сожгли, но до парка руки так и не дошли…

История с появлением Давида Боровского в Москве – в Театре на Таганке – не обошлась без сопроводивших ее несуразных публикаций на эту тему. Одна из них, самая, пожалуй, «яркая», принадлежит многолетнему директору этого театра Николаю Лукьяновичу Дупаку.

«Честно скажу, – рассказывал Дупак, – для театра я порой делал вещи просто немыслимые. Помню, в Киеве, в Театре русской драмы имени Леси Украинки, смотрел спектакль “Дни Турбиных”. Мне очень понравилось оформление спектакля.

Спрашиваю, кто художник. А мне в ответ:

– Да есть у нас маляр Дава Боровский.

– А можно с ним познакомиться?

Директор позвонил при мне:

– Позовите Боровского ко мне в кабинет.

Приходит такой невысокого роста мужичок.

Я говорю:

– Мне очень понравилось ваше оформление, я директор Театра на Таганке. У вас есть желание переехать в Москву и стать главным художником театра?

– Да нет, у меня мама, у меня сын, у меня жена, у нас квартира здесь… – лениво отвечает художник.

Я его упрашиваю, мол, вы все-таки приезжайте, вот сейчас мы готовим спектакль “Деревянные кони”, автор – блистательный писатель Федор Абрамов, я хочу, чтобы вы сделали декорации. Он согласился на разовую постановку.

Приезжает, я устраиваю его в гостиницу. И прошу все-таки подумать о переезде в Москву. На следующий день он приходит, говорит:

– Я посоветовался с семьей, они согласились при одном условии: квартира будет от театра не дальше тысячи метров, никаких трамваев и метро.

Можно было сказать: “Слушай, мальчик, иди гуляй по Киеву!” Но я ответил, что постараюсь, предложил договор заключить. Он талантливый был. Реально талантливый! А я всех талантливых любыми путями у себя собирал.

Хотя с талантами и мороки много, но они того стоят. И что вы думаете, я выхлопотал для Боровского квартиру в новом доме Министерства финансов РСФСР! И он переехал. Тысяча метров от театра. Окна на набережную Москвы-реки!»

Запамятовав, по всей вероятности, об этом варианте «приглашения» Боровского на «Таганку», Николай Лукьянович уверенно переходил ко второму.

«Для работы над спектаклем, – рассказывал он в интервью «Российской газете» 31 мая 2016 года, – я привлек молодого художника Давида Боровского из Киева. На киностудии, которая уже носила имя Александра Довженко, я снимался в фильме “Правда” и в свободный вечер пошел в Театр Леси Украинки на “Дни Турбиных” в постановке ученика Мейерхольда Леонида Варпаховского. Спектакль был хорош, но особое впечатление на меня произвели декорации. Я спросил, кто их делал. Да вот, говорят, есть у нас маляр Дава Боровский. Мы познакомились, я предложил ему должность главного художника нашего театра, которая была вакантна. «Таганка» уже гремела по всей стране, но Боровский согласился не сразу, попросил, чтобы помогли ему с жильем в Москве. Я пообещал и сделал, “выбил” квартиру у тогдашнего главы столичного горисполкома Промыслова.

Так на «Таганке» появился новый талантливый художник, а спектакль по повести Бориса Васильева стал событием в жизни театральной столицы».

Надо умудриться, конечно, но в обеих трактовках появления Боровского в Театре на Таганке, представленных Дупаком, практически все далековато, мягко говоря, от истины. А попросту – сплошная неправда, осевшая тем не менее в прессе.

Николай Дупак, назначенный директором театра, получившего впоследствии имя «На Таганке», ни при каких обстоятельствах не мог видеть в Театре имени Леси Украинки спектакль «Дни Турбиных». «Дни Турбиных» ставил в 1956 году в Киеве Леонид Викторович Варпаховский. А не мог он его видеть по одной простой причине. Запреты начались на стадии репетиций, и на закрытый просмотр были допущены только актеры, занятые в спектакле, а также чиновники Министерства культуры и начальство из Союза писателей. Не пускали даже Олега Борисова, репетировавшего роль Лариосика.

Что же касается фильма «Победа», в котором снимался Дупак, то он вышел в 1957 году, когда «Таганки» и в помине не было.

И не «маляр Дава Боровский» был художником спектакля, уничтоженного при рождении, а приглашенная Варпаховским из Тбилиси Елена Дмитриевна Ахвледиани – Леонид Викторович знал ее по работе в Грузии.

И понятно, что подобного разговора в кабинете директора киевского театра быть не могло. Но даже если предположить совершенно невероятное и поверить Николаю Лукьяновичу, то как, хотелось бы знать, виделось Дупаку дальнейшее: он что, приехал бы в Москву и сообщил (это в 1956 году, за восемь-то лет до появления «Таганки»!) Юрию Петровичу Любимову о том, что привез из Киева главного художника для еще не существовавшего театра?..

Дупак рассказывает, что в Театре на Таганке готовился спектакль «Деревянные кони», говорит о своем желании, чтобы декорации к нему сделал Боровский, который будто бы «согласился на разовую постановку».

И здесь концы с концами никак связать невозможно. «Деревянные кони» были поставлены в 1974 году. Художником был Давид Боровский. Но, во-первых, ни о какой «разовой постановке» и речи быть не могло: до «Деревянных коней» Боровский (причем начиная с 1973 года в качестве главного художника) поставил в Театре на Таганке в содружестве с Любимовым восемь (!) спектаклей, в том числе такие гениальные, как «Гамлет» и «А зори здесь тихие…».

И чтобы Давид ставил такие условия («квартира не дальше тысячи метров от театра», «никаких трамваев и метро»…), – в это не может поверить никто из знавших Давида Львовича близко.

Стоит ли столь подробно останавливаться на подобной несуразице? Стоит, полагаю, потому что она зафиксирована в публикациях, а не есть вымысел, поступивший из «курилки» и не требующий ни упоминания, ни опровержения.

Познакомил Боровского с Любимовым Леонид Викторович Варпаховский. Произошло это в 1967 году.

Давид тогда жил на два города – Киев и Москву – и работал в двух театрах – киевском имени Леси Украинки и московском имени Станиславского. В Москве он оказался с легкой руки Михаила Резниковича. Резникович к тому времени – в 1963 году – приехал в Киев, в Театр имени Леси Украинки, после окончания режиссерского факультета Ленинградского института театра, музыки и кинематографии (учился, стоит отметить, на курсе Георгия Александровича Товстоногова).

В 1966 году Борис Александрович Львов-Анохин, главный режиссер Театра имени Станиславского, пригласил Резниковича поставить спектакль по рассказу Владимира Войновича «Хочу быть честным». Резникович отправился на переговоры в Москву и дня через три позвонил Давиду, о котором он, как о художнике предстоящей постановки, сообщил Львову-Анохину, и возражений не последовало.

Резникович знал, что делал: за четыре года он вместе с Боровским поставил семь спектаклей. В телефонном разговоре тогда Резникович назвал Боровскому материал «отличным», но сразу сказал об одной возникшей сложности: «Если не придумать, откажусь». Давид, разумеется, поинтересовался: «Что за сложность?» И рассказывал потом об объяснении Резниковичем возникшей сложности: «Кульминацией спектакля должен быть подъем героя с баллоном кислорода на пятый этаж. А сцена в театре маленькая, в высоту всего четыре метра. И условность любая исключалась. Только восхождение. Буквально. Ступенька за ступенькой. Шаг за шагом. Преодоление и было решающим в сюжете».

Давид придумал, и они с Резниковичем отправились показывать его придумку в Ленинград, где в то время гастролировал Театр Станиславского. Работу смотрели в гостиничном номере Львова-Анохина. Давид вспоминал, что происходило это в присутствии артиста Евгения Леонова (большинство поклонников его поразительного таланта помнят Леонова лишь по ролям в Театре имени Ленинского комсомола, но в Театре Станиславского он проработал 20 лет. – А. Г.) и завлита Виктора Дубровского. Просмотр завершился ужином, на котором Борис Александрович пригласил Резниковича и Боровского в штат своего театра.

С постановкой спектакля по рассказу Войновича «Хочу быть честным» (авторской в инсценировке пьеса называлась «Кем бы я мог стать») произошла странная история. Войнович принес ее на «Таганку» в 1964 году. Постановщиком определили Петра Наумовича Фоменко. На главную роль – прораба Самохина – назначили Владимира Высоцкого. Как вспоминал Фоменко, «Владимир не подходил. Он – очень хороший характерный актер, но… Возможно, так получилось оттого, что режиссер, – то есть я, – был слишком самонадеян и совершенно неопытен… В моем представлении главный герой должен быть крупным и солидным мужчиной… Я подсознательно видел на его месте другого исполнителя… В конце концов я понял, что взялся не за свое дело». Как говорила актриса Елена Корнилова, «Володина моложавость сбивала, солидности в нем не хватало…».

Фоменко довел спектакль до генеральной репетиции, но премьера («Уж не знаю почему», – вспоминал Боровский) не состоялась. И пьеса перекочевала в Театр Станиславского. Любимов отдал ее Львову-Анохину.

Придумал же Давид всего-то (казалось бы!) лестницу в подъезде строящегося дома. На сцене поставили эту лестницу в натуральную величину, в один марш, у которого было всего двенадцать уходящих вверх ступенек. Добраться по ним можно только до половины этажа, а нужно чтобы было – на пятый. И прораб Самохин, взгромоздив на плечо внушительных размеров баллон с кислородом, матерясь про себя на нерадивых рабочих, подчиненных, отказавшихся тащить такую поклажу, отправился, перекладывая баллон с одного плеча на другое, на последний этаж строящегося дома.

Но как только он проходил дистанцию в пол-этажа, верхняя площадка, на которую вступал Самохин, опускалась на пол сцены, и перед ним возникали «новые» двенадцать ступенек. И так – несколько раз. Зритель не мог не ощутить на себе тяжести баллона, проделывая вместе с Самохиным бесконечный путь по этим «качельным весам», приведший прораба к инфаркту.

Куда путь? «К небу? К Богу?» – задавался вопросами Михаил Резникович и резюмировал: «Таковой была эмоциональная и смысловая кульминация спектакля». «Это, – по словам Леонида Варпаховского, побывавшего на спектакле, – было торжество театральной достоверности и торжество театральной условности. Это была магия театра!»

Сейчас можно, конечно, пофилософствовать о том, как придуманная Давидом «лестница в “Станиславском”» стала лестницей для его творческого восхождения – трудного, с многочисленными «маршами» между театральными «этажами», постоянно с тяжелым на плечах грузом, тяжесть которого была скрыта от окружающих, но это не совсем, мягко говоря, верный подход к простому, как всегда у Давида Львовича, решению возникшей (у режиссера, между прочим) проблемы. Ни о какой своей «лестнице» Давид Боровский ни в ту пору, ни вообще никогда не размышлял. Лестница в «Хочу быть честным» стала для него одной из многих сотен придумок. Львову-Анохину, к слову, за этот спектакль пришлось повоевать. Первый секретарь Свердловского райкома КПСС Борис Васильевич Покаржевский в личной беседе с режиссером спектаклем восторгался, а с трибуны партийной конференции гневно обличал театр за «неверную линию», а пьесу Войновича называл «идейно невыдержанным произведением, в котором неверно отражена действительность». Ничего, впрочем, удивительного в «раздвоении» Покаржевского нет. Комсомольский вожак в театрально-художественном училище, секретарь парткома Министерства культуры, директор МХАТа, первый секретарь Свердловского райкома, начальник Главного управления культуры Мосгорисполкома – этапы «большого пути» человека, окончившего заочно театроведческий факультет ГИТИСа и упивавшегося собственной значимостью, выдавая оценки спектаклям. «Любимовский Пушкин («Товарищ, верь!..») на «Таганке», – записал 1 апреля 1973 года в дневнике помощник Горбачева Анатолий Черняев. – Мне дали посмотреть стенограмму многочисленных обсуждений “прогонов” перед выпуском или невыпуском спектакля, в том числе убогие и страшные высказывания начальника Управления культуры Покаржевского…»

Над предложением Львова-Анохина Резникович и Боровский, крепко к тому времени подружившиеся, раздумывали недолго и согласились. «Я, – рассказывал Давид, – взял Марину с маленьким Сашей, Миша свою жену Тоню, и стали мы жить, и очень весело, в театральном общежитии на Смоленской набережной вместе с писателем Михаилом Рощиным и его женой, талантливейшей актрисой Лидой Савченко».

Давид никогда не заморачивался на терминологических вывертах. Всеволод Мейерхольд не воспринимал слово «работать» применительно к труду актеров, режиссеров, художников. «Работают, – говорил, – в огороде, а в театре служат». Юрий Любимов, заочно (так выходит) споря с Мейерхольдом, считал, что «служат» (он в это слово вкладывал смысл «прислуживают») в госконторах, а актеры, режиссер и художник работают.

Боровский – пахал.

Халтурить не научился даже на пустяшных работах. Все равно возникали идеи, достойные гораздо более серьезных работ, но разлетавшиеся порой по «так себе» спектаклям. «Не жалко?» – спрашивали Боровского потом. «Жалко», – отвечал Давид, вовсе не горюя.

Знаменитая фраза Давида Боровского «Когда мы с Любимовым, называвшим себя “оперуполномоченным”, халтурили в опере…», к собственно «халтуре», как к понятию чего-то наспех, шаляй-валяй сделанного, не имеет никакого отношения, а всего лишь – к «создавали не дома, не на своей площадке, а на гостевой».

Жили три семьи в трехкомнатной квартире. В одной комнате – Рощин и Савченко, в другой – Резниковичи, в третьей – Боровские. «Поскольку мы были молоды, – говорит Михаил Резникович, – в квартире постоянно происходило броуновское движение: комната – коридор – кухня – комната». Над рабочим столом Рощина висел плакатик с надписью, выполненной Давидом: «Театр должен потрясать! Антон Чехов».

Лидия Савченко в книге «Я такая», суперобложку которой по-дружески нарисовал Давид, – фрагмент коридора квартиры-общежития, дверь, стул под телефонным аппаратом, наскоро сделанные пометки на стене возле телефона, – называет Боровского «человеком, так мало говорившим и так много сказавшим».

Рощин практически не печатался. Писал в стол. Савченко играла в Театре Станиславского. Ни денег, ни еды не было. Голодали. Марина привозила из Киева продукты, готовила на свою семью. Холодильник на кухне – общий. В комнате Боровских стоял «ЗИЛ», но он использовался как шкаф: на металлических полках лежали вещи. Марина дня на три-на четыре варила Давиду и Саше борщ. После обеда ставила его в холодильник. На следующий день борща (попутно и котлет) как не бывало – обычные «издержки» общей кухни и единого холодильника…

У Давида и Саши было любимое блюдо – пюре и бычки в томатном соусе. Лида Савченко, случалось, заходила к ним в комнату с тарелкой, которую Саша после трапезы относил на кухню – в ней были остатки томата и пюре, – говорила: «Сашенька, никогда так больше не делай» – и вылизывала в ноль эту тарелку, просто дочиста: она блестела.

На улице Давида, расхаживавшего в любимых видавших виды джинсах и в ковбойке, не раздумывая, принимали за своего, обычного человека, вставшего в очередь за пивом. Он рассказывал, как однажды, случилось это в праздничный день – День космонавтики, у магазина «Продукты» к нему подошел человек синеватого цвета, оценочно окинул его взглядом и предложил: «Четвертинку напополам не разломаем?..» Предложение – высшая степень доверия случайному прохожему.

Как-то в общежитии на Смоленской набережной возникла привычная предзарплатная ситуация: сочинили незамысловатый ужин из остававшихся продуктов, хотелось выпить, но денег на выпивку – кот наплакал. Собрали всё, котом наплаканное. На бутылку не хватало. Только на стакан. Идти выпало Давиду. Дали ему стакан, собранную мелочь и сказали: сходи за водкой. «Как, со стаканом?! – удивился Давид. – Кто же нальет?» «Войдешь в гастроном, тебя тут же найдут». «Я с недоверием, – рассказывал Давид, – взял монетки, стакан и побрел в Смоленский гастроном. И фантастика: только я вошел, ко мне сразу – третьим будешь? “Да! – воскликнул. – Буду! У меня и стакан с собой”. Сообщение о стакане их огорчило, потому что обоим хотелось еще и поговорить, но все же налили мне мою долю, и со стаканом с водкой в руке пошел в общежитие. Представляю, как это выглядело со стороны, но мне было – наплевать. Я был герой. Вот это счастье. Переживал, кого я найду, а ко мне, только переступил порог гастронома, сразу!..»

Я рассказал как-то Давиду историю о том, как выдающийся отечественный футбольный тренер Валерий Лобановский приезжал с женой Адой в Ленинград в гости к своему другу (и другу Давида тоже) артисту Олегу Борисову. Вечером после спектакля в Большом драматическом театре (БДТ) Борисов задержался в гримуборной, его жена Алла, отменная кулинарка, отправилась домой что-нибудь приготовить, а Лобановский с мамой зашли в гастроном купить к столу сладкого и шампанского. В магазине они встали в очереди в соответствующие отделы. К высокому стройному Лобановскому, стоявшему последним – в дубленке, пыжиковой шапке, – подошел скромно одетый человек и деликатно поинтересовался: «Не будете ли третьим?» Лобановский с невозмутимым лицом ответил: «Нет. Только первым» – «Ничего, к сожалению, не получится. Первый у нас уже есть».

Давид в ответ поведал историю о Шостаковиче. К Дмитрию Дмитриевичу после какого-то матча, на котором он побывал, подошли два слегка поддавших мужичка и вежливо спросили, не будет ли он третьим. Когда Дмитрий Дмитриевич попытался узнать, о чем идет речь, один из мужичков спросил: «А ты где работаешь?» – «Я композитор», – признался Шостакович. «Ну ладно, не хочешь – не говори».

Помня, по всей вероятности, о двух своих «опытах на троих», Давид и придумал появление в спектаклях «Дом на набережной» и «Владимир Высоцкий» дяди Володи. В «Доме…» статист дядя Володя, на самом деле работавший дворником в популярной в Москве шашлычной, располагавшейся возле Театра на Таганке, играл, можно сказать, самого себя – молчаливого члена выпивающей «тройки». В «Высоцком» же дядя Володя стоит – в кепочке, с папиросой – в обнимку с Феликсом Антиповым, а рядом, под «У Лукоморья…», хороводят артисты.

Рощин в одном из интервью рассказывал, как они сидели однажды с Давидом на общежитейской кухне, ели ложками из кастрюли холодные макароны, запивая их водкой, и говорили о будущем.

«Какой у нас самый известный театр?» – спросил Рощин. «Ясно. МХАТ», – ответил Давид. «Ладно, – согласился Рощин, – пусть будет МХАТ. Так вот! Настанет день, я напишу замечательную пьесу, ее поставит во МХАТе самый лучший режиссер, а ты сделаешь декорации. И когда будем выходить с тобой на поклоны, вспомним этот вечер, нашу кухню, водку с макаронами… Вот за это давай и выпьем!»

И – выпили. И умирали со смеху, глядя друг на друга, на пустую кастрюлю и опустошенную бутылку.

Спустя годы Михаил Рощин написал пьесу «Эшелон». Во МХАТе ее поставил Анатолий Эфрос. Давид Боровский сделал потрясающие декорации, обнажающие тему спасавшихся от войны людей – он сам спасался вместе с мамой и сестрой летом 1941 года.

На премьере 9 мая 1975 года Рощин, выходя к рампе на поклоны, взял Боровского за руку и спросил:

– Помнишь, как мечтали мы об этом дне?

– Помню!..

«У нас, – рассказывал Рощин, – не было сомнения, что мы прорвемся». Они были молодые, никому неведомые. Рощин писал пьесы, которые никто не ставил. Боровский рисовал эскизы, которые мало кто видел, и клеил и красил свои макетики – на подоконнике, из прутьев веника, пачек из-под сигарет «Шипка», пустых катушек, проволоки и обожженной бумаги.

Им надо было высказаться, доказать, что в театре все не так, все устарело. «И мы знали, к а к надо! Вот так-то, по-другому…» – говорил Рощин. Они были уверены в том, что были нужны своему времени, его общественному подъему. «Зритель, театр, – говорил Рощин, – требовали от нас: дайте! Не надо было ничего искусственно выдумывать, высасывать из пальца, соревноваться внутри клана и внутри клана же, пренебрегая мнением “черни”, украшать друг другу лысины лавровыми венками».

Первой совместной работой Михаила Рощина и Давида Боровского, товарищей по общежитейству, стала пьеса «Валентин и Валентина». Ее выбрал для постановки дебютант «Современника» 25-летний режиссер Валерий Фокин. Дала ему эту пьесу легендарный завлит Елизавета Исааковна Котова.

Фокин и Боровский приступили к разработке спектакля. Но неожиданно выяснилось, что не все так просто. Олег Ефремов, только-только перебравшийся из «Современника» во МХАТ, узнав о предстоящей постановке в своем бывшем театре, заявил о «праве первой ночи» на пьесу и о желании забрать ее в свой новый театр. Мотивировка Олега Николаевича выглядела простой: при нем, когда он еще был в «Современнике», был заключен договор с автором «Валентина и Валентины», а потому, дескать, ему и первому пьесу эту ставить.

Оставшиеся в «Современнике» Галина Волчек и Олег Табаков справедливо напирали на то, что договор с Михаилом Рощиным заключал не Ефремов, а театр.

Фокина, между тем уже приступившего фактически к работе над спектаклем в «Современнике» и несколько раз встречавшегося с Рощиным и Боровским, но продолжавшего числиться во МХАТе стажером, Ефремов вызвал к себе в кабинет и жестко сказал: «Я забираю эту пьесу, ставь ее у меня!» Обиженный резкостью Олега Николаевича и его безапелляционностью (мог ведь Ефремов, наверное, сесть с начинающим режиссером и спокойно обсудить возникшую ситуацию), Фокин хлопнул дверью…

Почти одновременно «Валентин и Валентина» появились на сценах «Современника» и МХАТа.

Макет Давид показывал Фокину и приехавшим с ним в Киев Рощину и Екатерине Васильевой на кухне своей небольшой квартиры. Не макет даже, а прирезку.

Боровский объяснял короткими точными фразами, что можно сделать и что нужно сделать. «Это, – говорит Фокин, – тот редкий случай, когда художник – соавтор. Даже больше: когда он автор решения всего спектакля, потому что от его решения зажигается фантазия режиссерская, когда ты идешь не по фабуле пьесы, а выстраиваешь свой сюжет, театральный… В сочинительстве вместе, в сочинительстве вживую, “наперегонки”, Боровский был неподражаем, незаменим. Он стоял рядом с режиссером, а иногда и впереди его».

Валерий Фокин подметил одну немаловажную деталь: всегдашнее сохранение Боровским лица, индивидуальности и – одновременно – проникновение в автора: оставаясь собой, он был и Боровским Достоевского, и Боровским Чехова, и Боровским Трифонова…

Любимов очень хотел, чтобы Варпаховский встретился с труппой его театра. Пригласил Леонида Викторовича на спектакль «Павшие и живые» и просил рассказать после спектакля артистам про Мейерхольда.

Давид вспоминал, что у Варпаховского к Любимову были «особо теплые чувства»: «В жуткой скандальной истории со спектаклем “Глеб Космачев” Шатрова на бесконечных обсуждениях, погромах его с трибуны поддержал артист Вахтанговского театра Юрий Любимов. Леониду Викторовичу пришлось уйти из Ермоловского театра, но смелый поступок Любимова он помнил всегда».

В Москве Боровский с Варпаховским общались постоянно, и приглашенный Любимовым Леонид Викторович позвал Давида на «Павшие и живые», а заодно и на его встречу с артистами «Таганки».

Перед началом этой встречи, проходившей на втором этаже театра, в кабинете режиссера состоялось судьбоносное для Театра на Таганке (и не только для него – для всего театрального мира) знакомство Любимова с Боровским, которого Юрию Петровичу представил Леонид Викторович. Они пожали друг другу руки, и Любимов сказал, что побывал на грандиозной выставке художников театра и кино в Манеже, посвященной пятидесятилетию Октябрьской революции, видел в украинском секторе три работы Боровского и запомнил макет к спектаклю «На дне» – шедевру, поставленному Варпаховским и Боровским в 1963 году в Театре имени Леси Украинки.

Помимо макета «На дне» в украинском разделе первой – за полувековой период – выставки художников театра, кино и телевидения, проходившей в Манеже весной 1967 года, были представлены еще две работы Давида Боровского: «Кровью сердца» (спектакль, поставленный в киевском Театре имени Ивана Франко по произведению Александра Бойченко), и опера «Катерина Измайлова», поставленная с Ириной Молостовой в Национальной опере Украины имени Тараса Шевченко.

Свое мнение о выставке Давид высказал тогда на страницах журнала «Театр» (№ 9 за 1967 год). Это его первое выступление на страницах всесоюзной прессы. Так и хочется заметить – и последнее, но нет, не последнее, конечно. Были и еще. Правда, не больше дюжины за всю творческую жизнь Боровского. А то и меньше…

«В первую очередь пытаешься сориентироваться, – рассказывал Давид о выставке. – Естественно, у каждого свой “ориентир”. Ведь в противном случае можно и “заблудиться”. Мимо чего-то проходишь, что-то заранее исключаешь из своего восприятия и подолгу простаиваешь у того, что тебе близко.

“Три сестры” и “Анна Каренина” Дмитриева, “Улица радости” Левина, “Лисистрата” Рабиновича, “Оптимистическая” Рындина… Много читал, много рассказывали, видел репродукции и фотографии… А сейчас можно дотронуться.

Театр Мейерхольда. С него, собственно, и начинается экспозиция полувековой истории советского театра. И какой разный этот театр! Бело-сине-золотой портал “Маскарада” Головина, ироничная конструкция “Великодушного рогоносца” Поповой, пластичный “Кречинский” Шестакова и долгие, долгие поиски “Ревизора”.

Сколько узнаешь впервые – даже из прошлого: ранние работы Дмитриева, шолом-алейхемовские персонажи Рабиновича и Фалька, “Сорочинска ярмарка” Шифрина…

Можно только пожалеть, что очень разбросаны и не совсем в полной мере представлены Левин и Меллер. С именем последнего связан такой этап в советском театре, как театр “Березиль”, руководимый Курбасом, вовсе не экспонируемый здесь. Не лучшим образом представлен в театре, а в киноразделе совсем отсутствует Уманский.

Выставка восхищает, но и повергает в растерянность. А что же дальше?

Напрашивается пресловутое: “Помилуйте, ведь все уже было!” Да. Было. Были круглые и квадратные станки, лестницы всех сортов, рогожа, железо… Но и семь нот в музыке тоже давно существуют. Значит ли это, что музыке конец? Разумеется, чисто формально поиски кончены. Беспредельна только человеческая мысль, и если художник улавливает ее движение и время, в котором он (художник) живет, он всегда найдет нужную остроту формы и новое ее качество…»

«Я очень благодарен Варпаховскому, который познакомил меня с Боровским», – говорил потом Любимов. После «Павших и живых» Боровский заболел пространством «Таганки». С этого спектакля началось увлечение Давида любимовской эстетикой. Высоцкий однажды на посиделках в узком кругу спросил Давида: «А когда ты заболел нашим театром?» «Когда увидел в “Павших и живых” живой огонь, – ответил Давид. – Ведь при живом огне плохо играть нельзя».

«Боровский, – вспоминал Юрий Петрович, – пришел на спектакль “Павшие и живые”, и потому, как говорил он о нем, обращая внимание на те или иные детали, я понял, что мы с ним сработаемся».

На «Таганку» пришел не начинающий, утверждающий себя художник, а вполне себе зрелый мастер, уже тогда определявший направление сценографического движения, менявший на наших глазах театральную эпоху, отодвинувший в сторонку «советскую театральщину» и вернувший на сцену подлинность предмета.

Театральный художник Татьяна Сельвинская предсказывала, что «настанет время, когда новые режиссеры-реформаторы осуществят заново макеты Боровского, прочтя их каждый по-своему, как читают они пьесу под названием “Гамлет”».

До появления Давида Боровского на «Таганке» знатоки о нем, разумеется, знали. И в Театре имени Леси Украинки, в то время одном из лучших в стране, его работы видели. И у Львова-Анохина. И макет к спектаклю «На дне» произвел неизгладимое впечатление на взыскательную театральную публику.

Но таганские спектакли заставили московских театралов – зрителей и критиков – признать весьма высокую степень влиятельности переехавшего из Киева художника.

Давид не Москву приехал покорять, подобной глупости у него и в мыслях не возникало. Он перебрался в столицу для того, чтобы в идеальных, как ему представлялось, условиях для работы – творческих прежде всего, дающих независимость от внешней среды, безинтрижных и честных – следовать выбранному направлению, развивая его.

Важно понимать, что в Театре на Таганке Боровский приступил к работе, уже обладая многими тайнами сценографии, большинству недоступными. Однако и это – благоприятное для «Таганки» и Давида совпадение – ему, если пользоваться его терминологией, многие события объясняющей, «повезло»: именно «Таганка» стала на долгие годы его домом, в котором он творил с невероятной долей свободы и независимости.

Боровский пришел в театр, уже нуждавшийся в обновлении после «Доброго человека из Сезуана». Этот спектакль Давид увидел летом 1963 года как выпускную постановку Щукинского училища. Еще до того, как «Добрый человек…» появился на сцене Театра на Таганке. Не увидеть – не мог, потому что он не пропускал ни одного значимого театрального события в Москве и Ленинграде. Брал билет на поезд – за свои «кровные» – и ехал, понимая, что едет учиться.

Боровский вспоминал, как отправился из Киева в Ленинград и посмотрел спектакль по Брехту, поставленный польским режиссером. «Там, – рассказывал он Анатолию Смелянскому, – было множество блестящих решений, лица будущих жертв превращались в белые маски, все это очень нравилось, но, как бы сказать, не входило в соприкосновение с моим личным опытом. Это было не про меня. И буквально через пару дней в Москве я попал в тесный зал Вахтанговского училища, как-то протиснулся без билета, увидел портрет Брехта, лозунг “Театр улиц”, а потом молодой парень начал петь зонг, и меня как электричеством пронзило. Мне казалось, что песня не только про меня, но и на меня прямо нацелена, направлена. Это был какой-то театральный удар, которого я раньше не испытывал. Это задевало очень лично, был разрушен барьер между залом и сценой. Театр не притворялся жизнью, он был театром, актеры были лицедеями, которые прекрасно сознавали, кто перед ними сидит. У них была какая-то агрессия по отношению к партеру, к роскошной публике. Они ориентировались на галерку, на тех, кто стоял на ногах, а не сидел удобно в креслах. Есть громадная разница между прямым общением и общением “вообще”. Актер в иллюзорном, правдоподобном театре в зал смотрел, как в окно. А тут, у Любимова, в первом же спектакле было то, что можно назвать прямым общением. Это и задевало за живое».

Можно предположить, что Давид Боровский косвенно «загорелся» «Таганкой» именно тогда, когда в тесном зале училища «загорелся» Любимовым. Юрий Петрович уже тогда произвел на него впечатление не как актер, решивший вдруг заняться режиссурой, а именно как режиссер.

За превращение группы студентов-щукинцев в театр, за то, чтобы не разбрелись они по разным коллективам, хлопотали многие известные люди, посмотревшие спектакль «Добрый человек из Сезуана» и влюбившиеся в эту работу. В воспоминаниях по этому поводу мелькают Константин Симонов, Борис Бабочкин, знаменитые физики, в частности лауреат Нобелевской премии Петр Капица. Георгий Флеров… Физики не только настаивали на создании в Москве нового театра, основу которого должны были составить артисты из «Доброго человека…», но и предлагали – на тот случай, если этот вариант не пройдет, – план «Б»: создание в Дубне в доме культуры «Мир» областного театра с режиссером Юрием Любимовым и артистами из «Доброго человека…».

И это предложение ученых, написавших письмо в Министерство культуры и подписавших статью для газеты «Советская Россия» (статья, впрочем, не была опубликована), рассматривалось, но прошел в итоге вариант «А», определивший вчерашних студентов во главе с Любимовым в совершенно непопулярный в Москве Театр драмы и комедии рядом с метро «Таганская».

Вариант «А», то есть появление Театра на Таганке, а попутно и появление статьи Симонова в «Правде» пролоббировала Людмила Целиковская, фактическая жена Юрия Петровича, используя дружеские отношения с Микояном, сложившиеся еще в пору ее первого замужества – с архитектором Каро Алабяном.

Поддержка «Доброго человека…» заметными фигурами не могла не навести Юрия Петровича на мысль о необходимости окружения себя и театра людьми, в меру известными и влиятельными, в творческом отношении – мощными, в политическом – убедительными.

Не стоит, впрочем, забывать, что руководителем актерского курса, некоторые выпускники которого стали «кирпичиками» Театра на Таганке, был не Любимов, а известная актриса Вахтанговского театра Анна Алексеевна Орочко. Любимов же поставил с этим курсом прогремевший на всю Москву студенческий спектакль, на котором побывали многие известные люди, в частности Дмитрий Шостакович, Юрий Завадский, жена Хрущева Нина Петровна…

Константин Симонов похвалил постановку в «Правде», в том числе – таким заключением: «Я давно не видел спектакля, в котором так непримиримо, в лоб, именно в лоб… били по капиталистической идеологии и морали и делали бы это с таким талантом».

Показанное на сцене «Таганки» стали называть «политическим ревю», сравнивать театр с «Синей блузой». Василий Аксенов мягко говорил о «таганском карнавале». Постоянно слышались утверждения, что «это вообще не театр». Звучало презрительное «эстрада, да и только».

Со следующим после «Доброго человека…» спектаклем – «Герой нашего времени» – дело, надо сказать, не пошло. Явная неудача. «Надо было, – объяснял Любимов, – смелее корежить, а я так все боялся господина Лермонтова обидеть…»

С появлением Давида Боровского в Театре на Таганке все это постепенно стало испаряться. Кречетова говорит о «сценической робости» ранней «Таганки», преодолеть которую и выпало Боровскому.

Благоприятное для «Таганки» и Давида совпадение – случайность в какой-то степени, но случайность все же закономерная, давно Любимовым, понимавшим, что без основательного «сценографического ремонта» серьезного продвижения вперед не последует, ожидавшаяся. Понимал это и такой мастер, как Леонид Варпаховский. Он, видя несомненный потенциал Боровского и чувствуя необходимость художественных перемен в Театре на Таганке, которым руководил близкий ему по духу Любимов, и привел Давида, способного, полагал Варпаховский, не только «обновить» отдельно взятый театр, вывести его на более высокий уровень, но и устроить революцию в сценографии. Без объявлений о намерениях, лозунгов и деклараций, а «всего лишь» – спектаклями.

Да, можно, наверное, согласиться с тем, что была «своя логика» в скромности первых таганских сценографов, что позволяло актерам сосредоточиваться «не на изысках сценического оформления, а на человеческом факторе», вынуждало их каждодневно, на высоком дисциплинарном уровне заниматься совершенствованием собственных умений в рамках предложенных режиссером обстоятельств, способствовало установлению осмысленного контакта с залом.

Боровский не возник из «ниоткуда», не пришел «с улицы». В момент его исторического для всего театрального мира знакомства и начала сотрудничества с Любимовым он, несомненно, был уже сложившимся художником, можно даже сказать, преуспевающим, но – что исключительно важно – в преуспевании своем не закостеневшим.

И дело не в возрасте (к работе над «Живым» – первым своим таганским спектаклем – он приступил 33-летним), а в проделанном им за 19 театральных лет феноменальном труде, заключавшемся не только в ежечасной разнообразной рутинной работе, которой Давид, какой бы степени тяжести и необходимой постылости она ни была, никогда не гнушался, но и в постоянной, никогда не прерывавшейся жадной учебе.

Процесс самозабвенного, понятного только ему самому самообразования человека, жизнью поставленного в тяжелейшие условия, справиться с натиском которых дано не каждому. У Давида не было высшего образования. Первый спектакль в Театре имени Леси Украинки он сделал с пятью классами средней школы и непродолжительной по времени учебы в Художественной средней школе имени Тараса Шевченко за спиной. Среднее образование Боровский – для проформы – получил в 25-летнем возрасте, окончив вечерку, куда на занятия вместе с ним, для моральной поддержки, ходила иногда Марина. Главными же его учителями стали люди, с которыми сталкивала Давида судьба – он всегда называл это «случаем» или «везением».

Он делал себя сам. В театре. В Москве и Ленинграде, куда мчался на проходных поездах, когда узнавал о новых спектаклях на театральных сценах этих городов. Свободные часы старался проводить в кинотеатрах на итальянских фильмах. Запоем читал.

Автобиография Давида Боровского.

Фрагмент

«С Боровским в спектаклях Театра на Таганке, – считает Римма Кречетова, – возникло новое художественное пространство, в котором с еще большей неожиданностью, эстетическим азартом и полнотой раскрывается режиссерское дарование Любимова. Художник и режиссер, найдя друг друга, дали друг другу поразительно много. И хотя к моменту встречи каждый сам по себе вроде бы уже состоялся, именно этот момент стал решающим, центральным в их жизни и творчестве. Решающим и счастливым».

Участие художника в таганских спектаклях стало иным, если сравнивать с теми, что были поставлены здесь прежде. С приходом Боровского постановки «Таганки» усложнились, приобретя уникальную художественную гибкость. Сотрудничество режиссера и художника Кречетова назвала «творческим единодыханием» – счастливым, редким для искусства, – позволившим создать череду спектаклей-откровений, которые почти сразу после премьеры превращались в «легенду, театральную классику» и, самое главное, начинали влиять на весь ход театральных процессов. И не только в нашей стране.

Анатолий Смелянский считает, что к началу 1970-х в искусстве Юрия Любимова закончился период «бури и натиска»: сложилась труппа, определился стиль «Таганки». «Это был, – по мнению Смелянского, – стиль насыщенной театральной метафорики, когда актеры и режиссер научились объясняться “мгновенными озарениями”, о которых писал Пастернак. Фабрика метафор пользовалась “монтажом аттракционов”, которым тут овладели в совершенстве. Монтаж параллельный, перекрестный, рваный, контрастный стал привычным и для актеров, и для зрителей. Световой занавес был чем-то вроде монтажных ножниц. Режиссер и художник Давид Боровский продолжили поиск выразительных средств, таящихся в самом театральном пространстве. Боковые порталы, падуги, софиты, штанкеты, белесая задняя стена сцены и даже трюмы и люки в каждом спектакле, подобно актерам, исполняли новые роли. Насыщенное пространство преображало предметы и вещи, которые попадали в силовое поле спектакля: подчиняясь общему закону, они вырастали в своем смысловом значении».

Боровский вспоминал, как на встрече с таганскими, проходившей в верхнем театральном буфете, Леонид Викторович, «как всегда в бабочке», был в ударе. Рассказывал, играл на рояле, отвечал на вопросы.

Сам же Давид, потрясенный, находился под впечатлением от увиденного спектакля «Павшие и живые». «Понравился – это не совсем то слово, – рассказывал он. – Когда вспыхнул огонь, я оторвался от спинки кресла и не дышал до самого конца. Порой в театре очень трудно зажечь даже одну свечу, кое-где и курить на сцене в спектакле запрещено, нужно биться с пожарными (на сцене «Таганки» в этом спектакле меры предосторожности принимались максимально возможные: за кулисами по периметру расставляли огнетушители и ведра с песком. – А. Г.). Но чтобы огонь? Пламя огня? Неслыханно. Это было для меня ошеломляющим по дерзости театра. По сути, это был вызов! Священный огонь. Вечного огня в Москве тогда еще не зажгли (первый в столице Вечный огонь был зажжен 9 февраля 1961 года на Преображенском кладбище, а 8 мая 1967 года его зажгли на Могиле Неизвестного Солдата у Кремлевской стены. – А. Г.). Огонь в “Павших” обеспечивал правду чувств».

Давид – так уж был устроен у него мыслительный аппарат – моментально вычленил главное: Вечный огонь. И конечно, захватили его в «Павших…» три дорожки, три поэта – Коган, Багрицкий и Кульчицкий.

У Любимова и в ту пору знакомств было немало. Новое, с Давидом Боровским, фактически устроенное Варпаховским, оказалось для обоих – режиссера и художника – знаковым. Следует, полагаю, подчеркнуть – «для обоих». Не Любимов нашел для себя, для осуществления своих реформаторских целей идеального напарника и единомышленника – Давида Боровского, а они – такое случилось важное совпадение для театрального пространства – нашли друг друга.

…У мамы Давида Львовича случился инфаркт, ей была необходима помощь близких. «Перевезти ее в общагу я не мог, – рассказывал Давид, – и не мог оставлять одну в Киеве».

И Давид уехал в Киев. Берты Моисеевны не стало 2 июля 1968 года, в день рождения Давида.

«Мы, – вспоминает Саша, – были на даче. Приехали. Поднялись на четвертый этаж, папа шел впереди, за ним мама и я. Папа позвонил в дверь. Дверь открыла сиделка и сказала папе. Я очень хорошо помню, как папа съехал по стенке (и почему-то я сразу понял, что случилось), забился в угол и плакал.

С тех пор папа старался никогда не отмечать свой день рождения. Только семидесятилетие мы его уговорили отметить».

Квартиру на Котельнической набережной от «Таганки» Давид получил в 1973 году. В двух шагах от театра. Друг Давида, Дмитрий Клотц, работавший тогда макетчиком в Малом театре, говорил Давиду, когда они гуляли по таганской округе и оказались возле этого, строившегося тогда дома: «Вот здесь бы тебе квартиру получить, пять минут ходьбы до театра». «А как ее здесь получить?» – спрашивал Давид. «А ты скажи, – наставлял Клотц. – Откажут, значит откажут. А вдруг?..»

«А вдруг» и получилось, хотя дом не имел никакого отношения к Министерству культуры, а принадлежал, как потом выяснилось, Министерству связи. Но Николаю Лукьяновичу Дупаку, действительно занимавшемуся организацией квартиры для Давида Боровского (но не так, конечно, как он рассказывал в интервью), удалось сделать, можно сказать, невозможное – проникнуть в «чужой» дом. На работу Давид ходил по Гончарному переулку до Таганского тупика.

Сейчас рядом с домом, в котором жил Давид, с одной стороны чешский пивной ресторан, с другой – какая-то четырехэтажная техническая контора. Когда-то она строилась под помещение банка. Однажды, в начале перестроечных времен, мы стояли втроем – Давид, Смехов и я – на балконе квартиры Боровских, и Давид в разговоре нашем о случившихся уже переменах вдруг спросил у меня: «Как думаешь, перемены надолго?» – «Да» – «Почему?». Я показал на строившийся внизу банк.

«Горше всего, – сказал тогда Давид, – что мои близкие друзья не дожили до этих счастливых изменений в нашей советской жизни».

Повторил бы он сейчас – «счастливых»?

Силу и ужас, с которыми трагедии, накопившиеся за 70 послереволюционных лет, вырвались наружу, Давид Боровский равнял тогда с музыкой Шостаковича. Вряд ли случайны философские ремарки Давида в автобиографическом «Убегающем пространстве»: «Российский народ сейчас в унылом состоянии. Объявлен конкурс на общенациональную идею. Какая идея перед нацией? Кто мы? И куда мы идем?»

…Поначалу, когда шел ремонт, Давид жил в кладовке. Купил в Ленинграде люстру и старинное, металлическое, овальное зеркало. В кладовке стояла раскладушка, висела эта люстра. Давид там спал. А когда закончился ремонт, побелили в кладовке стены, и Боровские переехали. В 1974 году.

С тем ремонтом, стоит заметить, и жили годами. Лишь однажды пришлось побелить заново кухню. Как-то в гости пришел Роман Балаян. Принес бутылочку «Киндзмараули». Открыл. Вино было, как выяснилось, бродившее, и весь потолок и часть стен стали красными.

Глава седьмая

«Живой»

Перед отъездом из Москвы они с Мариной уже сложили нехитрый скарб. Давид занялся билетами на поезд до Киева, как вдруг в общежитии раздался телефонный звонок. Поздоровавшись, завлит Театра на Таганке Элла Петровна Левина сообщила Давиду: «Юрий Петрович просит вас зайти».

«Я пришел в назначенное время, – вспоминал Давид. – Любимова в театре не было. Сел ждать в узком коридоре перед открытыми дверями завлита и секретаря. Как я потом отметил, открытые – почти все – двери передавали общую атмосферу открытости. Мне, с моим академическим прошлым (речь о Театре имени Леси Украинки. – А. Г.), где в кабинете директора двери двойные и вообще… Я смущенно сидел и ждал. Стучала пишущая машинка. “Грубое администрирование…”».

Тук… Тук-тук-тук, тук-тук… Писали куда-то письмо. Затем – сжигание черновиков. Я понял, в этом театре любят жечь. И глаголом – тоже. Меня постоянно спрашивали, к кому я пришел. И я каждый раз повторял: “Мне назначили”, как в булгаковских “Записках покойника”».

Давид не раз потом акцентировал внимание на том, что «был “заражен” таганским духом вольности, художественной дерзости и озорства». Ни с чем подобным он, выросший в академическом театре, нигде раньше не сталкивался. Да и другие театры, с которыми Боровский сотрудничал и в которых служил, были достаточно строги и серьезны. Его поражало, что двери в кабинеты главных режиссеров и директоров всегда были плотно закрыты. Войти не так-то просто. А на «Таганке» – все нараспашку. Кабинеты Любимова и Дупака (расположенные один против другого) чаще всего были открыты. Входи, говори, предлагай.

«От такой таганской анархии, – вспоминал Давид, – я уставал и спасался бегством в Киев. А на следующий же день тихой киевской жизни меня неудержимо тянуло обратно в Москву. И главным мотивом этой тяги, конечно же, были Любимов и его театр».

«Таганка» с ее атмосферой раскрепощения, равноправия, коллективного творчества запала в его душу. Это было, как говорит его сын Саша, «что-то очень близкое по духу, эстетике, пониманию пространства, значению слова…» Помимо этого, Боровского привлекало отсутствие интриг и склок. Так он, во всяком случае, воспринимал театр в пору знакомства с «Таганкой». И – не обманывался. Пусть после возвращения Любимова в Москву и политических перемен, изменивших и страну, и людей, Каталин Любимова и говорила о том, что театр с самого начала раздирали интриги и много крови Юрию Петровичу испортили выходки эксцентричных актеров. Тогда, когда в театр пришел Давид Боровский, этого не было и в помине. Не было и потом. Долгие годы…

Любимов объединил вокруг дела всех, кто был рядом, привлекая все новых и новых единомышленников. Боровский – из того таганского призыва. Юрий Петрович в те времена умел не только слушать, но и слышать.

«Художник, без которого “Таганка” не стала бы такой “Таганкой”, – Давид Боровский, – говорит Вениамин Смехов, – согласился переехать из Киева в Москву, когда ему показалось, что здесь вообще нет закулисных игр, а есть только игра на сцене».

Постоянная репетиционная круговерть, в которой все были на «Таганке» главными и все – статистами, буквально гнала Давида в театр: искать, искать, искать! А затем, после завершения поиска, вдруг, не по указке, а благодаря внезапно нахлынувшему озарению, изменить найденное, переменам, казалось бы, не подлежавшее. И «Таганка», возможно, прекратила бы свое существование раньше, если бы не вспыхнувшее внезапно (спасибо Варпаховскому!) сотрудничество Любимова и Боровского.

Не дождавшись тогда Любимова, пришел Боровский и на следующий день. И опять Любимова не было. Мелькнуло в коридоре: «Он в инстанциях». По обрывкам фраз Давид догадался, что «Таганке» запретили репетировать есенинского «Пугачева».

…К Давиду, ожидавшему Любимова в коридоре, подошел режиссер и секретарь парторганизации театра Борис Глаголин. «Юрий Петрович, – сказал он в малюсенькой комнатенке с сейфом в углу (в ней Борис Алексеевич раз в месяц принимал партийные взносы у коммунистов театра), куда завел Боровского, – просил вас почитать эту пьесу. Я хочу предупредить: на нее нет разрешения, хотя повесть напечатана в “Новом мире”. Когда прочтете, Любимов с вами встретится».

Давид помчался в общежитие и сразу начал читать инсценировку по повести Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина», опубликованной в 1966 году в «Новом мире» № 7. «Чем дальше, – вспоминал, – я читал, тем больше энтузиазм мой улетучивался. В инсценировке все уже было продумано: и какие декорации, и что справа, и что слева. Вот что помню: приходят зрители и видят – на занавесе нарисован план района, того, где происходит действие. Нарисована изба Кузькина… Ну, словом, будто из журнала “Крокодил”. И сразу давалось понять, что играть будут комедию. Это было так плохо, что я растерялся».

Любимову сказать все, что он подумал, прочитав инсценировку, тогда не удалось. Режиссер заболел желтухой. Давид с семьей уехал в Киев. Разговор с Любимовым состоялся только осенью 1967 года. Это был их первый, если не считать «протокольного» обмена фразами в вечер знакомства, разговор. И Давид сказал Юрию Петровичу: «Если все, что придумано, таким должно и остаться, то я бы подождал что-нибудь другое».

Заявление для киевского человека, которому предложили сделать работу не где-нибудь, а в набиравшем силу московском театре, популярность которого росла не по дням, а по часам, что и говорить, смелое. Однако на вопрос, не жалко ли ему было отказываться – «Вы не боялись, что такой случай больше не повторится?» – он ответил: «Конечно, мне хотелось что-то попробовать сделать в этом театре, но…»

Это «но» – весьма, на мой взгляд, убедительное свидетельство более чем твердой позиции Давида Боровского: если плохо, то – нет, каким бы ни был театр, предложивший нечто, напоминавшее ему журнал «Крокодил».

Ясно между тем, что «Таганка» никогда бы и не стала заниматься «крокодильским» вариантом. И Любимов на встрече с Давидом в ответ на его деликатную, скрывавшую в себе вопрос реплику относительно «таким должно и остаться» махнул рукой: «Да ерунда все, что там, в ремарках, написано. Положено для утверждения и цензуры. Ну, первое, что пришло в голову… А как? Можно иначе? Короче, как придумаем, так и сделаем»…

В начале июня 1968 года, на самом, собственно, начальном этапе сотрудничества Боровского с Любимовым, над Юрием Петровичем нависли даже не тучи, а ниспосланный из властных московских коридоров мрак. На заседании бюро Кировского райкома КПСС, обсуждавшем единственный в повестке дня вопрос – «О Театре на Таганке» – было принято решение «Об укреплении руководства театра».

В переводе с партийного языка это звучало так: «Об увольнении Любимова». И тут же стали подбирать Юрию Петровичу замену. Сделали предложение артисту Борису Толмазову, короткое время работавшему в начале 1960-х годов главным режиссером Ленкома (у Любимова и Толмазова «молодогвардейское» прошлое: Борис Никитич в 1947 году в Театре имени Маяковского сыграл Сергея Тюленина, а Юрий Петрович в том же году в Театре имени Вахтангова – Олега Кошевого).

Толмазов отказался. Предложили Борису Эрину, главному на тот момент режиссеру белорусского Национального академического театра имени Янки Купалы. Согласиться или отказаться Борис Владимирович не успел, поскольку с самой партийной верхотуры в ответ на письмо-жалобу Юрия Петровича последовало распоряжение «Любимова не трогать».

Давид еще не был в штате театра, но о письме Любимова, адресованном и отправленном Брежневу, знал. Не отправленном, вернее, а переданном.

Письмо сочиняли Александр Бовин, Лев Делюсин и Юрий Петрович, а передал его помощник генерального секретаря Евгений Самотейкин.

«Театр на Таганке – политический театр, – говорилось в письме. – Таким он был задуман. Таким он и стал. И я, как художественный руководитель, и весь актерский коллектив видим главную свою задачу в том, чтобы средствами искусства активно, целенаправленно утверждать в жизни, в сознании людей светлые идеалы коммунизма, отстаивать политическую линию нашей партии, беспощадно бороться против всего, что мешает развитию советского общества. Партийность искусства для нашего театра – не фраза, не лозунг, а та правда жизни, без которой мы, артисты Театра на Таганке, не мыслим ни искусства, ни себя в искусстве…

…спектакли, прежде чем они встречались с массовым зрителем, обсуждались и принимались партийными и государственными органами, ведающими вопросами культуры. Театр внимательно прислушивался к их замечаниям и предложениям (не информировать же Брежнева о том, как нещадно кромсали спектакли «Таганки», с каким сладострастием закрывали. – А. Г.). Советская печать, оценивая наши спектакли, отмечала их революционный, патриотический характер…

Мы считаем своим партийным долгом выступать против всякой “китайщины”, против догматического мышления, за ленинский стиль, ленинские традиции… отстаиваем большевистскую принципиальность».

После такого текста, составленного при помощи ярчайших элементов «берущего за душу» догматизма (Леонид Ильич мог и прослезиться…), самое время было пожаловаться. И далее в письме – о начавшейся «подлинной травле Театра на Таганке», о том, что Любимова «практически лишают возможности нормально работать», и о том также, что главному режиссеру «приписывают совсем не то», что он думает и к чему стремится.

Давид, начиная с «Живого», сразу окунулся в атмосферу запретов и ненависти чиновников к «Таганке». Это стало хорошим уроком. Он сполна прочувствовал на себе ужасы продуманной, изощренной системы издевательств над мыслящими людьми культуры и искусства. Издевательств, доставлявших удовольствие необразованным чиновникам, неучам. Одним из главных московских запретителей слыл некто Михаил Шкодин – первый заместитель руководителя городского Комитета по культуре. Несостоявшийся артист с дипломом Высшей партийной школы наслаждался возможностью поглумиться над «Таганкой», «Современником», над такими режиссерами, как Марк Захаров, Андрей Гончаров, Марк Розовский, Анатолий Эфрос, Юрий Любимов.

Шкодин читал он написанное с трудом, неверно ставил ударения в словах, путал фамилии и даты. Поэт Семен Кирсанов, как-то по случаю попавший вместе с Виктором Шкловским на одну из шкодинских приемок спектакля, воскликнул: «Витя! А мы в Союзе писателей держим наших чиновников за головорезов! Да они же ангелы в сравнении с этими!»

От первого обсуждения в театре повести Можаева, состоявшегося 30 января 1967 года (регулярные репетиции «Живого» начались 26 ноября 1966 года, но первая, подготовительная репетиция состоялась 24 сентября), до премьеры – 23 февраля 1989 года – прошло 22 года. Между этими датами – бесконечные собрания, совещания, запреты, просьбы театра разрешить показ спектакля, снова запреты… И даже «лит», пришедший на «Живого» в конце марта 1968 года (а «лит» в те времена означал «добро» от цензуры, Давид тогда познакомился с выражением «быть в лите»), не остановил могильщиков постановки.

Запрещали в общей сложности пять раз: в 1968, 1969, 1971, 1972, 1975-м. Уникальный спектакль. Еще и тем уникален, что, в отличие от других запрещавшихся на «Таганке» постановок, отстоять его так и не удалось. Почти четверть века – до перестроечных времен – он пребывал под жутким запретительным гнетом. «Полезнее, – говорил начальник Управления театров Министерства культуры СССР Павел Тарасов, – совсем не выпускать, чем месяцами добиваться от режиссера уступок».

Запретами государство, не ведая того, фактически раскручивало «Таганку». Спектакль «Живой» по праву должен занять хотя бы один абзац в истории КПСС. Четыре генеральных секретаря ЦК имели к этой постановке непосредственное отношение, поскольку были осведомлены о происходившей вокруг нее запретительной возне, растянувшейся на два десятилетия.

Поставлен был спектакль при Брежневе. При нем же и первый раз не разрешен к показу. Второй раз показывать «Живого» запретили при Андропове. Третий – при Черненко. Запрет сняли во времена Горбачева, на первых порах, стоит признать, тоже относившегося к возможному появлению «Живого» скептически.

«Беспощадность “системы”, закрытые спектакли тормозили, разумеется, какие-то процессы, – говорит Александр Боровский. – Но… Это и закаляло! Сейчас трудно представить себе атмосферу, царившую в Союзе во второй половине ХХ века, ведь мы успели пожить в совершенно другое время, когда “все разрешено” – делай, что хочешь. А ведь на самом деле все не так однозначно, и непонятно, что лучше. Закрытые спектакли, цензура – это, конечно, мерзко. Не дай бог снова это пережить. Но мне, например, кажется, что тогда критерии творчества были выше. Чтобы что-нибудь доказать (прежде всего себе!), нужно было действительно быть мастером».

Если во времена создания «Бориса Годунова» переместить оголтелых запретителей таганского спектакля, не понадобился бы и Дантес. Держиморды от культуры довели бы Пушкина до самоубийства.

Иногда у театральных людей возникали иллюзии относительно властных решальщиков-запретителей, которым вдруг, безо всяких на то оснований, приписывались добрые деяния, как, например, секретарю ЦК КПСС Михаилу Зимянину, будто бы пошедшему навстречу Театру на Таганке и разрешившему постановку «Мастера и Маргариты».

Достаточно, впрочем, почитать все опубликованные бумаги за подписью Зимянина и его коллег из ЦК, в которых – под грифом «секретно» – секретарь ЦК камня на камне не оставлял от «Таганки» вообще и от Любимова с Высоцким в частности.

Когда Лев Додин работал во МХАТе над «Стариком» по повести Юрия Трифонова – худсовет театра утвердил постановку, – тогдашний директор театра сообщил в «Правде» об этом. Мимоходом – обычные театральные новости.

И Ефремову позвонил Зимянин.

«Я видел, – рассказывает оказавшийся в кабинете режиссера Додин, – как Олег Николаевич отвел трубку от уха, и лицо его начало бледнеть. Из телефона несся такой крик, что было слышно на расстоянии. Зимянин орал: “Вы что себе позволяете? Вам это даром не пройдет!!!” И дальше – отборный мат».

Уровень секретаря ЦК…

Давид присутствовал в кабинете Любимова, когда Юрий Петрович, возмущенный очередным запретом на проведение вечера памяти Высоцкого, добился того, чтобы его соединили по телефону с Зимяниным. Не было слышно, что говорил собеседник «с той стороны», но из слов Любимова все было понятно: «Что? Кто не поэт?.. Вы знаете, простите меня, но у советского народа другое мнение, и в антисоветчики Владимира Высоцкого никому не удастся записать – ни при жизни, ни после! Да нет, я не повышаю голос, я поражен вашим отношением к поэту, которого так провожали тысячи людей…»

Такое ощущение, будто, запрещая спектакли, власти становились продюсерами этих постановок, поскольку молва тут же рассказывала о трудностях продвижения той или иной работы на сцену, что, во-первых, рождало понятный интерес к подвергавшемуся цензурным нападкам спектаклю и, во-вторых, постановка моментально становилась престижной, запретным плодом, который, как известно, всегда сладок.

…И Боровский начал, подступаясь к «Живому», пробовать, исходя из своих представлений. Деревню он называл своей «фактурой», она ему нравилась, и он ее неплохо чувствовал.

С Можаевым и будущим исполнителем роли Кузькина Золотухиным Давид ездил в деревню. «На натуру», – говорил он. В колхоз «Борец». За утварью – хомутами, косами, колесами бесхозными, сеном… За разговорами, говором, ржанием лошади – брали с собой радиорежиссера, он записывал.

Выпросили ухват, разбитый чугунок, заплатили за это старушке, а она: «Зачем они не доброе собирают, а всякое говно?..»

«Когда я учился в художественной школе, – рассказывал Давид, – у нас практика обычно была в селе, в деревне, мы ездили туда летом на этюды и жили в украинских хатах-избах. Позже, когда уже работал в театре, стал заядлым “путешественником”. Байдарочником. Многие годы каждое лето с группой артистов во время отпуска плавали по речкам. Бывали и в деревнях. Как-то (примерно в 1955 году) с нашим актером Сережей Филимоновым я отправился на Орловщину, в деревню Коровье Болото, откуда он родом. Этими впечатлениями я мог воспользоваться, как своим личным опытом. К тому же я был с этюдником и писал там этюды.

Украинская деревня сильно отличалась от Коровьего Болота. По ухоженности, по какой-то крестьянской основательности, прижимистости. Дощатый крашеный пол. В дверных проемах – белая марля. Так все продумано, чтобы ни одна муха в хату не залетела. А в Коровьем Болоте в избе по земляному полу поросята бегают вместе с собачкой. Новорожденная орет, вся черная от мух, которые ее облепили. Зато невероятная душевность, открытость, гостеприимство. Тебе на сковородку штук двадцать яиц. И огромный таз творогу, и зальют еще сверху килограммом меда. Съесть невозможно. Вот такая щедрость. При этом хозяйский сын стыдится с печи слезть, потому что трусов нет. После Украины меня потрясло это сочетание щедрости и нищеты. Область безлесная, поставить новый дом очень дорого, не по карману. А изба, от родителей перешедшая, еле-еле держится. Отремонтировать – средств нету. А может быть, лень, неохота. Жили скверно, но не грустили.

Там, куда мы приехали, – безлесье, поля, степи. У деревень печальный вид. А если зарядят дожди… В отсутствие деревьев – у изб на высоких шестах скворечники. Угрюмо так… Целый жилой массив для птиц. Это и грустно, и красиво».

Мотив скворечников, пока «Живой» был под запретом, в других театрах растащили. Давид не переживал.

«Известный такой мотив, – говорил он, – не раз использованный в 20—30-е годы. Я этот мотив немного развил. Вверху, на шестах-березках (их актеры держат и переносят с места на место) не только скворечники для птиц, но и домики для людей. Избы размером в скворечник. Церквушка. Часы-кукушка с маятником – тоже похожи на скворечник. Плюс еще то, что деревня, в которой живет Кузькин, стала очень подвижной. Актеры с шестами-березками все время формируют новое пространство». Когда Кузькин замерзал, деревня к нему наклонилась, желая спасти… а когда распрямилась, он торжественно висел на березах, как на вытяжке: в гипсе, забинтованный. В сущности, извлечь из крестьянского быта, из сельскохозяйственных орудий труда театральный аттракцион было очень увлекательно.

«Боровский, – отмечал Виктор Березкин, – дал режиссеру богатейшие возможности игры актеров со сценографией. Впервые в его практике такая игра стала основой спектакля, определила его форму и художественное содержание. До встречи с Любимовым столь полного чувства радости от такой игры Боровскому испытывать не доводилось».

Играть позволяла в первую очередь многофункциональность шестов-скворечников-изб. В бурю актеры их раскачивали, стихия будила всю деревню, внутри скворечников-изб вспыхивали огонечки. Потом они становились – в горизонтальном положении – загоном для Кузькина, обвиняемого во всех смертных грехах. Во время деревенского схода актеры аплодировали оратору – ладонями по березкам…

С «Живого», наверное, в сценографических решениях Боровского началось то, что он называл «аттракционами». В «Живом» их – фейерверк, заставлявший говорить о «почти хулиганском веселье сценографа», влюбленного в Кузькина, и все работали на великолепную можаевскую прозу. И каждое осмысленное перемещение крестьян с шестами, и летающий над сценой ангел, рассыпающий из банки с надписью «Манка» «манну небесную», и созданные рассеянным светом река, раннеутренний туман, и обозначение разбитой дороги от деревни до райцентра придуманными Давидом «верстовыми столбами», мелькавшими перед Кузькиным, как и дети, столбы эти с цифрами проносившие, и созданный спустившимся сверху рядом, составленным из казенных стульев, резкий раздел между деревней с шестами-скворечниками-избами и кондовым начальством всегда «знающим», как жить – и деревне вообще, и Кузькину в частности.

«Пронзительная наивность, философская мудрость, художественное остроумие сценографического решения, – заметила Римма Кречетова, – как нельзя лучше соответствовали характеру Кузькина… А подвижность вещного мира позволяла преодолевать любые композиционные трудности, создавать многослойную структуру сценария, ни о чем не заботясь: художник нашел зримую среду, гибкость и надежность которой могли выдержать любые нагрузки».

После опыта «Живого», а позже «Деревянных коней», «Таганка» продемонстрировала, что такого типа театру подвластно все. В том числе фактура русской деревни.

Ведь до этого наш послевоенный театр, довольно преуспевший в развитии сценического языка, условности и т. д. продолжал, однако, строить «настоящие» деревни, исключая саму возможность условно-аттракционного решения для этой среды.

Любимов тогда был в очень хорошей форме, азартен. В «Живом» сошлось многое из искомого. Он отвечал основным постулатам объявленного манифеста: «Мы ценим, любим, используем все театральные школы и “измы”, чтобы найти свой. Наша сцена чиста и открыта».

Правда, кончились все эти радости запретом спектакля, приказом об укреплении руководства. И бесконечными собраниями, борьбой всего театра за Любимова, которого чиновники хотели уволить.

19 апреля 1968 года Давид стал свидетелем скандала. Любимов пригласил – не на прогон даже, а на черновую репетицию – Жана Вилара и Макса Лиона, усадил их неподалеку от себя, но взъярился Дупак, стал кричать и настаивать на том, чтобы французы покинули зал. «Как можно сейчас, – воскликнул Любимов, – Жана Вилара, пожилого человека, друга Советского Союза, замечательного человека, вывести из зала?» Павел Тарасов на состоявшемся 25 апреля 1968 года в Управлении театров открытом партийном собрании назвал Юрия Любимова за приглашение французских журналистов на просмотр «политическим проходимцем».

Александр Трифонович Твардовский записал в дневнике 23 апреля 1968 года: «Режиссер Любимов снят. Собственно, об этом можно было легко догадаться по той картине, которую передавал Кондратович (Алексей Иванович Кондратович, заместитель Твардовского в «Новом мире», побывал на генеральной репетиции «Живого» и поведал об увиденном и услышанном коллегам по журналу. – А. Г.), придя с прогона “Федора Кузькина” в его театре. (Директор: “Я вам запрещаю, потому что в зале есть посторонние”. Боже мой, высший интерес и награда для театра – интерес к нему “посторонних” – это стало бедой, опасностью!). Еще два месяца назад такое было невозможным, теперь все со всеми возможно, не исключая, конечно же, и “НМ”».

24 июня 1975 года во время очередного обсуждения «Живого» – оно состоялось после закрытого просмотра многострадального спектакля – заместитель министра культуры СССР Константин Воронков сообщил, что они (культурное министерство) «обратились в Министерство сельского хозяйства с просьбой принять участие в обсуждении и хотели бы, чтобы деятели сельского хозяйства высказались об этом просмотренном спектакле».

Это все равно, как если бы артистов и режиссера вместе с художником привезти в сельскую местность и попросили объективно оценить ход посевной или уборочной кампании. И все равно, как если бы ревизоры и городничие обсуждали спектакль «Ревизор»…

Михаил Яншин, присутствовавший на обсуждении, рассказал в ответ на сообщение Воронкова о том, как однажды актер МХАТа Топорков пригласил на спектакль дантиста, а потом поинтересовался его мнением. «Великолепно, – сказал дантист, – просто потрясающе. Только с правой стороны коронка поблескивает…»

Председатель колхоза имени Горького В. Исаев сказал, что «сама постановка не отражает действительности, которую хотелось бы видеть». Спустя десять дней после обсуждения спектакля с «деятелями» сельского хозяйства, которых свезли в Москву недели за полторы до просмотра и методично учили в гостинице, как и что им говорить, Давид Боровский сказал на общем собрании коллектива театра: «Спектакль для театра стал уже больше, чем спектакль. Он очень связан с судьбой театра. Он мне дорог, и я не сомневаюсь в идейно-смысловой значимости. Семь (восемь. – А. Г.) лет – невероятный срок для выдержки… Он не потерял ни художественности, ничего. И восторжествовать справедливость должна».

Восторжествовала. Спустя еще 14 лет после этого выступления Боровского. Давид считал, что «Живого» власть уничтожала по той только причине, что Кузькин, вознамерившийся выйти из колхоза, который ему не нравится, был свободен от присущих им трусости, злобы и непреодолимого желания подличать. Первый запрет – в 1968 году – соотносили с чехословацкими событиями, но ведь запрещали двадцать с лишним лет, вплоть до так называемого периода гласности?.. Фурцева, конечно же, вспомнила события в Чехословакии: «В этом театре враги народа подрывают советскую власть! С этого начиналась Чехословакия, с этих самых идей, с этих вольностей, с этих разговоров, с этой оппозиции к власти! Все это привело к кровавым столкновениям!»

Перед прогоном «Живого», когда приехала Фурцева со свитой (всего – 36 человек), театр превратили в «режимный объект»: почти все двери опечатали. Двум создателям спектакля – Боровскому и композитору Эдисону Денисову – присутствовать не разрешили. Просто не пустили в зал. Они слушали – удалось включить микрофон – трансляцию по внутреннему радио. Алла Демидова примостилась в тесной осветительской будке – ее и оттуда пытались выгнать.

«Таганку» представляли Любимов, Дупак и автор повести Можаев. Парторга Глаголина взбеленившаяся от увиденного Фурцева вызвала «на ковер» после первого акта. «На ковре» Фурцева «вломила» автору («С этой условностью надо кончать. Нагородил черт знает что…»), Любимову («Как вы посмели поставить такую антисоветчину?»), парторгу («Нет партийной организации»). Досталось и случайно проникшему на спектакль Андрею Вознесенскому, пытавшемуся вступиться за спектакль («Да сядьте вы, ваша позиция давно всем ясна! И вообще, как вы сюда пробрались?»). Может быть, Фурцева вспомнила в тот момент историю с автографом поэта?

Однажды Фурцева явилась на «Таганку» – театр только-только начинал жить. Приехала, как водится, со свитой. Юрий Петрович провел для них короткую экскурсию по театру, завершившуюся в его кабинете. Любимов показал на только что оштукатуренные стены и сказал: «А здесь мы попросим расписываться известных людей…»

«Разрумянившись от шампанского, – рассказывал присутствовавший на этой исторической встрече Андрей Вознесенский, – министр захлопала в сухие ладошки и обернулась ко мне: “Ну, поэт, начните! Напишите нам экспромт!”» Получив толстенный фломастер, Вознесенский написал поперек стены – это была первая запись в собрании автографов в ставшем со временем знаменитом любимовском кабинете: «Все богини – как поганки перед бабами с Таганки!»

У Юрия Петровича, вспоминал Вознесенский, «вспыхнули искры в глазах, а министр молча развернулась и удалилась».

…«Нет! – вопль министра могли услышать и на улице. – Спектакль не пойдет, это очень вредный, неправильный спектакль. И вы, дорогой товарищ (обращаясь к Любимову. – А. Г.), задумайтесь, куда вы ведете свой коллектив… Судить вас надо за этот спектакль!» На возражение Любимова – спектакль, мол, смотрели «уважаемые люди, академик Капица, например. У них иная точка зрения», Фурцева прокричала: «Не академики отвечают за искусство, а я!»

Можаев, сидевший рядом с Любимовым за пультом, рассказывал потом Давиду о двух расположившихся впереди его «членах» группы фурцевского сопровождения: «Один маленький, щупленький, другой высокий, с куполообразным черепом. Смеялись. Высокий гулким голосом: “Гу-гу-гу”. А маленький так: “Пш-ш-ш”. И вдруг гневный голос Фурцевой: “Это кому там смешно, хотела бы я знать”».

Илья Закшевер, заместитель начальника театрального отдела Мосгоркультуры, «прославившийся» прежде тем, что ездил к родственникам Сергея Есенина и настоял, чтобы они подписали протест против интермедий Николая Эрдмана, вставленных Любимовым в «Пугачева», желая, по всей вероятности, выслужиться перед Фурцевой, назвал во время знаменитого обсуждения спектакля «Живой» содержание постановки и оформление Боровского «болотом». Давида на обсуждение тогда не пустили, а Можаев ответил: «Вы болото при себе оставьте! Болото он мне будет приписывать…»

После этого разошедшаяся Фурцева объявила, что «весь театр надо разогнать», и сказала Любимову: «Вы что думаете: подняли “Новый мир” на березу (номер журнала «Новый мир» с повестью Можаева был на березке, с журналом выходил на сцену и Валерий Золотухин, игравший Федора Кузькина. – А. Г.) и хотите далеко с ним ушагать?»

Любимов, признавшись потом, что он не подумал и ответил министру так: «А вы что думаете, с вашим “Октябрем” далеко пойдете?» Юрий Петрович, конечно, имел в виду тогдашнее противостояние журналов – прогрессивного «Нового мира» Твардовского с одиозным «Октябрем» Кочетова, – но Фурцева, пребывая в привычном для нее состоянии «неглубокого подпития» и подумав об Октябрьской революции, прокричала: «Ах, вы так… Я сейчас же еду к генеральному секретарю и буду с ним разговаривать о вашем поведении…» В доблесть Фурцевой ставят порой разрешенных ею «Большевиков» в «Современнике» («Помогла, – писал Марк Захаров, – демонстративно и смело»), но и это: как захотела, так и поступила кухарка, которую, следуя заданному Лениным направлению, и определили в правительство государства.

Из городского Управления культуры пришел приказ: репетиции прекратить, а все расходы по постановке списать за счет убытков театра. Любимова же тогда за «клеветнический» спектакль сняли с работы и исключили из КПСС. Он написал письмо Брежневу. Недели через две и на работе восстановили, и в партию вернули.

«Хотя спектакль закрыли, – записал в блокноте Боровский, – было чувство победы». Победы, достигнутой благодаря таланту всех к ней причастных – автора повести, режиссера, дебютировавшего на «Таганке» художника, актеров.

Фурцева к «Таганке» «неровно дышала». Можно вспомнить ее реакцию на спектакль «Павшие и живые». По свидетельству Людмилы Синянской, работавшей в Управлении театров Министерства культуры, Фурцева после выхода спектакля вызвала к себе руководство: «Министр вышла из-за письменного стола, сделала два или три шага навстречу нам, уперла руки в боки и хорошо поставленным голосом с негодованием произнесла:

– Что же это у вас делается, товарищи? Одни жиды на сцене!

Начальник управления, по-видимому, был готов к этому вопросу, потому что сразу ответил:

– Не одни.

Она долго его распекала, объясняя, что не для того он сюда поставлен, чтобы сидел как «мешок с дерьмом».

К «Живому» Давид написал своего рода послесловие. В конце 1980-х годов, которые Боровский назвал годами, когда «ломалась и рушилась прошлая привычная жизнь», в доме одной артистической семьи он познакомился с гостившим у нее иностранцем – Владимиром Сикорским, родственником изобретателя вертолетов американца Сикорского, племянником Владимира Набокова – сыном родной сестры писателя.

«Вот это да, – вспоминал об этой встрече Давид. – Так запросто и спокойно встретить близкого родственника наглухо запрещенного классика, за чтение которого еще совсем недавно можно было схлопотать тюремный срок.

Это ли не знак перемен».

Владимир Сикорский славист, преподаватель и переводчик, жил в Швейцарии. Это был его второй приезд в СССР. Первый провел в Ленинграде на родине семьи Набоковых. «Удивительно и весело, – вспоминал Давид, – рассказывал о своих впечатлениях. О неимоверном к нему внимании и ажиотаже (он-то тут при чем) со стороны восторженных читателей уже публикуемых произведений его дяди».

Когда расходились, Сикорский попросил Боровского пригласить его в театр, о котором он много слышал. Давид полистал репертуарную книжечку. Через день шел вновь оживший через много лет – и это тоже стало знаком последних событий в стране – спектакль «Живой». Встретив гостя у главного входа, Давид провел его сквозь гудящую толпу зрителей также оживающего театра.

Несколько дней спустя, перед его отъездом из Москвы, Давид вновь встретился с Сикорским у общих друзей. «Живой» гостю понравился. Он отметил особый, театральный почерк постановки. Хвалил и артистов, и юмор.

– Вот только… – смутился Владимир.

– Что вот только?

– Финал. Конец спектакля, к сожалению, получился фальшивый. А жаль.

– Как финал фальшивый? Неправдоподобный, что ли?

– Вот, вот. Именно неправдоподобный, – извиняясь, подтвердил иностранец, второй раз в жизни посетивший Советский Союз.

«Что неправда? Я ничего не понимал, – рассказывал Давид о своей реакции на такое суждение о спектакле. – Ко всему можно было придраться, но только не к истории колхозника Кузькина. Уж извините. И Можаев, автор повести, и Любимов, и тем более Золотухин, проживший половину своей жизни в советской деревне, знают, что такое правда, а что кривда».

– Какая же неправда, в чем? – спросил он у Сикорского.

Племянник Набокова ответил ему спокойно, с улыбкой:

– Не мог ваш колхозник Кузькин выиграть по суду у советской власти землю под свой огород. Не мог, уж извините…

Давид еле-еле дождался утра, чтобы рассказать Любимову о Сикорском. «Как же так случилось, Юрий Петрович, что мы проглядели, а из Швейцарии заметили? – спросил он у Любимова. – Ну, хорошо, тогда, в шестидесятые, когда запретили “Живого”, – понятно. А сейчас-то, при восстановлении, когда пала свирепая цензура?»

Любимов отмахнулся: «Да ладно там, пусть Можаев думает».

Давид рассказал Золотухину – он пожал плечами.

«Может быть, – размышлял Боровский, – переделывать нет охоты. Все уже сделано, и все давно отлично. И позади споры о целесообразности возобновления. И успех спектакля, и успех артистов. И внимание прессы. И Любимов вернулся…»

Прошло совсем немного времени.

Начало 1990-х сокрушило и Советский Союз, и Театр на Таганке… Раскол в жизни страны. Раскол в труппе. И череда судебных разбирательств в борьбе за раздел территории новой сцены и старой.

«Одни – за, – вспоминал Боровский. – Другие – против. Одним словом, – рас-кол. Невероятно, но почти все суды Любимов проигрывал.

И власть-то новая. И законы – ну почти – новые. А вот чиновники-то старые. “Кадры, которые решают все”, – прежние. Любимов и часть его артистов в знак протеста прекратили играть спектакли.

Театр умолк. Общественность молчала тоже. Любимов в прессе грозил отъездом из страны. Отъездом навсегда. Оставалась последняя надежда на независимый Верховный арбитражный суд. И вот вполне брехтовский финал.

Арбитражный суд Российской Федерации решение городского суда, несправедливое, расколовшее театр, оставляет в силе.

Я вспомнил улыбку гражданина Швейцарии Володи Сикорского: “Не может Кузькин выиграть суд у Державы. Не мо-жет”».

Глава восьмая

Шедевры «Таганки»

(начало)

Спектакли «А зори здесь тихие…» и «Гамлет» появились один за другим, в один год, 1971-й. Ошеломив всех. Даже, по наблюдению Риммы Кречетовой, «друзей “Таганки”», пребывавших под впечатлением от «разорвавшейся бомбы».

Как-то Борис Глаголин принес журнал «Юность» с новой повестью Бориса Васильева «А зори здесь тихие…» и предложил перевести ее на сцену. Любимов прочитал и согласился: «Пускай Глаголин и поставит». Что же касается вопроса «как», как это сделать на сцене, то сочинением декораций Юрий Петрович озадачил Боровского, в обсуждении «Зорь…» принимавшего активное участие.

«К теме прошедшей войны, – говорил Давид, – я всегда был неравнодушен. На нее выпало мое детство, и это стало неразрывным.

В послесловии повести Васильева старшина Васков, лишившись руки, демобилизовался из армии и стал прирабатывать рубкой дров. И я вспомнил, как в Киеве после войны были такие артели пильщиков и рубщиков. Когда мать покупала дрова, приходили двое, пилили, рубили и складывали в подвальный сарай. И представился мне такой пролог: стоят мужики, бывшие солдаты. Пилы и топоры в чехлах. Один из них без руки. Подходит девочка и спрашивает: “Не пойдете ли к нам, у нас два кубометра сосны”. Однорукий говорит: “Пойдем”. Ловко так он пилит одной рукой (кстати, я помню такого однорукого пильщика), а девочка смотрит: “Давайте я вам помогу”. “Да нет, ты что”, – и продолжает пилить. Отваливаются чурки. Постепенно звук пилы и эта девочка вызывают в его памяти лес, стрельбу, взрывы гранат и гибель девушек, в которой он считает себя виновным…

Я занимался “Зорями…”. И в то же самое время я, тоже параллельно, строил декорации на Киностудии Довженко для фильма Кости Ершова “Поздний ребенок”. По дороге в съемочный павильон всегда заходил на площадку, где собраны, как это бывает на всех киностудиях, всевозможные транспортные средства. А мне всегда нравились всевозможные средства передвижения. Начинал я с паровоза “Кукушки”, затем трамваи, кареты, автобусы, самолеты и пароходы… Так вот, там я заметил валяющийся кузов от полуторки. Просто один кузов. Собственно такой, каким вы увидели его на сцене через несколько месяцев. Ну, заметил и заметил. Ничего такого о нем не подумал. А потом…

Дело в том, что, размышляя о совсем, может быть, незаметном эпизоде, – появлении на сцене взвода девушек-зенитчиц, я никак не мог придумать, каким образом они являются. Ну не выходят же из-за кулисы. Когда интерьер – задумываться не о чем: дверь открылась, вошел человек. А когда никаких дверей нет?

Здесь кроется нечто важное. Как раз в этот момент происходит, может быть, главный сговор театра и зрителя.

Словом, в нашем спектакле на сцене должны появиться девушки-зенитчицы. Но ведь не просто же выйти. По жизни, как это было? Их привезли на машине, они с нее спрыгнули. И вот когда я увидел кузов, быстро стали выстраиваться картинки. Очень ведь выразительно девушки взбираются на грузовую машину. Я видел, и не раз. А прыгать из кузова на землю? В армейских одеждах. Прижимая коленки. В кирзовых-то сапожищах…

В ближайший из приездов в Москву, в кабинете Любимова, я стал все это рассказывать и рисовать всевозможные раскадровки. Вот отряд девушек в кузове. Едут. Кузов так и кузов эдак…

Любимова это не увлекло.

Ну, нет так нет. Через пару дней выкладываю новую идею. Есть известная фотография: 1945 год, ликующий народ на Красной площади в День Победы.

Во всю сцену – огромная эта фотография. Документ эпохи. Слышен шум ликующих людей, залпы салюта. И вот один восторженный из этой толпы отделяется и разворачивается своей фанерной изнанкой. По силуэту это получается похожим на дерево. Затем другой счастливый разворачивается… Таким образом может возникнуть лес. Когда же девушки гибнут одна за другой, эти “деревья”-изнанки вновь поворачиваются, возвращают ликующую толпу и залпы победного салюта…

Любимову понравилось: “Давай делать!” А я в сомнении: одно дело рассказывать. Фотография – это выставка, не театр. А Юрий Петрович: “Пускай. Приходят люди на выставку, а потом…” Стал меня убеждать, что все отлично. Я ведь только хотел показать, что я, мол, думаю, не дремлю. А он увлекся. Я расстроился, взял еще паузу для “подумать” и как обычно умотал в Киев.

Все больше и больше я приходил к выводу, что в “Зорях” необходимо было придумать аппарат-аттракцион для игры “в кошки-мышки”. Одни прячутся – другие ловят. Игра в прятки. Я искал такую “среду”, чтобы можно было неожиданно возникать и так же неожиданно исчезать.

Вспомнил артиллерийские маскирующие сетки. Ими прикрывают батареи, чтобы сверху не было видно. По цвету похоже на паутину леса. И “кружева” для игры света отличные… Если закрутить эту сетку цилиндром? Немецкий десант то внутри, то снаружи… А цилиндр вращать…

Потрясающую шерсть мы привезли из Паланги. Некрашеная. Цвета земли. Я попросил Марину связать мне кусок для цилиндра в макет. Маскировочная сетка – это ведь как-то прямо. А вязанная из шерсти масса цвета земли… Художественней, пожалуй…

Звонит из Москвы Борис Глаголин: “Сейчас Юрий Петрович возьмет трубку”. Любимов говорит: “Дава, ну давай, сделай ‘Зори…’ все-таки”. “Юрий Петрович, я сейчас весь в ‘Гамлете’, вы же сами настаивали”. “Я понимаю, но так обстоят дела в театре, что ‘Зори…’ надо быстро сделать”. “Юрий Петрович, фотографию я делать не буду. С кузовом постараюсь сделать быстро”. Звонки раздавались в течение двух недель. Я соглашался, только если будет кузов. И наконец, в очередной раз услышал: “Ну, ладно, черт с тобой, пусть будет кузов”. Я отложил “Гамлета” и, честно говоря, жутко увлекся “Зорями…”. Склеились они на удивление быстро, и привез я их в Москву. На словах и бумаге не всегда можно передать суть идеи. А макет – это игрушка такая, она все показала. Короче говоря, работой над “Зорями…” в театре увлеклись все. Репетировал уже Любимов. Под макет переделали и текст инсценировки.

На той же киностудии, где валялся кузов, я увидел на асфальте затвердевший след колеса грузовой автомашины (она проехала, когда асфальт был еще мягким). Такая елочка шинных протекторов. И когда строили декорацию, мы с армейскими брезентами (настоящие покрытия военных грузовиков) поехали на ближайшую к “Таганке” автобазу. Разложили брезенты на асфальте. Я смазывал соляркой покрышки, и грузовик медленно двигался в нужном направлении, оставляя следы елочек. Рисовал лес. Лес войны.

К слову, на территории той автобазы, у конторы, на бетонном цоколе стояла типовая скульптура Ленина с правой рукой, указующей в сторону нашего театра. Эту руку подпирала ржавая труба с рогатиной».

Давид с самого начала, с первой же минуты, как только они с Юрием Петровичем определились, что будут работать над «Зорями…», настаивал на кузове фронтового грузовичка-полуторки. Любимов не только оставался к этой идее равнодушным, но даже противился. Боровский твердо стоял на своем. Да так твердо, что в какой-то момент посоветовал Юрию Петровичу обратиться для работы над этим спектаклем к другому художнику.

В одной из многочисленных рецензий на «Зори…» можно было прочитать, что Любимов выстроил сценическую постановку из ничего – из нескольких досок, которые из мирных пиломатериалов превращаются в военный грузовик, в таинственные деревья…

Но фокус, во-первых, в том, что не доски превращались в кузов грузовика, а кузов – по воле Боровского – трансформировался и в доски, и в деревья, и в болото… А во-вторых, Любимов на первых порах, до «ну, ладно…», был категорически против использования кузова.

Никакие уговоры Любимова на Боровского не действовали, а позиция Давида на Юрия Петровича повлияла: темно-зеленый кузов грузовичка с нанесенным белой краской с использованием специального трафарета номерным знаком ИХ 16–06 (их, вражеских десантников, 16, а наших – пять никогда не участвовавших в боях девчат из пулеметно-зенитного батальона и их командир старшина Васков, просивший прислать для охраны объекта непьющих бойцов, – шестеро), борта которого становились то тропой через болото, то укрытием, то баней, то сараем для отдыха, то лесной поляной, то валунами, за которыми залег отряд, то гробовыми досками, то танцующими под «Прифронтовой вальс» «деревьями» стал хрестоматийным в театральном мире. Аттракцион.

Боровский всякий раз ставил одну задачу – найти вместе с режиссером ту игру, в которую вступят, которую подхватят и осуществят его вещи, объекты, конструкции. В его формулировке это выглядит так: «…найти такую идею, которая сама бы подсказывала свое собственное развитие». Образцовое воплощение формулировки – спектакль «А зори здесь тихие…».

Любимов хотел играть «Зори…» без антракта. Для того, чтобы зритель не уставал, принялся за сокращение некоторых сцен. «Что вы делаете? – возмутился Васильев. – Зритель ничего не поймет!» «А плевать, что ничего не поймет!» – отвечал Любимов. – Он будет у меня так эмоционально заряжен, что ему не нужны соображения. А если мы ему позволим думать, кто откуда стреляет, мы не создадим с вами спектакля».

Васильев после этой ссоры три дня не появлялся в театре, а потом сказал: «А вдруг Любимов прав? Ведь все-таки он знает театр, а я не знаю, не мне в этом с ним тягаться. Он же мне не советует, как писать. Я пришел в театр, посмотрел прогон и сразу все понял: был не прав, потому что действительно тот эмоциональный заряд, который возникает в этом спектакле, и есть самое главное».

Лаконизм и огромные возможности трансформации посредством внешне скупого, что свойственно сценографии Боровского, материала – яркое подтверждение того, что Боровский – художник с режиссерским мышлением, создающий трехмерный театральный мир, наполненный движением и динамикой, мир, главное в котором – пространство. Любимов и Боровский сделали войну в таганских «Зорях…» страшнее, чем в повести.

«Доски из “Зорей…”, – говорил историк театра Алексей Бартошевич, – до сих пор забыть невозможно». Он рассказывал, как один «старый мхатовец (это был Алексей Николаевич Грибов. – А. Г.) никак не хотел идти на “Таганку”, потому что, как ему кто-то “поведал”, там отреклись от русского психологического театра и занимаются только формалистическими трюками, там, дескать, только “театр режиссера”, а актеров никаких нет…»

Но однажды его убедили побывать на спектакле «А зори здесь тихие…». «И когда, – вспоминал Бартошевич, – эти деревья-доски начали танцевать, он вдруг громко заревел, заплакал навзрыд вместе со всем залом. Это были сладкие театральные слезы, слезы счастья, которые мы редко льем в театре. И Боровский много раз дарил нам такие минуты».

После окончания спектакля Грибов отправился в кабинет Юрия Петровича. Там были Боровский, Глаголин, кто-то еще. Старый мхатовец плакал, всплескивал руками и то восхищался увиденным, то ругал себя… за доверчивость к слухам о «Таганке»: как, мол, он сам мог поддерживать хулу, не проверив своим опытом! А вот сегодня он потрясен и слов найти не может… «Ну что за чудеса! – восклицал Грибов. – В других театрах все есть, все натуральное – а я сижу и хоть бы хны… А у вас? Ни-че-го нет, сплошные фантазии – а я сижу и реву натуральными слезами!..» Затем он, по свидетельству поэта Павла Лосева, взял фломастер и на стене кабинета, между надписями Юткевича, Сикейроса и Александра Яшина четко вывел: «Блестящее и дерзкое искусство! А. Грибов».

Когда зрители после реквиема памяти погибшим выходили в фойе и видели поминальные свечи, сделанные из отстрелянных гильз, они бессознательно останавливались у этого театрального мемориала как у абсолютно реального и замирали в «минуте молчания». И только после этого направлялись туда, где начинался театр, – к театральной вешалке.

«Помню, – рассказывал Александр Вилькин, – как на одном из первых спектаклей на сцену после финала вдруг поднялся Леонид Осипович Утесов. Остановив жестом непрекращающуюся овацию, он тихим, срывающимся от слез и волнения голосом сказал: “Господи, благодарю Тебя, что в этом спектакле прозвучала песня в моем исполнении. Теперь и умереть не страшно. Спасибо вам, дети мои”. Какое-то по-детски беззащитное рыдание не дало ему возможности больше ничего сказать. Закрыв лицо руками, он слепо направился, нет, не в зал, а вглубь сцены, в театральный “карельский лес”, возникший из досок старенького грузовика военного времени, вращающийся на тросиках, прицепленных к театральным штанкетам, под раздирающий сердце сентиментальный вальс “С берез неслышен, невесом, слетает желтый лист”. Он шел туда – в войну, закрыв лицо руками, плача, повторяя только: “Дети мои, за что? За что, дети мои?” И зал снова взорвался, но уже не овацией, а общим сердечным вздохом, и – тишиной…»

«Театр, – отмечала Алла Михайлова, – предложил дерзкую условность сценических обстоятельств и полную достоверность актерского переживания в ходе страшной игры в “кошки-мышки” (когда то один становится преследуемым, то другой). Каждое превращение, каждый аттракцион вызывал у публики нечто вроде стресса. Благотворного стресса, который обеспечивал особую остроту внимания и сопереживания. Условия игры, сценическую условность зал понимал и принимал спонтанно, но каждый очередной аттракцион заставлял его вздрагивать. Срабатывало убеждение Боровского, что система аттракционов, демонстрации условности должны быть придуманы с такой остротой и, если хотите, чрезмерностью, чтобы они остались и активно работали на тему спектакля при всех неизбежных потерях на пути от замысла к воплощению».

Определение «аттракцион», в большей степени, конечно, применимое к цирковым представлениям, звучит, пожалуй, не совсем к месту при характеристике спектакля, зрители которого занимали свои места не по привычным для театра звонкам, а по звукам сирены, предупреждавшим в военные годы о воздушной тревоге и призывавшим укрыться в бомбоубежище. (Ручную сирену Виталий Шаповалов вынес в фойе и поставил на пол.) Зрители, не таясь, рыдали. Покидая зал, все останавливались перед поминальными огнями, горевшими в пяти орудийных гильзах, установленных на лестнице, и тоже не сдерживали слез. Боровский против такого термина никогда не возражал и о «системе аттракционов» говорил не раз, когда речь заходила о сценографических решениях того или иного спектакля. Да и применительно к «Зорям…», к грузовичку заметил: «Аппарат-аттракцион».

Каждый предмет на сцене в спектакле Боровского «А зори здесь тихие…» (и не только в нем) выступал в роли актера, играл, перевоплощаясь и сохраняя и меняя свои функции и заставляя зрителей поверить в условные «деревья», «сарай», «баню», «тропу» из досок через болото, «гробы»… Это, – стоит прислушаться к Алле Михайловой, – «…один из секретов особо сильного воздействия сценографии Боровского. Веришь ему и следуешь за ним».

«Четырнадцати лет от роду, – рассказывает режиссер Кирилл Серебренников, – я увидел спектакль Юрия Петровича Любимова в Театре на Таганке. Он потряс меня. Я рыдал в голос! И меня не вывели только потому, что рыдали все. Это были «А зори здесь тихие…», и никогда потом я не выходил из театра настолько ошарашенным».

Давид всегда помнил, как делали «Зори…». Любимову нельзя было задавать вопрос: «Про что это?» Для него это не вопрос. «Когда мы, – вспоминал Боровский, – начинали говорить о предстоящей работе, то все вырисовывалось без этих устойчивых штампов. Режиссер пригласил, художник пришел. “Да, я прочел пьесу”. “Какие у вас впечатления?” “Ага. Это ничего. Но мне кажется надо так и так”. Дескать, все делают про Гамлета, а я сделаю про Гертруду. Режиссер рассказал, о чем должен быть спектакль, и художник ушел что-то придумывать. Ничего такого у нас с Любимовым не было».

Во время работы над «Зорями…», когда был готов макет, шли репетиции, и Любимов и Боровский сочиняли раскадровку, Давид задал неудобный, как он сам считал, вопрос: «Юрий Петрович, ну, сюжет, понятно, а про что это, собственно говоря?» И получил очень сильный по простоте и попаданию, блистательный ответ: «Да жалко их!» Ответ этот Давид назвал «одним из гениальных простых прозрений» Любимова, «поскольку Любимов сам был таким, так чувствовал, это все и выразилось в первые десять таганских лет…».

И ведь так и было в спектакле, который выделяли в положительном плане даже недоброжелатели «Таганки», а попросту говоря – ее враги: никакой идеи, кроме «жалко». И спектакль «А зори здесь тихие…», несомненно, стал одним из самых ярких театральных событий трех последних десятилетий ХХ века.

На обсуждении «Зорь…» чиновники – приемщики спектакля заявили, что постановка «не увидит света рампы» до тех пор, пока Любимов не внесет следующие необходимые изменения, а именно: «Необходимо выявить основную идею спектакля – руководящую роль нашей партии в разгроме фашистских захватчиков». «Юрий Петрович, – говорили режиссеру, – вы должны еще поработать с молодым автором (фронтовику Борису Васильеву было на тот момент 47 лет! – А. Г.) и снять излишне трагическое звучание некоторых сцен, да и всего спектакля в целом». «Вы, конечно, извините, может быть, я ничего не понимаю в вашем творчестве, – выступила дама из приемной комиссии, – но восстановить историческую справедливость в процентном отношении мы просто обязаны. Я, конечно, ничего не хочу сказать, но что же это у вас, Юрий Петрович, получается? Мы тут все интернационалисты, а у вас из шести судеб одна пятая посвящена Соне Гурвич. У меня у самой есть подруги-еврейки. И ничего. Это в жизни. Но в театре это несправедливо. Какой-то “пятый пункт” получается. А где же представители других национальностей? Мы ведь Отечественную войну всем нашим советским народом выиграли. Меня никто никогда не мог упрекнуть в антисемитизме, у меня даже муж наполовину еврей, но я за историческую справедливость…» Любимов молчал, на чушь в исполнении комиссионеров не отвечал, но после того как заместитель начальника театрального отдела Мосгоркультуры Илья Закшевер сказал: «У вас в спектакле все девочки погибают, а Васков хоть и берет в плен оставшихся в живых немцев, но остается жив. И получается, что женщины, будущие матери, погибли за мужчин. А что, если сделать наоборот? Пусть старшина Васков погибнет в бою, а девочки его похоронят и возьмут в плен диверсантов. Тогда и эти трагические отпевания ни к чему. Как вам кажется? По-моему, это принципиально позитивное и необходимое решение», – Любимов произнес: «Вы знаете, тут есть о чем подумать, очень серьезно подумать о том, не сменить ли мне вообще профессию. Я неплохо вожу машину. Пойду в таксисты. И зарплата больше. И работа через день. Свободное время появится. Да и нервы будут в порядке. Чем слушать этот климактерически-идиотический бред…»

Через некоторое время спектакль «А зори здесь тихие…» был «принят» и даже выдвинут на соискание Государственной премии (выдвижением, правда, дело и закончилось). А после посещения спектакля Виктором Гришиным исполнитель роли старшины Васкова Виталий Шаповалов, более четырехсот раз выходивший на сцену в «Зорях…», получил премию Ленинского комсомола, звание «Заслуженный артист РСФСР» и отдельную квартиру…

* * *

Смешно звучит, но заняться «Гамлетом» Любимова вынудили городские чиновники от культуры. Они прознали, что на «Таганке» начали репетировать «Хроники» по Шекспиру, принялись привычно воевать с Юрием Петровичем и добились запрета «Хроник», компромиссно предложив взамен поставить какую-либо каноническую пьесу великого драматурга. Любимов остановился на «Гамлете», первостепенной пьесе мировой драматургии. Первостепенной, потому что, как говорит Алексей Бартошевич, выдающийся специалист по творчеству Шекспира, специалист мирового уровня, больше которого о Шекспире знает только сам Шекспир, «“Гамлет” – это зеркало, которое стоит на большой дороге, и по этой дороге мимо этого зеркала идут народы, идут века, поколения, государства. И все видят в этом зеркале себя». Так что инициатор постановки «Гамлета», вопреки расхожему мнению о том, что идея принадлежала Высоцкому, – именно Любимов.

Он говорил потом, что таганский «Гамлет» у него «возник от бешенства». Режиссер почти два года делал инсценировку по «Хроникам», разработал коллаж из всех шекспировских хроник – от Ричарда II через Генрихов к Ричарду III, галерею портретов, – но спохватившиеся чиновники категорически запретили ему надоевшие им «эти ваши композиции». И Любимов сделал заявку на «Гамлета», а они заявку эту подписали. А в ней и был обозначен Высоцкий, просивший эту роль у Любимова. Когда чиновники опомнились, то стали настаивать на замене Высоцкого: «Ну какой он “Гамлет”? Какой он принц? Он хрипатый». Юрий Петрович отвечал им с усмешкой: «Ну, вам виднее, вы же все время с принцами и королями, а я не знаю…» А потом – жестко: «Другого Гамлета не будет. Только Высоцкий. Этот актер очень земной, человечный. Он весь – плоть от плоти, с улицы. Его популярность: от физиков Дубны до жуликов – диапазон очень велик. Значит, что-то он своей игрой трогает в людях…»

Между тем Андрей Вознесенский рассказывал журналистке из Эстонии Елене Скульской, что поначалу Любимов предложил сыграть Гамлета именно ему, Вознесенскому, и только потом остановился на Высоцком. Это обстоятельство лишь подчеркивает: Юрию Петровичу в этой роли необходим был большой поэт. Высоцкий «победил» не только потому, что он, как и Вознесенский, большой поэт, а потому, что он еще и актер.

Вознесенский, надо сказать, отмечал «исповедальную интонацию» постановки, был потрясен «душевностью и тихостью» спектакля и «аристократичностью» Высоцкого, которого Алексей Бартошевич назвал «простым и скорбным», отсутствием у него «лихой сенсации».

Высоцкий ходил за Любимовым и умолял: «Дайте мне Гамлета сыграть! Дайте Гамлета!» Любимов, по его словам, понял, когда начали репетировать, что Высоцкий «ничего не понимает», что «он толком его не читал».

«Мы с Давидом, – рассказывал Любимов, – стали делать. Раз пять мы репетировали, и нам казалось, что что-то выходит». И потом уже, после репетиций, Любимов о каком-либо другом исполнителе роли Гамлета и слышать не желал. Разве только в педагогических целях, намереваясь дисциплинировать Высоцкого, предлагал раз-другой (Золотухину, например) “стать Гамлетом”. “Я уйду из театра в день твоей премьеры в роли ‘Гамлета’”, – говорил Высоцкий Золотухину. – Уйду в самый плохой театр».

И нет сомнений – ушел бы.

Все это, впрочем, из неписаных правил внутритеатральной игры. Эфрос, репетируя на «Таганке» «Вишневый сад», на всякий случай держал «в запасе» Шаповалова-Лопахина (а вдруг Высоцкий загуляет или не приедет?), но «Шопен» о своей роли запасного узнал случайно.

Высоцкий уехал на концерты в Америку, и Любимов предложил Смехову «взять» роль Свидригайлова в «Преступлении и наказании». Высоцкий потом, в свою очередь, признавался Смехову, что хотел играть Воланда, и просил эту роль у Любимова за спиной Вениамина.

Но Любимов быстро возвращался к Высоцкому, с момента премьеры – 29 ноября 1971 года – игравшему принца Датского до смерти. И Любимов не раздумывая спектакль закрыл – в память о Высоцком, вошедшем в «первую тройку» отечественных Гамлетов. Вместе с Василием Ивановичем Качаловым (1911 год, МХАТ, постановка Гордона Крэга) и Иннокентием Михайловичем Смоктуновским (1964 год, фильм Георгия Козинцева).

Юрий Петрович в какой-то степени признавал, что он сознательно шел на назначение Высоцкого на эту роль. «Еще на этом самородке, – писала о Высоцком театровед и кинокритик Майя Туровская, – не была поставлена проба, – а какая проба может быть выше шекспировского Гамлета? Еще его поэтическому самоосуществлению не была предложена высшая планка, – а какая планка могла быть выше, чем Шекспир в переводе Пастернака?»

Выбор Юрием Петровичем перевода Пастернака, а не Михаила Лозинского Майя Туровская объясняет так: для Любимова «любая перчатка, брошенная в физиономию власти, была стимулом, а опальность поэта, его отлучение и похороны были еще у всех на памяти».

Можно, однако, предположить, что выбор Любимова был обоснован – в первую очередь – тем обстоятельством, что Пастернак, в отличие от Лозинского, переводил бессмертную трагедию в расчете на то, что ее будут играть на сцене, и один из поэтических приемов такого рода перевода – использование собственного, адаптированного под театр, стихотворного языка. Кроме того, Любимов знал, что Пастернаку перевод пьесы заказал Всеволод Мейерхольд, собиравшийся ставить «Гамлета» с Пабло Пикассо, которого режиссер уговаривал стать художником спектакля, и Дмитрием Шостаковичем – ему была заказана новая редакция музыки к «Гамлету», уже написанной к спектаклю, поставленному в 1932 году Николаем Акимовым, но Мейерхольда не устраивавшей из-за чрезмерного трагизма.

Алексей Бартошевич рассказывает, что «в последние годы Мейерхольд хотел даже написать книгу о “Гамлете” – а еще у него была идея открыть в Москве театр, где играли бы одного только “Гамлета” в разных интерпретациях».

Давид о «Гамлете» не помышлял. Любимов, который, по словам Боровского, обрек себя «удивлять каждым спектаклем – чтобы все пришли и: а-а-а-а-а!!!», предложил ему сделать «Гамлета» сразу после завершения работы над «Живым». Боровский отказывался больше года. «Любимов, – вспоминал Давид, – жил еще у Целиковской, а я в общежитии, он возил меня на своей “Волге” и все меня уговаривал. А я про себя думал: ну, я не дурак, чтобы браться за “Гамлета”… его идеи в “Гамлете” мне не нравились. Он говорил: крыло с одной стороны черное, а с другой – золотое. Я ему про Крэга, но он как-то не воспринимал это…»

Когда у Давида во время работы над «Зорями…» (в тот момент, когда он продумывал вариант с артиллерийской маскировочной сеткой) в голове вдруг «щелкнул переключатель», и он увидел огромный занавес, для таганской сцены непривычный, яростный и нежный, все на своем пути сметающий и задумчивый, трагический и ироничный («мысль о “Гамлете” дернула меня, как электричеством»), он тут же позвонил Любимову и сказал, что готов: «Юрий Петрович, если вы ни с кем из художников не делаете “Гамлета”, я согласен и готов привезти макет через две недели. А “Зори…” сделаете с кем-нибудь другим». Юрий Петрович удивился и согласился.

«Я начал работать, – рассказывал Давид. – Был как в угаре. Быстро так стало получаться. Вся динамика. Движение. Пространство. Ритмы декора… Это вообще лучшие минуты, редкие минуты, когда “механизм” будто оживает и каждый день приносит неожиданное…»

Инженерно идею Боровского «сопровождал» Сергей Иванович Чаплыгин, служивший в Театре имени Ивана Франко: он был главным советником и учителем Боровского по части театральной инженерии.

«“Гамлет”, – говорил Боровский, – на “Таганке”. И ни в коем случае об этом обстоятельстве нельзя забывать. В этом театре исторические костюмы представить было трудновато. Мне хотелось придумать так, чтобы зритель, выйдя после спектакля, на вопрос, как были одеты актеры, сразу не смог бы ответить. И тут шерсть натолкнула. Когда-то Питер Брук потряс всех костюмами из кожи в “Короле Лире”. Выделка кожи – древнейший промысел. Макет “Гамлета” с шерстяным занавесом, связанным Мариной, стоял перед глазами. Мало того, мы с ней сделали натуральный кусок (с квадратный метр!) занавеса. Из трех авосек связали основу и вплели в ячейки почти весь запас шерстяных мотков. Так что Марина – мой соавтор. Фактура одежды была под рукой. Ведь овцеводство и пряжа также древнейший промысел. Шерсть грела людей много, много веков. И, что самое привлекательное, греет и сегодня. Такие сближающие категории важны для искусства.

В “Гамлете”, благодаря счастливому случаю, заставившему вспомнить про овцеводство, шерсть и так далее, одно связалось с другим. Отыскался способ одеть артистов, играющих людей северных, в одежды для них органичные, а заодно и современные.

Осознание гениальности пьесы, круг идей, трактовок, великих имен, которыми она обросла, – все это подавляло, конечно, и сковывало… И великая пьеса. И великие художники, которые до тебя делали для нее декорации. Вот когда хорошо не знать и плохо не знать. А сделать вид, что ты не знаешь, – так не бывает. Таков парадокс профессии. Но с Любимовым был уговор: ничего театроведческого про пьесу не читать. Есть текст “Гамлета” – и всё. И когда уже был готов макет и оставалось совсем немного времени до момента, когда надо было везти его в Москву, я решил, что пришло время уговор нарушить. И стал читать книгу Николая Чушкина “Гамлет-Качалов”. Чем больше я читал, тем меньше становился. Это как в Риме, когда подходишь к собору Святого Петра. Чем ближе, тем он громаднее, а ты – тем ничтожнее, мельче. В те времена о Крэге еще мало писали. Все, что я о нем знал, это из музея МХАТа и книги Станиславского “Моя жизнь в искусстве”. Книга Чушкина меня поразила. Какие люди! Как думали, что делали! Стал сомневаться в макете. То, что я придумал, с каждым днем мне не нравилось все сильней и сильней. Хотелось все уничтожить. Не позориться – отказаться. Забыть. Меня охватил настоящий ужас. Я готов был сломать макет. Из этого состояния невозможно было выйти. Но читать – перестал».

Точно соответствовавший размеру зеркала таганской сцены занавес, сделанный из толстых прядей-жгутов натуральной шерсти (каждый жгут состоял из тридцати нитей с фабричных шпулек), вплетенных в основу из нейлоновой рыболовной сети, впору было вводить в список действующих лиц и исполнителей. Писать с заглавной буквы – Занавес. За девять таганских лет он превратился в легенду.

Занавес Боровского, размером «девять на пять с половиной», собственно и составлявший все почти оформление и сохранявший энергию действия, – один из самых важных героев спектакля: громадный, властный и чувственно ужасный. Какие бы направления и какую бы скорость ни выбирал Занавес, власть которого над сюжетом и героями спектакля была безгранична, все продуманные им дорожки, даже убаюкивающие, вели только к одному месту – к вырытой на авансцене могиле, вырытой из настоящей земли (еще одна, как и живой петух в начале спектакля, как и грубо сколоченный гроб Офелии, как и внушительного размера кованый меч, придумка Боровского): к ней был привязан весь монолог Гамлета «Быть или не быть». Монолог без вопросительного знака – с восклицательным!

Монтаж Занавеса, придуманного Давидом Боровским, с Гамлетом-Высоцким поднял шекспировскую трагедию, поставленную в Театре на Таганке, на недосягаемые театральные высоты. То, как предложил прочитать и понять эту великую пьесу Боровский, – шедевр мирового театрального искусства.

«Тебе, – написала Марина Влади в книге, обращаясь к Высоцкому, – очень помогает декорация, придуманная твоим другом Давидом Боровским, огромный груботканый занавес. Он стал будто еще одним персонажем драмы…»

«Трудно передать в словах, – характеризовала занавес Римма Кречетова, – состояние крайнего ужаса, изумления, непонимания, когда «это» вдруг двинулось откуда-то сбоку: тень не тень, призрак не призрак. Гигантское зловещее нечто, в котором осуществилось великое нечто…

Это был шок. Удар не только по зрению, чувствам. Но по чему-то подсознательному, менее ясному, определимому в нас».

Именно в «Гамлете» со всей беспощадной открытостью проявилось главное в сценографических подходах Давида Боровского: неразрывная связь смысла, эстетики и функциональности.

Александру Боровскому врезалось в память, что изначально этот знаменитый занавес задумывался двусторонним. С одной стороны – шерсть, с другой – золотая парча. «Почему, – говорит он, – папа впоследствии отказался от парчи, я могу только догадываться. Во-первых, он всегда призывал к простоте. Во-вторых, шерстяной ажурный занавес давал фантастические тени».

«В ходе сценического действия, – отмечал Виктор Березкин, – Занавес обретал значение материализованной метафоры Вечности, Времени, Универсума. Когда его землистого цвета громада впервые возникла из-за правого портала и медленно двинулась к центру сцены, сметая всех, кто оказывался на пути, это было одним из сильнейших потрясений спектакля. В финале Занавес ставил заключительную точку: очищал сцену от персонажей завершившейся трагедии. Затем медленно пересекал опустевшее пространство, словно переворачивал страницу человеческого бытия».

«Мы, – говорил Владимир Высоцкий осенью 1973 года в интервью газете «Вечерняя Алма-Ата» во время гастролей «Таганки» в тогдашней столице Казахстана, – ставили “Гамлета” так, как, вероятно, этого захотел бы сам Шекспир. Режиссеру, всему коллективу захотелось поставить эту трагедию так, чтобы Шекспир был рад. Во-первых, мы отказались от пышности. Было суровое время. Свитера, шерсть – вот что было одеждой. Добились того, что даже занавес играл. Он был то нормальным занавесом, то олицетворением Судьбы. Его крыло сметало людей в могилу. Он становился символом бренности жизни…»

Говорят, что необходимое количество шерсти театр получил благодаря распоряжению тогдашнего главы советского правительства Алексея Николаевича Косыгина, на которого сумели «выйти», а для вязания занавеса привлекли поклонников «Таганки», пообещав билеты на спектакль. Добровольцы плели занавес ночами, и Давид, руководивший этим процессом, показывал направление шерстяной нити.

Не осталось видеозаписей ни «Гамлета», ни других шедевров «Таганки» времен Любимова – Боровского. Юрий Петрович все же был, наверное, прав, считая, что для театрального сочинения показ на экране – гибель, а не способ сделать сценическую удачу достоянием миллионов. «Спектакль, – говорил Любимов, – должен уходить в легенду».

Знаменательное, на мой взгляд, фото на обложке замечательной книги Риммы Кречетовой «Трое». На снимке (автором называют Готлиба Ронинсона) Юрий Любимов, Владимир Высоцкий и Давид Боровский. Это и есть Театр на Таганке, это и есть «Гамлет»: выдающаяся игра Высоцкого, блестящая режиссура Любимова и великая сценография Боровского.

Боровский хорошо запомнил первую репетицию «Гамлета». «Раньше, – рассказывал он, – Любимов всегда показывал артистам замысел. А теперь – план постановки был уже смоделирован, он делал все в пространстве. Вот все собрались у него в кабинете, гремела музыка (кажется – Шостаковича – он договорился с радиоцехом), и все под музыку кавалькадой пошли на сцену». Актерам поначалу казалось, что Любимов по ходу репетиций импровизирует, но, по свидетельству Боровского, на самом деле Юрий Петрович изменил свой привычный подход к репетиционному процессу: «Любимов делал раскадровки, как эпизод следует за эпизодом, это все рисовалось заранее, и была потрясающая готовность к каждой репетиции. Потом все это, к несчастью, выбросили».

Столь тщательная, скрупулезная подготовка Любимова к репетициям «Гамлета», отмеченная Боровским, вызвана, по всей вероятности, тем, что Юрий Петрович – он сам в этом признавался – впервые в своей режиссерской жизни совершенно не знал, как ставить. «Я, – говорил он, – так никогда не поступаю. Если я не знаю, как ставить, я не ставлю. А в этот раз написал заявление о “Гамлете”, а потом стал выдумывать уже, как ставить».

Юрий Сушко в книге «Марина Влади, обаятельная “колдунья”» приводит зарисовку с одной из таганских репетиций.

«– A что, мадам из Парижа приехали? – Любимов был вымотан после репетиции, но держался, как всегда, молодцом.

– Не знаю, Юрий Петрович, – отозвался художник Давид Боровский. – Кажется, Володя что-то такое говорил. Но я особо не прислушивался.

– Нет, вы обратили внимание, как он сегодня работал?! Выкладывался полностью, не спорил, не ерничал, был собран. Сегодня я Высоцким очень доволен. Только вы уж, Давид Львович, пожалуйста, ему мои слова не передавайте…

– Конечно, Юрий Петрович.

– А вы знаете, в чем секрет? Потому что он был свеж, здоров и не на похмелье. Может же он бросить, когда Марина приезжает! А так – что, не может?! Ерунда все это!

Боровский усмехнулся:

– Мне помнится, вы Марину как-то иначе использовали.

– То есть?

– Ну, когда мы готовили “Гамлета”, у меня создалось впечатление, будто вы на репетициях Володю нарочно поддразнивали, задевали и так резко критиковали, когда в зале присутствовала Влади. И не только я это, кстати, заметил. Вот Алла мне тоже говорила, что вы тогда умышленно провоцировали Высоцкого при жене, чтобы растормошить в нем темперамент, злость и эмоциональность. Будете отрицать?

– Не буду! – Любимов махнул рукой. – А как иначе я мог тогда разбудить этого еще не родившегося “принца Датского”?.. Вот вы знаете, как Станиславский работал с Михаилом Чеховым? Тогда послушайте…»

Валерий Золотухин рассказывал, как он на «Мосфильме» встретил Иннокентия Смоктуновского. «А что, Валера, – поинтересовался Смоктуновский, потрясающе сыгравший роль Гамлета в кино, – Юрий Петрович “Гамлета” решил ставить?» – «Так и есть, ставит». – «А кто репетирует? Володя?» – «Да, Володя репетирует…» – «С гитарой». – «Не без этого…» – «Ох, шалуны!..»

Смоктуновский, побывав на одном из первых показов «Гамлета», аплодировал по завершении спектакля стоя, резко поднявшись и скандируя вместе с залом: «Бра-во!» Ночью, после спектакля, в квартире у Вениамина Смехова Смоктуновский убедил в искренности своего восхищения Высоцким-Гамлетом. «Назвал его, – вспоминает Смехов, – живым, поэтичным и таким необходимым людям в зале. Иннокентий Михайлович говорил, что в фильме ему хотелось сыграть вот так же – проще и живее, но Козинцев не дал».

Козинцев посмотрев «Гамлета» на «Таганке», согласился с любимовской трактовкой: «Это был Гамлет. Тот самый – шекспировский и наш… И пришлось мне все это представление по душе».

На репетициях «Гамлета» Давид, как обычно он это делал, время от времени подсаживался к режиссерскому столику и что-то тихо говорил Любимову. Любимов, выслушав, включал настольную лампу и сурово обращался к актерам: «Вы вяло ходите, вы рядом с занавесом – менее живые, чем он! Берите его себе в партнеры и действуйте смелее, размашисто, ходите в его ритме, а то получится, что актеры в “Гамлете” – приложение к этому мощному типу, который вас переигрывает…»

Придумав подвижный занавес, Боровский фактически придумал ключ к образу спектакля и освободил сцену от дополнительных тяжелых декораций, дал простор для ритмичной смены мизансцен, мгновенных перемен действий. На репетициях, по словам Аллы Демидовой, актеры «дружно ругали этот занавес, потому что он был довлеющим, неуклюжим, грязным (он был сделан из чистой шерсти, и эта шерсть, как губка, впитывала всю пыль старой и новой «Таганки»), но главное, от ритма его движения зависели наши внутренние ритмы, мы должны были к нему подстраиваться, приноравливаться; ну а скрип металлической конструкции иногда заглушал наши голоса».

«О занавесе нового спектакля, – писал в сборнике «Флейта Гамлета» критик Вадим Гаевский, – мы наслышались задолго до премьеры. Этот занавес – действительно крылатое слово о “Гамлете”. Это – образ трагедии, метафора истории и, может быть, сценографический портрет самого Шекспира. Огромный, вездесущий, по временам – устрашающе безобразный, он движется вдоль и поперек, от задника к рампе, от правой кулисы к левой, сметая на пути всех».

Лев Додин считает занавес, даже притом что на сцене был Высоцкий, «главным все-таки героем этого спектакля». По мнению Алексея Бартошевича, придуманный Боровским занавес был «воплощением гамлетовских непреодолимых сил судьбы и вместе с Высоцким, разумеется, символизировал самый смелый смысл великой пьесы». «Занавес, – говорит сценограф Марина Азизян— был похож то на страшную паутину времени, то на часть роскошного королевского убранства зала».

К шерстяной одежде Любимов и Боровский пришли не сразу. Поначалу предполагалось cшить костюмы из грубой ткани. Потом остановились на трикотаже из некрашеной шерсти, в которой люди ходят едва ли не с момента своего появления. От первоначальной пестроты костюмов, раздражавшей на фоне занавеса, отказались. Их окрасили под цвет землистого занавеса. Только королева и король выделялись белыми одеждами, а Гамлет – черной.

Любимов рассказывал журналисту Александру Минкину: «Когда “Гамлета” решили послать в Югославию на знаменитый театральный фестиваль БИТЕФ, то всех евреев решили не пускать. Смехова, Высоцкого… Сказали: “Введите новых”… 16 человек не пускают, зато едет из КГБ куратор, которому фактически все подчиняются; он оформлялся как член коллектива. Я проснулся ночью и решил: не надо никого вводить и ехать, вдруг я не возьму первое место, они и скажут: “Вот вам ‘Таганка’ вшивая, ничего и взять не могла”… Утром я иду к замминистра Попову. “Вам оказано доверие… это ответственное задание… БИТЕФу десять лет…” Я посмотрел, подождал, пока он окончит ораторствовать. Доложите своему шефу, что никого я вводить не буду, если хотите— вводите сами, вот вы прекрасно сыграете роль Полония, Демичев-министр – короля. Ну а Гамлета выбирайте сами, вам виднее. Всего вам доброго. И вышел из кабинета. И никого не вводил. И все поехали. И Гран-при взяли».

В Советском Союзе грандиозный успех Театра на Таганке был встречен… гробовым молчанием прессы. Не секрет, что причины неприятия «Таганки» советским официозом были не только политические, но и чисто художественные. Объявить о международном успехе «Таганки», полагает биограф Высоцкого Марк Цыбульский, означало признать тот факт, что любимовские методы не просто имеют право на существование, но и признаны театральным миром. Поступить так советское Министерство культуры, естественно, не могло, а потому молчало.

Алексей Бартошевич считает таганковский спектакль «Гамлет» с «простым и скорбным» принцем – Владимиром Высоцким одной из высших точек этого театра – одним из пиков любимовской режиссуры и духа Любимова. Произошло, по его словам, освобождение поэзии «Гамлета» от «романтического покрова, спектакль Юрия Любимова открывает взору живую плоть трагедии».

«Огромную роль там, – говорит Бартошевич, – играл Давид Боровский, которому пришла гениальная идея с занавесом – этой странной и страшной паутиной, в которой увязали люди. Иначе подсвеченный, этот занавес казался какой-то стеной из земли, которая выступала образом смерти, этот занавес мог двигаться по сцене в разных направлениях, так что бежать от него было некуда.

Занавес как воплощение не только политических сил – нет-нет, это не воплощение советской власти. Это был спектакль гораздо более глубокого уровня, чем просто сведение политических счетов. Политиков на “Таганке” было и без того достаточно. Нет! Это были образы смерти, это грозные и надличные силы, правящие в мире трагедии».

Какие только трактовки – выдумки («Гамлета», занавеса, жизни Театра на Таганке…) не появлялись!..

«Любимов, – написала известный театральный критик Маргарет Кройден в «Нью-Йорк таймс» от 21 декабря 1986 года, – изобрел подлинно политический театр: театральной образностью он комментировал советскую жизнь. В “Гамлете” гигантский занавес из пеньки (“железный занавес”?) свисает с потолка и движется как великий монстр, доминируя над действием и пряча в своих складках символы власти и угнетения: мечи, кубки и троны с ножами по краям. Занавес накрывает всех персонажей в пьесе и в конце очищает сцену от актеров и угрожающе движется на зрителей. Для того, чтобы выразить современные идеи, о которых нельзя было сказать прямо, режиссер использовал произведения великих русских писателей. Цензура, использование психиатрических клиник для политзаключенных, злоупотребления милиции, подавление религиозной мысли – все это было показано на его сцене, но не прямо, а как нетрадиционное переосмысление пьес и романов XIX века. В пьесе, написанной на основе нескольких произведений Гоголя, в нее, в том числе, вошла сцена в психиатрической больнице из “Дневника сумасшедшего”, сам Любимов, в сопровождении двух санитаров, появлялся из-за занавеса и таким образом показывал судьбу тех, кто не согласен с властью.

Таким образом, Любимов был общественно-политической силой, а не только художественной. Его творчество, как эхо, отразило разочарование и интеллигенции, и простых людей, чувствовавших свое бессилие и невозможность действовать. Неудивительно, что люди толпой валили на «Таганку», и считалось, что Любимов провоцирует власть».

Маститые коллеги Боровского говорили, что хорошие художники придумали бы для режиссера такие или сякие варианты, но – применительно к «Гамлету» – это вылилось бы в чисто театральные, эффектные крылья.

«Когда пришел Давид Львович Боровский, – цитировали Юрия Любимова в спецвыпуске журнала «Страстной бульвар, 10», – мы уже работали с занавесом в “Гамлете” Занавес был очень легкий, и когда нашлась фактура, вот этот плетеный гобелен, появилось необходимое мистическое ощущение, что именно он все и всех сметает в могилу. Но изначально-то режиссер должен сказать: мне вот тут нужна могила!»

Первый вариант металлической конструкции для таганского занавеса был изготовлен на вертолетном заводе. Он едва не стал причиной трагедии. Вениамин Смехов рассказывает, как на репетиции сцены похорон Офелии под мощную траурную, стоит заметить, музыку Юрия Буцко эта конструкция рухнула и едва не пришибла только-только начинавших выходить в это время на сцену актеров, в частности, самого Смехова, игравшего короля Клавдия, Демидову-Гертруду и Насонова – Бернардо. Смехова и Демидову «пронесло», а Насонов под крик Любимова из зала – «Убили?!» – успел юркнуть в небольшой зазор между балками и отделался, можно сказать, царапиной. Во время разбирательства инцидента выяснилось, что металлический круг торопившиеся рабочие закрепили не двумя болтами, а одним.

Шесть с половиной месяцев ушло на создание новой конструкции и замену старой.

Огромный занавес, ставший образом непреодолимых сил судьбы, начала вязать жена Давида Марина, вплетая в продуктовые авоськи шерстные нитки, привезенные из Паланги. Это был образец. Продолжали сплетать вручную шерсть в рыболовную сеть на полу в театральном фойе – в основном студенты художественных училищ и поклонников Театра на Таганке, которых в новейшие времена назвали бы волонтерами.

В европейских театрах «Гамлетов» было – не счесть. Макеты десяти из них, самых значительных за столетие, начиная с 1886 года (так распорядилась театральная история), были представлены на специальной, «гамлетовской», выставке в Центре Помпиду в Париже в 1992 году. «Гамлет» Боровского – среди них. На пятой строчке. Строчки расположены по датам. На самом же деле Боровский – (если по художественному гамбургскому счету) – в первой тройке, вместе с англичанином Эдвардом Гордоном Крэгом («Гамлет» в Московском художественном театре со знаменитыми «ширмами», деревянными рамами, обтянутыми плотным некрашеным холстом, впервые был сыгран 23 декабря 1911 года) и чехом Йозефом Свободой (речь о «Гамлете», оформленном этим сценографом – с его системой черных матовых зеркал, размещенных на пяти горизонталях разных уровней в виде лестничного марша).

О том, что он чем-то гордится, Боровский не говорил никогда. Об участии своего «Гамлета» на выставке в Центре Помпиду высказался так: «Думаю, что в минуты, когда тебя одолевает чувство собственной важности, очень полезно посмотреть, как работали великие мастера: очень помогает». И с полной убежденностью лучшим назвал макет Крэга.

«О друзьях Володи, – говорил Давид Боровский, – достаточно много рассказано легенд, правд и неправд.

Так бывает всегда.

К дружбе он действительно относился свято… Я хочу вспомнить о его самом близком друге последних лет, во многом изменившем его жизнь. Друге, без которого он, я убежден в этом, ушел бы из жизни намного раньше.

Друг этот был принцем, и звали его Гамлет. Года за два до их личного знакомства Володя, мечтая о знаменитом датчанине, дергал Любимова, мол, давайте, шеф (произносил он шеув) поставьте, познакомьте.

И видимо, в этом было не только чисто актерское, скорей предчувствие, знак судьбы.

Наконец, в 70-м они встретились, и все оказалось не таким простым. Долго присматривались друг к другу, подчас не понимая и слов, и поступков друг друга.

Слова, слова… слова…

Пришло время, они сблизились, а с годами стали как бы одним существом.

И длилось это почти десять лет. И ушли они вместе…»

…Когда Любимов и Боровский ставили «Гамлета» в Англии, они, конечно же, побывали в Стратфорде, в Доме-музее Шекспира, на месте его захоронения… Остановились в отеле «Белый лебедь». «Хорошо бы, – записал Давид, – приснился Шекспир. В “Белый лебедь” он захаживал, пил и грелся у камина. И мы пили и грелись у камина».

В блокноте и рисунок: вид из окна – Стратфорд, крыша из соломы…

Глава девятая

Шедевры «Таганки»

(продолжение)

Именно спектакль «Деревянные кони», конечно же, подвел черту десятилетнего существования «Таганки». На юбилее – 23 апреля 1974 года – играли, как всегда в этот день, «Доброго человека из Сезуана», но премьера «Деревянных коней» состоялась незадолго до этого, и всех подстегивало желание успеть к «своей» дате.

«Театр, – вспоминал Давид, – находился тогда в отличной форме. Пора неудержимого, радостного существования. Проснешься утром, и уже тянет в театр. Целый день – там. Это была служба, которая отбирала все без остатка. Как тюбик краски: докручивался, дожимался до упора. Счастливая идея Любимова – поставить абрамовскую “Пелагею”, конечно, как-то связывалась с запрещенным “Кузькиным”. Спектакль не удавалось отбить, и он беспокоил и ныл, как незаживающая рана. Повесть Абрамова была по своей силе равнозначна “Матрениному двору” Солженицына, и в театре имелась настоящая трагическая актриса. И как выяснилось позже – две. Добавили еще один рассказ Абрамова, и выстроилась судьба двух деревенских женщин. Вернее – трех: еще дочь Пелагея. Три поколения. В “Деревянных конях” – великая терпеливица Василиса. Такое замечательное свойство русских женщин. И противоположный характер: тоже человек безграничного терпения, но в свой смертный час она, все осознав, восстает. Тогда на «Таганке», кроме идеи литературной, было еще важно, кому из актеров “это” по силам».

И возникал следующий извечный вопрос: как? Как именно это сделать на сцене? К тому времени уже были и «Зори», и «Мать», и «Живой», и «Час пик», и «Товарищ, верь!..» – то есть проза. Пройден целый период активного, живого, «тотального», как определял Давид, театра.

«Деревянные кони» – фактура крестьянского быта. Боровскому, таким образом, пригодился опыт работы над «Живым»: деревенский быт на сцене можно (и интереснее всего) решать средствами условного театра. «Вспомните, – говорил он, – советский театр 20—30-х годов. Средства выражения самого театра были настолько могучи, язык его настолько ярок, что уже не имела значения реальная связь персонажей с бытовой средой. Их средой становился театр. Театр открытой формы, который не скрывает свою театральную природу, а, наоборот, ею демонстративно пользуется».

У Абрамова горожанин приезжает в глухую деревню и на все смотрит со своей городской точки зрения. Описывает «живую» домашнюю утварь, будто экспонаты в музее. Собственно, так и зритель в городском театре смотрит на тот же быт, ту же утварь. Но каким образом все это передать сценически?

«Родился я на море, – так начинал Давид рассказ о своих размышлениях о том, как ему виделась работа над сценическим воплощением абрамовской прозы. – На Черном. Но люблю речку. И отдыхаю по-настоящему только на реке. На лодке или в палатке. А гигантская, за горизонт, вода – для меня слишком тревожна. В лето, которым я занимался “Конями”, так сложилось: друзья, дети, нужно было ехать к морю. И мы нашли деревню на море. На юге Украины. Не север, конечно, как у Абрамова, но крестьянская жизнь и труд везде один. И как-то гуляя по полю, я напоролся на валявшуюся борону. Она, как водится, ржавая, забытая, увязла в земле. Орудие крестьянского труда. Я поднял борону и обомлел, осознав, сколь мощной выразительной силой она обладает. Из этой брошенной бороны исходил могучий и такой многогранный смысл. Острые клыки устремились на меня. Как средневековое орудие пыток. Жуть. Мгновенно возникла картина ареста из “Деревянных коней”. Главная идея Василисы – труд на земле – обернулась для нее трагедией. Это была счастливая – в прямом и переносном тоже смысле – находка. Понадобилось всего несколько минут, чтобы додумать остальное. Меня тут же потянуло домой, в мастерскую. Спустя месяца два за две бутылки водки мы свезли из подмосковного колхоза необходимое для спектакля количество борон.

Повешенные на зубья бороны кружевные занавески и поставленный на широкую доску цветочный горшок с геранью превращались в окно деревенского дома. Положенные на зубья полки с выпеченным хлебом становились пекарней. Когда милиция врывалась в дом Василисы, с окна сдергивались занавески, сбрасывалась утварь домашнего музея и борона оборачивалась тюрьмой. Предмет же не исчерпывается тем, что он сам по себе значит. Это важно. Но необходимо найти его продолжение, его театральную жизнь, обнаружить у него еще два, три, десять разных значений…

К сожалению, потом сцену ареста играть было запрещено. А именно в ней бороны так монтировались, что человек оказывался за ними как за решетками».

На обсуждении постановки в Главном управлении культуры Исполкома Моссовета 8 апреля 1974 года чиновник по имени Владимир Розов, сославшись на «наше мнение», назвал «обязательным» исправление «того момента, когда борона становится тюрьмой». И потрясающе объяснил «наше мнение»: «Этот прием, к сожалению, в дальнейшем дает неправильный акцент… Все омрачается».

«Я, – сказал на обсуждении Федор Абрамов, – хотел бы воздать должное нашему талантливому художнику: да, на время бороны превращаются в решетку, но ведь… люди исправляют это… и начинается снова жизнь,… как это было в истории».

Когда сценическая идея в макете была утверждена и оставалось лишь ее реализовать, Боровский поехал на север в Вологодскую область для приобретения подлинной утвари. В театре ему выдали наличные деньги, чтобы он мог там расплачиваться. С ним поехал («вдвоем веселее и легче») таганковский режиссер, помощник Любимова Ефим Кучер. Давид вспоминал об этой поездке: «Зима. Чистый, чистый белый снег. Тишина. Переходим от одной избы в другую, спрашиваю: “Есть ли у вас пестери (плетенная из лыка корзина, короб. – А. Г.), что-нибудь из бересты, утварь, которую вы собираетесь выбросить”. В первых же избах я почувствовал, что нас подозревают в каком-то тайном умысле. Городской человек хитрый и знает свою выгоду. Купит за пять рублей, а продаст за тысячу. Действительно, какое-то время до этого дошлые горожане из Москвы скупали по дешевке иконы. Тогда, переступая порог, я стал предупреждать: иконы не покупаю. Пришлось придумать, что мы с телевидения, и если вы продадите вот этот урыльник (медный урыльник, из которого хозяин кур кормил), то увидите его по телевизору. Все равно, к сожалению, приходилось хитрить. Люди были очень подозрительны. Их и в самом деле обманывали».

То, что интересовало Боровского, крестьяне обычно сжигали. Даже существовал какой-то день в году, когда все, что прохудилось или стало ненужным, уничтожали. Чтобы не захламляться. И визитерам московским часто говорили: «Э, где вы раньше были, мы уже все сожгли». Особенно то, что Боровскому и нужно было в первую очередь, – поделки из бересты и лыка. И тем не менее к концу недели Боровский и Кучер уже обладали пятью мешками сокровищ! Им предлагали даже ткацкий станок, но не было возможности довезти его.

«Я, – рассказывал Давид о еще одной странности, – долго уговаривал одного мужика продать мне пестерь за пятерку. А он твердил: “Мне не нужна твоя пятерка, ты выставь бутылку” – “Да ты пойди и за мою пятерку купи себе бутылку” – “Нет, я пестерь не продаю, но за бутылку отдам” – “Да какая же разница?!” Так и не смогли договориться. Пришлось идти в продмаг, который, конечно, оказался закрытым, искать Клаву, где она живет, чтобы открыла. Еще было время, когда все в таких “торговых точках” было забито водкой. После этого случая мы стали носить “горючее” с собой: за бутылку я покупал как за валюту. За пятерку отдать вещь было вроде бы дешево, а за бутылку – нормально».

Мешки всё заполнялись и заполнялись. Иногда приходилось пить при совершении сделки, и под воздействием водки люди начинали открывать сундуки: «Да бери что хочешь». В результате Зинаида Славина в «Конях» была одета в замечательные подлинные вещи.

До Вологды таганские гости добирались поездом, потом до Москвы – самолетом. Набралось большое количество мешков. Хорошо, что были вдвоем. В одиночку с таким «уловом» не справиться.

* * *

О том, что происходило в театре, когда было объявлено о разрешении постановки «Мастера и Маргариты», в деталях рассказывал Иван Дыховичный. В работе хотели участвовать все. «Для артистов, – говорил Дыховичный, – этот материал вообще является наркотическим: все женщины всегда хотят играть Маргариту, а все мужчины – Воланда и Кота».

Но Любимов тогда уехал в Италию ставить оперу, актеры остались одни. И большая их часть решила, что репетировать без него нет смысла: все равно он все забракует. Но часть труппы, включая Дыховичного, решила все же попробовать что-то сделать.

«Когда вернулся Любимов, – рассказывал Дыховичный, – он, вся труппа и Давид Боровский, который был душой нашего театра, пришли в верхний буфет смотреть, что мы там сотворили. Поскольку никто не знал, что мы сделали, реакция была совершенно живая: хохот. И Боровский, у которого абсолютная театральная интуиция, сказал Любимову: “Вы понимаете, что это такое?!”

У Давида для спектакля возникла идея сценографического самоцитирования. Он нашел такой выход: на сцене появились кубики азбуки из “Послушайте!” (буквы “Х” и “В” и знак Воланда – “V”); плаха с двумя топорами из “Пугачева” – для королевы на “Балу ста королей”; золотая резная рама с парчовой занавеской из “Тартюфа”, где она служила для куклы “Король Солнца”, а в “Мастере и Маргарите” – для Понтия Пилата и в сцене “Бала” – для Воланда – наблюдателя; грубо сбитый гроб, взятый из “Гамлета”, – из него, поставленного вертикально и развернутого на публику, выскакивали мертвецы-убийцы и извивались, подлизываясь к королеве; сидя на нем, Воланд потом будет подводить итоги “Бала” и расспрашивать Маргариту о ее нуждах-пожеланиях; трибуна из запрещенного к показу “Живого”; маятник из “Часа пик” и занавес из “Гамлета”».

Не только сценографические элементы из прежних спектаклей использовались, но и музыка (Эдисона Денисова, Дмитрия Шостаковича, Альфреда Шнитке, Луиджи Ноно, Юрия Буцко), уже звучавшая в Театре на Таганке. Сценографию к «общему знаменателю» привел Давид Боровский, музыку – Эдисон Денисов.

После одной из репетиций Давид предложил Любимову неожиданный ход: чтобы Смехов сыграл и роль Воланда, которую он играл блестяще, и роль Иешуа. Любимов подумал и отказался от этого. Даже пробовать не стал. Хотя, как говорит Вениамин Смехов, «где-то кто-то сказал, что голосом и манерами я – Сатана, но глаза мои отдают тоской Иешуа».

Через семь с половиной недель после премьеры «Мастера…» Николай Потапов разразился в «Правде» статьей под названием «“Сеанс черной магии” на Таганке», которую и по сей день принято почему-то считать «разгромной». Ничего, на мой взгляд, разгромного в ней не было. Более того, статья эта, полагаю, стала составной частью неожиданного для всех разрешения на постановку спектакля – фактически безо всяких условий и привычного (и даже обязательного) для «Таганки» послерепетиционного запрета на показ или – в лучшем случае – «работы над ошибками» с учетом десятков сделанных всевозможными приемными комиссиями замечаний.

Знаменитый кардиолог, академик Владимир Бураковский, собиравший коллекцию всего, что имело отношение к роману Булгакова (на всех языках), говорил Смехову, что «этот Потапов показал зубы, но спрятал их, когда дошел до Пилата и Воланда. Обратите внимание, как почтительно прошелся по обоим исполнителям, а про вашу сцену “рукописи не горят” вообще пропел романс, чего в “Правде” отродясь не было!»

Писатель и театральный критик Александр Гершкович, эмигрировавший из СССР в 1981 году, считал, что эта статья, инспирированная, разумеется, ЦК КПСС (кто еще мог в СССР давать указание «Правде»?), стала сигналом «к замалчиванию самого существования театра».

Упоминаний о Театре на Таганке в советской газетной и журнальной периодике в период 1978–1982 годов действительно не было. Даже в правдинской мини-афише театральной жизни в Москве, регулярно публиковавшейся на последней полосе газеты, – что, когда и где посмотреть – «Таганку» упоминать перестали.

Если Юрий Петрович это обстоятельство переживал, то Давида оно не угнетало. По очень простой причине: он в то время, следуя завету профессора Преображенского, не читал газет. Исключение делал только для «Советского спорта», киевской «Спортивной газеты» (когда приезжал в Киев) и для еженедельника «Футбол – хоккей».

Кто оформлял «Мастера и Маргариту»? Судя по тому, как это преподносит Любимов в предисловии к опубликованной им в Лондоне в 1985 году под своим (только под своим) именем «Сценической адаптации “Мастера и Маргариты”, – он. «Я, – сообщил Юрий Петрович, – взял куски старых декораций, занавес Гамлета… крыльцо из “Обмена” Ю. Трифонова, маятник-часы (из «Часа пик»)… трибуну из бедного запрещенного “Живого”… кубики из спектакля о Маяковском “Послушайте”… золотую раму от Мольера “Тартюф”… И так мы обошлись без советских денег».

Более того, в своей книге «Во фронтовой культбригаде» Любимов написал: «…сказали, что финансировать такой спектакль не будут. А я сказал: “И не надо, я все из старых декораций делаю”». Любимов, стоит заметить, призывал актеров бороться с ячеством – «это ваше актерское ячество, бесконечное “я, я, я”» – на репетициях. А потом у Юрия Петровича – ячество не актерское…

«Таганке» на постановку «Мастера…» тогда не выделили из бюджета ни копейки. Но и нельзя не вспомнить и даже – в новейшие времена – не изумиться, что разрешение на «Мастера и Маргариту» было выдано властями без всяких условий. Не было ни одного предпремьерного замечания, ни одного солдафонского требования «Переделать!», ни одной попытки остановить спектакль. Давид, да и не только он, объяснял это, улыбаясь, проделками Воланда. Известно, что, когда перед Еленой Сергеевной Булгаковой положили на стол журнал «Москва» (№ 11, 1966 год) с первой частью «Мастера и Маргариты», она, взглянув на имя автора и название романа, произнесла: «Это штучки Воланда».

Правда, власти разрешили спектакль только с третьего раза: в 1967 году после выхода романа в двух номерах «Москвы» отказали; отказали и в 1973-м: Любимов хотел подгадать постановку к десятилетнему юбилею Театра на Таганке, который, как говорил писатель Юрий Карякин, «как никакой другой театр у нас, родствен булгаковскому произведению»; а в 1974-м вдруг позволили, не попросив ничего взамен.

Первая читка «Мастера и Маргариты» на «Таганке» прошла 6 января 1975 года. Прогон спектакля состоялся 9 марта 1977 года. Через девять дней постановку приняло Управление культуры города Москвы, а 6 апреля прошла премьера.

И не Любимов «взял куски старых декораций», а Боровский придумал задействовать детали из спектаклей таганского репертуара. Не только, причем, из тех, которые оформлял он сам, но и из тех, художниками которых были его коллеги. А придумав и сочинив несколько вариантов макета, Давид предложил уже разработанную им идею (в процессе подготовки спектакля она, разумеется, совершенствовалась) Юрию Петровичу.

Заместитель начальника театрального отдела Мосгоркультуры Илья Закшевер считал, что «Мастера и Маргариту» на Таганке торопились сделать раньше всех, а потому, дескать, Боровский предложил использовать – ради скорости – декорации из других спектаклей. На самом же деле идея «подбора» у Давида возникла, когда он узнал, что финансировать постановку не будут. «Выкручивайтесь сами», – сказали Любимову.

«Не дают – не надо! – отреагировал Боровский. – Давайте соберем декорации и костюмы из наших постановок». И Юрий Петрович с идеей Давида согласился, спросил разрешения у художников, работавших на тех спектаклях, вещи-метафоры из которых они с Давидом решили использовать в «Мастере и Маргарите», и сделал, как он говорил, подарок Булгакову в день его рождения.

Боровский, умно собрав на сцене элементы декораций, фактически стал капитаном «сборной художников», сценографические работы которых были использованы Давидом в работе над «Мастером и Маргаритой». В «команду» вошли Энар Стенберг с кубиками из «Послушайте!», Юрий Васильев с плахой и двумя топорами из «Пугачева», Михаил Аникст и Сергей Бархин с золотой расписной рамой с парчовой занавеской. Сам Боровский был «представлен» занавесом и деревянным гробом Офелии из «Гамлета», трибуной из «Живого» и маятником из «Часа пик».

Работая над «Мастером…», Боровский записал в блокноте стихотворение Ивана Бунина:

Да уж не будет, нет возврата

К тому, чем жили мы когда-то.

Потерь не счесть, не позабыть,

Пощечин от солдат Пилата

Ничем не смыть – и не простить,

Как не простить ни мук, ни крови,

Ни содроганий на кресте

Всех убиенных во Христе.

Как не принять грядущей нови

В ее отвратной наготе.

«Начиная с “Мастера и Маргариты”, – пишет Анатолий Смелянский, – в жизни таганской артели обозначилась странная и относительно короткая полоса. В политике “кнута и пряника”, которую столько лет вела власть, первая часть на какое-то время выпала. Любимова решили обкормить “пряниками”.

Разрешенный “Мастер…” оказался сигналом важных и не сразу осознанных перемен. Этот эффектный спектакль стал “товаром повышенного спроса”. Он начал таганковский “обмен”. Он поменял зрительный зал этого театра, поменял так, как меняют воду в бассейне. На место одной публики, которая родилась вместе с этим театром и была им соответствующим образом воспитана, постепенно пришла другая. Что послужило причиной этого: легендарная ли книга Булгакова, слух ли о том, что на “Таганке” “дают” голую актрису, – не знаю. Знаю другое: начиная с “Мастера и Маргариты’”, зал “Таганки” стала заполнять номенклатурная и торговая Москва, совбуржуазия и совзнать, в том числе и знать партийная. Уж они-то номера на ладони, занимая очередь в кассу с вечера, не рисовали.

“Таганку” “признали”, ходить сюда стало престижным. Власть почувствовала себя настолько устойчивой, что милостиво разрешила себя критиковать. Она даже смекнула некую выгоду от этого положения. Начиная с “Мастера и Маргариты” и вплоть до начала афганской войны и смерти Высоцкого спектакли театра стали “проходить” относительно легко.

В “Правде” Николай Потапов мог напечатать статью “‘Сеанс черной магии’ на Таганке” с попыткой идеологического внушения создателю “Мастера и Маргариты”. Но общий тон той статьи был несказанно любезен: Любимов именовался Мастером, то есть приравнивался к герою Булгакова, – высшей похвалы в нашем критическом лексиконе тех лет не было.

В октябре 1977 года руководитель “Таганки” удостоился ордена Трудового Красного Знамени (так же как и Ефремов). Брежнев вручал Ефремову награду самолично, “Таганка” по госранжиру была мельче, чем МХАТ, и орден вручал Василий Кузнецов, один из замов вождя. Постановщик “Гамлета” и “Обмена”, без выдумок обходившийся редко, потом расскажет, как старик шепнул ему в ухо во время церемонии: “Тут у нас некоторые предлагали дать тебе Боевого Красного Знамени”…»

Изменения качественного состава публики начались на «Таганке» после «Мастера и Маргариты». Приходить стали, по образному выражению Смехова, «те, кто все может, оставляя за порогом тех, кто хочет».

Если в первой части жизни театра, в который пришел Давид Боровский, происходило воссоединение духа актеров и зрителей, совпадали – чаще всего – их уровни, превращавшиеся в уровень коллективный, весьма высокий, то потом важнейшая составная часть театральной жизни, зрительская, стала разбавляться публикой случайной, во главе угла у которой стояли престиж, мода («Как, вы еще не были на “Таганке”?..») и возможности блата. Билеты в Театр на Таганке со второй, пожалуй, половины 1970-х годов вошли в один список дефицитных товаров вместе с дубленками, автомашинами, нормальной едой и привезенным из-за границы ширпотребом.

Друг Давида Боровского Борис Заборов, выдающийся художник, выступал – довольно резко – против переноса на сцену прозаических произведений, пусть даже и именуемых в афишах невинно «инсценировками, адаптацией, по мотивам…» Он считал, что не может быть сколько-нибудь «внятного оправдания вторжению театральной режиссуры в литературный жанр прозы», жанр единотворческий, не признающий, как и поэзия, живопись и музыкальная композиция, соавторства.

Заборова поражало бесцеремонное использование чужого, завершенного в своей форме произведения, структуру которого, дополняя его подчас, меняли режиссеры «с целью втиснуть в прокрустово ложе театрального размера и сценического времени».

«Вивисекции, – говорил Борис Заборов, – подвергаются, как правило, произведения больших писателей, давно умерших, которые не могут защитить свое имя, свое выстраданное, глубоко пережитое творение, в котором автор просеивал каждое слово через сито родного языка, как золотоискатель песок в поисках крупицы чистого золота: место этого слова в предложении, предложения в абзаце, абзаца в общей композиции… И так до последней запятой и точки в конце».

В качестве примера такой практики вторжения, которую художник называл «порочной», он в своей книге «То, что нельзя забыть» приводил спектакль «Мастер и Маргарита», пережитый Заборовым, как он говорил, «болезненно». Он считал, что режиссер должен был знать принципиальное неприятие Булгаковым чьего бы то ни было вмешательства в свои произведения и превращения их в иной жанр искусства.

Разумеется, Борис Заборов имел полное право на подобного рода суждения, чем-то, видимо, инсценировка «Мастера и Маргариты» на «Таганке» так его «достала» (впрочем, он говорил, что «примеров таких вторжений множество»), что вызвала такую резкость художника. Давид, можно сказать, основавший вместе с Любимовым «театр прозы», переубеждать друга, когда они с Заборовым касались этой темы, не стремился, не спорил с ним. Всего лишь напоминал не только о превращениях Михаилом Булгаковым своих романов в сценические постановки, но о переложенных Михаилом Афанасьевичем на язык сцены чужих произведений, таких гениальных, в частности, как «Мертвые души» Гоголя, «Война и мир» Толстого, «Дон Кихот» Сервантеса. И не вспоминал при этом Булгаков, конечно же, о том, что ни Гоголь, ни Толстой, ни Сервантес «не могут защитить свое имя, свое выстраданное, глубоко пережитое творение…».

Боровский первую свою работу на «Таганке», спектакль «Живой», сделал по потрясающему прозаическому произведению Бориса Можаева – повести «Из жизни Федора Кузькина». Ему ли не знать, чем Юрий Петрович объяснял появление на таганской сцене инсценировок романов и повестей: хороших пьес нет, а хорошей прозы очень много.

«Есть проза, – говорил Боровский Анатолию Смелянскому, – где достаточно большой метраж в диалогах, что вполне достаточно для театра. И существует главный соблазн прозы. Ведь пьеса – это уже формат ограничивающий, а роман – это свобода. Если, естественно, он переносится на сцену режиссерски. То есть ему, роману, ищется подобающее пространство, в котором на подмостках будет сыграна одна или несколько линий…»

А как быть с экранизациями великой прозы? Тоже ведь – «вторжение»…

Классика прозы вполне может восприниматься как новейшая мифология, и нет, наверное, ничего удивительного в том, что с ней поступают – в театре, в кино – точно так же, как, скажем, сами классики поступали в свое время с древнегреческой мифологией – интерпретировали в соответствии со своими представлениями о содержании интерпретируемого произведения.

* * *

В начале работы с Любимовым Боровский показывал режиссеру почти все им придуманное, чтобы продемонстрировать, сколько он мог сочинить. Потом, конечно, стал выбирать сам. Но тоже не всегда.

Например, «Дом на набережной». Никто тогда не мог понять (да и по сей день неясно), почему эта повесть, настоящая для тех времен бомба, была напечатана. В «Дружбе народов» № 1 за 1976 год. Коли напечатана, значит, было на то разрешение. Однако все библиотеки страны – от самой районной из районных до Ленинской – получили негласные указания, устные, на бумаге не зафиксированные, дабы не оставлять «следов», этот номер «Дружбы народов» читателям не выдавать.

Библиотекари, разумеется, своим (друзьям, родственникам, хорошим знакомым) этот номер выдавали, он же не в сейфе у них лежал. Страницы с «Домом…» фотографировали, и распространение повести продолжалось.

Поначалу Юрий Трифонов отдал «Дом на набережной» в «Новый мир», однако власти были категорически против публикации повести в этом журнале, не желая, по всей вероятности, возобновления интереса читателей к некогда исключительно популярному изданию.

По слухам, бродившим тогда в Москве, разрешение на публикацию в «Дружбе народов» ниспослал главный идеолог Михаил Суслов, будто бы сказавший, что в сталинские времена «мы все ходили по лезвию ножа». В «Дружбе народов» повесть, первоначальное название которой «Софийская набережная», пролежала перед тем, как ее отправили в цензуру, не сделавшую, стоит заметить, ни одной поправки, всего пять дней. Немыслимая для тех времен цифра.

Боровский писал о подготовке к работе над спектаклем:

«Несколько дней я гулял вокруг дома и во дворе.

Заходил в парадные.

Лифтеры были начеку. Подозрительность сохранилась и по наше время.

Серые стены с памятными гранитными досками знаменитых жильцов.

Даты смерти почти одинаковы: 37-й и 38-й годы.

Дом-надгробье.

Мрачный дом.

Мне оставались только стекла.

Тоже серые. Грязные. Давно не мытые.

Поверхность пыльного серого стекла, за которым – серые габардиновые люди…

Есть такие устойчивые понятия: «красный коммунизм», «коричневый нацизм».

Для меня 30-е годы – серые».

У Боровского получилось три идеи. Три разных макета. И все три чем-то художнику нравились. Каждую идею можно было развить. И все три макета он продемонстрировал Любимову.

«Но и он в тот раз, – вспоминал Давид, – не смог ни на одном остановиться. Сказал, мол, давай позовем Трифонова. Позвали. Юрий Валентинович после успеха “Обмена” полюбил наш театр, ему ведь прежде с театрами не везло. Я показал и ему все три варианта. Он выбрал тот, который сейчас идет. А на один вариант даже обиделся.

Он рассказал, что появилось достаточно много отрицательной критики на эту повесть. И где-то даже написали, что он, дескать, мстит за то, что его выселили из этого дома. Действительно, выселили: после ареста его отца семья “врага народа” не могла оставаться жить в таком доме.

Эти три идеи, три варианта, я открывал по очереди. Первый рифмовался с нашим “Обменом”. Точно, как в нем, на тех же самых местах, где стояла старая мебель начала века вперемешку с советской 20—30-х годов, я поставил новую импортную, которая была еще упакована. Только в одном лишь месте – упаковка разорвана, и виден один предмет из всего их множества. Все тогда возжелали иметь новую заграничную мебель. Записывались на “стенки”. Дежурили в очередях. Купить, вернее, достать (тогда редко говорили “купить”). Достать! Это казалось счастьем. И у меня, конечно же, был расчет на определенный рефлекс зрителей…

Причем, если осветить эти объемы, ящики нижним контровым светом, а передний свет убрать, вполне походило на силуэт города. И чтобы снять иллюзию, из-за этих “домов” выглянут пионеры: “Эх, хорошо в стране Советской жить…”

Именно в этом лабиринте герой повести Глебов встречает Шулепникова, и вместе с ним из памяти возникает конец 30-х годов, жильцы дома…

Это был, так сказать, вариант “бытовой”.

Следующий – пустая наша сцена. На планшете-земле мусор. Разбитые мебельные клетки. Упаковочные листы картона, бумаги. И ничего другого вроде бы и нет. Мусор. Но едва ты наступаешь на этот мусор – все шевелится, приходит в движение… Из бумажного вороха выкарабкивается пьяный: “Ты меня не узнал” – и так далее. Кто-то заметил красную тряпку, дернул, оказалось, что это лозунг. Потянули дальше, а в нем завернут профессор Ганчук. Мало того. Во мне все еще жил придуманный для пушкинского спектакля, но не использованный тогда трюк, когда из колодца вместо ожидаемого ведра с водой возникала хрустальная люстра. Среди мусора я поставил ящик с битым стеклом: такие встречаются у мебельных магазинов. По ящику ударили, раздался звук, стеклянный звон, и… взвилась из-под сцены целехонькая хрустальная люстра. Зажженная. Плюс патефонный вальс – атмосфера 30-х годов. И потом утесовская: “…московских окон негасимый свет…” Таким образом мусор превращается в мусор истории.

Последним я открыл макет со сплошным серым стеклом. Вот, мол, конструктивизм Иофана. Стекла давно не мытые. Сетки лифта. Стук его железных дверей, пугающий всех обитателей дома…

И Юрий Валентинович сразу сказал: “Этот, этот!” Любимов обрадовался: “Кончай рассуждать, все решено”. Я еще посопротивлялся. Мне конструкция со стеклом казалась громоздкой для нашего театра. Меня это смущало. Но раз Юрий Валентинович выбрал…

Значит, декорации одобрены режиссером и автором, запущены в производство. Любимов репетирует на сцене. А я каждый день пристаю: “Давайте сделаем мусор, это будет лучше”. Он не реагировал, но и я не отставал. Наконец он все-таки согласился попробовать.

В те времена он всегда был готов попробовать что-то азартное: любопытство. У нас тогда служил замечательнейший заведующий постановочной частью, Алексей Порай-Кошиц. Мы с ним целую неделю ездили по мебельным магазинам и свалкам. Собирали натюрморт-инсталляцию. Всё приготовили. И ящик с битым стеклом, и хрустальную люстру (взяли напрокат).

Договорились с Ю. П. – завтра репетируем новый вариант. Антипов завернулся в мятую бумагу. Сабинин в старый лозунг. Когда оживал мусор, получалось очень выразительно. Любимов честно отнесся к пробе, без предубеждения. Целый день занимались. Артисты увлеклись тоже. Особенно удачной вышла сцена со стеклом и люстрой. Меня спрашивают: “А что дальше?” А дальше я не знал. Это была только тропинка, по которой предлагалось идти. Актеры стали просить Любимова: давайте, пускай так и будет. Мы, мол, не можем играть за стеклом, как в аквариуме…

Мне казалось, что идея с мусором дает огромные возможности. Все прошлое шелестит под ветром на городской свалке. Все перепутано: время, вещи, люди. Все превратилось в мусор.

Я не против того, что получилось на сцене. Мне даже удалось усилить, развить серый цвет: на фоне серого стекла и за стеклом – одетые в серое люди. 30—40-е – торжество серого. И все-таки…

Когда мы через полгода после “Дома” оказались с Любимовым в Милане и смотрели новый спектакль у Стрелера “Бурю” Стриндберга, там вся сцена была отгорожена стеклянной стеной. Любимов сразу: “Когда сделан спектакль?» Оказалось, только что. Он успокоился: у нас – раньше”».

Феномен многих таганковских спектаклей – в сценографии Боровского, фактически срежиссировавшего постановки. «Дом на набережной» Юрия Трифонова в этом плане исключением не стал.

Сначала Давид придумал подвал мебельного магазина с навсегда зачехленными целлофаном предметами.

«А потом, – вспоминает Вениамин Смехов, игравший Вадима Глебова по прозвищу «Батон», – родилось иное, более боровское: гигантское, пыльное и многооконное Зазеркалье, а перед вами – аквариум Прошлого, в котором странно передвигаются, соединяются, приближаются к окнам и “оживают” голосами призраки памяти Глебова, героя повести. Между этим “миром теней прошлого” и зрительным сегодняшним залом – узкий проход, промежуток Глебова. Жесткий, “промежуточный” “островок безопасности”! Сквозь давно не мытые окна аквариума на нас поглядывало наше прошлое.

Давид до минимума сжал пространство, теснота в котором вынуждала артистов с трудом разминаться друг с другом, задевать иногда зрителей, сидевших на крайних креслах, использовать проход в партере, и эта сжатость и теснота создавали такую атмосферу в этом спектакле, которая, по наблюдению побывавшего на репетиции Александра Гершковича, становилась причиной “почти физической неприязни к дому на набережной с его нелепым витринным размахом для тех, кто живет в нем, и барским пренебрежением к тем, кто остался за его пределами”».

Трифонов поддержал новую идею Боровского, объяснившего, что зачехленные предметы хороши для одного-двух эпизодов, а стена с окнами – сильнее по эмоциям и возможностям. Она – цельная конструкция картинки калейдоскопа, волшебную трубку которого неведомая сила встряхивает по ходу действия несколько раз, предлагая необходимые перемены из разных лет жизни героев и страны.

Юрий Трифонов часто бывал на репетициях. После премьеры он с некоторым удивлением говорил театральному критику Константину Рудницкому:

«– Понимаешь, происходило что-то странное. Моя вещь оставалась моей вещью. По сути, в ней ничего не менялось. Но то, что я произносил как бы вполголоса – ты знаешь, я кричать не люблю, – почему-то получало шоковую ударность. Мои слова будто набирались курсивом. Одна реплика курсивом – как ожог, другая курсивом – еще ожог! – и, глядишь, уже все иначе звучит. Другой язык, более нервный, более хлесткий. Реплики те самые, люди те самые, положения те самые, но тон… Я думал, должно быть похоже на “Обмен”. Нет, совсем не похоже! И та проза моя, и эта моя, а спектакли разные. У Петровича каждая постановка – особый, замкнутый в себе мир, который он сверху донизу строит по новому чертежу. А почему такой именно чертеж – поди пойми. Как Сезанн: смотрит на пейзаж и находит в нем какую-то силовую геометрию, никому другому не видимую: эта линия выпирает вверх, эта тянет вниз, эта, наоборот, распирает всю картину вширь… Вроде я ничего подобного не писал, а он так видит, и все тут.

– Но ты спорил?

– Спорил только по мелочам. А в целом – нет, в целом я соглашался.

– Но в итоге тебе нравится?

– Что значит: нравится – не нравится? Я не могу об этом судить со стороны, как зритель. Я же тебе сказал: моя вещь. Неузнаваемая, но моя. Когда Смехов играет – моя целиком и полностью…»

Главную роль Димы Глебова в спектакле «Дом на набережной» в очередь исполняли два актера: Вениамин Смехов и Валерий Золотухин. По мнению Рудницкого, «Смехов выглядит интеллигентнее, играет жестче и потому оказывается ближе к авторскому замыслу, так что предпочтение, которое ему отдавал Трифонов, вполне обоснованно. Но есть свои козыри и у более обаятельного Золотухина: я бы сказал, он играет коварнее. У Смехова явственно видны, четко отмечены моменты, когда Дима Глебов кривит душой, идет на маленькие компромиссы, из которых потом получаются большие прегрешения. У Золотухина эти моменты лукаво смазаны, скрыты, роль течет плавно, безвольно, как река, на гладкой поверхности – никакой ряби. Там, где Смехов тоскливо задумывается, предчувствуя то ли беду, то ли вину, Золотухин беспечно улыбается, и ямочки на его щеках девически невинны».

Глава десятая

Шедевры «Таганки»

(окончание)

Любимов болел. Лежал дома. В пять утра раздался стук в дверь его квартиры. Первая реакция Каталин – за мужем пришли. Но дверь открыла. На пороге стоял бледный Боровский. К тому времени Юрий Петрович встал и вышел в прихожую в халате. Давид сказал: «Володя умер». И зарыдал.

Любимов оделся, и они поехали на Грузинскую. По дороге Давид произнес фразу, которую Юрий Петрович назвал «жестокой, но наиболее точной в эту скорбную минуту»: «Ну, вот и кончилась ваша многолетняя тяжба с актерами за Володю».

«Смерть Володи, – записал Боровский в дневнике, – многое изменила. Ю. П. осознал масштаб личности. Да и страсти в труппе улеглись, затихли».

В них, говорил Любимов об актерах, сидело это бесконечно советское «а мне?», «а почему ему можно, а мне нельзя?». «Да потому что, – в никуда отвечал Любимов, – ты – не он».

Давид говорил, что у Высоцкого, «который вырастал в огромную величину, была особая чувствительность…» На прощании с Высоцким в Театре на Таганке, окруженном десятками тысяч людей, без оповещения, по зову сердца пришедших в центр олимпийской Москвы, Давид забился в угол сцены, к подъемникам и не сводил глаз с гроба.

В последний год жизни Высоцкий почти не бывал в театре. По серьезному счету его на «Таганку» тянули три «магнита»: Гамлет, Лопахин и Давид Боровский.

Известна история времен французских гастролей «Таганки» в 1977 году. Артистов в Париже в театр «Трокадеро», где они играли, возили на автобусах. Совершенно не считалось удивительным, когда Высоцкий заходил в автобус, говорил всем: «Здравствуйте», а ему практически никто не отвечал. Отворачивались к окну. Однажды Высоцкий возмутился: «Ну, что вы молчите?»

У Любимова проскальзывали нотки снисходительности в отношении к Высоцкому. У коллег Высоцкого актерская ревность – к успеху, к славе. У Любимова – ревность режиссерская, самая, наверное, «безразмерная» из всех театральных ревностей.

И это – при подмеченной Вениамином Смеховым способности (способности – театральные люди соврать не дадут – редкой) режиссера Любимова сохранять независимость от Любимова-человека. Споры, обиды, конфликты, не говоря уже о «не так посмотрел», «не поздоровался», «не то сказал», на его решении при назначении на роль в подавляющем большинстве случаев не влияли.

Как-то Алла Демидова и Владимир Высоцкий решили поставить пьесу Теннесси Уильямса «Крик». В «Крик» ее переименовал автор. Прежде она называлась «Спектакль для двоих». Любимов насмешничал: «Эти две так называемые звезды взяли пьесу, написанную для двух бродвейских звезд…» Репетировали Демидова и Высоцкий, выступавший и в роли режиссера спектакля когда придется – специального времени и сцены им не давали. Они договорились с Боровским, и Давид им помогал.

«Во время прогона первого акта, – рассказывала Демидова, – в зале сидели только Боровский и его приятель, кинорежиссер “Ленфильма”, который к нему приехал в гости». Больше никто не захотел прийти и посмотреть на работу коллег, действительно звезд той “Таганки”. Демидова говорит, что «это не был бойкот. Это было просто равнодушие. Равнодушие к тому, что происходит у других».

Смерть Высоцкого – сигнал о закате той «Таганки», поворотный для театра. Слабый сигнал, как всегда самый первый, но – сигнал. Давид почувствовал это раньше других. Почувствовал и Любимов, которому благодаря начавшейся работе над спектаклем о Высоцком в какой-то степени удалось вновь сплотить труппу. Правда, как потом выяснилось, на очень короткий период – до фактического запрета сразу двух важных постановок. Сначала «Высоцкого», а затем «Бориса Годунова». Анатолий Смелянский полагает, что «разрешенное диссидентство как способ театральной жизни больше не работало».

Любимов еще в октябре 1981 года на разборе проведенной репетиции «Высоцкого» сказал: «Я не считаю возможным существование театра и себя вне этого спектакля… Я бы лицемерил, если бы сказал, что легко покину эти стены. Но я твердо решил для себя: если этого спектакля не будет, я не считаю возможным прийти в театр и начать репетиции другого спектакля».

Разве не намек на возможное невозвращение в сентябре 1983 года из Лондона?..

Если Любимов выходил из себя или же его из себя выводили артисты, в частности Высоцкий, он мог разразиться гневным монологом, в котором не зашифрованная, а реальная угроза («если он – Высоцкий – не ляжет в больницу, я выгоню его из театра за пьянство и сделаю так, что он никогда не будет сниматься…»), сверхжесткая оценка («подумаешь, сочинил пять хороших песен, ну и что? Затопчут под забор, пройдут мимо и забудут эти пять песен…») и жалоба («меня бьют с двух сторон – с одной стороны реакционное чиновничество, с другой – господа артисты своей разболтанностью…»)

Когда Любимову предлагали выгнать из театра любого актера, замеченного в пьянстве, он только руками разводил и – растерянно: «Тогда не было бы и Качалова, и Москвина… половины, да нет – всего Художественного театра, они закладывали ох как…»

Примерно о том же, но другими словами говорил руководивший в Киеве Театром имени Ивана Франко, Гнат Петрович Юра. Когда у него спросили, почему же он дает роли артисту, который мало того что выпивает, так еще и ругает его на всех собраниях, Юра ответил: «Вiн ворог менi, але ж я не ворог собi» Давид говорил, что ему повезло знать лично Гната Петровича, который, по словам Боровского, «был невероятно демократичен: «В театре это вообще очень сложно. Считается, что авторитарность если где-то допустима, то только в театре».

Можно сколь угодно много приписывать Любимову сказанное о Высоцком, большей частью выдуманное теми, кто осуждал режиссера за «мягкотелость» по отношению к «своему любимчику» («честный склероз», по выражению Вениамина Смехова, охватил все честившие Высоцкого головы потом. «Какими все стали умницами и друзьями…»). В сухом же остатке – касательно отношения к артисту Юрия Петровича, которого раздражала – это было заметно – независимость поэта, – его монолог перед «Гамлетом» в Марселе.

На гастролях во Франции, куда власти советские не разрешили вывезти сверхпопулярный тогда в СССР спектакль «Мастер и Маргарита» (что позволило французам подначивать: «Что хорошо для Москвы, плохо для Парижа?»), Высоцкий загулял. Любимов организовал две «спецгруппы» для поиска исчезнувшего из гостиницы артиста, которому на следующий день предстояло выйти на сцену в роли Гамлета. Боровский вошел в состав группы, которую возглавлял Юрий Петрович. Их рейд по злачным марсельским местам обнаружил Высоцкого в ресторане и переместил артиста в отель.

Утром он отлеживался в своем номере, но никто не мог и франка поставить на то, что вечером «Гамлет» состоится.

На подмогу Любимов вызвал Марину Влади и после обеда собрал на разговор всех – на, как выразился режиссер Александр Вилькин, «специнструктаж».

«Ваш коллега Владимир Семенович Высоцкий, – произнес Любимов, – болен. Вся ответственность за сегодняшний спектакль ложится на каждого из вас лично и на весь коллектив в целом. Я с себя ответственности тоже, естественно, не снимаю. Причину происшедшего я сейчас ни с кем обсуждать не намерен. В Москве к этому вопросу я еще вернусь. Прошу твердо усвоить: Владимир Семенович болен. Сейчас у него в номере врач. Надеюсь, ничего страшного. Наверное, пищевое отравление. Просто пищевое отравление и ничего больше. Я уже вызвал Марину, она с минуты на минуту будет здесь и привезет все необходимые лекарства. Володя встанет и будет играть спектакль. Как спортсмен. Вы его знаете. Он мужественный человек. Это же ваш товарищ. Он выйдет на сцену и все сыграет. Прошу внимания! В том случае, если ему на сцене станет плохо или нехорошо…»

Любимов, по свидетельству Вилькина, на секунду запнулся. Ему, наверное, не понравился этот оборот «плохо или нехорошо», и в этот момент каждый из таганцев, наверное, первый раз в жизни, всей своей актерской психофизикой ощутил – что же это такое – мертвая тишина. А Юрий Петрович продолжал:

«– Вы, Станислав, – обратился он к одному из рабочих сцены, физически очень крепкому человеку, который играл в спектакле охрану короля, – так вот, вы, Стас, подхватите его на руки и унесете за кулисы.

Тот от ужаса, казалось, в этот момент окаменел.

– Тогда вы, Смехов, спросите у Гертруды – “Что с принцем?” А вы, Демидова, ответите вашему мужу Клавдию: “Обморок простой!”

И тут в абсолютной тишине прозвучал голос одной из актрис, закончившей шекспировскую строчку:

– …При виде крови?

В любой другой ситуации общее перенапряжение, конечно, разрешилось бы взрывом гомерического хохота. Тем более что эта импульсивно вырвавшаяся подсказка прозвучала из лучших побуждений от одной из основоположниц театра. Но никто даже не улыбнулся. Всем стало ясно, что “стрелочник” найден!

– С вами, Кузнецова, я поговорю в Москве, – продолжал мэтр. – Поверьте, что я знаю текст этой пьесы не хуже вас. Я продолжаю. Вы, Стас, отнесете или лучше поможете дойти Володе за кулисы. Там будет стоять наготове врач. Ему сделают укол. И он снова выйдет на сцену и продолжит спектакль. Как спортсмен! Всем понятно?

Театр молчал.

– Я спрашиваю, у кого есть вопросы?

Театр молчал.

– Ни у кого нет вопросов? Что, Межевич, вы хотите спросить? – обратился Юрий Петрович к одному из актеров-музыкантов.

Дима Межевич, человек удивительной скромности, молчун и вообще как бы не от мира сего, вдруг неожиданно громко спросил:

– Ну а если Владимир Семенович после укола не сможет выйти, что тогда?

Юрий Петрович вначале, кажется, даже не понял вопроса:

– Что значит – не сможет выйти? Ах, ну да… Ну а если он не сможет выйти на сцену, тогда… Ну а если он не сможет выйти на сцену, объявим вынужденный антракт и будем играть класс-концерт. Прошу всех иметь на этот случай вечерние костюмы. Вот что, господа. Вы все взрослые люди, и я ничего не буду объяснять. Сейчас вам идти на сцену. Врачи очень боятся: Володя ужасно ослаблен. Надо быть готовым и надо быть людьми. Советую вам забыть свое личное и видеть ситуацию с расстояния. Высоцкий – не просто артист. Если бы он был просто артист – я бы не стал тратить столько нервов и сил… Это особые люди – поэты. Мы сделали все, чтобы риск уменьшить. И врачи здесь, и Марина прилетела… Вот наш Стас Брытков, он могучий мужик, я его одел в такой же свитер, он как бы из стражи короля… и если что, не дай Бог… Стас появляется, берет принца на руки и быстро уносит со сцены, а король должен скомандовать, и ты, Вениамин, и в гневе сымпровизируешь… в размере Шекспира: “Опять ты, принц, валяешь дурака? А ну-ка, стража! Забрать его…” И так далее… ну ты сам по ходу сообразишь… И всех прошу быть как никогда внимательными… Надо, братцы, уметь беречь друг друга… Ну, идите на сцену… С Богом, дорогие мои…»

Боровский говорил, что такого «Гамлета» никто никогда не видел: «Во всех спектаклях Высоцкий играл Гамлета превосходно, но так, как в Марселе!.. Разве только еще в конце мая 1980 года в Варшаве, за два месяца до смерти».

Давид вспоминал, как после «варшавского “Гамлета”» за кулисы пришел друг Высоцкого Даниэль Ольбрыхский, и все большой компанией отправились ужинать. «Они с Володей, совершенно обессиленным, – говорил Давид, – шли передо мной, и я слышал, как Ольбрыхский, который, кстати, сам играл Гамлета у Ханушкевича (в Национальном театре в Варшаве в 1970 году у Адама Ханушкевича. – А. Г.), говорил ему: “Ты вообще понимаешь, что сегодня случилось? Зал встал!!! А в Польше зал не встает”».

Через несколько дней после похорон Высоцкого, 1 августа 1980 года, Любимов пригласил на разговор группу ведущих артистов и Боровского и сказал им, в частности: «В театре есть спектакли о Пушкине, о Маяковском, о Есенине, о военных поэтах, о современных поэтах, и поэтому считаем своей обязанностью сделать спектакль о Высоцком… Нужно сделать спектакль о поэте, который жил среди нас и который не был оценен при жизни. Надо, чтобы все поняли, что он был отличным поэтом… Я буду думать над спектаклем все лето. Вместе с Боровским мы решим его пространственно».

Давид считал, что, поскольку «по-горячему возникла театральная идея и во многом имела значение недавность события», контрходом можно было бы сделать другой спектакль – «Нашим был Володя». Любимов – утвердительно («Мы так и назовем») – предлагал назвать спектакль «Москва прощается с поэтом». Давид, уже погружаясь в предстоящее сценическое пространство, напомнил Любимову о том, как Юрий Петрович хотел сделать моноспектакль Высоцкого о войне и даже провел несколько репетиций.

3 августа собирался художественный совет театра, обсуждали спектакль, а каждодневная работа над ним началась 14 мая 1981 года. Андропов разрешил показать спектакль в годовщину смерти Высоцкого, но представить его не как спектакль, а как вечер памяти Высоцкого.

Уму непостижимо (это, однако, взгляд из дня сегодняшнего): спектакль о поэте, об актере вызвал бешеную волну неприятия со стороны организаций, должных, казалось бы, заниматься своими делами, решать непосредственные – по своему профилю – задачи, – ЦК КПСС, МГК КПСС, КГБ СССР, Министерство культуры…

Боровский начал работать над макетом, когда еще не существовало ни текста, ни композиционного решения. Никому вообще не было ясно, как делать такой спектакль. Давид рассказывал, что Высоцкий в его постоянной борьбе с цензурой за концерты, которые то и дело запрещались, давно предлагал Любимову поставить спектакль, в котором он был бы на сцене один (на «Таганке» такие поэтические представления игрались обычно в десять вечера). Тогда его песни получили бы цензуру, и Высоцкий смог бы исполнять их всюду на законном основании.

«Думая о таком спектакле, – говорил Боровский, – я из его стихов и песен, в основном песен, вычленил идею, которую довольно легко было осуществить. “Казенный дом и дальняя дорога” – вот основной ее смысл. Казенный дом – тюрьма, зона. Дальняя дорога – поезд, “столыпинские” вагоны. Россияне, как нас теперь называют, либо отсидели и возвращаются, либо со временем “сядут”. Perpetuum mobile. Вечное движение. В дороге встречаются разные типы, характеры, о которых Высоцкий, как никто, знал и умел о них рассказывать и их показывать. Замечено, человек легче раскрывается перед случайными попутчиками. Значит, в такой сценической ситуации все могло бы прозвучать вполне органично».

Давид говорил, что «решение было очень простым», и вспоминал, как подобную динамическую идею он опробовал в Милане в опере Луиджи Ноно: «На два параллельных штанкета можно закрепить деревянные щиты в определенной системе и ритме. Щиты по размеру сближены, а по природе разные: просто доски, кузовные борта, двери парадных входов, распиленная створка теплушки, спальные полки общих вагонов (Боровский с Алексеем Порай-Кощицем, тогдашним заведующим постановочной частью театра, специально ездили все это добывать на товарную станцию. – А. Г.) и т. д. И покачиваются, покачиваются… Словом, такой двухуровневый модуль. Вот тогда-то мы сделали и опробовали такую установку, и Володя в выходной день театра приступил к репетициям. Правда, он часто уезжал, и было их всего три-четыре, не больше. Система ему показалась удобной: прыгая с полки на полку, он переходил от одного своего персонажа к другому. Да, забыл, были еще банные полки, где он “Баньку” пел. Один раз пришел Любимов, хотя по средам в театре обычно его не бывало. Но мы не торопились ему показывать. Когда же после смерти Высоцкого возникла мысль о спектакле, я напомнил Любимову старую идею про “казенный дом и дальнюю дорогу”. И он такой вариант принял, его-то мы тогда и построили. Мне до сих пор эта идея нравится: “В холода, в холода, от насиженных мест”…»

Так что декорация была практически готова, но Боровский, придумавший четыре решения для этого спектакля, продолжал для себя что-то пробовать. И появилась идея, которая показалась ему интереснее. «И родилась она, – рассказывал он Римме Кречетовой, – как-то мгновенно. Я вошел в зрительный зал… Знаете, ряды партера укрывают светлыми чехлами и за час до пуска зрителей их снимают. Так вот, я вошел в тот момент, когда билетеры стаскивали чехлы. Белая ткань скользила по рядам. Порай-Кошиц, зашел ко мне в мастерскую, увидел, что я делаю, и тоже признал, что это лучше, интереснее. А скажите, много ли завпостов или, как они теперь значатся, технических директоров, которые строят одну декорацию и поддерживают художника с совершенно другой идеей? Вот то-то! Было лето 1981 года. Театр – в отпуске. Как только откроется сезон, должна начаться работа над спектаклем в готовой установке».

Установку, оговоренную с Любимовым, продолжали строить, но одновременно Боровский делал макет новой идеи. Он вспоминал, что на «Таганке» тогда было «особенное время». После смерти Высоцкого кризис, уже наметившийся в театре, был как будто преодолен. Все опять сблизились, артисты перестали ссориться, забылись старые счеты: «Вернулась, словом, прежняя атмосфера, когда каждый не по службе, а лично вовлечен в дело». Спектакль «Высоцкий», как никакой другой, сочинялся всем театром. Готовясь к спектаклю, его создатели – режиссер, художник, артисты – прослушивали десятки пленок, отбирали материал. Приходили друзья театра и друзья Высоцкого, все вместе размышляли, как рассказать о нем, о его судьбе. Сделать это было очень непросто: слишком все близко, личностно. Когда Любимов вернулся из отпуска и спросил Боровского, готовы ли декорации, Давид сказал, что «монтировка через два дня, но вообще-то есть другая идея». И показал режиссеру новый вариант.

«Все, кто находился в этот момент в моей мастерской, – рассказывал Давид, – пришли в состояние какого-то возбуждения. Прошло несколько дней. Любимов созвал ведущих артистов, занятых в “Высоцком”, я принес макет. В лучшие свои времена, приступая к работе, Любимов в самом начале показывал артистам макет и рассказывал о будущем спектакле, стараясь заразить их формой, постановочной идеей. Чтобы они сразу же поняли, что именно затевается и в каком пространстве предстоит играть. Я снял заслонку с макета, и как обычно, Любимов стал объяснять идею. А в то же самое время Алеша Порай-Кошиц монтировал на сцене ту, первую декорацию, которая вся уже была сделана. Любимов сказал: “Сейчас на сцене другая декорация, но в спектакле будет эта”. Редчайший случай. Такое мог себе позволить театр, когда в нем нормальная творческая жизнь. Объявили перерыв, мы пошли в зал, показывать Любимову декорацию, которой не будет. Посмотрели: “Неплохо, но новая идея лучше”. И все размонтировали».

Спектакль «Владимир Высоцкий», построенный как парафраз из «Гамлета», Любимов называл «“Гамлетом” без Гамлета». Для «“Гамлета” без Гамлета» Боровский придумал еще один самодвижущийся «занавес нашей жизни» – занавес из кресел с саваном: он помогал помянуть на сцене Высоцкого актерами, выходившими с ним на нее полтора десятка лет.

Креслами по просьбе Боровского занимался заместитель директора Театра на Таганке. На третий день поисков он позвонил Давиду и попросил приехать в Сокольники, в Дом культуры имени Русакова. Как только Боровский увидел эти старые, откидывающиеся, хлопающие киношные кресла, он сказал: «То, что нужно». «Таганка» купила клубу абсолютно новые кресла взамен.

Дом культуры имени Русакова был построен по проекту архитектора Константина Мельникова. Архитекторы тогда, на стыке 1920—1930-х годов, проектировали не только здания, но и «сочиняли» все, что должно было быть внутри.

Алла Михайлова, вспоминая, что «Мельников – неповторимый российский конструктивист», говорила: «А на конструктивизм у Боровского особый глаз и нюх, и стулья эти являются стилевой родней общему конструктивному решению спектакля. Имеют продуктивное ассоциативное поле, одарены способностью выражать необходимые состояния. Не сами по себе, конечно, но в сочетании с движением конструкции, с положением холщового покрывала, с действием актеров, с музыкой, темой, настроением каждой песни». С принципами конструктивизма Боровский поступил так, как и должен был поступить талантливый творческий человек. Изучил, впитал, переосмыслил, развил.

Минимальными средствами оказалось возможным внушить состояние тревоги или покоя, навеять ощущение свободы или заточения, вызвать образы, города, дороги, степи, вагон, тюрьму, деревенскую баньку, распахнутые окна…

Шесть рядов по одиннадцать пронумерованных стульев в каждом из старого кинозала («послевоенной киношкой» называл их Давид) с наброшенным на них холщовым полотнищем – прямоугольник в размер зеркала таганской сцены (как и занавес в «Гамлете»), снизу сбитый деревянными рейками, продолжение осиротевшего зрительного зала, который никогда уже не увидит и не услышит Высоцкого, то летел под колосники, то кренился, то менял ракурс. Вел себя иногда, как занавес в «Гамлете», рифмовался с «Гамлетом». Там – Высоцкий, здесь – о Высоцком. Боровский хотел, чтобы зафиксированный специальными приспособлениями монолит прямоугольника следовал по маршруту гамлетовского занавеса в гамлетовских сценах, но технически это сделать не удалось.

Актеры поначалу идею не приняли. Но потом им стало понятно, что прямоугольник из кресел расширяет их возможности при исполнении песен и стихов Высоцкого.

Над спектаклем, посвященным памяти Высоцкого, театр работал до середины июня 1981 года. Вплотную – после длительной поездки Любимова и Боровского в Италию, где они ставили к столетию смерти Мусоргского «Хованщину».

Предельно болезненная реакция Любимова и Боровского (да и всего театра) на запрет спектакля «Владимир Высоцкий» (официальная премьера спектакля состоялась лишь 12 мая 1988 года) понятна и объяснима. Театр не мог не сделать такой спектакль (Любимов назвал это «нашей моральной обязанностью перед ним») в память о Высоцком-поэте, «утвердить Высоцкого как поэта», сформировавшегося на «Таганке» благодаря окружению театра – писателям, поэтам, художникам, композиторам, ученым…

Любимов еще на предварительном обсуждении предупредил: «За спектакль придется бороться». В спектакле этом актеры с упоением открывали для себя своего поэта. При подготовке спектакля, когда в театре только-только стали собираться и обсуждать предстоявшую работу, Юрий Петрович был поражен тем, что друзья Высоцкого, приходившие на обсуждение, знали о нем, о его стихах больше, чем он и актеры «Таганки». Боровский, между тем, считал, что работа над этим спектаклем должна стать важной «последней попыткой консолидировать жизнь театра».

Для Любимова Высоцкий долгие годы оставался артистом, сочиняющим на досуге стихи и исполняющим с эстрады песни, на эти стихи написанные. Только после смерти Высоцкого Юрий Петрович оценил поэтический талант артиста, для которого едва ли не самым большим огорчением в жизни было то, что его стихи не печатают. При жизни Высоцкий больше всего на свете жаждал признания как автор стихов, как поэт.

Даже люди с поэтическим, как можно было предположить, слухом, такие, как, скажем, Галина Вишневская, не воспринимали поэзию Высоцкого. По одной простой, на мой взгляд, причине: они не были с ней знакомы. Слышали – иногда, урывками, – только какие-то песни и на этом основании делали такие фантастические выводы, как Вишневская.

«…естественным, – написала она в книге-автобиографии «Галина», – оказалось появление в 60-х годах Владимира Высоцкого с его песнями и блатным истерическим надрывом. Талантливый человек, сам алкоголик, он стал идолом народа, потонувшего в глубоком пьянстве, одичавшего в бездуховности. И теперь, когда собирается компания друзей, будь то молодежь или убеленные сединами интеллигенты, они, уже рожденные рабами, никогда не знавшие свободы духа, потомки Пушкина, Достоевского, Толстого, не спорят о смысле жизни, а, выставив на стол бутылки водки, включают магнитофон с купленными на черном рынке кассетами песен Высоцкого (Вишневская приводит в качестве «водочного» примера по куплету из «Баньки» и «Охоты на волков», написанных в 1968 году. – А. Г.) и, проливая пьяные слезы, они воют вместе с ним…

Да, народ породил Высоцкого и признал его своим бардом, трибуном, выразителем своего отчаяния и своих надежд. Но что же должен был пережить народ, через какие моральные ломки пройти, чтобы вот такие блатные истерические выкрики уркагана находили такой массовый отклик во всех слоях советского общества!»

Книга «Галина» вышла в свет в 1985 году. Уже тогда, в середине 1980-х, при желании можно было почитать именно стихи Высоцкого – в Нью-Йорке вышел двухтомник, в Москве напечатан сборник «Нерв». Но от клишированного представления о своей стране избавиться Вишневской было, по всей вероятности, сложно по причине, прежде всего, надо полагать, нежелания это сделать. Только клишированное мышление способно родить такие (на уровне журнала «Крокодил» советских времен и стандартных фельетонов, публиковавшихся «Правдой», «Советской Россией» и другими изданиями той поры) перлы, как «народ, потонувший в глубоком пьянстве, одичавший в бездуховности», «рожденные рабами», «воют» вместе с Высоцким – «алкоголиком» и «уркаганом», «проливая пьяные слезы»…

Так и видится, как глушат водку стаканами ученые Дубны и Обнинска, космонавты, члены художественного совета Театра на Таганке, воют и льют пьяные слезы…

Давиду не удалось «пробить» свой (сам он, правда, говорил, что идея принадлежит Марине Влади) вариант памятника Высоцкому на Ваганьковском кладбище. В макете он вариант этот – с настоящим небесным метеоритом, вправленным в гранит, – воплотил, организовал выставку-конкурс проектов, проходивший в театре в январе 1983 года, но выбор надгробного памятника сделали родители Высоцкого.

Вариант с метеоритом Юрий Петрович поддержал, подключил все свои связи, добился приема у одного из самых известных геологов страны, академика, вице-президента Академии наук Александра Леонидовича Яншина (его дядя – народный артист СССР Михаил Михайлович Яншин) и сумел его уговорить.

Выбирать метеорит ездил в специальное хранилище Боровский. Давид рассказывал потом, как этот метеорит выглядел: «Обожженный, как бы металлический камень, на вид грязноватый, страшноватый и в то же время не страшноватый. Ничего вроде особенного в нем нет, а вместе с тем есть, когда осознаешь, что это настоящий метеорит…»

Но родителям Высоцкого, которым, собственно, и принадлежало право решать, что должно быть на могиле сына, понравился проект памятника скульптора Александра Рукавишникова.

Спустя несколько лет после смерти Высоцкого Давида поразили несколько обстоятельств, о которых записано в его блокнотах.

Первое связано с отказом Юрия Петровича сыграть 24 января 1993 года на старой сцене «Таганки» спектакль о Высоцком, поставленный Марком Розовским. Поразил Боровского даже не сам факт отказа, а то, как Любимовым это было преподнесено.

«– Не хочу! – цитирует Давид Юрия Петровича 16 декабря 1992 года. – Мне не нравится пьеса. Я ее читал. Не хочу и все! И хватит. У нас… Мы играем Высоцкого. И вообще интерес к нему падает.

Что-то в последнем слове вырвалось удовлетворительное. Чур! Чур!..»

Второе имеет отношение к поездке Любимова и Боровского в Англию, где они должны были ставить «Гамлета». В последний день перед отъездом Давид с Мариной побывали на Ваганьковском кладбище, и Давид взял горсть земли с могилы Высоцкого. Рассказал об этом Любимову:

«– Давайте освятим этой землей могилу в английском “Гамлете”. Так нужно, чтобы об этом узнали.

– Зачем, это же для нас с вами…»

И наконец, 23 апреля 1999 года, когда «Таганка» отмечала 35-летие, Любимов неожиданно стал показывать посмертную маску Высоцкого и сообщил, что ее подарил театру Лев Делюсин, бывший помощник Юрия Андропова. «Стало тихо, – записал Давид. – Зал встал. А звуковая дорожка в моей голове голосом Юрия Петровича о Володе: “Пускай катится к е…й матери со своим ‘мерседесом’! Б…ь! Надоел!!!”»

* * *

Боровский вспоминал, что таганский «Борис Годунов» стал «первой жертвой смены власти в стране», когда скончавшегося Брежнева на посту генерального секретаря ЦК КПСС заменил Андропов. Спектакль был запрещен буквально в день официальной премьеры (премьера в итоге состоялась 2 июня 1988 года). Любимов рассказывал Анатолию Смелянскому, что кто-то написал донос на него и на «Бориса Годунова»: пришел, дескать, Андропов к власти, а на Самозванце-Золотухине в спектакле надета тельняшка, что является намеком на Андропова, поскольку тот в юности служил в речной флотилии…

Давид рассказывал, что Любимов впервые задумался о постановке «Бориса Годунова» на драматической сцене (а на драматической сцене этот спектакль никогда не удавался, история театральной этой пьесы, «определенно великой», так и не сложилась; Анатолий Смелянский вспоминал, что в юности прочел такую фразу: «“Годунов” остался памятником непобедившей театральной революции»), когда на «Таганке» делали спектакль «Товарищ, верь!..» В композицию о Пушкине входила самая, по словам Боровского, «заметная и самая трудная ремарка, всегда для театра таинственная: “Народ безмолвствует”… Как любого настоящего режиссера всегда цепляет то, что никогда не получается». И Любимов, по словам Боровского, «по-детски» потом радовался тому, что ему впервые удалось поставить «Бориса Годунова» на сцене драматического театра.

Спектакль «Товарищ, верь!..» стал первым подходом Любимова и Боровского к «Борису Годунову» на таганской сцене. Спустя время режиссер и художник занимались постановкой оперы Мусоргского «Борис Годунов» в «Ла Скала» с выдающимся дирижером Клаудио Аббадо, которого Давид боготворил.

Перед Боровским на первый план вышли проблемы с одеждой. Постановщики оперы – режиссер и сценограф – были из драматического театра. Им, в отличие от профессионалов оперных, предстояло решать свою задачу. «Хотя, ты понимаешь, – говорил Боровский Смелянскому, – это же один из главных оперных театров мира, и опера, и музыка имеют свои отличия от драматической сцены?» Пришлось не только ответить на вопрос, как одеть главных персонажей «Годунова», но и как одеть, что называется, народ. В данном случае хор. Потому что все, что довелось видеть до этого, Боровского не привлекало: «Ведь все было давно установлено, это же костюмная опера, идущая во всех оперных театрах мира».

В каких только одеждах Давид потом не видел главных героев оперы «Борис Годунов». Однажды он оказался в зале, в котором Бориса пел бас в тройке. «Поскольку, – рассказывал Боровский, – он был из Украины, то внешне очень походил на второго секретаря Харьковского обкома КПСС. Я не мог на это смотреть».

А тогда, в Милане, возникла идея («Как-то так случайно», – говорил Давид). На нее Боровского натолкнул пушкинский Пимен, «который в келье, в никому не известном Чудовом монастыре – монахом в нем был Гришка Отрепьев, – изо дня в день, из года в год пишет российскую историю». Как шекспировскую хронику. Хронику Смутного времени. «Получилось, – говорил Давид, – что это рассказ монахов. Что вот эту рукопись разобрали монахи, и через них мы узнаём об историческом времени. И таким образом быстро решилась проблема. Все были одеты в черные рясы с клобуками: и основные персонажи, и Шуйский, и даже царь Борис. Это объединило всех действующих лиц».

Боровский, изучая костюмы XVI века, убедился, насколько на быт и на одежду россиян повлияло татаро-монгольское иго. Телогрейку он называл «укороченным стеганым среднеазиатским или татарским халатом». В Оружейной палате Давид видел кафтан Бориса Годунова – в чистом виде татарский: стеганый, темно-красный.

«На радость Боровскому, – говорил Любимов, – оформления в спектакле вообще не будет. Он говорит: “Наконец-то кардинальное решение. Надо, чтобы каждый подумал, во что одеться…”».

Боровский считал, что любую из классических пьес можно играть в пустом пространстве, вот только актеров нельзя не одеть. И дело, по его мнению, не в декорации, которая будет окружать артистов, а в одежде. Он хотел одеть всех в халаты и телогрейки. Юрий Петрович воспротивился, его идеей был «карнавальный» вариант, при котором персонажи одеты по принципу «кто во что горазд»: в ходы пошли тулуп, джинсы, шинели, кожаное пальто, балетная пачка, фрак и даже тельняшка на Самозванце, вызвавшая, как уже упоминалось, обвинение в пародии на Андропова, то ли учившегося в мореходном училище, то ли служившего когда-то моряком, но на момент появления спектакля только-только заменившего Брежнева на посту генерального секретаря ЦК КПСС. В халат был одет только Борис Годунов. Да и то не на протяжении всего спектакля.

Тщательный контроль со стороны властей подвигал театральный народ к поискам все более изощренных языковых (и костюмных) ухищрений. И убеждать при этом приемную комиссию – того же «Бориса Годунова», – что текст-то – Пушкина, ни одной запятой не изменено. Но когда комиссия видит произносящего со сцены этот текст актера в кожаном пальто при бородке «а ля Дзержинский», Пушкину она не верит.

И обращение Годунова-Губенко, появившегося на сцене в обычном костюме чиновника, при галстуке, стеганый халат остался за кулисами, не к партнерам по спектаклю, сгрудившимся неподалеку, а к зрителям – после появления на престоле нового царя: «Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!»

Давид Боровский поначалу не без скептицизма относился к идее постановки на «Таганке» «Бориса Годунова». Он знал о неудавшихся – по разным причинам – попытках поставить драматический спектакль по этому произведению Пушкина. Ни у кого ничего путного не вышло.

Так и не удалось узнать, получилось бы или же нет у Всеволода Мейерхольда, репетиции в 1937 году завершившего, но затем внезапно был закрыт его театр, а самого режиссера арестовали и расстреляли.

Но потом работа захватила Давида.

«В 1982 году Юрий Любимов, – говорил Константин Рудницкий, – довел работу над “Борисом Годуновым” до генеральной репетиции. Трагедия впервые предстала на театральной сцене во всей своей захватывающей динамике, в грозном напряжении распаленных страстей, в несравненной красоте звучания пушкинского стиха. Но от генеральной репетиции до премьеры прошло почти шесть лет.

Тогда мне все же казалось, что не осмелятся прикрыть “Бориса Годунова”. Я ошибся: чиновники, как обычно, перекладывая ответственность друг на друга, все-таки изловчились сорвать премьеру. Только в мае 1988 года Любимов приехал в Москву и десять дней кряду заново репетировал “Годунова”. Ах, какие это были репетиции! С каким подъемом духа работали актеры! Ни минуты не сомневаюсь: рано или поздно записи этих репетиций войдут в учебники режиссерского искусства.

Ибо – вот главное! – если прежде “Таганка” радовала нас гневной запальчивостью протеста против сытного бахвальства, против слащавой фальши словоблудия, безбоязненной готовностью говорить горькую правду о прошлом и настоящем, то ныне, когда эта правда у всех на устах, Любимов меняет курс. Не уходя от правды, он добивается красоты, эстетического совершенства сценического действия. В новых условиях гласности взволновать и покорить публику способно лишь утонченное, духовно насыщенное искусство».

Глава одиннадцатая

Страсти по «Пиковой даме»

История с «Пиковой дамой», случившаяся в 1978 году, поразила Боровского до глубины души: он представить себе не мог даже малейшую возможность того, что произошло, хотя к тому времени уже десять лет работал в Театре на Таганке и много чего, связанного с запретами властей, повидал.

К запретам подобного рода привыкший, он и не предполагал, что подобные дикие акции советские «культурные» чиновники могут применить и против иностранных заказчиков театральных постановок. Даже против таких на весь мир известных, как парижская «Гранд-Опера», руководителю которой Рольфу Либерману и принадлежала идея инсценировки «Пиковой дамы».

В декабре 1976 года он обратился в Министерство культуры СССР и в посольство Советского Союза во Франции с предложением привлечь к этому проекту режиссера Юрия Любимова и дирижера Геннадия Рождественского. Ответ (его, цитируя книгу Либермана «Каждый ждет праздника для себя», приводит в своей публикации о скандале с «Пиковой дамой» в февральском номере журнала «Огонек» за 1989 год журналист Александр Минкин) – несколько странного содержания – он получил лишь в середине февраля 1977 года:

«Уважаемый господин Либерман,

мы приветствуем вашу инициативу, надеемся на успешное развитие связей и предлагаем Ю. Григоровича для постановки балета “Ромео и Джульетта” и Любимова с Рождественским для постановки “Пиковой дамы”. Надеемся, что в 1979/80 г. будут проведены обменные гастроли между “Гранд-Опера” и Большим».

Причем тут «Ромео…» и гастроли, если Либерман отправил запрос на постановку «Пиковой дамы»? У Минкина, кстати, на экземпляре «Огонька», в котором он опубликовал историю с «Пиковой дамой», остались четыре уникальных автографа:

«Геннадий Рождественский – рукомахатель»,

«Александру Минкину от композиторишки Альфреда Шнитке»,

«Саше Минкину – соучастнику мирового скандала. Ваш Д. Боровский»,

«Саше, страдальцу в прогрессивном журнале. Ю. Любимов».

А тогда, осенью 1976 года, согласие из Москвы было получено. И как гром среди ясного неба прозвучало поэтому «Письмо в “Правду”», подписанное дирижером Альгисом Жюрайтисом – оно было опубликовано 11 марта 1978 года.

Чтобы стала понятнее система царившего в те времена под ежесекундным присмотром ЦК КПСС идеологического вандализма (и не только, стоит заметить, в области культуры и искусства), стоит, пожалуй, привести не цитаты из сварганенного «Старухой» (так Любимов и Боровский называли, помня, разумеется, о «Пиковой…», главного советского идеолога-вандала Михаила Суслова) на Старой площади опуса, а весь текст полностью:

«Готовится чудовищная акция! Ее жертва – шедевр гения русской музыки П. И. Чайковского. Не в первый раз поднимается рука на несравненное творение его – “Пиковую даму”. Предлог – будто либретто не соответствует Пушкину. Эдакие самозванцы, душеприказчики Пушкина. Какая демагогия! Ведь даже детям известно, что либретто оперы не может точно соответствовать оригиналу: поэма или роман – это одно, а либретто – совсем другое. Оно относится к опере, то есть другому жанру.

Если встать на точку зрения этих лжепушкинистов, то судебный иск следует предъявить всем либреттистам всех опер.

Подобную вивисекцию можно проделать, к примеру, и с гениальнейшим творением Верди “Отелло”. Там тоже большие расхождения с первоисточником. Даже выкинута первая картина целиком – прекрасный повод обвинить либреттиста Бойто в искажении Шекспира, пригласить какого-нибудь авангардиста-композиторишку, чтобы дописать и исправить Верди.

Но разве в Италии такое могло бы случиться?

А вот некоторым нашим деятелям от искусства, оказывается, дозволено. Дозволено, прикрываясь хорошим и нужным словом – “современность”.

Придет ли кому-нибудь в голову (разве только сумасшедшему) под тем или иным предлогом переписать Рафаэля, Да Винчи, Рублева, улучшать помпейские фрески, приделать руки Венере Милосской, исправить Адмиралтейство или храм Василия Блаженного?

А ведь затея с оперой Чайковского – то же самое. Допустить это – значит дать индульгенцию за разрушение великого наследия русской культуры. Допустить это – значит благословить крестовый поход на то, что нам свято. Ведь следующей жертвой, очевидно, будет “Евгений Онегин” Чайковского, ибо там тоже «несоответствие» с Пушкиным. А дальше…

Утверждение, будто П. И. Чайковский был недоволен либретто своего брата Модеста, является чистейшей фальсификацией. Если бы его не удовлетворял текст, то вряд ли одним дыханием, за сорок дней с небывалым вдохновением, восторгом и слезами был бы написан этот шедевр оперного искусства.

Чайковский пережил, выстрадал каждый такт, каждую ноту этого потрясающего творения. Он рыдал и ликовал. Надо полагать, не по поводу неудачного либретто. Однако допустим, вопреки истине, что его все же текст не удовлетворял. Но ведь музыкой-то своей он был доволен! Он был уверен, что написал хорошую вещь. Так кто же дал право любителям зарубежных сенсаций под ложно сфабрикованным предлогом «осовременивания» классики истязать, уродовать эту гениальную музыку и тем самым четвертовать душу Чайковского, породившую ее?!

Мог ли думать Петр Ильич, когда теплыми флорентийскими ночами трепетал от нахлынувшего вдохновения, что его любимое детище, вершина оперного жанра, как мы справедливо считаем, будет превращено в американизированный мюзикл?

Мог ли он допустить, отдавший всю жизнь свою до последней капли любимой России, что падет жертвой “новаторов”?

Вся опера перекорежена. Целые номера, десятки страниц выкинуты (это – над которыми он, наивный, плакал). Текст перетасован. Там, где у Чайковского пели, не поют, а где играл только оркестр – поют. В оркестр введен новый инструмент – чембало, отсутствующий в партитуре Чайковского. Для него написана новая музыка. (Как отважился композитор поправлять Чайковского?)

В изумительной сарабанде теперь будет петь мужской хор на текст “тра-ля-ля-лям, нам, нам, нам, нам”! (Это, очевидно, для того, чтобы удовлетворить “недовольство” Чайковского старым текстом.) Целый ряд номеров переоркестрован (для защиты Пушкина от Модеста Чайковского-либреттиста?)

Характерно, что выброшено все, связанное с русским фольклором и поэзией народного быта, воспетым Пушкиным.

Хочется спросить у этих “новаторов”: вам не нравится работа братьев Чайковских? В чем же дело? Возьмите поэму Пушкина и напишите оперу по вашему представлению. Создавайте. Посмотрим, что из этого выйдет. Но не разрушайте созданное! Не паразитируйте на живом, совершенном организме.

Разве позволительно советским гражданам устраивать средневековое аутодафе над обожаемым советским народом, любителями музыки всей земли Чайковским, выступая в роли инквизиторов? Разве пристойно предавать нашу святыню ради мелких интересиков дешевой заграничной рекламы?

Вопрос с “Пиковой дамой” – серьезный и тревожный. Он выходит за пределы невинного экспериментирования, как пытаются это преподнести. Это преднамеренная акция разрушения памятника русской культуры. Кроме того, создается опасный прецедент для любителей “горяченького”, а такие еще встречаются.

Не проявили ли соответствующие органы попустительство этому издевательству над русской классикой?

Все, кому дорого великое наследие русской культуры, не могут не протестовать против безнравственности в обращении с русской классикой и не осудить инициаторов и участников издевательства над шедевром русской оперы».

Публикация в «Правде» – директива в те времена для всех! – стала формальным поводом для официального ответа Министерства культуры СССР на запросы Либермана, пытавшегося понять, что же происходит с работой, на которую к тому времени уже было потрачено 4 миллиона франков. Спустя десять дней после «письма Жюрайтиса» Либерман получил телеграмму от советского министра культуры:

«Глубокоуважаемый господин Либерман!

К моему большому сожалению, вынужден Вас информировать о том, что сложности, которыми обеспокоено Министерство культуры, не нашли положительного решения. Значительные изменения в тексте оперы “Пиковой дамы” затрагивают национальное культурное наследие. Как известно, здесь возникла проблема, связанная с общественным мнением. Концепция постановки, а также музыка были чудовищно искажены. Как Вы уже знаете из прессы, компетентные специалисты указали на это. Члены группы, работавшей над постановкой, известили Министерство культуры, что в создавшейся обстановке дальнейшая работа невозможна. Мы не видим возможности для принятия другого решения и объявляем о расторжении договора между Госконцертом и “Гранд-Опера”».

Случившееся тогда не без оснований поставили в один – скандальный – ряд с расправой над «Катериной Измайловой» и фактическим выдворением из страны Галины Вишневской и Мстислава Ростроповича.

На капустнике по случаю пятнадцатилетия «Таганки» Владимир Высоцкий напомнил в 1979 году:

Любимов наш, Боровский, Альфред Шнитке!

На вас ушаты вылили воды.

Прохладно вам, промокшие до нитки?

Обсохните – и снова за труды…

«Прочитав “Правду”, – рассказывал Боровский Минкину, – мы с Любимовым оторопели, но особого значения не придали, не подумали, что последуют санкции. Не поняли, что статья в “Правде” – это не просто так. Что набрал силу механизм. Подумаешь, мнение дирижера – противно, конечно, но ведь чистейшая глупость. Храмы взрывали и – ничего, никто не беспокоился. А тут написано так, будто мы единственный экземпляр партитуры решили сжечь. Глупость. Единственное, что было страшно, – оскорбление Шнитке. Рождественский – крупнейший дирижер, Любимову и мне – плевать. Шнитке же гораздо менее защищен».

В день публикации письма Жюрайтиса Боровский должен был встретиться по делам – они обсуждали новую постановку во МХАТе— с Олегом Ефремовым. Давид приехал к Ефремову в театр. На столе у главного режиссера – «Правда». Боровский точно предположил, что Ефремов, побелевший, ходивший, не присев ни на минуту, по кабинету, «сразу понял, что к чему. Его опыт говорил, что тут дело совсем не в “Пиковой даме”. Ефремов поинтересовался у Боровского, знаком ли тот с Шнитке. Знаком. “А он, – спросил Ефремов, – согласится написать музыку к ‘Утиной охоте?’ ” Давай ему позвоним, давай телефон… Альфред Гарриевич, это Ефремов говорит…» «Так, – рассказывал Боровский, – Шнитке стал автором музыки к мхатовскому спектаклю в тот же день, как нас “Правда” разнесла».

У Боровского во время разговора Ефремова со Шнитке «от волнения сжалось горло». Этот звонок он назвал «поступком». «Поступок» – исключительно важная для Боровского характеристика человека.

Потом подвергшихся разносу в «Правде» вызвали в Министерство культуры. Принимали три зама Демичева – Барабаш, Попов, Кухарский и некто Куржиямский – музыкальное начальство. Четверо «гостей» чинно, благородно объясняли этим людям, чего они хотят. Сидят, представьте, Рождественский, Любимов, Шнитке, Боровский и в доступной для начальства форме пытаются растолковать, что хотят вернуться к Пушкину… что Мериме… что клавесин… что нет криминала… Примеры приводили: «Жизнь за царя», «Кармен-сюита»… И все еще были уверены, что их пожурят, скажут: ну, вы там не очень-то! – и тем дело кончится. Ведь «Гранд-Опера» – не шутейное дело, там уже декорации готовят, миллионы вбуханы…

«А ведь было, – говорил Давид, – нам, дуракам, знамение! Мы с Любимовым приехали на улицу Куйбышева к Минкульту, вылезаем, а к нам здоровенный гаишник. Видно, Любимов плохо поставил машину. И только началось разбирательство, как вдруг гаишник нас бросает, бежит в свою будку и замирает. А мимо медленно скользит огромная черная машина, и мы видим за стеклом острый профиль – Суслов! Господи! Такой вялый, злой взгляд. “Старуха!!!” – нас так и передернуло. Переглянулись мы, вспомнили эпиграф…» И как его – «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность» – не вспомнить в такой ситуации?..

Тогда, выходя на свежий воздух после аудиенции с тремя «культурными» замами Демичева, Давид мрачно пошутил: «Наша дама бита». «Только художникам, – заметил Минкин, – небо посылает такие потрясающие ассоциации. Кому еще главный идеолог страны явится в образе мертвой старухи из “Пиковой дамы”».

Процитированная выше статья «В защиту “Пиковой дамы”» была опубликована под рубрикой «Письмо в “Правду”». Будто бы Жюрайтис, донельзя возмущенный «готовившейся чудовищной акцией», отправил письмо в орган ЦК КПСС, которое немедленно опубликовали. В тексте, подписанном с привычным для советских времен перечислением званий и регалий – народный артист РСФСР, дирижер Большого театра СССР, лауреат Государственной премии СССР, – прозвучала не только откровенная чушь, вроде «крестового похода на то, что нам свято», «американизированного мюзикла», «мелких интересиках дешевой заграничной рекламы», но и неприкрытая злоба по отношению к выдающимся людям искусства – Юрию Любимову и Геннадию Рождественскому («некоторые деятели от искусства»), Альфреду Шнитке («композиторишка»).

Но!.. В своем письме Жюрайтис не называет ни одного имени, ни одной фамилии. А для того чтобы читатели поняли, о ком идет речь, газета подверстала к письму «справку», в которой и перечислила всех «героев» публикации (кроме Давида Боровского).

Любимов, Рождественский и Шнитке написали на имя главного редактора ответное письмо (Боровский по этому адресу направил отдельное послание, от своего имени) в надежде, разумеется, на публикацию. Им было в этом отказано. Тогдашний главный редактор главной советской газеты Виктор Афанасьев привел в своем ответе (почему-то Любимову, а Рождественскому и Шнитке, отправившему затем в «Правду» еще одно письмо, а также Боровскому, так и не ответил) поразительные по своей неубедительности, даже, будет позволительно заметить, глупости, причины, позволившие ему пренебрежительно отнестись к письмам знаковых фигур отечественной культуры, оскорбленных предельно несправедливым к ним отношением. Афанасьев сообщил (стоит повторить, только Любимову, снизойти же до остальных он не удосужился), что, во-первых, «главная причина в том, что у нас нет убеждения в Вашей искренности», а во-вторых, «“Правда” печатает оригинальные вещи. Вы же прислали нам копию. Где же оригинал?»

Не знаю, по какой причине Любимов, Рождественский и Шнитке отправили в «Правду» копию своего повествования о работе над «Пиковой дамой» (еще одну – секретарю ЦК КПСС Михаилу Зимянину), но со стопроцентной уверенностью можно сказать, что даже в том случае, если бы они отослали Афанасьеву десяток оригиналов, их письмо не было бы опубликовано никогда. Как, к слову, «Правда» не опубликовала письмо Боровского, направившего в газету оригинал.

Давид рассказывал мне спустя годы о своих колебаниях перед тем, как отправить в «Правду» свое суждение о «письме» Жюрайтиса. Дело в том, что в так называемой «справке», подверстанной к тексту Жюрайтиса, газета вообще не назвала его имени, хотя Давид к моменту разгоревшегося скандала даже сделал макет постановки и передал его в ноябре 1977 года в «Гранд-Опера». Макет этот долго стоял в фойе «Гранд-Опера» – памятником…

2 февраля 1994 года Давид поинтересовался в Париже у главного хранителя музея и архива «Гранд-Опера», встретившего Боровского улыбкой, не мог бы он забрать свой макет.

«Улыбка, – записал Давид в дневнике, – мигом исчезла, и он разъяснил мне, что макет “Пиковой дамы” – собственность “Гранд-Опера”». И добавил, что за трехсотлетнюю историю – до ситуации с «Пиковой..», не было ни одного случая, чтобы сорвался готовящийся спектакль.

Боровский полагал, что будет выглядеть нескромным, если он, газетой не обозначенный, отправит туда письмо со своим мнением о случившемся. Друзья потом убедили Давида, что ничего предосудительного в его поступке нет и в помине, и письмо им было отослано:

«Уважаемый товарищ редактор, —

с удивлением прочитал опубликованное в газете письмо “В защиту ‘Пиковой дамы’ ” (от 11 марта). Пишет Вам один из “преступников” и участников “чудовищной акции”, художник спектакля “Пиковая дама” Давид Боровский. Не сочтите за нескромность мое письмо (все же Давид Львович оговаривается. – А. Г.) – мол, редакция пропустила мою фамилию в справке, лишив меня участия в этом историческом документе. Дело в совершенно ином – не только в ощущении моей полной ответственности за “искажение” Чайковского, а в том, что письмо в “Правду”, подписанное дирижером А. Жюрайтисом, может вызвать и вызывает самые невыигрышные ассоциации. Сам патетически-демагогический тон письма, почему-то не настороживший сотрудников редакции, пренебрежительное и оскорбительное отношение к таким выдающимся деятелям нашей культуры, как дирижер Г. Рождественский и режиссер Ю. Любимов (“некоторые деятели от искусства”), к композитору А. Шнитке (“композиторишка”) говорят о том, что дело вовсе не в критике, не в профессиональных разногласиях по поводу того, как сегодня ставить классику. По сути, письмо пытается сделать нашу работу поводом для кампании, мало общего имеющей с проблемами современного советского искусства. Ну, как тут не вспомнить, к примеру, известную статью о Шостаковиче “Сумбур вместо музыки”, критические, вот уж действительно аутодафе, в адрес Мейерхольда, Таирова. Мне кажется, что такая практика ведения и “разрешения” художественных споров, осужденная во многих статьях в “Правде”, – достояние прошлого и вряд ли принесет какую-либо пользу для нашего искусства.

Удивляет и тон письма и справка от редакции, создающая впечатление полной солидарности газеты с положениями письма. Удивляет и атмосфера скандала вокруг работы, которая еще не реализована и находится в процессе создания. Я не думаю, что после письма в газете последуют отклики “руки прочь от ‘Пиковой дамы’”, но хотелось бы узнать мнение редакции по затронутым в моем письме вопросам.

С уважением к ПРАВДЕ, член Союза художников СССР

Давид Боровский»

С саркастическими нотками у Боровского – о лишении «участия в этом историческом документе», о тоне, «почему-то не насторожившим сотрудников редакции», не говоря уже о ПРАВДЕ прописными буквами и без кавычек, лишь к ней может быть уважение, – все в порядке.

Давид предполагал, конечно, почему сотрудники редакции «не насторожились». Потому только, что почти все они, кроме, разумеется, главного редактора, прочитали письмо, привезенное в «Правду» фельдъегерем из ЦК КПСС, в уже вышедшем номере.

Николай Потапов, одиозный автор правдинского опуса о спектакле «Мастер и Маргарита» – «“Сеанс черной магии” на Таганке», опубликованного в «главной газете страны» годом раньше, 29 мая 1977 года, возглавлял в «Правде» отдел литературы и искусства ни много ни мало, а 23 года. Огромный срок. Он поведал в своих мемуарных записках о том, как и что, связанное с публикацией письма Жюрайтиса, происходило в газете.

Во-первых, Потапов – заведующий отделом! – о публикации узнал случайно. Он заглянул вечерком в комнату выпуска номера и с удивлением обнаружил на последней полосе текст за подписью Жюрайтиса, который, вспоминал Потапов, «истово громил троицу знаменитостей». Во-вторых, прочитав письмо, Потапов, по его словам, отправился к главному редактору Виктору Афанасьеву и попытался убедить его, что «в таком виде печатать письмо Жюрайтиса не следует, надо снять его из номера и завтра с участием автора отредактировать, “успокоить”, убрав непозволительно резкие пассажи». Афанасьев был непреклонен. Потапову, задетому за живое тем, что «острейший материал выставлен на полосу без ведома отдела и без обсуждения на редколлегии», стало ясно: «карательную акцию против маститых деятелей искусства наверняка благословило высшее руководство». Не только «благословило», но использовало в письме, подписанном Жюрайтисом, пассажи из выступления Жданова в 1948 году. По мнению Потапова, Афанасьев «не очень-то был волен в своих действиях».

Потапов, впрочем, признавался, что не стал бы столь резко, как он это сделал в разговоре с Афанасьевым, возражать против публикации (саму постановку проблемы он назвал «правомерной»), если бы «всем своим тоном – грубым, оскорбительным – он не шел вразрез с утвердившимся в «Правде» стилем разговора с людьми искусства».

Так что природа примитивного ответа правдинского редактора Любимову вполне объяснима. Не мог же он написать режиссеру:

«Юрий Петрович, извините! Мы в этом вопросе ни ухом ни рылом. Нам нарочный привез пакет с материалом, а по вертушке от Суслова позвонили: немедленно в печать…»

Надо сказать, ответы (письма главному редактору «Правды»), что коллективный (Любимов, Рождественский, Шнитке), что индивидуальный (Боровский), с многолетнего расстояния видятся совершенно бессмысленными, отправленными в леденящую пустоту, в которой, ухитряясь слыть (точнее – пыжась слыть) иногда вольнолюбивыми, прогрессивными деятелями, проживали вовсе не стеснявшиеся своей держимордости партийные и советские чиновники разных рангов.

Попытка людей искусства, не самых последних в мировой культуре, объяснить прописные истины – мертвому припарка. Надежды на публикацию – напрасны. Никто не собирался знакомить читателей «Правды» с фактическими данными о своей работе, приведенными «правдоискателями», как назвал их Александр Минкин, в послании на имя Виктора Афанасьева. Без указаний из ЦК КПСС главный редактор «Правды» шага не имел права сделать. Разве только в столовую. Думать ему разрешали лишь телефонными звонками.

Между тем Любимов, Рождественский и Шнитке разъяснили простейшие, как дважды два четыре, вещи.

Во-первых, Жюрайтис ни в каком приближении не был знаком со сценическим замыслом будущего спектакля. Во-вторых, он обманом захватил в нотной библиотеке «Гранд-Опера» черновой вариант клавира и даже не удосужился добросовестно с ним ознакомиться, а если бы, как говорится в ответе, «внимательно ознакомился с клавиром (пусть даже черновым, окончательный вариант был в Министерстве культуры, и Жюрайтис его не видел. – А. Г.)», то убедился бы в том, что ни одной ноты не было сочинено за Чайковского.

Рольф Либерман провел в «Гранд-Опера» расследование, выясняя, каким образом Жюрайтис, дирижировавший тогда в Париже на постановке «Ромео и Джульетты», получил доступ к рабочим материалам, связанным с «Пиковой дамой» – к черновику клавира, макету, наброскам постановочного плана. Выяснив, написал письмо Жюрайтису, а копию передал в советское посольство.

Либерман напомнил Жюрайтису о том, что он на его просьбу ознакомиться с партитурой «Пиковой дамы» ответил «категорическим отказом».

«Поэтому, – писал многолетний руководитель «Гранд-Опера», – Вам будет вполне понятно то удивление, с каким я узнал, что в нарушение моих распоряжений вы отобрали у служащего, которому была поручена переписка нот, партитуру “Пиковой дамы” против его воли… позвольте мне сказать, что я считаю недопустимым Ваше поведение в доме, который принял вас самым гостеприимным образом. Я буду благодарен Вам, если Вы будете входить во дворец Гарнье лишь в те моменты, когда требуются Ваши услуги, то есть на представления “Ромео и Джульетты”».

Руководитель «Гранд-Опера» не сомневался в том, что Жюрайтис получил указания Москвы любым способом ознакомиться со сделанными к «Пиковой даме» предварительными изменениями. Он, во всяком случае, ежедневно, как на работу, приходил в нотную библиотеку театра, клянчил партитуру, объяснений – «Вас это не касается» – не слышал и продолжал выпрашивать. До тех пор, пока не воспользовался, как пишет Либерман, «отсутствием ответственных работников библиотеки, чтобы ознакомиться с партитурой и навредить своим коллегам, обвинив их в надругательстве над Чайковским».

Работа Любимова, Боровского, Рождественского и Шнитке над парижской «Пиковой дамой» началась летом 1977 года. Будущие «фигуранты» доноса Жюрайтиса встречались, оговорили план действий, и Шнитке принялся за клавир. Весь клавир он сделал дважды. Один экземпляр, по его свидетельству, оставался у него дома, а второй он отдал в Министерство культуры (когда разразился скандал, его передали оттуда в Бахрушинский музей).

Осенью 1977 года Шнитке отправился с Гидоном Кремером на гастроли в Германию и Австрию, а потом поехал в Париж, где состоялся предварительный показ сделанной для «Пиковой дамы» работы.

«Я, – рассказывал Шнитке, – оставил там клавир, куда внес все намеченные сокращения, повторения. И все, что Жюрайтис написал, он написал на основании этого рабочего клавира, самовольно взятого им из библиотеки оперы. Я уж не говорю о том, что не было еще ни одной репетиции, – все могло еще множество раз измениться по ходу разучивания…

Я никогда не забуду дня появления статьи Жюрайтиса – повеяло тридцатыми годами, и лексикон автора был соответствующим. Работая в Большом театре, я хорошо знал Жюрайтиса и даже дружил с ним, считая его умным и талантливым человеком (в ответ на дружбу Жюрайтис назвал Шнитке «композиторишкой». – А. Г.). После этой публикации я, как и многие другие, вообще перестал замечать его».

Авторы послания в «Правду» сообщали о постановочном плане. В соответствии с ним, предполагавшим по ходу спектакля чтение отрывков из повести Пушкина в переводе Проспера Мериме, возникла необходимость введения музыкальных интермедий.

Боровский рассказывал, что, поскольку опера должна была исполняться на русском языке, возникал вопрос: как французы будут следить за сюжетом? Подглядывать в программку?

Рождественский, по словам Давида, как-то упомянул о прекрасном переводе «Пиковой дамы», сделанном Мериме. Любимов тут же: «…а что, если Томский, который рассказывает о молодости своей бабушки и тайне трех карт, будет и дальше вести весь сюжет по-французски? Он же граф! И Пушкина будет больше».

В паузах между картинами? В тишине?

«Рождественский, – вспоминал Давид обсуждение постановочного плана, – листает клавир: “…вот клавесин во второй картине. А что, если… если…” и добавляет: “Это может сделать только Альфред”. Так в постановочную группу пришли Шнитке и Пушкин. И чуть позже клавесин занял место рядом с дирижером».

Интермедии не имели никакого отношения к так называемой «новой музыке»: клавесин лишь повторял темы оперы. «Это, – напоминали «правдоискатели», – отмечается в письменном отзыве на эту работу Главного управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР».

Конечно же, – это в-третьих, – Жюрайтис, работавший в Большом театре, не мог не ведать о том, что «многие оперы и балеты, входящие в репертуар театра, даются со значительными сокращениями и досочинениями, а иногда и в переоркестровке». Касательно парижской «Пиковой дамы» ни один номер не переоркестрован и не предполагался к переоркестровке.

Некоторые хоровые эпизоды, предлагавшиеся для сокращения, сам Чайковский считал второплановыми и к необходимым не относящимися. Он опасался, и это зафиксировано в письме композитора великому князю Константину, что первая сцена в Летнем саду может выйти «слишком опереточно, балаганно», и не только не настаивал, чтобы исполнялись хоровые номера из «Пиковой», а «решительно» не желал этого, так объясняя свою позицию в одном из писем известному музыкальному издателю Петру Ивановичу Юргенсону, с которым Чайковский состоял в многолетней переписке (издано несколько томов их писем друг другу): «…они не имеют законченности и не могут исполняться отдельно, или же (как хоры в третьей картине) суть рабское подражание стилю прошлого века и суть не сочинение, а как бы заимствование. Вообще же хоры в этой опере не важны, имеют второстепенное значение…»

Письмо, подписанное Жюрайтисом, появилось в «Правде» в те дни, когда создатели спектакля (за исключением Давида Боровского, представившего к тому времени всех устроивший макет постановки), еще толком не приступили к работе. Не было, во всяком случае, репетиций.

Спустя год после обращения Либермана в Министерство культуры СССР договор с советской стороной о постановке так и не был подписан, хотя каждый из «большой четверки» авторов спектакля уже сделал подготовительные шаги к запланированной на июль 1978 года премьере.

Любимов, согласовав свою концептуальную конструкцию с Рождественским и Боровским, приблизил либретто к Пушкину, убрав лишние пассажи. Шнитке в декабре 1977 года внес в Париже, в полном соответствии с сокращениями, сделанными Любимовым в либретто, свои сокращения в партитуру.

«“Опера” по-итальянски – “работа”, – говорил Боровский. – Вот мы и работали. Часто собирались у Рождественского дома».

В разговорах проясняется постепенно идея, которая начинает всех увлекать. Любимов всегда начинал с Пушкина: «Хорошо бы поближе к Пушкину».

«Хорошо бы, – отвечал ему Боровский, – вытащить оркестр из ямы и сделать его видимой частью спектакля. Тогда усилится симфонизм Чайковского, и его трагическая музыка максимально обострит сюжет. Хорошо бы что-нибудь придумать с хором. Вечная условность оперы – выпускать его на сцену тогда, когда необходимо петь, и поскорей уводить в кулисы, когда петь нечего».

Боровский так рассказывал о постановочном плане: «Игорный дом. Игорный клуб. Казино. Как угодно – собирательный мотив единой установки. Стихия игры. Азарта. Риска. Место тайных человеческих страстей. Удач и разочарований. Нередко – трагедий. Если угадать настроение, атмосферу, тогда единая установка передаст драматическое напряжение.

Ритм конструкции определила трехкратность, трехчленность, трехзначность. Навязчивые, бесконечно повторяемые три карты. Три – число магическое».

Этот рефрен, эту арифметику Давид старался встроить в геометрию. Зеленый квадрат игрового пространства он разделил на три секции и на три плана. Первый на уровне верха оркестровой ямы. Три плоскости чуть выше – второй план. И еще выше – опять три плоскости, но это уже три игорных стола. Над ними – три прямоугольных светильника из латуни. В каждом – девять прожекторов, по три в трех рядах. На трех столах по углам – канделябры с тремя свечами. Трехсвечники. Таким образом, если считать параллельно рампе, – три плоскости. Снизу вверх – три. И по диагонали – тоже три.

«Вот такой, – подытоживал Давид, – ритм. Вот такой пасьянс».

В ноябре 1977 года после сдачи Боровским макета в производство дирекция «Гранд-Опера» отправила его с Любимовым в «творческую», как назвал ее Давид, командировку в Монте-Карло. Для сбора впечатлений.

Архитектор Гарнье, создавший «Гранд-Опера», и в Монте-Карло построил театр, несколько меньше парижского, разместив его над главным городским казино. Директора-распорядителя казино поставили в известность о том, что два советских господина – режиссер и художник – приезжают в его заведение для того, чтобы поближе познакомиться с деталями, присущими игральным залам. Любимова и Боровского встретили и все показали.

«Вот там, – записал свои наблюдения Боровский, – мы и видели дам, которым за семьдесят, в накинутых на плечи мехах, сверкавших перстнями и бриллиантами. Они ужинали – черная икра, лососина, шампанское – в стороне от игральных столов. Сами они не играли – играли за них, а они спокойно следили за игрой на огромных мониторах.

Мы провели там с Юрием Петровичем вечер. Играли. Вернее, проиграли наши трехдневные суточные. После посещения казино я гордо заявлял: “Оставил деньги в Монте-Карло” или “Проигрался в Монте-Карло…” Помню, мне с моими “суточными” Германн стал как-то ближе…»

Юрий Петрович рассказывал, что в казино он взял с собой не все деньги, остальные отложил в гостинице – знал, что все проиграет. «Давид, – вспоминал Любимов, – долго ходил, высматривал… Я-то просто чего-то потыркал – попроще. А Давид все старался понять».

Когда Любимов проиграл все деньги, он, чтобы отыграться, стал просить у Давида. «А Давид, – рассказывал, – мне не дал. Я говорю: “До гостиницы, там я отдам. Ну, я отдам, ты что, с ума сошел… Ты что, не слышишь, что ли?..” А он так смотрит в сторону – и все».

В сторону Давид, чтобы не встречаться с молящими глазами сподвижника по «Пиковой даме», смотрел только потому, что к тому времени он и сам все проиграл. И, походив по залам и посмотрев, понял: если сбегать в гостиницу за оставшимися деньгами, вернуться и снова играть, то из Монте-Карло в Париж можно вернуться из «творческой командировки» в одних трусах…

С момента приглашения Любимова и Рождественского (декабрь 1976 года) до публикации (март 1978 года) письма Жюрайтиса прошло 15 месяцев, вместивших в себя начало работы над оперой, немотивированную задержку с подписанием договора между «Гранд-Опера» и Министерством культуры СССР, внезапную отмену поездки Любимова и Боровского в Париж… Либерман, имевший на руках письменное согласие заместителя министра культуры СССР Попова на проект постановки, не мог понять, почему «советское Министерство культуры уже три месяца держит нас в подвешенном состоянии, несмотря на наши расходы, достигшие уж около четырех миллионов франков».

Либерман, понятное дело, не знал, что еще 9 января, 7 и 14 февраля Министерство культуры, заметно активизировав тайную работу, направленную на срыв постановки в «Гранд-Опера», отправляло в советское посольство в Париже шифротелеграммы, в которых говорилось о возникших к замыслу постановщиков оперы серьезных замечаниях, осуждалась режиссерская концепция Любимова, которая, дескать, ведет к искажениям произведения Чайковского, национального достояния.

Можно, разумеется, предположить, что Жюрайтис с удовольствием подписал представленный ему в ЦК КПСС текст, поскольку в нем среди «преступников» проходил Рождественский, получивший Ленинскую премию за исполнение балета «Спартак», которым Жюрайтис также дирижировал. Но это – слишком простое объяснение.

Не стоит забывать о том, что через десять дней после публикации письма Жюрайтиса, прежде исполнявшего музыку Шнитке, пребывавшего в дружеских отношениях и с композитором, и с Рождественским, но моментально превратившегося в нерукопожатного (Шнитке после случившегося проходил мимо Жюрайтиса, не замечая его), в «Гранд-Опера» поступила телеграмма из Министерства культуры СССР. В ней, помимо всего прочего, говорилось: «Предлагаем других советских оперных художников для работы над “Пиковой дамой”…»

«Предлагаем других…» многое в этой истории объясняет. В ЦК КПСС, разрешив поначалу Министерству культуры согласиться с приглашением на постановку в Париже Любимова и Рождественского (Любимов, понятное дело, тут же обратился к Боровскому, а Шнитке появился в процессе обсуждения постановочного плана), решение свое пересмотрели и затеяли многоходовую игру, дабы заменить выбранных «Гранд-Опера» мастеров своими, удобными им людьми. Вот только не просчитали при этом, какой скандал – не только во Франции – вызовет беспардонное вмешательство в творческий процесс, которым занялись «Гранд-Опера» и приглашенные для работы над «Пиковой дамой» известные в мире специалисты.

А кого это, кстати, – «других»? Вовсе не исключено, что среди «других» мог фигурировать Илья Глазунов, писавший портреты Михаила Суслова и некоторых членов семьи секретаря ЦК КПСС и пожелавший – попутно – заняться декорациями к «Пиковой даме» в «Гранд-Опера».

Эхо скандала было таким громким, что из тогдашнего ведомства Юрия Андропова – КГБ – 20 марта 1978 года, неделю спустя после публикации в «Правде», ушла в ЦК КПСС докладная записка за подписью председателя, в которой, в частности, говорится, что высказанная Жюрайтисом «озабоченность безответственным отношением к опере Чайковского в целом встретила поддержку и одобрение. Ряд видных деятелей культуры и искусства нашей страны считают, что затронутая Жюрайтисом проблема неоправданной модернизации национального классического наследия перестала быть проблемой, касающейся отдельных видов советского искусства, что необходим серьезный разговор об отношении к классике…»

Композитор Микаэл Таривердиев в своей книге «Я просто живу» поведал о том, как в 1978 году выступал в Ленинградском университете и очень резко говорил о статье Жюрайтиса в «Правде», несправедливой, грубой в адрес Любимова, Шнитке, Рождественского:

«Речь шла о постановке “Пиковой дамы” в Париже. На концерте был безумный ажиотаж. Зал две тысячи мест, давка чудовищная. Случилось так, что дверьми придавили двух человек. Слава богу, в конце концов все обошлось, но скандал разразился грандиозный. В этом скандале смешали все – и давку, и беспорядки, как будто я их устраивал, и мою резкую отповедь газете “Правда”. У меня должны были состояться другие концерты в Ленинграде. Но секретарь Ленинградского обкома Романов личным распоряжением их запретил. Почти год из Ленинграда не звонили. Потом опять начали звонить. Предлагали устроить мои выступления. Но каждый раз все срывалось, срывалось. Короче говоря, ленинградские власти перекрыли мне дорогу…»

На решение выдающегося дирижера Кирилла Кондрашина не возвращаться в декабре 1978 года в Советский Союз и остаться в Голландии повлияли, по его словам, три события.

Первое – фактическое исчезновение одного из самых лучших оркестров в стране – Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио и телевидения (БСО), который после ухода с поста главного дирижера Геннадия Рождественского возглавил «некомпетентный», по определению Кондрашина, Владимир Федосеев, уволивший 25 ведущих солистов, его критиковавших.

Второе – лишение Ростроповича советского гражданства.

«И последний штрих, – говорил Кирилл Кондрашин, – письмо дирижера Жюрайтиса в “Правду” относительно предполагаемой постановки “Пиковой дамы” Чайковского в Париже. Зачеркивая право художника на творческий эксперимент, оно бездоказательно охаивало еще не осуществленную работу наших выдающихся артистических деятелей (Любимова, Боровского, Рождественского, Шнитке), фактически лишая их права апелляции (с “Правдой” в Советском Союзе не спорят!). Оно мне напомнило “бульдозерную” выставку художников в 1974 году».

Кириллу Кондрашину было невыносимо видеть, как грубая сила рушит все даже без попыток постараться понять сущность вопроса. Он сознательно не просил политического убежища, поскольку «всю жизнь старался верно служить своей стране и никогда ничего не делал ей во вред», а только протестовал против произвола в области искусства и хотел «своим отчаянным шагом» еще раз обратить внимание руководителей страны на это.

Алла Михайлова, уверенная, что многие из тех, кто прикасался к «Пиковой даме», испытывали не только «тайное» и явное «недоброжелательство», но порой и прямые удары судьбы, в новейшие времена рассказывала, в том числе и Давиду, как обошлись (за несколько месяцев до появления письма Жюрайтиса) с «Пиковой дамой», поставленной ее мужем Львом Дмитриевичем Михайловым в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко.

Премьера состоялась 25 декабря 1976 года. Критика была вполне нормальной. Что-то рецензентам нравилось, что-то их не устраивало. Все шло своим чередом. Внезапно 7 декабря 1977 года (год спустя после премьеры!), газета «Советская культура» (орган ЦК КПСС) опубликовала в № 99 разгромную (и – по газетным меркам – огромную: на полосу!) статью о постановке Михайлова под заголовком «Нужно ли улучшать Чайковского?», а в двух следующих номерах – 100-м и 101-м – напечатала, как водится, выдержки из писем читателей, возмущавшихся надругательством над классикой, совершенном постановщиками. «Такого погрома оперного спектакля с последующим улюлюканьем, – говорила Алла Александровна, – не было со времен “Сумбура вместо музыки”».

Михайлов, читая разгромный текст некоей А. Дашичевой, ничего, по свидетельству Аллы Александровны, «не мог понять, задавал какие-то действительно детские вопросы». «А я, – рассказывала Михайлова, – ничего не могла выяснить. Сначала думали, что это интриги Большого театра, но, судя по масштабу кампании, тут было что-то другое».

Очень похоже не то, что статья в «Советской культуре» стала своего рода репетицией к письму Жюрайтиса в «Правде». Михайлов в разговоре с руководителем Союза композиторов СССР Тихоном Хренниковым пытался выяснить, что же все-таки могло произойти, чтобы спустя год после премьеры по авторам спектакля так «вдарили».

«Разговор, – рассказывала Алла Александровна, – шел в кабинете директора театра после какого-то спектакля. Я при этом присутствовала. Ничего Тихон Николаевич не объяснил. А ведь этот человек очень многое знал из планов тогдашнего руководства страны и в очень многих его акциях участвовал, но тайны сии унес с собой. Однако в том разговоре все-таки произнес одну загадочную и особо значительную фразу: “Свекровь кошку бьет – невестке знак подает”».

11 марта 1978 года, спустя несколько дней после произнесения Хренниковым этой пословицы, смысл ее – применительно к парижской «Пиковой даме» – стал понятен. Хренников, безусловно, знал о предстоящей беспрецедентной атаке всего лишь на проект, на предполагаемую постановку «Пиковой дамы» в «Гранд-Опера». И вовсе не исключено, что не только знал, но и принимал участие и в «артподготовке» (разгром поставленного Михайловым спектакля в Москве), и в разработке нанесения удара по квартету «Любимов – Рождественский – Шнитке – Боровский». Фраза из итоговой телеграммы из Министерства культуры СССР, адресованной Рольфу Либерману – «Выдающиеся специалисты из Союза композиторов… отвергают концепцию инсценировки и музыкального оформления», многое в этом плане объясняет.

«Мощные партийно-государственные силы, – давала свою оценку Алла Михайлова, – были брошены на то, чтобы постановка в «Гранд-Опера» была отменена. Удалось. Но существование стратегического плана ликвидации парижского проекта, включающего поношение московской «Пиковой дамы» и развертывание кампании на тему «сознательного искажения русской классики», – это было открытием». «И для меня тоже, хотя, казалось бы…» – добавляла Алла Михайлова, какое-то время работавшая в отделе культуры ЦК КПСС и слывшая «доброжелательной защитницей» людей театра – так на самом деле и было.

Алла Александровна – искусствовед от Бога – обладала редким для этой профессии качеством: она на сценографическое театральное дело смотрела без малейшего оттенка приблизительности, не поверхностно снаружи, а детально изнутри. Если и критиковала (а сильнее и точнее, чем она, критика по сценографии в стране, пожалуй, не было, и к ее мнению художники всегда относились серьезно, прислушивались), то – с безусловным знанием дела.

Эдуард Кочергин называет Михайлову «настоящей классической москвичкой. С добротой, широким взглядом на жизнь, с хлебосольством московским… И внимательностью ко всем мелочам».

Творчество Давида было для нее художественным эталоном. Боровского она любила как мастера, как мудреца. «Как мудреца нашего, как нашего ребе!» – говорит Кочергин.

Книга Михайловой «Слово про картинки» – сборник статей Аллы Александровны, изданный после ее кончины, – бестселлер, летопись сценографических исканий почти четырех десятилетий.

Занимаясь постановкой «Пиковой дамы» в Карлсруэ, Боровский предполагал, что статисты (пока хор не занят) будут двигаться и, при необходимости, стоять вместо хора, то есть дадут возможность строить мизансцены, композицию в пространстве. Он поинтересовался у Любимова: «Зачем столько статистов?» – «Они хоть слушаются…»

«Я с этой “Дамой”, – повествовал Боровский в «Убегающем пространстве», – имею дело уже почти 20 лет (всего на его счету пять «Пиковых дам», поставленных в 1990-х годах: две с Юрием Любимовым, в Карлсруэ и Бонне, и три со Львом Додиным, в Амстердаме, Флоренции и Париже. – А. Г.). Так что заметки, можно считать, юбилейные.

Тайную ее недоброжелательность испытал на себе в полной мере.

Мне повезло, и волей обстоятельств в канун Рождества 1994 года я оказался во Флоренции, где, как известно, Петр Ильич сочинял “Пиковую даму”. Но одно дело – знать, а другое дело – бродить по улицам этого города.

Хорошо бы закодировать в декорации эдакое итальянское. И золотая плоскость задней стены украсилась геометрическим рисунком из серебра, похожим на фасады флорентийских церквей. Зеленая гамма тоже изменилась. Потеплела, “заболотилась”, напоминая воды речки Арно. Правда, это было понятно только мне…»

2 марта 1998 года Боровский, которому предстояла вместе со Львом Додиным постановка «Пиковой дамы» во Флоренции и для которого «Дама» эта, если не забывать о несостоявшейся парижской, стала пятой по счету, записал в дневнике: «Еле вырвался из цепких рук Графини. Повезло! В 12.30 дня нет ВИЗЫ и вряд ли будет». Вздохнуть с облегчением – так не хотелось ехать! – можно сказать, не удалось. «В 17 уже есть виза. В 18 билет. Графиня скрылась за углом…» – следующая запись.

Ехать не хотелось по вполне объяснимой причине, с творческими делами никак не связанной: он неважно себя чувствовал. Во Флоренцию Боровский улетел 3 марта.

«После трех вариаций (Париж – Карлсруэ – Бонн) одного и того же (была еще и адаптация для показа в Москве), казалось, у Боровского, – размышляет Римма Кречетова, – должно наступить состояние зацикленности на уже вошедшем в кровь и плоть решении. Однако, приступая к работе в 1998 году над амстердамской “Пиковой дамой” – уже не с Любимовым, а со Львом Додиным, Боровский не повторил ничего. Отталкиваясь от прежнего, он старался оттолкнуться как можно решительнее. В результате возникло… пять макетов-“прирезок”, предлагавших пять совершенно разных подходов, атмосфер, уровней обобщения, чисто технических решений. Проблема оказалась не в том, как найти что-то иное. Надо было из многого выбрать самое перспективное, отвечающее собственным настроениям и намерениям режиссера».

Свойственные Боровскому сомнения (они сопровождали всю его творческую жизнь и всегда становились неотъемлемой частью его грандиозных успехов) соединили в итоге два макета, что заставило говорить о совершенно ином взгляде режиссера и художника на бессмертное произведение. Побывавшая на спектакле в Амстердаме Кречетова отмечает два важных момента в работе Додина и Боровского. Во-первых, не игра, не ее зеленые наваждения и золотомерцающие страсти, не целостный образ ее негдешнего обиталища, но, напротив, конкретная, скорбная палата Обуховской больницы, в центре которой, среди пустоты, затеряно и одиноко стоит железная простая кровать (единственное напоминание о прежнем спектакле). Во-вторых, пространство, в котором теряется человек с его страждущей душой, беззащитным телом, – никакого намека на блеск казино, его суетность и страсть…

В 1997 году многострадальную «Пиковую даму», уже поставленную до этого в Карлсруэ и Бонне, где Юрий Петрович пятый год работал главным режиссером городской оперы, привезли в Москву – в честь 850-летия российской столицы и восьмидесятилетия Любимова.

Критики, в частности Ярослав Седов, обратили внимание на впечатляющие декорации Давида Боровского – «впечатляющие мгновенными трансформациями», являвшими фантасмагорический образ больного сознания Германна. «Всю сцену, – отмечал Седов, – занимает оркестр. Над ним возвышаются три площадки. Качаясь, переворачиваясь, поднимаясь и проваливаясь, они образуют то карточные столы, то зеркальные стены, в которых отражаются десятки свечей на пультах музыкантов. Эпизоды карточной игры, сцены с Графиней, поднимающейся из преисподней и многократно отражающейся в зеркалах, выглядят в этом антураже захватывающе».

Московский вариант «Пиковой дамы» был преподнесен публике как опальный некогда – двадцать лет назад – спектакль. Но он, в силу перемен в обществе, был уже фигурантом культуры, а не политики, хотя Юрий Петрович поведал на пресс-конференции, что хотел бы пригласить на премьеру тех, кто в 1978 году запретил постановку, затеяв скандальный разрыв с «Гранд-Опера».

Точно так же Давид, вспоминая раздавленную в 1974 году в Москве бульдозерами неофициальную выставку художников, говорил, что ему – в новейшие времена – «было бы интересно погулять по Арбату, на котором стоят художники, пишут, рисуют желающих, продают свои работы, с теми, кто отдал тогда команду бульдозеристам».

Глава двенадцатая

Достоверность в заданном пространстве

Пространство сцены для Боровского – не простая красивая картинка, а нерв спектакля, говорящий минимализм художника. Любое пространство, говорил Давид, целесообразно лишь в том случае, если заполняется мастерством и энергетикой актеров. Пространства на сцене Боровский – их хозяин, повелитель – выстраивал по смыслу, архитектуру оставляя на втором плане. Он создавал для того, чтобы актеры могли выйти на необходимые для спектакля уровни душевного и эмоционального состояния, а зрители получили от предложенных художником сценической архитектуры, стилевого направления мощный заряд воздействия.

Боровский говорил: «…как бы сделать так, чтобы не испортить пространство». И речь вроде бы шла о любимом, обжитом пространстве старой сцены «Таганки» с ее заманчиво скошенной задней плоскостью или еще о каком-то конкретном другом. На самом деле он воспринимал «пространство», как пространство вообще, не заканчивающееся в пределах сценической коробки, а лишь на время спектакля как бы подчеркнутое, выделенное из недоступной нашему восприятию пространственной бесконечности. «Испортить» его означало нанести ущерб чему-то значительно большему. И он, улавливая невидимое силовое поле, стремился синхронизировать с ним пространство спектакля, тем самым придавая ему визуальную устойчивость и усиливая игровую энергию действия.

Есть понятие «абсолютный музыкальный слух». У Боровского было, по образному определению Риммы Кречетовой, «абсолютное чувство пространства». Рукой Боровского при трансформации пространства сцены словно управляла Божественная сила, и Давид, называвший пустую сцену «прекрасной пустотой», подчеркивал ее красоту, наполняя только тем – ничего лишнего! – что превращало пьесу или инсценировку в спектакль. Пустота е г о сцены всегда была наполнена символами, смыслами и точностью изложения. «Нет ничего прекраснее пустой сцены, которую ты еще не захламил, – говорил он. – И надо только спросить у пустого пространства: чего тебе не хватает для данной идеи, для данной пьесы?» И – спрашивал. И – получал ответ. И – заполнял пространство. Каждая вещь, которой Боровский находил место на сцене, становилась «действующим лицом», «артистом». Играла и жила, как артисты.

Работая с Варпаховским – на «Оптимистической трагедии», а потом в «На дне», – Давид сделал для себя открытие: художник – это не декоратор, то есть художник и декоратор тоже. «Просто, – говорил он, – как разнообразен театр, так и разнообразны его стороны. То сценическое, колдовское пространство являет собой место, где мы все работаем. Каковым бы оно ни было. Это пространство можно сделать каким угодно, красивым и некрасивым, сложным или простым, многослойным. Но мне стала интересной та сторона ценностей этого пространства, которую, одновременно с некими решениями формальных задач, выстраивает режиссер при помощи художника и вместе с ним. Есть режиссер, который чувствует пространство, и это чувство является природным».

Пустое пространство Боровского Татьяна Сельвинская называла «остаточной прибылью его декораций, суть которых, подобно бульдозеру, сдвигать, перемещать, сплющивать сам воздух». Сельвинская, делавшая еще в 1950-х годах макет для спектакля в Театре имени Леси Украинки (а Давид был тогда исполнителем-декоратором), вспоминая тихо произнесенную Боровским фразу – «Мне кажется, у меня нет своего театра», заметила: «Один великий математик как-то сказал: «Этому человеку не хватило фантазии стать математиком, и он стал поэтом».

У Давида Боровского фантазии хватило и на поэта, и на математика – художник эпического склада, владеющий математически точной формой. Театр Боровского – резко подчеркнутая коробка сцены, четкая геометрия, как правило, угломерная, где преимущество на стороне прямых углов, а если уж кривизна, то кривизна сферы.

Боровский говорил, что всю жизнь он делил пространство абсолютно интуитивно, крестообразно, и мысленно горизонтали пересекались вертикалью. Называл это своей опорой. А потом прочел то, что на сей счет говорил Матисс: «Лист бумаги необходимо разделить сверху донизу вертикальной линией и поперечной горизонтальной и рисовать все линии по отношению к этим двум основным направлениям. И все, что строится, рисуется, архитектурно должно обрести устойчивость».

Вторым спектаклем Давида на «Таганке» стал «Час пик» по повести Ежи Ставинского, опубликованной в апреле 1968 года в «Иностранной литературе». Инсценировку сделал Вениамин Смехов. Когда он прочитал ее труппе, Любимов принял решение о постановке и попросил Боровского заняться сценографией и костюмами.

«Час пик» стал началом дружеских отношений Боровского и Смехова, который, приехав в Киев к Давиду, с удивлением узнал, что будущий главный художник «Таганки» живет в доме на площади Победы на одном этаже с друзьями семейства Боровских – Мартой и Марком Смеховыми, «по совместительству» – дальними родственниками Вениамина.

В Киеве Смехов увидел, как Боровский, увлеченный работой над вторым в своей жизни любимовским спектаклем, уже знакомый с возможностями постановочного цеха театра, придумал и очень красиво оформил в макете не один вариант декораций для постановки, а сразу четыре.

Когда Давид привез все варианты в Москву, Юрий Петрович, и не представлявший, что подобное возможно, «загляделся», по свидетельству очевидцев, «задумался», а потом предложил Боровскому: «А все варианты можно соединить?»

И Давид – соединил.

Конструкции Давида Боровского – говорящие. В «Часе пик» на сцене – скупые картины из трех слагаемых.

Первое – мощный металлический маятник с «циферблатом» почти в человеческий рост. Цифры III и IX можно повернуть и сделать сиденьями. На цифре VI – опора внизу. На нее можно было встать и самого себя раскачивать влево и вправо, что автор инсценировки и исполнитель главной роли Вениамин Смехов и делал два с половиной часа, греша и каясь за варшавского человека – чиновника Кшиштофа Максимовича. «Но у маятника, – говорит Смехов, – была и “мистическая способность”: без нашей помощи он сам взлетал, отсчитывая часы жизни и ее “пика”».

Второе – горизонтальные металлические стеки-держатели над центром сцены, реальная кабина лифта, а в ней – тускло освещенные манекены. Они ничем не отличались от живых людей, поскольку и живые люди в тесноте лифта выглядят как манекены.

Лифт в «Часе пик» двигался. Боровский научил актеров жить на сцене вместе с декорацией, пластически вписываться в пространство. «Мы, – рассказывает Смехов, – должны были координировать ходьбу “по улицам” с геометрией движения “горизонтального лифта” над головой, четко соблюдая повороты на углах. Когда актеры – пешеходы носились по периметру сцены – точно так, как носятся люди по улицам большого города, а маятник – впереди, а лифт – позади, а свет и музыка усиливали визуальную реальность, – тогда уверенный пробег кабины лифта по горизонтали демонстрировал публике наглядность абсурда нашего существования».

Третье – Боровский не любил на сцене лишних предметов и всегда искал многофункциональные. В «Часе пик» в сцене банкета с сотрудниками и итальянским партнером в роли стола появлялась стандартная больничная каталка, покрытая длинной белоснежной скатертью, на которой были сервированы блюда и напитки.

«Уже успев прочитать у врача о своем сокращенном будущем, – рассказывает Смехов, – мой герой, сидя в торце стола, произносит большой внутренний монолог – к сведению публики, но не персонажей пьесы – о тех, кто сидит за этим столом в неведении, что застолье почти поминальное. Соседи едят и пьют и не замечают, что по ходу монолога я так разгорячился, что начал трясти каталку, называя каждого из присутствующих грубыми словами, проклиная их хладнокровное к моей беде отношение. А они – ноль внимания: их потрясывает, а они не замечают и довольны жизнью и застольем. И вдруг вспомнив молитву ксендза и похороны фронтового товарища, я встал. И все встали – будто каждый задумался о чем-то важном. Звучит трагический Шопен. И мы как один нагибаемся и осторожно накрываем стол-каталку свисающей с краю частью скатерти-савана; очертания посуды напоминают тело покойника, и произносим: “А теперь помолимся за душу того из нас, кого Бог призовет к себе следующим”».

Много раз Вениамин Смехов слышал от зрителей, как зал замирал от трагического чувства и от восторга за такой резкий вираж фантазии театра. Эта выдумка Боровского запомнилась театралам в ряду гениальных моментов на сцене и была повторена в «Мастере и Маргарите» в сцене заседания членов правления писательской организации при упоминании имени покойного Берлиоза.

Юрий Петрович между тем назвал «Час пик», шедший, между прочим, на «Таганке» 16 лет, всего лишь «вынужденным спектаклем»: «Я бы его никогда не ставил, но это было в трудное для театра время… Это не пьеса. Это рассказ – довольно поверхностный, но все-таки там была острота».

И тут же Любимов говорит, что не ошибся, «делая это с увлечением: мне кажется, хороший очень дизайн у Давида Боровского был, и я не жалею, что этот спектакль вышел».

Назвать «дизайном» многоплановую сценографию Давида Боровского…

Склонность сомневаться всегда и во всем, что он делает, и в процессе бесконечных сомнений обнаруживать иногда сразу несколько полярных подходов – характерна для Давида Боровского. Ему трудно было выбрать, потому что трудно отказаться.

Достоверность, подлинность вещей, появлявшихся на сцене по воле Боровского, философа, по определению Любимова, «предметного мира», – его принципиальная установка. Всегда в меру, иногда казалось – до миллиметровой точности, насыщая ими заданное пространство, Давид превращал их в действующих исполнителей, должных играть вместе с артистами, дополнять своим присутствием диалоги и монологи, жить с ними, создавая тем самым «принудительные условия игры». Они и играли, игровое «одеяло» на себя не перетягивая, но нагрузку на себя – символическую и поэтическую – принимали и укрепляли веру актеров в предложенные обстоятельства.

Давид Боровский убрал со сцены искусственность, фальшивость, нарочитость. Есть театральный язык, и есть воображение зрителя, которое мощнее, чем кажется поначалу. «Вечный спор, что лучше: нарисованный задник леса или бревно настоящего дерева, лежащее на сцене, – говорит Александр Боровский. – По мнению папы, – второе, то есть бревно, на которое можно сесть, в которое можно вогнать топор, которое можно распилить. Мне кажется, его понимание и чувство фактуры стало доступнее для зрителей, их фантазии и воображения, нежели писанный в “натуральной манере” задник. Он ввел и аскетизм, и чистоту, и условность, с одной стороны, с другой – в этом лаконизме соблюдалась достоверность предметной фактуры. Каждый элемент “играл” и обретал массу ассоциативных значений. Такое сверхточное попадание в замысел, идею, смысл, нерв произведения. Наверное, это и изменило пространство сценографии в театре».

Из вещей, которые благодаря выдумкам Боровского – его «аттракционам» – приравнивались к актерам и становились предметами искусства, он выжимал непредсказуемые смыслы. Например, в трифоновском «Обмене». Запредельная, порой, условность и корневая правда соединены Боровским без швов. Жизненная правда в обнимку с театральной условностью.

В «Обмене» художник через подлинные вещи, до предела заполнившие сцену, с такой силой пронзительности усилил простенькую, обыденную, казалось бы, историю, что она выросла до размеров драмы.

И как всегда у Боровского, – все просто. И пришло из жизни. Боровский рассказывал, что толчком замысла послужила не раз виденная им привычная картина: сгрудившиеся у подъезда дома, в котором он жил, вынесенные из квартиры вещи, потерявшие свой изначальный смысл, совершенно беззащитные. «Условный прием, – говорила Алла Михайлова, – в сочетании с безукоризненной подлинностью вещей не только добавляет смыслы, но возводит историю в ранг притчи».

Превращение предмета, словно по мановению волшебной палочки (а какая еще палочка, если не «волшебная», должна дирижировать внутри «волшебной коробочки»?), в эмоциональный образ с метафорой, которую все запомнят, поскольку именно она выражает суть заложенного в пьесе, – великая тайна Боровского, данная ему, надо полагать, свыше и унесенная им с собой.

Вещи, участвующие в «Обмене», Виктор Березкин окрестил «инсталляцией». Можно, наверное, и так. Но инсталляция скорее хорошо продуманная художественная подборка вещей, выставленных в заданной последовательности, но напоминавшая блошиный рынок. Вещи же Боровского в «Обмене» – живые. Они занимали свои места в квартире, хозяйка которой была смертельно больна и «предназначена» сыном для участия в немедленном обмене ради улучшения жилплощади. Вещи из реальной жизни – к некоторым из них были пришпилены «стригунки» (так называли объявления об обмене) – вызывали сопричастность зрителей.

У Боровского, неведомым путем связавшего сценографическими решениями смысл спектакля, эстетику театра и функциональность, на сцене играло все, что он на нее выставлял. Вещи, конструкции, предметы. Все вместе и в сочетании друг с другом. У Боровского – поэзия вещей. Они у него – воспользуюсь одним из любимых его слов – «рифмуются».

Не могла, полагаю, в спектакле «Пристегните ремни» не ошеломить такая деталь: подголовники самолетных кресел, на которых восседали высокопоставленные члены комиссии проверяющих, летевших на какую-то важную стройку, были одеты в белоснежные чехлы. Подголовники кресел, занятых усталыми солдатами, одетыми в форму, соответствующую форме первого года войны, наспех обмотаны бинтами.

Из этого же «играющего» ряда – старые двери из петербургского дома в «Преступлении и наказании», крестьянские поделки в «Деревянных конях», панцирные сетки кроватей в рощинском спектакле «Валентин и Валентина»… Бесконечное множество бытовых вещей, вызывающих у зрителей личные воспоминания и ассоциации.

В список исполнителей Театра на Таганке следовало, полагаю, внести – в программки спектаклей и на афиши – Занавес, Лифт, Борону, Дверь, Полуторку, Повозку… Да и в других театрах много чего можно обнаружить для этого ряда.

«Он умел, – считает Михаил Резникович, – уникально переплавлять, ему одному доступным способом, самые разные впечатления жизни: поступки людей, городской пейзаж, беспорядок городской стройки, полуразрушенный мост через реку, скворечник на дереве, фактуру ткани – в замысел, в сценографию, в движение пространства будущего спектакля. Соединяя при этом несоединимое, находя на первый взгляд неимоверное, неожиданное соотношение условного и безусловного».

Многим неординарным персонажам находилось место на антресолях памяти Боровского. И время от времени он с удовольствием о них рассказывал. О венгре-миллионере, обожавшем музыку, хорошо ее знавшем и хорошо в ней разбиравшемся, настолько, словом, большом любителе музыки, что он, уехавший из Венгрии в 1956 году в Америку и там, благодаря тому, что основал производство солнечных батарей, разбогатевший, придумал для себя такую забаву.

«Узнав из газет о скорых гастролях в “Метрополитен”, допустим, Марии Каллас, – рассказывал Давид, – наш хозяин заводов устраивался через знакомого ассистента режиссера… в статисты.

То есть в массовку.

И был рад и счастлив, что, одетый в солдатскую униформу, с ружьем в руках стоит в двух метрах от несчастной Тоски – от поющей звезды.

Состарившись, меломан распродал заводы и стал на три – пять месяцев приезжать в свой родной Будапешт: Венгрия стала свободной.

В оперном театре есть специальная служба по найму статистов. В основном студентов или пенсионеров.

Тайно, заплатив обалдевшему ассистенту режиссера (привыкшему, между прочим, самому выписывать мимансу скромные суммы) пару тысяч долларов, устраивался на весь сезон или на полсезона статистом в оперных спектаклях.

Когда же доводилось ему “играть” на сцене, закупал целую ложу для своих друзей. И поздно вечером, обзванивая их, расспрашивал: узнали ли его в толпе гуляющих парижан второго акта “Богемы”. И если узнавали – совершенно был счастлив…»

Увиденные в Париже весной цветы восхищали его, и восхищение не отпускало его, когда он об этом рассказывал: «Цветут каштаны! Сирень! Крепкие тюльпаны на высоких стеблях всех цветов! С ума сойти!»

В вестибюле платной клиники в Москве он забыл о регистратуре и чего-то требовавших от него охранниках и был заворожен звучанием нежных звуков арфы. «Это не радио, – записал потом. – Справа у окна юная Эрдели перебирает струны золотистой арфы. Ни х… себе!»

У Боровского, постоянно вбиравшего в себя невероятное количество жизненных впечатлений и готовившего их, оживающих в его преломлении, к появлению на сцене, условность и жизненная достоверность сплелись в единое целое. Тем, как он обустраивал придуманное пространство, Боровский помогал актерам усиливать звучание своей роли. Сфальшивить было невозможно. Давид Львович никогда не декларировал «величие замысла» (Ахматова), оно наблюдалось во всех его творениях. «Более жизненного сценографа я не знаю», – говорила Алла Михайлова.

Неожиданные, грандиозные соотношения замысла и сценографии «Дон Кихота. 1938 год» по Булгакову и Сервантесу – спектакля, поставленного в родном доме, в Театре имени Леси Украинки в 2006 году вместе с Михаилом Резниковичем, – когда в московской квартире драматурга вдруг неожиданно, из всех дверей, окон, книжных шкафов, возникают герои Сервантеса и, рассказывает режиссер, «вторгаются в комнаты, заполняют все пространство квартиры, начинают, пользуясь предметами и вещами хозяина дома, радоваться и горевать, отчаиваться и надеяться». Стулья, придвинутые к обеденному столу, внезапно превращаются в Росинанта и ослика, светильник под абажуром начинает кружиться в ритме ветряных мельниц, а вместо подсвечника все видят жезл губернатора.

Давид, надо сказать, поначалу категорически отказывался делать этот спектакль («“Дон Кихот”, – говорил, – никогда не имел успеха»), но потом придумал ход, соединив 1938 годом Сервантеса и Булгакова.

В 1981 году Боровский занимался в Мюнхене оперой Эрманно Вольфа-Феррари «Четыре грубияна» (премьера состоялась 18 февраля 1982 года). Изучив все возможные материалы, всегда для него становившиеся необходимым раздражителем, остановился – касательно костюмов – на таком, надо признать, экзотическом материале для них: они, поделился Давид своими соображениями с руководителями мюнхенской оперы, которым предстояло утверждать все расходы, связанные с постановкой, должны быть сшиты из старых немецких гобеленовых ковриков с изображениями зверушек, лебедей, зáмков, расположенных в старинных парках.

После войны такие коврики были в моде в Советском Союзе.

Выяснилось, однако, что подобные коврики давно не производились и достать их для пошива столько, сколько требовалось, возможности не было. Давиду были предложены образцы новых гобеленовых тканей, он с поражавшим немцев упорством их «заворачивал» и продолжал настаивать на «замках» и «лебедях». В каких-то закромах откопали старые ткани, пошили из них один костюм, после чего с новыми образцами к Давиду больше не приставали и занялись поисками нужного количества того, что требовал этот «взыскательный художник», проявивший упрямство и в поисках гобеленов «рыскавший» по малоприметным магазинчикам. Нашли.

Критик Григорий Заславский полагает, что по спектаклям Давида Боровского можно отсчитывать эпохи: шерстяной занавес в «Гамлете», грубой вязки. Или – «А зори здесь тихие…». Или – в «Современнике» – «Аномалия»: образ ржавой, заржавевшей страны, ведь речь в пьесе Галина шла о каком-то военном стратегическом объекте, обезлюдевшем в перестроечные годы. Или – «Иванов» во МХАТе: пустое пространство, вне быта, только ветви какие-то, как бурелом, вместо задника и один-единственный стул на сцене.

«Боровский, – говорит Заславский, – был конструктором, и в этом смысле его можно было бы назвать учеником Мейерхольда, но его конструкции всегда были одухотворены каким-нибудь главным образом, в художественном его решении всегда в концентрированном виде был уже образ спектакля. От Боровского, как от печки, как от начала начал следовало “плясать”. Больше того: его декорация говорила так много, была такой красноречивой, что казалось порой, что актерам можно было не напрягаться, хотя на самом деле его сценография актеров поддерживала и придуманный Боровским художественный образ, часто равный прозрению, актеров выращивал, тянул за собой. Он превращал в искусство окружающую среду, то есть – саму фактуру реального пространства, предназначенного для действия».

У Боровского была моментальная реакция на возникавшие у режиссера сложности, казавшиеся порой непреодолимыми. Олег Табаков ставил в 1976 году в английском Шеффилде «Ревизора». Художником этого спектакля был не Боровский, но именно к нему обратился отчаявшийся Табаков: он никак не мог объяснить артистам, с чего это вдруг чиновники переполошились, когда узнали, что к ним едет какой-то ревизор. Кого Олег Павлович только не называл. Даже премьер-министра упомянул и на приезд королевы с инспекцией намекнул… Давид же сразу сказал: «Скажи: налоговый инспектор». И работа над спектаклем пошла споро. Боровский придумал – по просьбе Табакова – афишу и программку: в виде налоговой декларации.

«Поэзия останется всегда той, превыше всяких Альп прославленной высотой, которая валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы ее увидеть и подобрать с земли…» Давид словно следовал совету Бориса Пастернака, данному в 1935 году в Париже, – и помнил строчку из стихотворения Анны Ахматовой («Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи…»), нагибался и поднимал то, мимо чего все проходили и не замечали, и сценографическая поэзия Боровского вырастала из этого «подобранного сора»…

Как легко – нагнулся, поднял… На самом же деле – непостижимая тайна создания образов, метафор, соавторства с писателем. Смотрят все, видят – единицы. «Гений Давида, – говорит Михаил Резникович, – в этой потрясающей простоте, которую мог предложить только он». Давид влюблялся в фактуру – живую, не сделанную в театральной мастерской, а обнаруженную в реальной жизни. Фактуру со своей судьбой, сохранившей следы чьих-то прикосновений.

Резникович вспоминает придумки Боровского в двух сценах спектакля «Наполеон и корсиканка», поставить который режиссер уговорил Давида в 2004 году в Театре имени Леси Украинки.

В первой генералы отдают свои сбережения Наполеону, чтобы он смог откупиться от Жозефины. Где могли быть спрятаны деньги, чтобы их не обнаружили англичане? Давид предложил: в генеральских сапогах. И генералы начинают снимать сапоги, с трудом достают из них монеты, которые катятся, проваливаются в щели дощатого пола конюшни.

Во второй Наполеон отмечает в тюрьме-конюшне, в которой его содержали англичане, годовщину коронации, и на стол выставляют несколько канделябров со свечами. Какие в тюрьме могут быть канделябры? И Давид попросил принести несколько бутылок из темного стекла, вставил в них огарки свечей, и условность стала правдой. Сплав открытой условности с предельной жизненностью.

Время лишь подчеркивает справедливость суждения о гениальности и простоте. Сочинения Боровского просты. Ничего же нет сложного в Занавесе «Гамлета», натуральном фронтовом грузовичке-трансформере в «Зорях…», березах в «Живом» с деревенскими домиками на верхушках и огоньками в окнах этих избушек…

Когда Боровский работал над спектаклем в театре «Эрмитаж» с Михаилом Левитиным, он говорил ему: «Плохи ваши дела» – «Почему?» – «Я зашел в реквизиторский цех. Беднейший цех. Никому в голову не придет походить пособирать по свалкам, по мусоркам. Миша, кто же в реквизиторском цехе только на спектакли все делает? Люди делают на перспективу, они тащат все интересное в реквизиторский цех. Где ваши вещи? Их нету. Предметов нет!»

Давид не любил бутафорию. Всякое дешевое фактурное замещение. Иногда вспоминал ответ одного известного театрального администратора, когда тому вместо тюля предложили марлю, мол, зритель все равно разницы не заметит. «Дважды два – четыре. И два плюс два – четыре. Но уже не то», – сказал администратор и… получил тюль. Боровский умел настаивать на своем. Иногда, казалось, вопреки здравому смыслу.

Конечно же, Давиду приходилось порой менять решение по той или иной сцене или даже по всему спектаклю. Потом об этом жалел, понимая, что «такова театральная жизнь». В спектакле «Товарищ, верь!..» пришлось отказаться от очень многого.

«Я так подгадал, – рассказывал он, – чтобы период думанья о спектакле пожить в Ленинграде. В самом Ленинграде не получилось, пожил около. Точнее – в Куоккала. Мы с моим товарищем, кинорежиссером Костей Ершовым, купили путевки в Дом творчества кинематографистов в Репине, что и есть бывшая Куоккала. Там в снегу и тепле, отоспавшись и гуляя, провели замечательное время. Мне было абсолютно достаточно: Костя, Александр Сергеевич, Питер и глубокий снег. Читал книги незнакомые и перечитывал старые. И там же придумалась сценическая композиция из карет (я-то вообще неравнодушен к любому виду транспорта особенно из прошлого века).

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком…

На сцене – черный возок, способный летать. Он конской упряжью “подвязан к небесам”. Еще – золотая имперская карета, ее будут переносить на руках лакеи и вельможи. И сани… С санями не получилось. Они должны были стоять у белой (снег) стены в глубине сцены. В санях – солома. И я представлял, как в конце спектакля охапку соломы откинут и под ней откроется гипсовая посмертная маска Пушкина. Белый гипс на золотистой соломе. По контрасту с двумя двигающимися каретами сани – неподвижны. Ждут… В таких санях ночью из Петербурга увезли гроб с телом Пушкина. Но потом мне стало казаться, что сани все тяжелят. Короче говоря, я их убрал. Еще в макете.

Очевидно, они действительно были тяжеловаты. Пространство сцены на «Таганке» все же небольшое. А сцена в этом спектакле должна была быть как чистый лист бумаги. Такой вот жанр: “письма Пушкина, к Пушкину и о Пушкине”. Лист белой бумаги играл особенную роль. И сама сцена была сродни такому листу. Легкое движение – она заполняется. Раз – и все исчезает. И опять – чистый лист. А вот сани… Выразительность мотива я ощущал, но пространство настояло на своем.

Уже в готовом спектакле тоже много от чего пришлось отказаться. Любимов, да и все, настолько увлеклись, что сочинилось длиннющее представление. Первый «грязный» прогон – почти шесть часов. Встал вопрос: или играть в два вечера, или – сократить. Сокращать обидно – такое пришлось бы выбросить! Жалко. Как же без этого?! И без этого?! Значит – два вечера? Но если два вечера, то для второго надо делать другую декорацию, другой спектакль. А, с другой стороны, зачем придумывать новое, когда и это, мол, недурно? Думали-думали и решили сокращать.

Ушли совсем неплохие куски. Вырезали все наводнение. А оно очень даже было выразительно. На пушкинский возок цеплялись и лепились люди, спасаясь от гибели, и он будто плыл над водой (он же висел в полуметре от планшета сцены). Золотая карета была убрана. (В спектакле она то в кадре, то ее нет совсем.) И на пустой сцене – качающийся возок, облепленный людьми. Очень просто, но еф-ф-е-ектно. А там, наверху, угадывался Петр. Такая вертикаль Медного всадника. И стало походить на корабль: конская упряжь превращалась в ванты парусов.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Лети, корабль, неси меня к пределам дальным

По грозной прихоти обманчивых морей,

Но только не к брегам печальным

Туманной родины моей…

Пушкин то в деревне, то в Петербурге. Светская жизнь, приемы, балы. Переходы из деревни в столицу сделали так: ведро на цепи опускается в колодец (в люк на сцене). Александр Сергеевич, зачерпнув воду, вытягивал вместо ведра хрустальную (рифма с водой) люстру с горящими свечами. Светская жизнь. Петербург. Бал. Вальс. Не видели? И наоборот: опускается люстра, и возникает ведро с водой. Крик петуха… Можно утолить жажду. Поди как плохо».

В «Евгении Онегине» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко белые колонны, пересекающие сцену, должны были менять цвет. На черный. В современном театре – какая проблема? С помощью нынешнего светового оборудования можно все перекрасить во что угодно. Но Давид не хотел искусственного вмешательства нелюбимых им технологий. Колонны должны были становиться черными, и этот цвет должен был быть не иллюзией, а реальностью. Неимоверные трудности надо было преодолеть для того, чтобы на покатом планшете (пол ведь балетный) огромные колонны могли слаженно двигаться, открывая (чисто-чисто, без намека на исчезнувшую белизну) свой черный тыл. Поиск сложного инженерного решения вместо простого нажатия где-то чего-то… Каприз мастера? Но когда декорация превратилась в реальность, торжество настоящего над иллюзорным стало очевидным. Энергия постепенно наступающего черного цвета властно определила визуальную силу спектакля…

Перед каждым спектаклем Боровский проделывал огромный объем подготовительной работы. О том, например, что герой спектакля из пьесы «Зыковы» Антипа Зыков – купец и лесопромышленник, в пьесе говорится вскользь, но Давид нашел в Ленинграде музей, в котором собраны старинные машины для обработки и переработки леса, и внимательно изучил все экспонаты.

Перед «Домом на набережной» несколько раз ездил в этот дом, бродил вокруг него, побывал в подъездах.

В «Часе пик» Боровский сочинил образ крупного учреждения – с невероятным количеством дверей в длинных коридорах, набитые битком лифты, мчащиеся сначала, как лифтам и полагается, по вертикали, а затем – по горизонтали…

Шедевр – придуманный Давидом огромный маятник часов с римскими цифрами, трансформирующимися в столы, стулья…

Боровский говорил Виктору Березкину, что к декорации относится как прежде всего к архитектуре, всегда «старался искать пропорции, соотношения, пластику очень простую, но в то же время достаточно многозначную…»

Вовлечение зрителей в игру… На «Таганке» оно у Боровского началось, пожалуй, с «Деревянных коней», когда в зал зрители попадали не через обычные входы, а через подготовленную к началу спектакля сцену, и можно было потрогать попадавшиеся на пути предметы.

«Специально, – рассказывал Давид, – пробили вход из фойе на сцену. Двери в зрительный зал – закрыли. И возник потрясающий эффект: зрители шли в зал через сцену. Шли по подлинным дорожкам, привезенным из вологодских деревень. На боронах висит крестьянская подлинная утварь, как в музее. Таким образом, зрители-горожане проходили через сцену-избу и “оставляли” себя в ней.

Это было просто наслаждение – наблюдать за зрителями после третьего звонка, когда уже половина сидела на своих местах, а задержавшиеся, входя, вдруг замечали, что они на сцене и на них смотрят. На мгновение они становились артистами и смущались, и терялись… Особенно опаздывающие пары, которых подгоняли билетеры. Не очень соображая, куда их запускают, они выскакивали на сцену, к самому ее краю и по приставленной лестнице спускались в зал и занимали свои места. Это было замечательно. И весело».

Боровский, надо сказать, поначалу хотел «вовлечь» зрителей в спектакль «Товарищ, верь!..», поставленный за год до «Деревянных коней». Тогда он задумал познакомить публику, прежде чем она попадет в зрительный зал, с пушкинской эпохой, о которой постановка. Боровский собирался сделать так, чтобы зрители сначала вошли в театральное закулисье, о котором они обычно только догадываются, как о некоем таинстве: актеры где-то за сценой готовятся стать Пушкиными, Кюхельбекерами, Дантесами…

«А вот и никаких тайн, – рассчитывал на эффект Давид. – Вокруг костюмы, мундиры, кринолины. На гримировальных столиках парики, бакенбарды, усы и бороды. Коробки с гримом. На зеркалах – гравюры и акварельные портреты персонажей, которые через каких-то 30 минут появятся на сцене. Пусть зрители все это увидят, “коснутся” эпохи Пушкина и только потом войдут в зрительный зал.

Но когда начнется представление, обнаружится: никто не оделся в эти костюмы. И в самом деле, не в костюмах же дело. Явить дух времени, дух Лицея, пушкинского окружения – разве костюм на это способен? Такая уловка, неожиданный ход: зрители ведь были уверены – сейчас артисты во все это вырядятся…»

Но затея с закулисьем не осуществилась. Не хватило средств: ведь нужно было сшить много «лишних» костюмов, причем музейного качества.

А продолжилась «игра со зрителями» в «Преступлении и наказании» – спектакле, поставленном, по мнению Анатолия Смелянского, Юрием Любимовым не столько по произведению Достоевского, сколько по тексту инсценировки авторства Юрия Карякина, известного специалиста по творчеству Достоевского, автора книги «Самообман Раскольникова».

В таганковском «Преступлении…» Боровский использовал «блуждающую дверь», она в свободном пространстве, помеченная кровью, преследовала Раскольникова. Все двери, ведущие в зал, были закрыты. Вход только через квартиру процентщицы.

В зал на «Преступление…» публика входила через единственную открытую дверь. Фактически через сцену. В углу просцениума – пройти мимо, не заметив или отвернувшись, невозможно – пребывали два трупа. Лица накрыты испачканными в крови полотенцами.

Все двери, ведущие в зал «Таганки», были заперты. «Работала» только первая дверь, через которую входили все зрители, – мимо каморки убитой старухи, упираясь в эту каморку лбом. «Упирались, – вспоминает Анатолий Смелянский, – не в идею насилия, а в само насилие».

Сама же сцена была пустой, и в этом пространстве должно было произойти все, что связано с историей Раскольникова. «Пустота сцены была важна», – говорил Боровский. Константин Рудницкий назвал декорацию Давида к «Преступлению и наказанию» «скудной и немногословной».

«Преступление и наказание» Боровский делал трижды. И всегда – по-разному. Первый раз это было в Будапеште с Любимовым. Второй с ним же – на «Таганке». И через несколько лет с Камой Гинкасом в Хельсинки в шведском театре. В Финляндии Давид делал спектакль, отталкиваясь, как он рассказывал Анатолию Смелянскому, от книжки Анатолия Мироновича «Наши собеседники».

Боровский запомнил, что известный литературовед Виктор Топоров в свое время подсчитал, что слово «дверь» упоминается в романе Достоевского больше двухсот раз. Этот факт привел в своей книге Смелянский.

«Когда я это узнал, – рассказывал Давид, – как-то так в тайне подумал, вот если мне доведется когда-нибудь эту вещь сделать, то сделаю все двести дверей. И – хотел, когда меня позвал Кама Гинкас. Но там было, к сожалению, небольшое пространство. И я не мог сделать двести, но сделал очень много. Очень. Они разнохарактерные были, это целый лабиринт. И они были объединены цветом белесым. С облупившейся краской, наслоениями. Двери давали возможность возникать артистам».

Анатолий Эфрос был убежден, что Боровский – именно тот человек, который способен сосредоточиться на конкретном, а общее у него вырастает из необычайной душевной сосредоточенности. Когда они обсуждали работу над спектаклем «Сказки старого Арбата» по пьесе Алексея Арбузова, Давид сказал, что ему не хочется делать банальный кабинет старика, делающего куклы.

«Надо, – предложил он, – сделать мастерскую. Весь низ маленького арбатского домика расчищен под мастерскую. Фанерные стены побелены. Посередине большой стол, скорее верстак. Сделан он из снятой с петель двери, положенной на козлы. Половина стола накрыта клеенкой. Тут едят грубо нарезанную колбасу, разложенную на той же бумаге, в которую она была завернута. Как каменщики или плотники во время перерыва. Сзади – ширма, тоже составленная из нескольких дверей, снятых с петель и скрепленных вместе. А на стенах висят узорные решетчатые навесы арбатских подъездов. Так что мастерская одновременно напоминает какой-то двор. Можно под навесами прикрепить разнообразные входные звонки и устроить их перезвон. На полу – несколько коробок, из которых торчат еще недоделанные игрушки. А одна из них – механическая – стоит на столе и приводится в движение мотоциклетным мотором».

На взгляд Юрия Роста, Боровский «обладал тем редким даром, который Белла Ахмадулина назвала «Божественным диктатом». Он творил свои образы сам, но вот откуда они брались в его голове?… «Все папины наброски, – говорит Александр Боровский, – были на первый взгляд легкими и как будто небрежными, ленивыми, но я-то знаю, что – вымученными».

Для «Утиной охоты» Боровский придумал образ, названный им «мотивом законсервированной тайги», – огромный целлофановый мешок над сценой, а в нем – срубленные сосны: «Пол покрыл кирзой: в тех местах ходят в кирзе и в резине. По кирзе рассыпал сосновые иголки. Как от новогодней елки на паркете. Или после траурных венков…» Давид отсекал все лишнее и увеличивал нагрузку на все предметы, остававшиеся на сцене, превращая их в живые.

В работе с Левитиным над спектаклем «Нищий, или Смерть Занда» Давид выстроил комнату «театральной судьбы Олеши». Реальный ее прототип – комната старого мейерхольдовца Федорова, у которого в Столешниковом переулке Боровский бывал и запомнил длинный коридор, много дверей, высокую небольшую комнату, поделенную горизонтально пополам дощатым помостом с лестницей.

Боровский любил использовать на сцене «энергию натуры»: от дощатого кузова грузовика до деревенской бороны, от березовых стволов до лязгающего лифта. В свободно передвигающемся по сцене занавесе «Гамлета» видели метафору истории, образ трагедии, сценографический портрет самого Шекспира. Это – эпоха, ее мощь и ее ужас. Боровский размышлял не только в пространстве, но и во времени.

Предвидя будущую жизнь артистов в спектакле, Давид создавал – и в драме, и в опере – сценический образ «играющего пространства», чьи метаморфозы не менее значимы, чем судьбы персонажей. Предметы в его сценографии обрели собственные сюжеты, насыщенные и символические, как и истории действующих лиц. Макеты Боровского, продукт остроты мысли и наблюдательности, – уже спектакли. Прежде чем остановиться на одном, он почти всегда сочинял несколько, и каждый, как говорит Лев Додин, – «школа творчества».

Занимаясь постановкой булгаковского произведения во МХАТе, Давид пытался представить, какой буфет у профессора Киевской духовной академии, как выглядел буфет в доме Турбиных?.. Буфет, по задумке, был у Боровского центром гостиной Турбиных.

«Киевский буфет, – размышлял Давид. – Каких времен? Запах шоколада! В нашем одесском довоенном на верхних этажах – стеклянные цилиндры с вареньем… Буфет – это дом. Но какой архитектуры?..»

И стол, и рояль, и кушетку, и стулья Давид нашел на «дальнем складе» мхатовских декораций. Нашел три стула, доделали еще шесть. Давид их видел потом в других спектаклях, а кушетка «застряла» в каком-то кабинете.

Буфет Боровский искал, можно сказать (и сам, и через «агентов», которым он объяснил, какой именно архитектуры буфет он ищет), по всей Москве. Регулярно наведывался в мебельные комиссионные магазины. В киевские тоже. Проходя по улицам в центре Москвы, он непроизвольно заглядывал вечерами в светящиеся окна первых этажей.

«И однажды, – рассказывал, – увидел “свой” буфет. Вернее, его часть в окне бельэтажа дома вблизи Кузнецкого моста. Приподнялся на цыпочки, стараясь разглядеть… Следующим вечером опять пришел. Потоптался-потоптался и решился позвонить в квартиру. Смущаясь от жуткой неловкости, кое-как объяснил цель своего вторжения: художник, МХАТ, Булгаков, Турбины, буфет… Хозяева прониклись, впустили, предлагали чай, а я стал измерять и рисовать… То, что нужно. Буфет переместился за какое-то, разумеется, вознаграждение во МХАТ, стал “играть” в спектакле. Хозяев я обещал пригласить на премьеру. Уже не помню, сдержал ли обещание. Наверное – сдержал…»

При подготовке «Шарашки» ни одна деталь повседневной и парадной формы дипломатов того времени не осталась вне внимания Боровского, тщательно изучившего все касающиеся формы документы, в том числе, конечно же, основной из них – постановление СНК СССР от 28 мая 1943 года. И всё – ради того, чтобы правильно одеть Иннокентия Володина. В блокноте Давида выписаны детали шинели, мундира (расстояние между пуговицами!), ботинок, пристегивавшихся воротничков…

Работе над «Деревянными конями» посвящен целый блокнот. На его страницах, в числе прочего, – прорисовка всех деталей одежды: холстяного плаща с капюшоном для пьяного Прохора; красного сатинового повойника для бабы Миры; ситцевого платья, «пальтухи», платка, сапог для Милентьевны; старых расплющенных валенок и стеганой телогрейки для Евгении; белых подштанников и ватника для Павла… Давид высчитывал возраст персонажей, помогавший ему быть точнее в подборе для них одежды. Страницы блокнота заполнены перечислением «играющих» в спектакле предметов – от квашенки для замеса теста и ступы для обрушивания зерна до деревянных борон ХIХ века и расписных прялок…

Во время работы над спектаклем «Валентин и Валентина» в 1971 году в «Современнике» Давид попросил замечательного актера Валентина Гафта в одной из мизансцен использовать велосипедный звонок (старый велосипед висел на портале, как в коридоре коммунальных квартир) в качестве звонка дверного. Декорация квартиры была довольно-таки условной, мало похожей на квартиру. Гафт категорически отказывался: «Это же не дверь, а велосипед!»– «А вы позвоните, – вежливо советовал Давид. – Когда входят в дом, звонят». Актер отвечал: «Но это же несерьезно». А Давид гнул свое: «А вы попробуйте, позвоните…»

«Вот интересно! – говорил потом Давид. – Если на сцене вместо двери сколочены три деревянных бруска в виде буквы “П” – в это верят. Но ведь условность. Ведь вещи тоже могут “играть” всевозможные роли. Они отличный материал для метафор». Все дело в разнопонимании природы условности на театре.

Юрий Рост, гостивший в Париже у кинорежиссера Отара Иоселиани, своего друга, рассказывал, как однажды, было это в 1997 году, собрался пойти в «Комеди Франсез» и встретил удивленный взгляд Отара.

«В “Комеди Францез”, – пояснил Рост, – Боровский оформляет спектакль “Месяц в деревне”, который ставит Андрей Смирнов, а костюмы рисовал Борис Заборов».

«Давид – это аргумент, – согласился Иоселиани. – Иди!»

После смерти Давида Отар скажет: «Если и возможно утешение, то лишь при мысли, что Давид Боровский прожил жизнь, наполненную вдохновенным трудом, и имя его отныне будет вписано в плеяду тех, кто внес вклад в современную нашу культуру».

И далее Юрий Рост поведал:

«Боровский был в пиджаке. Он сидел в необыкновенной красоты зрительном зале и смотрел, как ставят свет. Декорации были реалистичны, но в некоторых местах словно не закончены. Открытые участки деревянных конструкций проявляли достоверность условности.

На сцене тем временем Смирнов на чистом французском языке энергично разговаривал с актерами. Они кивали. Потом он пригласил героя и героиню к белой ротонде, посадил их на ступени и попросил осветителя дать на них круглое световое пятно из прожектора-«пушки».

«Ну, – сказал он, подойдя к Боровскому, – как вам?»

«Замечательно! – кивнул Дэвик. – Как на фигурном катании».

Андрей засмеялся: «Извините!» И пошел к актерам.

За десять минут, без знания французского, мягко пользуясь богатством однокоренных русских слов, Давид объяснил, по свидетельству Роста, «восхищенным осветителям, что надо сделать. И они сделали». В афише спектакля потом значилось: «Свет – Давид Боровский и Андрей Смирнов».

Давид для первого акта сделал интерьерные декорации типичной дворянской усадьбы со всеми русскими фактурами. Вплоть до оконных шпингалетов. Перед постановкой он побывал в усадьбе Тургенева в Спасском-Лутовинове. Вещи, подчеркивавшие спокойную атмосферу помещичьего деревенского быта, все – из той эпохи: пианино, стол, мебель в холщовых чехлах (чтобы не выгорала знойным летом), клавесин, картина, канделябры…Теплота от дерева, много окон с белыми занавесками, много солнечного света.

Во втором – заброшенная, недостроенная оранжерея, в которой свалено все, что имело отношение к саду, и в которой прятавшиеся от дождя герои пьесы драматически решали свои судьбы.

Гостиная – спокойствие. Полуразвалившаяся оранжерея – не спадающее ни на минуту напряжение.

В заключительном акте Давид совместил усадебную декорацию с оранжерейной, и новое пространство, по определению Виктора Березкина, «обретало сюрреалистический характер». Сразу же, стоило только взглянуть на взаимопроникновение макетов, возникало ощущение приближения катастрофы.

Ксения Рапопорт помнит историю, связанную с ролью Елены Андреевны в чеховском «Дяде Ване». Спектакль в Малом драматическом театре (МДТ) поставил Додин, оформлял Боровский. Рапопорт была в красивом строгом платье и шляпе с полями, закрывавшими лицо. Осветители во время репетиций все время повторяли ей: «Ксения, сядь как-нибудь по-другому, повернись, чтобы тебя было видно!»

«И вот, – рассказывала Рапопорт, – мы играем спектакль в Лондоне. Накануне премьеры Давид Львович вдруг прибегает ко мне в гримерку с возгласом: “Посмотри, какую я тебе шляпу купил на рынке!” И показывает безумной красоты шляпку с огро-о-омными полями. Я говорю: “Но в ней меня вообще не видно будет!” На что Боровский отвечает: “Дурочка, тебя и не должно быть видно до конца спектакля! Просто все знают, что Елена Андреевна красавица. Когда к тебе уже привыкли, ты снимаешь шляпу, и все, что под ней, примут и простят”…»

В Киеве в Театре имени Леси Украинки в спектакле по пьесе Константина Симонова «Четвертый» Давид сочинил для героини, которую играла Надежда Батурина, обыкновенный коричневый костюм с узким вырезом на вороте. Костюм актрисе откровенно не понравился: «Давид, вы, конечно, большой художник, но в дамских нарядах ничего не смыслите!» Он пожал плечами: «Но играть-то вы будете все равно в нем!» Когда же Боровский увидел кислое выражение лица Батуриной в этом костюме, схватил со стола глянцевый журнал «Америка» и со словами «Сейчас я вам это компенсирую» принялся вырезать из ярких иллюстраций остроносые треугольники. Фигурки быстро скручивал в веретено. Через пару часов преподнес героине готовое ожерелье, напоминавшее украшение из полудрагоценных камней.

В центре сценографии Боровского – всегда находится артист. Он не заигрывал с артистами, не сюсюкал с ними, но любил их. Переубедить Давида было сложно, но он слушал и слышал других, не зацикливался на чем-то одном и в том случае, если его в чем-то убеждали, мог отказаться от каких-то непринципиальных для себя вещей.

Когда на пустой сцене в мхатовском «Иванове» появлялся на фоне старого особняка Иванов, все внимание сосредотачивалось на артисте. Сценография Боровского занималась «приращением смыслов». Постепенно – и это не выдумка, реальность – актеры «Таганки» стали прислушиваться к мнению Боровского едва ли не больше, чем к мнению Любимова.

Боровский всегда тонко чувствовал, что артист делает верно, а что неверно. Где врет, где не врет. Куда его надо поставить на сцене, чтобы ему было легче. Говорил об этом на ухо режиссеру. Он исходил из того, что в театре работают и притворяются люди, живущие нынешней жизнью. Это одно из тех искусств, которые нельзя оценить вообще, а только в тот момент, когда оно происходит.

Основательно работать с Ефремовым Давид начал довольно поздно. «Иванов» стал их первой совместной работой. Ефремов, надо сказать, как только его назначили главным режиссером во МХАТ, позвонил Боровскому, договорился о встрече и предложил сделать вместе «Варваров». Олег Николаевич рассказал Давиду, что он уже предварительно продумал обстановку, внешнюю среду, организацию пространства, словом, все практически, что относится к сценографии спектакля, и предложил ему сделать макет. Через несколько дней Боровский отказался от этого предложения. Мотив отказа простой: если все у вас придумано, то художник вам не нужен.

Потом возник «Иванов». Ефремов позвонил Боровскому. Они поговорили. «Внутри, – рассказывал Давид, – я понимал, что не буду это делать. Но сразу отказываться, да еще по телефону, не стал. Это вообще довольно непростая вещь, отказываться от предложения, тем более – ефремовского».

В разговоре с Анатолием Смелянским, состоявшемся летом 2005 года, Боровский назвал основную причину того, что «внутри» для себя он уже «понимал». Причина эта – увиденный в 1971 году в Праге, куда Давид с группой советских художников приехал на знаменитую Квадриеннале и получил золотые медали за «А зори здесь тихие…» и «Час пик», спектакль «Иванов», поставленный Отомаром Крейчей. «Забыть это невозможно, – вспоминал Боровский. – Это гениальное театральное сочинение было по театральному языку потрясающе. И это было так сильно, что возвращаться к этой пьесе… Ну, я просто не мог».

Давид был поражен тем, что он впервые увидел «полифонию, так называемую театральную». «Все время, – рассказывал Боровский Смелянскому (ни Анатолий Миронович, ни Олег Николаевич не видели этого спектакля Крейчи), сцена забегала вперед пьесы, не только я, но все мы открыв рот смотрели на это опережающее действо. Это потрясающе было. На маленькой сцене в тесном, забитом мебелью пространстве (пройти было невозможно), сделанном Йожефом Свободой, Крейча находил такие резервы пластические, когда сиюминутное событие опережалось событием, которое должно последовать за ним…»

И Давид приводил пример из спектакля: когда Иванов у Лебедевых говорил там с Сашенькой, а здесь уже декорировали черным предстоящую смерть Сарры. И так – бесконечно, весь спектакль.

После первого акта «Иванова», показанного в рамках Квадриеннале, по центральному проходу шел Отомар Крейча. Эмоции Давида, обычно крайне сдержанного в проявлении чувств, вырвали его из крайнего кресла восьмого ряда, и он встал перед Крейчей на колени – на глазах зала, ошеломленного увиденной постановкой и бешено зааплодировавшего поступку Боровского и готового последовать его примеру.

Телефонным разговором Ефремова с Боровским дело не ограничилось. Давид решил отказаться от «Иванова» при личной встрече и объяснить уважаемому им Олегу Николаевичу, почему он так поступает. Приехав в МХТ, он в кабинете Ефремова, назвав предложение Олега Николаевича «замечательным», поведал о том мощном впечатлении, которое оказал на него спектакль Крейчи. «Может быть, – говорил потом Давид, – это было не этично – расхваливать другому режиссеру работу его коллеги, но я не нашел другого способа. Надо отдать ему должное, он сказал: “Да, хорошо, я тебя понимаю”».

Давиду казалось, что просто невозможно сделать «Иванова» по-другому. Он считал, что пусть делают те, кто спектакль Крейчи не видел.

И дальше произошло то, что может произойти только в беседе двух выдающихся творческих личностей. Ефремов, которому, по наблюдению Давида, хотелось выговориться, говорил, говорил, прикуривая одну сигарету от другой, а Боровский не мог сразу встать и уйти.

И вдруг Ефремов сказал, помимо всего прочего, что он думает про эту пьесу («Не знаю, – говорил Давид, – или он где-то вычитал, или к этому сам пришел»): трагедия русского человека – это пространство. Огромное пространство, с которым он не может совладать.

«В данном случае, – рассказывал Боровский Смелянскому, – это был чисто режиссерский посыл такой. Что вот всегда Чехова бытово делают. Диваны, кушетки, столы, стулья. Да, это мир чеховских усадеб. А трагедия человека – в пространстве, с которым он не может совладать. И у меня что-то такое стукнуло внутри. Я сидел и как-то быстро стал соображать. А потом он произнес фамилию Смоктуновский. И я этого не ожидал и не знал. Смоктуновским тогда все болели. И я не исключение. Я говорю, а что, Смоктуновский будет играть Иванова? Он говорит, ну, да, разве я не говорил? И потом у меня в этом же разговоре всплыла в памяти некая такая заготовка, которую я много-много лет назад придумал. Мне довелось быть поздней осенью в Павловске под Питером. Усадьба сквозь осенний парк. И пейзаж этот, который посчастливилось увидеть, запал в голову. И лежал там, знаешь, как на антресолях. И здесь он вдруг вспомнился сразу».

После продолжительного монолога Олега Николаевича Боровский попросил десять дней на размышление («То есть я не сказал, что могу это делать, но если есть десять дней, то могу ими воспользоваться»). Ефремов согласился. Когда Давид ехал домой, он уже понимал, что знает, как делать. Сделал за четыре дня. Но обговоренные десять дней выждал и только потом позвонил Ефремову, который с большой группой из театра (Смоктуновского, правда, не было) приехал к Боровскому в мастерскую. Давид показал ему набросок. Ефремов видел, что на сцене нет ни одного предмета и спросил: «А как же играть-то?» И Давид стал вовлекать его в идею пустого пространства. «Наша с вами задача, – сказал он, – создать максимальное напряжение настроением. Потому что мы застали героя в разрушенном виде. Это не то, что он во время действия разрушается. Он уже разрушен».

Ефремов загорелся, вспомнив, возможно, о вычитанном в записных книжках Чехова образе русского пространства, с которым невозможно совладать, они договорились, и Давид приступил к изготовлению макета, тщательно его разрабатывая, осуществляя давнюю рифму, ту, «павловскую»: пространство парка спрессовать с фасадом усадьбы в одну плоскость.

До него доходили слухи с мхатовских репетиций о том, что возникает некоторое напряжение, что пожилые актеры не могут долго стоять на ногах (а пространство-то – пустое!), и тогда Ефремов попросил Давида сделать так, чтобы на сцене появились стулья. «А потом Смоктуновский, – рассказывал Давид, – когда я в первый раз с ним встретился в коридоре или за кулисами, сказал: “Что же ты сделал?!” Ну, я же перед ним млел, перед Иннокентием Михайловичем, пытался что-то объяснить, но только ничего не смог объяснить». Иванова, по мнению Боровского, Смоктуновский замечательно играл.

А в итоге – для «Иванова» так и не удалось создать пространство, задуманное Боровским. Ефремов прислушался к актерам, заявлявшим, что не могут долго находиться на ногах, и распорядился выставить на сцену стульчики, столики, и задумка Давида мгновенно испарилась. Спорить с Ефремовым Боровский не стал.

«Есть расхожая теория, – рассуждал Давид, – что главное в театре – артист. Ее утверждают режиссеры и театры так называемого мхатовского, вернее психологического, направления. Существует вера в превосходство такого театра над всеми прочими. Я не отрицаю, что артист в театре – главное. Я не идиот. Я лишь иногда оспаривал (когда в таких театрах работал) термин – “самое главное”, – потому что самое главное в театре – ВСЁ! Даже вешалка. Как любят цитировать классика.

Мне думается, что в чистом виде теории исчерпались давно. Самое интересное и плодотворное – смешение теорий. Когда в одном спектакле перемешаны психологический и условный языки. Собственно, это и есть синтез».

Давид сделал с Ефремовым несколько работ и говорил, что не может упомнить, чтобы Олег Николаевич кого-нибудь обвинял, унижал, оскорблял, придирался бы к чему-нибудь совершенно немотивированно, портя настроение окружающим и себе.

«Это что же, – задавал вопрос Боровский, – он всем был доволен? Или такое вот всеобъемлющее безразличие? Мне представлялось, что он все видит, понимает, но терпит. Все в себе удерживает, все отрицательные “прелести” бесконечно тянущегося театрального дня.

Терпимец великий. Человек, одаренный чувством вины».

Умение управлять людьми Давид называл одним из главных свойств, без которого заниматься режиссурой не следует. Боровский вспоминал, что Ефремов «копил» в себе – за время работы над спектаклями – огромнейшее напряжение: электроприборы можно было включать, заработают. За день-два до премьеры Олег Николаевич не выдерживал, «исчезал», не хотел никому попадаться на глаза, спасался простейшим проверенным способом – «российской болезнью». Часто премьера шла без него. «Кто-то, – говорил Давид, – считал эти его “уходы” проявлением слабости, а меня они восхищали. Для меня это – честность. Может быть, стыд за то, что получилось на сцене».

Спустя годы после поставленного в 1977 году на «Таганке» спектакля «Перекресток» по повести Василя Быкова «Сотников» Боровский говорил: «Оказывается, и после искусства со всей его условностью остается еще что-то такое, что нужно унести с собой. Какая-то особая продленность переживания. Это и сейчас сидит во мне. Я еще не совсем понимаю, что тогда произошло, но убежден – это в системе театра…»

А произошло вот что. В пьесе партизан Рыбак, предавший Сотникова, вешается. И Боровский уговорил Любимова, чтобы актер, игравший Рыбака (Юрий Смирнов) в финале спектакля со сцены не уходил, а оставался в каком-то столбняке от осознания собственной вины сидеть на ведущих к рампе мостках, на самом их нависавшем буквально над первым рядом краешке, и во время поклонов, и после того, как все артисты покинут сцену.

Зрители уходили из зала, оглядывались на предавшего, раздавленного Рыбака, и не понимали, что происходит… Зал пустел, и актер выдерживал до самого конца.

В 1972 году в Будапеште, занимаясь с Иштваном Хорваи постановкой в театре «ВИГ» «Трех сестер», Боровский пытался уговорить режиссера на странный, как виделось со стороны, поступок: актер, игравший Тузенбаха, не должен выходить на поклоны (которые сам терпеть не мог и всегда старался оказаться где-то сбоку, откуда быстренько можно юркнуть практически незамеченным за кулисы). «“Его”, – говорил Давид, – убили, и все зрители это знают». Уговорить венгерского режиссера, с которым Боровский подружился, не удалось. И «повесившегося» Ставрогина, и Треплева Давид мечтал не выпускать на поклоны… Но…

Глава тринадцатая

Дальний Восток

В феврале 1978 года Давид случайно узнал, что Всероссийским театральным обществом формируется группа под условным названием «Лаборатория для Дальнего Востока», и если в эту группу «проникнуть», поучаствовать в растянутой на несколько лет программе (по городу в год), то сбудется мечта – побывать во Владивостоке, на Сахалине и Камчатке и, самое главное, в Магадане, который давно манил Боровского. Фантастический маршрут!

Группу, выяснил Давид, собирает Владимир Оренов, руководивший в ту пору дальневосточным сектором ВТО. В группе этой – художники театра, театроведы, режиссеры, композиторы… Боровский хотел попасть в Магадан. Он пришел к Оренову в кабинет и прямо сказал: «Я очень хочу попасть в Магадан, там музей, работы Шухаева, я бы очень хотел их посмотреть и вообще побывать в Магадане. Это моя мечта!» Когда Оренов в ответ сообщил, что первая поездка запланирована во Владивосток, затем – Камчатка, а Магадан только через несколько месяцев, Давид сказал: «Хорошо, я везде поеду».

«Я был счастлив – на седьмом небе, – вспоминает Владимир Оренов. – Сам Боровский, великий Боровский, автор занавеса в «Гамлете», согласился ездить и работать с провинциальными художниками. Преподавать им…»

Первый выезд дальневосточной группы – во Владивосток.

Во Владивостоке Давид увлеченно, не высыпаясь, развешивал в выставочном зале работы дальневосточных художников и советовал им, где разместить их, чтобы правильно падало солнце, как надо все это правильно ставить.

«Выставка художников театра, затем – обсуждение, – вспоминал Давид. – Вечером в номере возбужденный гул и, как положено, водка, закуска. Веселый такой треп… Владимир Яковлевич Лакшин, сын мхатовского артиста Якова Ивановича Лакшина, стал рассказывать о МХАТе, о забавных и вечных историях из мхатовского закулисья. В этот вечер Владимир Яковлевич был в ударе. Откуда-то появилась гитара. Он перебрал струны и мягким баритоном запел романс! И еще один. И еще другой. Он был так артистичен, так проникновенен. А главное: состоялось превращение на наших глазах великого и грозного литературного критика в душу компании…»

Лакшина Боровский называл «главной притягательной силой в группе». «Легендарный Лакшин, – записал Давид в дневнике, – из легендарного “Нового мира”, в ту пору уже разгромленного, тихо отсиживался в “Иностранной литературе”. А еще совсем недавно значительная часть общества жила в ожидании выхода “Нового мира”. Синенькой книжечки журнала, который всегда задерживался. И славное имя Лакшин было таким же известным, как имена Твардовского, Некрасова, Войновича, Трифонова и Солженицына…»

«Уснуть в последнюю ночь было невозможно, – вспоминал Владимир Оренов. – Кто-то барабанил в дверь соседнего номера. Высотная гостиница “Океан” находилась в центре Владивостока. Там жили все мы. И замечательная художница Татьяна Сельвинская, называвшая Боровского “художником эпического склада, поэтом, владеющим математически точной формой”, и Давид Боровский, и режиссер Михаил Левитин, и выдающийся критик Владимир Яковлевич Лакшин. Ну и я, молодой покорный слуга, который организовывал вот эту самую первую выставку художников Дальнего Востока. Она проходила очень шумно. На открытие приходило какое-то начальство… в галерее всю ночь развешивали [картины] дальневосточные художники и помогали им москвичи».

В свободное время Давид гулял с Лакшиным. Вдвоем. «Им не был нужен никто, – рассказывает Оренов. – Шел, я помню, Владимир Яковлевич со своей знаменитой сучковатой палкой, рядом шел легкий Давид, и они разговаривали. Разговоры эти не были, к сожалению, нам слышны. Это были разговоры двух очень знающих и чувствующих друг друга людей. Они о существовании друг друга, конечно, знали, но познакомились во Владивостоке».

Боровский «летал» по Владивостоку. Ему было интересно абсолютно все. На всех экскурсиях (а их было две или три) по старому Владивостоку он не просто первый задавал огромное количество вопросов, а еще и знал больше всех «согруппиков», показывал им, где было кабаре, где – варьете, где выступал Третьяков…

Оренов спрашивал: «Давид Львович, вы что, бывали раньше во Владивостоке?» – «Никогда». «Он, – говорит Оренов, – был человеком, о котором можно было сказать: пытливый. Человеком, которому ни секунды не бывает скучно, которому многое надо узнать. Он останавливался у каждого дома, у каждого подъезда, все ему было в диковинку».

Во время обсуждения работ художников Дальнего Востока Боровский, будто не он развешивал эти работы, заново на них смотрел и говорил какие-то очень важные для них вещи, я видел глаза этих молодых ребят, которые в разных городах Дальнего Востока работали. Они слушали его и Сельвинскую и по-новому открывали для себя профессию».

Одна из экскурсий во Владивостоке была на остров Русский. Это сейчас туда ведет мост, там находится университет, а когда-то на острове была военная территория и нога штатского человека туда не должна была ступать. И тем не менее кто-то из начальства решил, надо полагать «для галочки», именно «команду», приехавшую из Москвы, отправить на встречу с матросами, которые там служат. Гостей посадили на катер, они поплыли, Оренов хотел бросить в воду монетку – «такая красота! – чтобы вернуться сюда», а Лакшин сказал: «Владимир Борисович, не бросайте монетку, может высунуться рука и вам ее вернуть…»

Приплывших привели в огромный клуб. Давид с ужасом вспоминал зал, заполненный наголо обритыми молодыми ребятами, сидевшими в холщовых робах. Гостей посадили на авансцену, и они сидели в полном непонимании: о чем они могут рассказать в этой аудитории? Лакшин стал рассказывать что-то, связанное с «Новым миром», прочел знаменитые стихи Твардовского о возвращении с войны. В зале стоял гул – его никто не слушал. Давид выступать категорически отказался. Татьяна Сельвинская не торопясь рассказала о художниках и была встречена примерно так же, как и Лакшин, – равнодушно.

«Все, – по воспоминаниям Оренова, – пахло провалом, несмотря на сильный состав “команды”.

Спас ситуацию Михаил Левитин, который накануне обсуждал с Ореновым итоги выступления сборной СССР по футболу. Он вдруг встал и сказал: «То, что вы слышали, было предварительными выступлениями, а сейчас слово предоставляется Владимиру Борисовичу Оренову. Он в свое время играл за команду ташкентского “Пахтакора” вместе с игроками будущей сборной и расскажет о своем опыте».

И наступила тишина. Такой тишины зал не знал. Оренов видел, как Лакшин и Боровский чуть не свалились под стол, еле-еле сдерживая бушевавший внутри них хохот.

«Я, – вспоминает Оренов, – пребывал в состоянии полного непонимания: о чем говорить? И стал обсуждать какие-то футбольные темы, которые жутко интересовали, оказывается, аудиторию. Рассказал что-то о своем знакомстве со звездами “Пахтакора” Хадзипанагисом, Аном, Федоровым (Оренов занимался с ними в футбольной школе ташкентской команды. – А. Г.), о матчах сборной СССР, о “Пахтакоре”…» Заработал бешеные аплодисменты зала.

После этого выступления встал Левитин и произнес: «Главное мы вам сказали, настала пора с вами прощаться». И эта его реплика была встречена аплодисментами еще более мощными – зал встал, провожая гостей.

А гости, хохоча, уселись в автобус, и их повезли на берег. Сначала они купались в заливчике. Прохладная погода их не остановила. Потом появился повар, расстелил на берегу брезент, расставил необходимые принадлежности и приступил к приготовлению ухи. Давид познакомился с ним – это был главный повар штаба Дальфлота. Давида интересовало буквально все: для чего расстелили брезент, как готовится уха, почему на мясном бульоне, почему именно из таких небольших рыб…

«Он, – вспоминает Владимир Оренов, – расспрашивал неназойливо. Наоборот, расспрашивал, поднимая людей в мнении о себе. А потом мы все ели вкусную уху, все были очень довольны и хохотом вспоминали наше необычное выступление в клубе моряков. Боровский и в Москве при встречах говорил: “Владимир Борисович, а помните, как вы о футболе на острове Русский рассказывали морякам?”…».

Когда Лакшин похвалил повара – «Видишь, как москвичам понравилась твоя уха!», – тот гаркнул в ответ: «Служу Советскому Союзу!» Через день Лакшин повел всех в ресторан, в котором, как он сказал, некогда «кутил Давид Бурлюк» – отведать ухи.

«Изучив меню, – вспоминал Боровский, – мы не обнаружили рыбных блюд. Подошел тоскливый официант. Лакшин спросил: “Братец, а нет ли ухи?” – “Есть. Суп из консервов ‘Сайра’ ”.

Давид рассказывал, как из Владивостока он летел в Москву вместе с Лакшиным. «Почему вдвоем, уже и не вспомню, – говорил он. – Летели долго. Летели в свете восходящего солнца рождающегося дня…

Солнце гналось за нами. Не отставало. Ровный гул моторов. Двигателей. В салоне слабый свет.

Владимир Яковлевич стал рассказывать о последних днях “Нового мира” Твардовского. О загадочном исчезновении из сейфа Твардовского его новой поэмы… О сокрушающем нажиме партийных и литературных инстанций, о борьбе за то, чтобы напечатать “Один день Ивана Денисовича”, о… развязке.

Эта незаживающая рана так саднила и все вновь и вновь возвращала его в угарные события тех дней ошибок и просчетов и вместе с тем радость и упоение в борьбе.

Про разгром журнала и смерть Александра Трифоновича. И все это он горячо рассказывал малознакомому человеку. Так бывает: именно малознакомые, даже чужие люди открываются друг другу. Люди страдающие, пережившие драматические события.

Я жадно слушал и чуть дышал.

Мне этот полет не забыть никогда.

Владимир Яковлевич, конечно же, был человеком безвозвратно исчезнувшей в России культуры первых двух десятилетий ХХ века. Он из той далекой России. России Толстого и Чехова».

На Камчатку летали втроем: Лакшин, Боровский и Оренов. Раньше, когда самолет подлетал к какому-нибудь городу, пассажиров информировали об этом городе: такие-то в нем достопримечательности, столько-то в нем школ, больниц, библиотек… И обязательно рассказывали о какой-нибудь местной «фишке».

Когда подлетели к Петропавловску-Камчатскому, в самолете раздалось: «Вы влетаете в рыбный цех страны». Вот это «влетание в рыбный цех страны» развеселило. А потом – дополнение: «Здесь, на Камчатке, производится самый лучший в мире агар-агар».

Сейчас, когда появилось большое количество пирожных и тортов, многие знают, что это такое, а тогда понятия не имели. «Удивительна, – говорит Владимир Оренов, – сама структура этого слова. Не просто агар, а агар-агар. Мы очень удивились. Обратились к стюардессе, не знает ли она. Она сказала, что понятия не имеет, что это такое. Спросили у летчиков: Владимир Яковлевич был допущен в кабину пилотов, но и там не сумели ответить на вопрос, что это такое».

И тогда Лакшин сказал: «Предлагаю пари. На ящик коньячку. Тот, кто первым узнает, что такое агар-агар, выигрывает, а остальные двое ему ставят ящик». Оренов и Боровский согласились. Уже в здании аэропорта они спрашивали у всех, кто встречался на пути: грузчиков, кассиров, киоскеров… Никто не знал, что такое агар-агар.

В городе у них проходили плановые занятия, семинары критиков Дальнего Востока, лекции, встречи с художниками, молодыми литераторами, журналистами. И в аудиториях, и в свободное время Лакшин, Боровский и Оренов в течение недели пытались выяснить у всей Камчатки, что такое агар-агар. Безуспешно.

Пребывание на Камчатке заканчивалось. В последний день для них организовали экскурсию: облет вулканов. Предоставили им «лайнер» (хотя обещали вертолет), чтобы они полетели и посмотрели, как говорил Лакшин, «что там черти варят».

В аэропорту их ждал двукрылый самолетик, «кукурузник», как сейчас бы сказали. Такое было ощущение, что он – из начала XX века. Весь ржавый и весь оббитый.

«Люди, которые в этот самолетик садились, – рассказывает Владимир Оренов, – должны были обвязывать себя не ремнями, а цепями. Это я запомнил. Цепи мы перематывали вокруг себя, чтобы, когда самолет будет дергаться, не вылететь из кресла. Конструкция, словом, надежной не выглядела. Мы сели с большим опасением. Давид Львович был самым невозмутимым среди нас. Потом появился летчик. Кореец маленького роста. От него несло перегаром. Он был, мягко говоря, выпивши. И не мог, не опираясь то на кресла, то на пассажиров, передвигаться по узкому проходу стоявшего самолета. И так он, шатаясь, добрался до кабины. Мы даже, грешным делом, дернулись, чтобы успеть до взлета выйти, но цепи нас держали очень прочно.

И самое удивительное – никогда не было такого спокойного полета в жизни. Видимо, выпивка была совершенно естественным процессом для этого человека, иначе он просто не смог бы работать. Мы облетели эти вулканы, посмотрели, что там “черти варят”».

Время от времени на Камчатке начинали «бедокурить» два вулкана: Авачинская сопка и Толбачик. Везде буква «ч». И даже фамилия первого партийного секретаря была Качин.

Кто-то даже сочинил:

Я разгораюсь, как Авача,

Как Толбачик толкачу.

Я здесь живу,

Почти как Качин,

И все-таки домой хочу.

Когда они приземлились после «вулканной экскурсии», стали искать туалет. Им показали на деревянное строение. Подошли к нему. И Давид вдруг, приблизившись к этому сооружению, издал победный вопль. Показал Лакшину и Оренову на два больших мешка, прислоненных к «избушке». На каждом большими буквами было напечатано: агар-агар. И – никаких дополнительных разъяснений.

Давид, озираясь (Лакшин стоял на стреме), продырявил один из мешков. Посыпалась какая-то белая пудра. Давид взял на палец, попробовал и тут же сплюнул. Пудра была отвратительно горькой. Давид насыпал эту белую пудру в спичечный коробок, обмотал его. Это, впрочем, не помогло ему узнать, что же это такое – агар-агар…

Проведя за неделю множество полезных мероприятий, но так и не выяснив, что такое агар-агар, Лакшин, Боровский и Оренов отправились в Москву. Через какое-то время Владимир Яковлевич позвонил Давиду Львовичу и Владимиру Борисовичу и пригласил их, сообщив о том, что он выяснил, что такое агар-агар, к себе домой.

Боровский и Оренов приехали с несколькими бутылками коньяка. И Лакшин, подрабатывавший чтением лекций, сказал им, что выяснил на каком-то предприятии пищевой промышленности, что такое агар-агар. Это всего лишь морские водоросли, из которых делают некоторую субстанцию, необходимую для производства пирожных или птичьего молока. Растительный заменитель желатина. Коньяк за многочасовыми разговорами был благополучно выпит…

В один из камчатских дней их возили на рыбалку. На маленькую горную речку, еще не замерзшую. Снег то падал, то таял. Лакшин, Боровский и Оренов забросили удочки, которые им дали, ни на что не надеясь. И – чудо: стало мгновенно клевать. Клевали маленькие рыбки, величиной не больше большого пальца руки. Наловили по полведра каждый. Сопровождающий тут же затеял уху.

«Владимир Яковлевич, – вспоминал Давид, – на Камчатке всегда был первый. Предложили искупаться в горячем озере, Лакшин, пока мы раздумывали, уже в воде. Приглашают на рыбную ловлю. Немедленно откликнулись Владимир Яковлевич и я. Мне кажется, даже в футбол он не отказался бы сыграть. Ну, пусть не форвардом, а – вратарем…»

Что касается Магадана, то в Магадан Давид попал. По командировке ВТО, которую оформил Владимир Оренов. Сам Оренов не поехал. Не потому, что не смог поехать, а потому что его ко времени поездки убрали из ВТО. Поступил (на имя руководившего ВТО всесильного Михаила Царева) донос из Владивостока от одного артиста о том, что Владимир Борисович вел во время пребывания в этом городе антисоветскую пропаганду и вообще занимался черт знает чем… Оренова пытался защитить Лакшин, написавший письмо Цареву, но – не помогло.

В Магадан Боровский летал в 1981 году. Два года спустя после Владивостока и год – после Камчатки. Он побывал в областном краеведческом музее, видел там работы Шухаева, Яковлева. Побывал в месте, где все пахнет насилием – рядовым, обычным насилием.

Побывал у Вадима Козина. Козин любил, когда к нему приезжали, привозили что-нибудь выпить, закусить. Гостей принимал с большим удовольствием.

Тогда в Магадане еще не было знаменитого магаданского монумента, который сделал Эрнст Неизвестный, но там было много людей, которым было что рассказать. Они еще были живы. И они помнили те времена. Давид вернулся с большим количеством записей, он был доволен, его мечта исполнилась, он побывал в Магадане.

Жалел, что на Сахалин не удалось съездить.

Глава четырнадцатая

Лондонская история

Лондонская история оказала огромное влияние на весь ход последующих событий: невозвращение и увольнение Любимова, назначение на «Таганку» Эфроса, лишение Любимова советского гражданства, переход Давида Боровского и группы актеров в «Современник», борьба за возвращение Любимова, смерть Эфроса, возвращение главного художника, развал «Таганки», окончательный уход из театра Боровского.

Интервьюируя Боровского (разговоры 1990-х годов под названием «Жаль, что на Таганской площади нет фонтана» вошли в книгу Давида Львовича «Убегающее пространство»), Римма Кречетова попросила его, в частности, рассказать о том, что же произошло в 1983 году в Лондоне, где Юрий Любимов и Давид Боровский ставили «Преступление и наказание».

«Одни, – сказала Кречетова, объясняя свой вопрос, – считают, что Юрий Петрович “остался”, другие, что он “был изгнан”. Согласитесь, есть разница… Именно вы – единственный настоящий свидетель… Вы там работали вместе с Любимовым и не только день за днем наблюдали, как развиваются события, но и были их прямым участником. Наверняка ведь запомнили лондонскую ситуацию до мельчайших подробностей».

Давид пытался уйти от разговора на эту тему. Даже несмотря на то, что лондонская история впоследствии довольно жестко коснулась и его. Он сомневался в своих возможностях раскрыть «движение и настоящий механизм ситуации», затем нехотя соглашался поговорить о происходившем в Лондоне, но потом оговаривался: «Хотя…»

События временно`го отрезка между началом репетиций «Преступления и наказания» в театре «Лирик» в лондонском Хаммерсмите и отлетом Боровского домой развивались в английской столице следующим образом.

После летнего отпуска режиссер и художник встретились в Лондоне. Почти сразу их отношения испортились. Причиной стала опера Вагнера «Тристан и Изольда». Любимову предложили поставить ее в Болонье. Еще в Москве, перед отпуском, Юрий Петрович письменно попросил Министерство культуры разрешить ему четвертую в 1983 году постановку за границей. Ему отказали. В Лондоне Любимов сказал Боровскому: «Звонили из Болоньи. Надо делать». «Но, Юрий Петрович, – ответил Давид, – в Москве же отказали». «Да пошли они!» – сказал Любимов. «Это для вас они “пошли”, а я не такой смелый, как вы. Да у нас и визы-то нет». – «Я за все отвечу».

«Спорить, – вспоминал Давид, – было бесполезно, в таком он был заводе. Я подумал, что он остынет и осознает. Но его раздражение не проходило. Репетиции шли трудно, сам режим работы был ему непривычен. Дома он репетирует три-четыре часа, потом перед вечерней репетицией большой перерыв, когда можно восстановиться. А тут – с утра до шести вечера, по семь-восемь часов подряд. Так они работают. Чужой язык… Переводчик… (Хотя часто окружение чужого языка ему было во благо.) Еще простуда некстати. И оставалось непонятным, как быть с Москвой… Словом, все связалось в один узел».

После окончания одной из репетиций Боровский сидел в театральном буфете, в котором все занятые в спектакле обычно обедали, общались, пил чай с молоком («Так сказать, – говорил Давид, – “по-аглицки”»). И тут ему передали конверт: из Болоньи прислали планировки «Тристана и Изольды». «И в эту самую минуту, – рассказывал Боровский, – я понял: за миллионы не буду это делать, пусть обрушится свет, не буду, и все. Я приехал в Лондон, с утра до вечера занимаюсь спектаклем, в свободные часы – еду из нашего района Хаммерсмит на Пикадилли. Это было время расцвета панков. Зрелище фантастическое, когда их сотни самых различных обликов. Карнавал в аду. Апокалипсис! Какую еще оперу я способен сделать?»

Утром следующего дня он пришел в театр, положил конверт на режиссерский столик Любимова и сказал: «Юрий Петрович, планировки я вам возвращаю. Я их даже не посмотрел. Я не буду этого делать». Любимов ничего не ответил, но с этого момента его отношение к Боровскому, по оценке Давида, «поплыло», стало просто зверским. Он был всем недоволен, на репетициях постоянно придирался: почему не сделано то, почему это. «Почему не поворачивается?!!» «Я сказал, чтобы тут закрасили!!!!!» Так продолжалось до самого выпуска.

Давид терпел и, как он говорил, «в общем-то даже понимал Любимова: у него нарушилась комфортность рабочего существования. Как было бы удобно, если бы я не отказался. Пока он репетирует Достоевского, я успел бы сделать оперный макет, и никаких ему лишних забот. Да и вообще в этой непростой ситуации вместе было бы проще». Разрешением на постановку оперы в Болонье – четвертого за год спектакля за границей – Любимов хотел продлить свое официальное пребывание на Западе. Если бы ему разрешили тогда переехать из Лондона в Болонью, не было бы тех событий, которые произошли после «Преступления и наказания».

Когда через неделю после окончательного решения Боровского не заниматься оперой в Италии Любимов поинтересовался у него, не знает ли он хороших английских художников, Давид посоветовал ему поехать на выставку английских сценографов, которая тогда проходила в Лондоне, и приглядеться самому…

7 сентября 1983 года должна была состояться премьера «Преступления и наказания», а 5-го в газете «Таймс» вышло интервью Любимова. Называлось оно многозначительно – «Кресты Любимова». Давид присутствовал, когда Любимов беседовал с журналистом. Немного послушал и ушел.

«Все его интервью, – говорил, – были похожи одно на другое. Но 1 сентября совершилось непредвиденное: наши сбили южнокорейский пассажирский самолет. В этом интервью про самолет ничего не было, оно готовилось до случившегося, просто вышло позже, специально к премьере».

Это была оценка Давида, к содержанию интервью Юрия Петровича привыкшего. К тому же он «послушал немного и ушел». Но когда утром 5-го Давид позвонил одному своему лондонскому приятелю, тот спросил: «Ты знаешь, что сегодня в “Таймс” сказал Любимов?» – «Да я все наизусть знаю, хочешь, перескажу?» А он: «После таких интервью не возвращаются» – «Да брось ты!» – «Тогда не вешай трубку». И он стал переводить большими кусками самые острые места».

Давид пришел в театр. Увидел Любимова, спросил, знает ли он, что сегодня вышло его интервью, и переводили ли ему английский текст. «Да, переводили, а в чем дело?»

«Мы, – вспоминал Давид, – стояли на террасе, у буфета, и я сказал: “После такого интервью у меня есть основание думать, что дней за пять до отъезда в Лондон вы были приглашены на дачу к Андропову, пили там чай с вареньем и рассказывали ему о своей трудной жизни. А он вам посоветовал, мол, вот вы теперь, Юрий Петрович, едете в Англию, ну и врежьте оттуда, кому считаете нужным, а мы тут разберемся”. У меня представление, что вы здесь с Высоким Напутствием, иначе я ничего не понимаю».

Любимов в ответ на это вспылил, но сказал, что, мол, хватит церемониться, я пробовал так и эдак, больше не хочу терпеть, надо что-то решать. Произносил какие-то туманности. «Но я, – рассказывал Боровский, – не мог и представить, что он не вернется. Казалось, что интервью читается острее из-за самолета и антисоветской кампании и что Любимов немного блефует. Это все было пятого. 6-го надо было ехать в посольство сдавать деньги. Любимов сказал: “Я никуда не поеду, ты сдашь за меня”». Боровский спросил, как ему себя в посольстве вести, и Любимов его наставлял: «Если будут спрашивать, скажи, что я болен».

Юрий Петрович действительно был болен. Еще весной в Турине у него, очевидно на нервной почве, началась жуткая экзема. Никакие врачи – ни советские, ни итальянские – не могли ему помочь.

Давид взял свои деньги и деньги Любимова и отправился в Кенсингтон-гарден. Перед выездом позвонил в бухгалтерию посольства, предупредил о своем приезде. В блокноте Боровского рядом с номером телефона бухгалтера советского посольства выписка из заметок Федора Шаляпина, сделанных в 1921 году: «В этот мой выезд из России я побывал в Америке и пел концерты в Лондоне. Половину моего заработка в Англии, а именно 1400 фунтов, я имел честь вручить советскому послу в Англии, покойному Красину. Это было в добрых традициях крепостного рабства, когда мужик, уходивший на отхожие промыслы, отдавал помещику, собственнику живота его, часть заработков. Я традиции уважаю. Шаляпин».

Все, кто приезжал из Советского Союза за границу работать – сниматься в кино, ставить спектакли, выступать с концертами, играть в шахматы, танцевать, – автоматически становились рабами, обязанными сдавать государству значительную часть полученного в рамках заключенного контракта заработка. Больше «половины», о которой говорил Шаляпин. А потом, когда наступали трудные времена, связанные со здоровьем, приходилось (как не только Давиду Боровскому) разыскивать по принципу «с мира по нитке» деньги на проведение, скажем, операции на сердце…

Давид поехал в центр Лондона городским транспортом. Немного волновался, сможет ли пройти: у посольства каждый день шли антисоветские митинги протеста. Отрезок улицы, на которой находилось посольство СССР, был блокирован полицейскими. В особняк Давид вошел спокойно. Едва за ним захлопнулась входная дверь, к нему подошли четверо. Боровский сказал им: «Давайте я сначала все-таки в бухгалтерии “освобожусь”» – «Да-да, пожалуйста».

Давид сдал деньги, получил справки для Госконцерта за Любимова и за себя, вышел и вместе с ожидавшими его прошел в кабинет советника по культуре. Там он увидел лежавшую на столе еще одну газету с портретом Любимова. Ему перевели заголовок: «Русский режиссер в Россию не возвращается». Посольские спросили у Давида: «Что это такое, как это понять?» – «Да никак не надо понимать, я с Любимовым не первый раз, мало ли что печатают». – «Он вернется или не вернется?!» – «Да вы что, у него же в Москве театр!» – «Когда он улетает?» – «Не знаю, лично у меня билет на одиннадцатое».

Тогда в знак протеста самолеты из Лондона в Москву уже не летали, он еле-еле достал билет на поезд, а Любимов собирался лететь в Будапешт, а уже оттуда – в Москву.

«Вы можете гарантировать, что он вернется?» – сложно, наверное, было придумать вопрос глупее этого. Боровский сказал: «Любимов болен, и завтра премьера. Позвоните ему, наверное, он вас пригласит на спектакль. Вы и раньше могли бы поинтересоваться».

«Короче, – рассказывал Давид, – я что-то промычал, выпросил у них газету “Футбол” за месяц и умчался. А на следующий день случился известный скандал с Филатовым, советником по культуре, который накануне со мной говорил. Очевидно, он все-таки позвонил Любимову, и тот его пригласил на премьеру. А мне, как обычно бывает в премьерный день, надо было перед спектаклем подождать кого-то из друзей и знакомых, кому-то отдать билеты. Пробегаю через фойе, смотрю, Филатов там крутится. Потом, за полчаса до начала, видел, как он о чем-то разговаривал с Любимовым. Наконец, спектакль начался, фойе опустело. Любимов отправился в зал смотреть. Я смотреть не собирался, а пошел в фойе, там и чаи и бар, все вместе. Вдруг вижу: в пустом фойе сидит насупившийся Филатов. Я, естественно, повернул назад, чтоб с ним не столкнуться. Потом, когда через какое-то время я опять вышел, его уже не было. Видно, уехал. А в антракте Любимов громогласно рассказывал, как тот к нему подошел: “Юрий Петрович, я хочу с вами поговорить” – “Говорите, у меня нет секретов, это мои английские друзья!” – “Но я бы все-таки хотел поговорить с вами лично” – “А я хочу так”. Какой бы Филатов ни был советский, даже сверхсоветский чиновник, но и он, очевидно, не смог стерпеть. Кому понравится, когда тебя публично унижают? И он произнес ту злополучную фразу, про преступление и про наказание, облетевшую всю прессу».

Фраза эта Любимовым фактически была спровоцирована. Реакция Юрия Петровича на дурость Филатова вовсе не походила на «неконтролируемый выплеск эмоций», будто бы заставивший Любимова пожалеть об этом сразу после инцидента.

В изложении известного офицера разведки Юрия Кобаладзе, человека, заметил бы, с репутацией весьма достойной (во всяком случае, никто из знающих его никогда в репутации Кобаладзе не сомневался), происходившее тогда в Англии выглядит следующим образом:

«Не забуду эпизод с Юрием Любимовым, которого пригласили в Лондон ставить “Преступление и наказание”. Накануне приезда из Москвы пришла телеграмма-разнарядка: дескать, прибывает известный антисоветскими высказываниями худрук “Таганки”, просим обратить особое внимание, отслеживать его выступления… Все традиционно, ничего необычного. Никто за Любимовым, конечно, не следил. Читали интервью в английских газетах, аккуратно вырезали и отправляли в Центр, чтобы там уже искали крамолу. Юрий Петрович действительно не стеснялся в выражениях, резал правду-матку. И вот в посольстве проходит партсобрание, где разгорается жаркий спор, что негоже терпеть наглые выходки и публичные оскорбления Родины, пора дать отпор зарвавшемуся режиссеришке. В итоге принимается решение отправить посланца в театр, чтобы тот строго поговорил с Любимовым и пригласил на беседу в посольство. Миссию поручили Паше, атташе по культуре, милейшему и тишайшему дядьке. И вот день премьеры: съезжается лондонский бомонд, пресса с телекамерами толчется за кулисами… Паша, сгорая от волнения, подходит к Любимову, которого, вполне возможно, искренне любил, и говорит, мучительно подбирая слова: “Юрий Петрович, вас просил заехать посол, поскольку отдельные ваши высказывания…” Режиссер не дает бедолаге закончить фразу и орет на весь зал: “Ко мне подослали агента КГБ! Он угрожает расправой!” К тому моменту Любимов уже решил остаться на Западе и не возвращаться в СССР, ему нужен был повод для публичного скандала, и такой шанс подвернулся. Лучше не придумаешь! Несчастный, едва не обделавшийся от ужаса Паша не знал, как удрать из театра. Его окружили телевизионщики и стали клевать: “Кто приказал вам травить великого режиссера?” На следующий день Пашу выдрал и посол (Виктор Попов. – А. Г.) за то, что провалил задание, не провел политбеседу, еще и шум в прессе поднял… Атташе в самом деле допустил промах. Последнее, что Паша сказал, в панике отбегая от Любимова: “Ох, смотрите, Юрий Петрович! Было преступление, как бы наказание не случилось!” Фразу подхватили английские газеты, напечатав ее на первых полосах с соответствующими комментариями. Дескать, костлявая рука КГБ тянется к горлу маэстро… Вот так рождаются легенды. Все ведь происходило на моих глазах, «контора» непричастна к той истории, как говорится, ни ухом ни рылом».

Приближался день отъезда Боровского. Ситуация неопределенная. Любимов в ужасном состоянии. И еще Катя, по словам Давида, «запугивала мужа, что агенты КГБ могут уколоть отравленным зонтиком или похитить». Каталин говорила, что до них доходили слухи о том, что «КГБ в отместку собирается выкрасть Петю». В интервью журналисту Александру Минкину Любимов говорил: «Мне три раза было сказано очень жестко. Вам тут не нравится – никто вас не держит. Вам путь на Запад открыт. Это Демичев, министр культуры СССР, говорил: “А если вы о себе не думаете, хоть о ребенке подумайте, ведь с ним может что-нибудь случиться”».

Степень испуга Юрия Петровича, наслышанного о всевозможных историях с фронтов «войны спецслужб», была высочайшей. «Зонтики», «шантаж», «похищения»… В посольство советское он в Лондоне (а потом и в Риме, когда посольские там на приходе настаивали) не ходил. «Как, – говорил Вениамину Смехову в январе 1984 года в Париже, – я приду в посольство? Я приду, мне в жопу вколют и мешком привезут в Москву… что мне там, их пенсия нужна?» В интервью «Континенту» в 1985 году Любимов не исключил, что в случае возвращения в Москву его бы «отправили не на пенсию, а в психушку».

«По утверждению Любимова, – писала 16 января 1984 года газета “Крисчен сайенс монитор”, – ему угрожали физической расправой, если он не откажется от своих слов и немедленно не вернется в Москву».

Юрий Петрович, обратившись за помощью к британским властям, получил от них номер телефона для звонков в случае возникновения чрезвычайной ситуации. А позже, в Милане, Любимова с семьей охраняли, по его словам, сотрудники полиции по борьбе с терроризмом. В штатском – все-таки «неуловимый Джо»…

Любимов говорил, что если СССР действительно заинтересован в его возвращении, то пусть ему сначала вернут гражданство, вместо того чтобы «исподтишка извиняться», а затем «подкараулить где-нибудь на железнодорожной станции и отправить в тюрьму».

1 октября 2007 года в интервью журналу «Итоги» Любимов рассказал Андрею Ванденко, высокопрофессиональному интервьюеру: «В наиболее трудный момент покойный ныне Слава Ростропович приютил нас в своем английском имении, мы прожили там месяц или два. Вместе с приставленной ко мне охраной. Тогда ведь всерьез курсировали слухи, что не исключен вариант моего похищения и насильственного возвращения в Москву».

В другом интервью – тому же Ванденко в тех же «Итогах» – 19 сентября 2011 года сообщил душераздирающие подробности: «…из Кремля пообещали насильно вернуть Любимова и судить по всей строгости закона. То были не пустые угрозы. Я летел из Лондона в Болонью, и в аэропорту Хитроу двое плечистых ребят начали теснить меня, едва не впихнув в самолет Аэрофлота вместо Alitalia. Зажали с разных сторон, взяли под локотки и повели, куда им надо. Хорошо, британские джеймсы бонды вовремя подоспели и отсекли майоров прониных из КГБ. Потом в Италии каждый мой шаг караулили четыре автоматчика («…тридцать пять тысяч одних курьеров!» – рассказывал у Гоголя Хлестаков; Давид говорил о «неистребимом желании Любимова “мести пургу”, надуваться, быть значимее…» – А. Г.). Стояли по углам сцены, пока шли репетиции. Даже из отеля в театр и обратно я ездил на военной машине под конвоем! На Западе всерьез опасались, что чекисты попробуют меня выкрасть. Поэтому я и не разрешил Каталин съездить к матери в Будапешт. Вдруг венгерские власти по приказу Москвы задержат жену или сына в качестве заложников? С них сталось бы!»

«Российской газете» Любимов сказал, что, видимо, «был приказ любой ценой меня привести обратно для расправы. Они мне говорили: “Не вас, так ребенка возьмем. Тогда сами придете”». Все-таки действительно у Юрия Петровича лучше всего получалось рассказывать, во всю ширь растягивая «меха гармони воображения», о том, чего не было, и о том, чего не могло быть.

«Артистичность натуры Любимова, – пишет Соломон Волков, – не вытравленная годами, событиями, людьми склонность к чрезмерным зачастую преувеличениям и, что уж скрывать, к эпатажности, благосклонно принимавшейся окружающими, ради кого она и вспыхивала иногда удивительными эскападами, артистами, журналистами, случайными людьми (для них-то вообще все это было в диковинку, и слушали они безграничные выдумки мэтра с открытым ртом), – все это заставляло предполагать, что порой Юрий Петрович сначала конструировал пороховой погреб, а потом шел в табачный киоск за спичками».

На 45-летии «Таганки» в 2009 году Вениамин Смехов сказал Любимову: «Юрий Петрович! Все-таки это особый талант. У вас лучше всего получается вспоминать то, чего на самом деле не было!»

Любимов чудесно ответил: «Веня, я актер. А наш инструмент – воображение».

И очень многие воспоминания Любимова – о военных годах, о Сталине, режиссерах и актерах прошлого – навеяны, ничего не попишешь, «воображением», перехлестывающим порой через край. «…и с удовольствием сочинит новые подробности “Войны и мира”. В «Рассказах старого трепача» Юрий Петрович признается: «И я, грешный, частенько привирал, вот и надо это написать, где привирал, а где нет. А может, и не надо, пусть сам читатель соображает где…» Где, надо полагать, правда, а где не вымысел даже, а придуманное «ради красного словца».

Встречавшиеся с Любимовым на Западе в первые месяцы его невозвращения рассказывали, что он не протягивал руки при встрече, не назначал свиданий в рискованных местах и вообще вел себя неузнаваемо странно. Было видно, он чего-то опасается. Не доверяет.

Даже годы спустя после лондонской истории, 28 января 1991 года в Брно, Любимов сказал, как записала в дневнике Алла Демидова, таганцам, что «боится (а я думаю, что не хочет) возвращаться в Москву, что якобы его там убьют». Позже Любимов говорил, что он опасался, что его «сошлют как Сахарова» (только артистическая натура с исключительно высоким уровнем самомнения могла выдумать такое сравнение!)

9 сентября 1983 года Любимова и Боровского на машине повезли в центр Лондона, в театр, смотреть сцену в Вест-Энде, поскольку возникла идея «перевезти» «Преступление и наказание» туда. «Посмотрели, – рассказывал Давид, – выходим, а те, кто нас привез, – исчезли. Я говорю, мол, ерунда, Юрий Петрович, я знаю, как добраться обратно на метро. А он весь в напряжении: приехать-то мы приехали в безопасной машине, а тут… Вытащил красный швейцарский перочинный ножик из кармана брюк и переложил в карман плаща. Я спросил: “Чего вы опасаетесь?” “Они все могут”, – ответил Любимов».

Давид собрался в Москву. Холодок между ним и Юрием Петровичем из-за болонской оперы никуда не делся. Любимов давал одно интервью за другим. 10 сентября, накануне своего отъезда, Давид сказал Любимову: «Юрий Петрович, теперь вы и мне должны дать интервью. Когда я вернусь, на меня все накинутся. Что я им должен буду сказать?» Он пообещал: «Я напишу Шадрину заявление об отпуске и напишу письмо в театр». День проходит – нет ни заявления, ни письма. Юрий Петрович сказал Давиду: «Придешь в шесть ко мне, я при тебе напишу».

Давид пришел в половине шестого. Нет письма. Пошли в театр. Кончился спектакль. «Ну, сейчас пойдем, и я напишу». И тут появляется француз: «Я из Парижа, мне интервью». Приехал на три дня специально. «Ну, так скажи ему, что завтра, – вспоминал Давид. – Нет, тут же сел давать интервью. А мне в шесть утра вставать…» При слове «интервью» глаз у Юрия Петровича загорался моментально, он делал «стойку» – при любом, даже самом жестком режиме репетиций («Лучше бы отдохнул», – говорил Давид). И уже почти к ночи Любимов стал писать Дупаку письмо. Написал и заявление об отпуске по болезни Шадрину. Потом предложил: «Поехали к Аббадо, его жена спагетти приготовила». Я отказался, мне было не до спагетти. Любимов с Катей остановили такси, мы приобнялись… и – все. Он не вернулся».

Подробности важны, потому что даже в новейшие времена, когда с получением точной информации проблем не возникало, лондонская ситуация преподносилась порой (серьезными, казалось бы, журналистами) словно фрагмент из комикса, такой, к примеру, как этот: «…Любимов едет в Англию. Ставит там “Преступление и наказание”. На банкете среди похвал и тостов чиновник из советского посольства шипит: “Преступление вы совершили. Теперь ждите наказания”. Взбешенный Любимов дает резкое интервью. И остается лечиться в Англии». Какой «банкет»?.. Когда появилось интервью?..

Давид из Лондона привез две бумажки от Любимова – «записки на клочках». Первая – заявление начальнику Главного управления культуры В. И. Шадрину о предоставлении Юрию Петровичу отпуска с приложенной к нему справкой о состоянии здоровья от 10 сентября 1983 года. Вторая – короткое послание Н. Л. Дупаку («дорогой Николай Лукьянович!») с фактическим ультиматумом в концовке: «20 лет театр подвергается непрерывным унижениям и оскорблениям некомпетентных людей, я вижу для всех нас необходимость подвести итог двадцатилетней работы. Этот итог – репертуар театра.

Без закрытых спектаклей работу свою и театра я считаю бессмысленной».

Власти на ультиматум, переправленный им Дупаком, откликнулись: спектакли («Живой», «Высоцкий», «Борис Годунов» – о них вел речь Любимов) не разрешили, а режиссера, поскольку он сам свою работу без этих спектаклей назвал «бессмысленной», уволили 6 марта – ровно через полгода после премьеры «Преступления и наказания» в Лондоне (Филатов-то прав оказался, предрекая «наказание»…): простейшую для любого советского учреждения формулировку, к политическому осуждению не имевшую малейшего даже отношения, на сборе труппы зачитал Валерий Шадрин: «В связи с неисполнением своих служебных обязанностей без уважительных причин».

Отпуск по болезни Любимову был сначала оформлен на месяц, а потом переоформлен до 1 января 1984 года. На основании приложенной к привезенному Боровским письму справки из лондонского госпиталя. Как бы, интересно, Юрий Петрович отнесся к актеру, испросившему почти четырехмесячный отпуск, но после его завершения так в театр и не явившемуся? Егор Яковлев, беседовавший с Любимовым в Штутгарте в апреле 1988 года, сказал: «Да, были попытки отстранить вас от руководства театром. Но они не удались. В конечном счете театр оставили вы…»

Думал ли Любимов перед поездкой в Лондон о том, чтобы не возвращаться? «В преклонном возрасте, с женой и маленьким ребенком, – объяснял он, – не уезжают навсегда, бросив вещи, оставив даже библиотеку, которую собирал еще отец».

Любимов, скорее всего, находился на перепутье. Он рассчитывал на то, что своим временным невозвращением заставит власти – к ультиматумам из-за рубежа они должны будут, по его разумению, прислушаться – отменить все наложенные на его работу и работу всего театра запреты, держа в уме – ему же обещали! – возможное заступничество Юрия Андропова.

Плану Любимова, если таковой все же существовал, не суждено было, однако, сбыться. Власти, как показали все дальнейшие события – увольнение с должности, исключение из КПСС, лишение советского гражданства, – плевать хотели на его просьбы, заявления, ультиматумы.

В разговоре с Егором Яковлевым Любимов признавался, что он «втайне все-таки надеялся: со мной, в конце концов, посчитаются, разрешат выпустить эти два спектакля… Считайте это моей политической наивностью, но я думал, что смогу таким образом оказать давление, убеждал себя: вспомнят, что мне 66, сочтут возможным пойти навстречу…»

Но… Состоялось добровольное невозвращение, спровоцированное скандалом с властью.

Любимов называл себя «бродягой», мотавшимся по Европе. Не каждому, стоит заметить, «бродяге» удается за время бродяжничества поставить два с половиной десятка драматических и оперных спектаклей в театрах многих стран, в том числе и на лучших сценах мира – в лондонском «Ковент-Гардене», парижском «Гранд-опера» и «Ла Скала» в Милане. «За семь лет за границей, – говорил Любимов, – я сделал больше, чем здесь за двадцать».

В интервью немецкому журналу «Шпигель» 15 октября 1984 года Любимов сообщил, что после знаменитого интервью «Таймс» он связывался с Андроповым, «написал ему два письма, он, очевидно, прочел их и передал ответ через наших общих знакомых. Он считал, что это нормальное явление, когда кто-то говорит нечто такое, с чем он, Андропов, не согласен». Любимов сообщил «Шпигелю» также, что он «получил разрешение остаться на лечение», а затем ему передали, что он может «вернуться и спокойно продолжать работу», и поэтому он «ждал представителя от Министерства культуры». «Крисчен сайенс монитор» поведала читателям 16 января 1984 года о том, что «Андропов считается другом и покровителем Любимова».

Давид спорил с Юрием Петровичем. Любимов приписывал Андропову любовь к джазу (слухи о «западничестве» генерального секретаря вбрасывались из ЦК КПСС и КГБ), а Боровский пытался разъяснить шефу жесткий – при Андропове – диктат в сфере идеологии. Давид следил за публикациями «толстых» журналов и говорил Юрию Петровичу, что за пятнадцатимесячное правление его «друга» и «покровителя» в СССР не было напечатано ни одного живого слова. В том числе ни одного живого слова о Театре на Таганке, а цензура по отношению к «Таганке» словно с цепи сорвалась, запретив «Владимира Высоцкого» и «Бориса Годунова».

Да и с какой стати к Любимову должен был приехать «представитель от Министерства культуры», непонятно. Впрочем, Юрий Петрович, политик, мягко говоря, не самый сильный, поскольку только и видел – себя и цель, искренне верил, что Андропов, в которого Любимов верил безмерно, непременно за ним кого-нибудь пошлет, как посылали мосфильмовского начальника Николая Сизова за Андреем Тарковским.

Во время обеда в ресторане «Габимы» в Тель-Авиве Любимов – через переводчика – рассказал журналистке из «Нью-Йорк таймс» Маргарет Кройден о том, что произошло в Лондоне: «Советы были сыты мною по горло, потому что я всегда выступал против их художественных ограничений. Они послали меня в Англию, чтобы избавиться, как король послал Гамлета в Англию. Андропов, который защищал меня, умер, и как только это произошло, я был выброшен из страны Константином Черненко, который ненавидел Андропова». Интервью состоялось в декабре 1986 года, когда, такое ощущение, Любимов стал забывать о том, что же на самом деле произошло в Лондоне…

«Они послали меня в Англию, чтобы избавиться», «я был выброшен из страны», «не допустили к возвращению», «власти выжили режиссера Любимова из СССР», «недобровольное изгнание», «чиновники на пять лет лишили зрителя режиссуры Юрия Петровича Любимова», «я не уехал, меня выгнали», «меня выслали из страны, потому что надеялись: я там помру, никому не нужный», «меня довольно настойчиво попросили отсюда уехать», «Любимова довели до вынужденной эмиграции», «Любимов по личному разрешению Андропова уехал в Европу лечить экзему», «его вынудили уехать», «демонстративно выбросили из страны», «в промежутке между похоронами генсеков успели “вытолкнуть” в эмиграцию Любимова», «власти вынудили к изгнанию», «отказался вернуться на Родину в знак протеста против действий советских властей», «мое изгнание», «выдавили из страны, перед этим оскорбив и унизив», «в тот момент – похороны Высоцкого – меня уже готовили к высылке»… – неполный список высказываний (Любимова и журналистов) относительно произошедшего в Лондоне.

Александр Гершкович считает, что в возникший из-за запрета «Годунова» и «Высоцкого» момент Любимову «предложили немедленно отправиться в Лондон для постановки «Преступления и наказания», переговоры о которой велись с художественным руководителем лондонского театра Питером Джеймсом долгие пять лет. Казалось, она уже не состоится, тем более после открытого конфликта с властями. Но на этот раз его торопили и даже разрешили выехать за границу вместе с семьей». «Что-то, – предполагает Гершкович, – скрывалось за этим. Совсем недавно нечто подобное предложили В. Войновичу и Г. Владимову».

У обоих писателей-диссидентов, вошедших в политический клинч с властями, история совершенно иная, нежели у Любимова. В том же 1983 году Юрий Петрович вместе с Боровским выезжал на несколько месяцев в Италию, где они ставили, предварительно, разумеется, работая над ними, две оперы: «Саламбо» Модеста Мусоргского в Неаполе в театре «Сан-Карло» (премьера состоялась 29 марта) и «Лулу» Альбана Берга в Турине в театре «Реджио» (премьера – 27 мая). Любимов спокойно выезжал в Италию с семьей, никто и не препятствовал. Так что разрешение на выезд с женой и сыном в Лондон не из разряда неожиданностей.

Эскизы костюмов к постановке оперы Альбана Берга «Лулу» в Турине. 1983 г.

«Немедленно» же предложили отправиться в Англию не потому, что предвкушали фортель от Любимова («Поезжай скорее и дай интервью “Таймс”, а уж мы тебя!..»), а только потому, что переговоры о «Преступлении и наказании» наконец-то завершились на финансовых условиях, устроивших советское Министерство культуры. Репетиции «Преступления…» начались 25 июля 1983 года, премьера состоялась 5 сентября. Театр на Таганке выезжал в сентябре на гастроли в Омск.

Ольга Мальцева полагает, что кризис власти «побудил московских сатрапов, как оказалось – во вред себе, отправить Любимова вслед за Андреем Синявским, Виктором Некрасовым, Александром Солженицыным, Мстиславом Ростроповичем, Иосифом Бродским – из страны».

И здесь (как с примерами у Гершковича) совершенно несопоставимые случаи. Пяти упомянутым выдающимся деятелям литературы и искусства были выданы билеты в один конец. Кто-то из них обратился к властям за разрешением на выезд за границу, кого-то просто-напросто выгнали из страны. Солженицына, можно вспомнить, выдворили, организовав по решению Политбюро ЦК КПСС спецрейс после согласования деталей перелета с западными властями. Можно вспомнить также диссидента Владимира Буковского – его вообще обменяли, словно вещь, на чилийского коммуниста Луиса Корвалана.

У Любимова же в сентябре 1983 года после премьеры «Преступления и наказания» не было никаких препятствий для возвращения из Лондона. Хочешь – домой вместе с Боровским. Хочешь – через родной для жены Будапешт.

Но!

Во-первых, Юрий Петрович хотел – и Давида уговаривал составить ему компанию – из Лондона лететь в Италию и ставить там оперу. В итоге Любимов (больной или от болезни, о которой он информировал Москву, уже оправившийся?) там ее – вагнеровскую «Тристан и Изольду» – и поставил: премьера прошла 1 декабря 1983 года. Боровский в Лондоне категорически отказался от этой затеи.

Во-вторых, Любимов использовал заготовленный загодя повод для того, чтобы официально задержаться – необходимость провести курс лечения и избавиться от нервной экземы, а заодно и отгулять отпускные недели, накопившиеся за многие годы (просьбы о лечении и отпуске содержались, стоит напомнить, в переправленных с Боровским в Москву записках).

И наконец, Юрий Петрович блестяще воспользовался тупым каламбуром Павла Филатова о преступлении совершенном и неизбежном за это наказании, по-актерски реплику эту сутрировал и мастерски стал изображать испуг за свою жизнь.

Кроме того, никто из выброшенных из страны писателей, музыкантов и художников никогда не выдвигал никаких условий, должных сопровождать их возвращение в СССР, а Любимов приступил к этому занятию почти сразу.

Очень похоже на то, что Любимов, успевший за четыре месяца – с сентября 1983 года по январь 1984-го – поставить оперу в Италии, почти вылечить экзему и отдохнуть, намерен был вернуться в Советский Союз. Но каким образом он собирался сделать это? Как срежиссировать свое возвращение? Какими условиями обставить?

Вернуться – собирался. В декабре 1983 года Олег Ефремов встречался с Любимовым в Австрии и по приезде рассказывал Боровскому: «Он больной, хмурый, рвется сюда, верит, что друзья “наверху” все наладят, ждет вестей».

Об основных своих намерениях Любимов поведал 14 января 1984 года в номере 4019 парижского отеля «Интерконтиненталь» Вениамину Смехову. Точная дата встречи учителя, прилетевшего из Милана, с учеником, приехавшим в Париж поездом из Москвы с женой Галей по частному приглашению, важна, потому что в середине января еще не было ни официального снятия Юрия Петровича с должности художественного руководителя Театра на Таганке, ни исключения его из рядов КПСС, ни назначения Эфроса, ни – тем более – лишения Любимова советского гражданства.

Любимов сказал Смехову, приехавшему в отель со своим другом, выдающимся художником Борисом Заборовым (Любимов был с ним знаком и не возражал против его присутствия при разговоре), что надеется: «Приедет авторитетный товарищ, обо всем договоримся». Приезд «авторитетного товарища» был на тот момент основным условием Любимова, связанным с его возвращением. «Кто-то, – сказал он 14 января, – мог бы приехать… от руководства… что со мной… как чувствую… Вот Ермаш нашел возможность – Сизова к Андрею (Тарковскому в Италию – уговаривать вернуться. – А. Г.) послал…»

Когда Смехов поинтересовался («чего нынче делать, пока с вами решают?»), Любимов, можно сказать, обозначил задание: «Ну, пожалуйста: Васильев с его “Серсо” – раз… Райхельгауз, “Фонтан” – два. Вилькин – “Театральный роман” Булгакова довести, со мной восемьдесят процентов сделано… Скажи Сашке… довести к моему приезду до конца… и о декорациях мы с Давидом договорились… На “Бориса” Покровскому нужно месяц…И приеду, да! Приеду – работать!.. а не слушать проработки… Я же хочу вернуться – но не для битья, а как режиссер! Я должен работать… Вот так: вы работаете, “Бориса” восстанавливаете, “Володю” играете, они человека ко мне пришлют. Я выздоровею и приеду. “Выздоровлю”, так? Так и передай. Да, уполномочиваю – на любом уровне».

«Приеду», но только после того, как объявится «авторитетный» товарищ. И – в зависимости от того, что он скажет.

Забавен рассказ о встрече Смехова с Любимовым (в сентябре 2011 года), состоявшейся по инициативе Юрия Петровича, Каталин Любимовой в издании «Коллекция Каравана историй». «Смехов, – поведала она, – был единственным, кого Юрий видел за годы эмиграции. Вениамин приезжал в Париж с группой туристов и навестил Любимова в отеле. Юрий был удивлен, потому что выехать за границу из СССР в те времена было очень сложно. “Как вы? Живете в таком роскошном отеле! – восхищался Смехов. – Я ведь приехал, только чтобы вас увидеть”. Поболтал ни о чем и скрылся».

Правдив в версии Каталин только факт: встреча Любимова со Смеховым. Все остальное – сплошное вранье. Во-первых, Смехов приезжал не с группой туристов, а по частному приглашению, с женой. Во-вторых, Юрий Петрович, узнав от знакомых, что Смехов в Париже, сам нашел его по телефону у Заборова и сказал: «Веня, я завтра прилечу в Париж. Считай, что – для нашего разговора». В-третьих, не «поболтал ни о чем», а в течение полутора часов обсуждал с Любимовым (не было, к слову, ни рядом с отелем, ни в коридоре отеля, ни в номере Юрия Петровича охранников и итальянских автоматчиков…), что и как делать театру в сложившихся условиях, и с результатами обсуждения отправился в Москву, в театр, где в первый же день после возвращения переговорил с Боровским и ведущими артистами.

Надо сказать, что 24 января 1984 года на банкете в Лондоне по случаю награждения «Преступления и наказания» премией за режиссуру присутствовавший там Анатолий Машко из посольства предупредил Любимова о том, что в том случае, если он не вернется, на Таганке появится новый главный режиссер.

Давид вспоминал, как слушал по «Би-би-си» репортаж о вручении Любимову этой премии (после невозвращения в Москву таганцы жадно ловили по радиоприемникам новости о Любимове и каждое слово Любимова), и на церемонии вручения Юрий Петрович сказал, что он посвящает «эту премию английским актерам».

«Мне, – говорил Давид, – стало очень горько за мистера Любимова. Он не вспомнил, что идею такого Раскольникова, идею постановкии т. д. дал ему Карякин, а форму спектакля, то есть постановочную идею дал ему художник, а чуть больше понять и разобраться в спектакле ему помогали артисты его Таганского театра и режиссер Юра Погребничко. Из сценических аттракционов Ю. П. придумал всего лишь один: актеры светят друг другу бебиками (это такие маленькие прожектора). Вот и все режиссерские фантазии…»

Выставленные Любимовым условия, связанные с его возможным возвращением в СССР, регулярно трансформировались. В интервью «Вашингтон пост» были обозначены три:

1) посредником в диалоге между ним и руководством СССР мог бы выступить друг Любимова Лев Делюсин, которому Юрий Петрович доверяет;

2) «Если мне позволят исполнить все контрактные обязательства перед западными театрами»;

3) должно быть разрешение на гастроли Театра на Таганке на Западе, во время которых он бы к коллективу присоединился…

Не Любимов был отрезан от «Таганки» – он сам себя отрезал от театра.

Почему Любимов не вернулся?

«Очевидно, – говорил Боровский, – Любимов переоценил… или недооценил… Кроме того, перед отъездом друзья, которым он верил, близкие к власти (а таких у него было достаточно) ему гарантировали, что Андропов обязательно сменит старый идеологический аппарат ЦК, разгонит высших чиновников в Министерстве культуры. Любимов думал своим интервью в “Таймс” ему в этом помочь. Он считал, что, обострив ситуацию, будет этому способствовать. “Как? Любимов не возвращается? Такого не может случиться! Подать сюда виноватых!!!” В результате враги уничтожены, и он въезжает в Москву на белом коне…»

Если и замышлял Любимов заставить Андропова своим интервью вмешаться и наказать его домашних обидчиков, то, выходит, ошибался, представления не имея – из-за отсутствия необходимой информации – о происходившем в Москве на самом верху. Театр на Таганке на этом самом верху был – на фоне свалившей Андропова с ног болезни, сбитого «боинга», подковерной борьбы в ЦК КПСС и много чего другого – на девятьсот семьдесят втором месте в списке неотложных забот.

Любимов, вполне вероятно, не собирался оставаться на Западе, но был основательно к этому шагу рядом обстоятельств подготовлен.

Во-первых, отсутствием, вполне объяснимым, прежней сплоченности его труппы вокруг, как заметила Римма Кречетова, «идеи и лидера». Труппа, в которой нарастало внутреннее напряжение, к началу 1980-х годов стала старше на 16 лет, и «юношеско-молодежный задор, позволявший когда-то не обращать внимание на отсутствие званий, льгот, соответствующих этим званиям, – на фоне неизбежной – актерская все-таки среда! – зависти к преуспевшим за эти годы коллегам из других театров, в том числе и к тем, кто когда-то покинул “Таганку”».

Во-вторых, смертью Высоцкого, Любимова подкосившей.

В-третьих, запретом, несомненно, двух последних любимовских спектаклей – «Владимир Высоцкий» и «Борис Годунов», запретом жестоким, окончательным и бесповоротным, порожденным – во многом – возможностью дремучей необразованной чиновничьей своры наконец-то отомстить Любимову и «Таганке» за те моменты унижения, которые соотносили только с жалобами Юрия Петровича вышестоящим «товарищам», которые досадливо отправлялись время от времени эти жалобы в чиновничьи кабинеты и похлестывали по самовлюбленным физиономиям.

«Высоцкий», «Годунов» и «Живой» – три за два почти таганских десятилетия спектакля, которые Любимов не сумел отстоять. Остальные поставленные им в театре 28 спектаклей после мучительных порой приемок на сцене появлялись. Эти же – только в конце 1980-х, в новейшие уже времена. Но именно их запрет, «Годунова» и «Высоцкого» прежде всего, перед Лондоном-83 подкосил Любимова окончательно.

В-четвертых, влиянием Каталин, убеждавшей мужа в том, что он востребован на Западе, и лавина контрактов поможет ему как в творческом плане, так и в финансовом.

В-пятых, возникшей неуверенностью в связи с болезнью, а затем и смертью Андропова, в судьбоносность прихода которого к власти после кончины Брежнева – в судьбоносность для себя – он, безусловно, искренне верил, а также постепенным исчезновением (кто умер, кто отошел от дел) относительно высокопоставленных и влиятельных друзей-покровителей.

Любимов стал (после смерти Высоцкого, во время работы над двумя последними – «Владимир Высоцкий» и «Борис Годунов» – спектаклями это проявлялось особенно) все чаще заявлять, что в случае запрета будет вынужден уйти. Куда? На первом месте стояло таксистское будущее («Я же машину хорошо вожу!»), на втором – кукольный театр («Чтобы, – говорил артистам, – не видеть ваших безобразий»). 31 октября 1981 года Любимов на заседании худсовета заявил прямо: «Я твердо решил для себя: если этого спектакля [“Владимир Высоцкий”] не будет, я не считаю возможным прийти в театр и начать репетиции другого спектакля».

«И уже не игрой, – вспоминает Римма Кречетова, часто бывавшая на репетициях «Бориса Годунова», – выглядела его нараставшая мрачность, какая-то отчужденность. Об уходе он говорил жестко, с выношенной глубокой обидой и будто принятым бесповоротным решением. И уже верилось: может уйти».

Шквал запретов, унижавших всех действующих лиц «Таганки»: не разрешили играть спектакль памяти Высоцкого, закрыли «Бориса Годунова», на долгие годы спрятали «Живого», требовали прекратить репетиции «Самоубийцы» и «Бесов»… У кого угодно опустятся руки. И они – опускались.

«После всех этих запретов, – рассказывал Любимов Егору Яковлеву, – мы сидели в театре и обсуждали, кого просить на этот раз, кому писать. И решили, что лучше разойтись. Думаю, что об этом решении труппы вы не знали. Сказался, пожалуй, и мой авторитет: я считал, что нет смысла влачить жалкое существование, когда мы не можем играть то, что хотим».

Любимов и ушел. А фраза неуклюжего посольского атташе, названная Смеховым «неряшливой грубостью», стала желанным поводом.

Давид Боровский был убежден, что Любимов не задумывал невозвращения: «Задумывалась победа. Но победы не получилось, и тогда он, как человек, воспитанный в сталинское время, действительно дрогнул. Кстати, в том интервью Любимов впервые обнародовал свою с Андроповым метафизическую какую-то связь. Добрую. Этого он, видимо, не должен был делать».

Когда Боровский сказал Любимову об этом на террасе лондонского театра, он ответил: «Но ведь не я же задавал вопросы, а корреспондент…» Давид считал, что Юрий Петрович хотел одним махом и расчистить себе доступ к Андропову, от которого, как он полагал, его оттеснили, и наказать всех своих обидчиков. Как стало потом известно, такое действительно должно было случиться. Андропов собирался сменить кадры в идеологических структурах. Но неожиданный инцидент с южнокорейским самолетом вдруг обострил всю ситуацию. Аппаратные реформы приостановились, не до них было. Не говоря уже о серьезной болезни генсека. Андропов был не только болен, но и недееспособен.

Лондонская история превратила Давида Боровского в невыездного. В Советском Союзе этим званием «награждались» люди, властям по тем или иным причинам неугодные. Кого-то хотели воспитать, кого-то – перевоспитать, третьим напоминали тем самым о степени их зависимости от благосклонности партийных органов и КГБ.

Поездки Боровского за границу пресекались до 1986 года. Даже в Венгрию, где он работал – в общей сложности – лет десять. В разных театрах.

Олег Табаков позвал тогда Давида поставить с ним в Будапеште «Обыкновенную историю» Гончарова. Художник сделал макет, чертежи. Но его не выпустили. Все походы Табакова, которого везде принимали приветливо, по инстанциям ни к чему не привели: как только он называл имя Боровского, собеседники разводили руками и глазами показывали наверх. Было приглашение из Венеции в оперный театр «Ла Фениче» от неизвестного Давиду итальянского режиссера. Боровский пришел на переговоры в министерство и понял, что никакая заграница ему больше не светит. Ему просто сказали, что уже сообщили в Италию о невозможности поездки. Придумали какую-то причину.

В 1986 году неугомонному Табакову все-таки удалось разорвать эту блокаду. Причем Боровского с ним отпустили не куда-нибудь, а в Западную Германию ставить все ту же «Обыкновенную историю». Олег Павлович добился разрешения у того, по инициативе которого и был наложен запрет: у министра Демичева.

Но год спустя, когда перестройка была уже в самом разгаре, Давида Боровского не выпустили в США. Его пригласили в Чикаго повторить оперу Берга «Лулу», которую они ставили с Любимовым в Турине. Подключены были Министерство иностранных дел, посольство СССР в Вашингтоне, Министерство культуры. Всем были отправлены телеграммы с соответствующей просьбой. Дубли этих телеграмм присылались и на адрес Боровского. С ними Давид Львович пришел в Министерство культуры в отдел заграничных связей. Ему сказали, что они уже сообщили в Чикаго, что Боровский… болен и работать не может. «А что можно сделать против болезни? – рассказывал об этой истории Давид. – Я вышел в коридор и не успел сделать трех шагов, как наткнулся на начальницу отдела. Коридорная ситуация (специально в кабинет к ней я бы не пошел) позволила мне спросить, долго ли я буду болеть. И она ответила: «Столько, сколько Любимов будет находиться за границей».

Доходило до зашкаливающих глупостей. Искусствовед Анаит Оганесян, активно занимавшаяся от ВТО организацией знаменитой Всесоюзной выставки театральных художников в Казани, вдруг обнаружила исчезновение эскизов Боровского. «Мистический сюжет с их исчезновением, – рассказывает подруга Анаит, театральный художник Марина Азизян в безупречно, на мой взгляд, литературно исполненной книге «Четвертая четверть», – объяснили деятели Казанского союза художников или Министерства культуры, которые там тоже суетились, – они изъяли из экспозиции работы Давида, поскольку это были эскизы к постановкам Юрия Любимова, а в это время Любимова лишили гражданства. Всей стране просигналили: “Встать на борьбу!” Ну и в Казани, естественно, тут же были созданы добровольные дружины, которые следили, как бы чего не вышло. Анаит деловито и спокойно звонила в Москву, оттуда давали указания. Имя режиссера Любимова решено было заштриховать, и таким образом работы были спасены для выставки. Сил и нервов было потрачено вдоволь».

Лондонское «Преступление и наказание» с продолжением в виде невозвращения Любимова в СССР «зацепило» и Александра Боровского. Он к тому времени полгода, порой в две смены, с 8 утра до 12 ночи, работал бесплатно в ЦТСА, монтировал декорации, красил их. И все для того, чтобы в ближайший призывной период попасть не в казарму, а остаться служить в театре. И вот, когда все уже складывалось в пользу того, что его распределят на призывном пункте в «команду ЦТСА», он услышал, что его хотят оставить на призывном пункте и отправить в действующую армию. «Твое бы счастье, – сказал замначальника театра, увидев на сцене что-то красившего Боровского-младшего, – чтобы Любимов вернулся…»

Глава пятнадцатая

Любимов и власть

Однажды, месяца через два после провалившегося путча ГКЧП, Давид прилетел в Афины, где встретился с Любимовым и решил – они давно не виделись – порадовать Юрия Петровича «московскими невероятностями», которыми был «переполнен».

Поведал о том, как ходил с Мариной на семидесятилетие Театра имени Вахтангова («Это же ваша, Юрий Петрович, альма-муттер…») – давали новую «Турандот». Давид с Мариной с пригласительными билетами в руках встали в короткую очередь. «Перед нами, – рассказывал Давид, – солидная мужская спина. Что-то знакомое в профиле. Я оторвался от очереди, сделал вираж, чтобы разглядеть лицо спины. Вы, Юрий Петрович, никогда не угадаете, за кем мы с Мариной стояли в тот вечер… Ладно, не буду вас томить. Перед нами с пригласительным билетом в руках спокойно стоял министр КГБ СССР Бакатин (председатель КГБ. – А. Г.). Согласитесь, Юрий Петрович, это – невероятно!»

Давид, «захлебываясь от восхищения нашей демократией», продолжал рассказывать: и о ненадоедливой, вежливой охране, и о Горбачеве, сидевшем с артистами за одним столом на послепремьерном банкете.

Боровского поразило тогда, как во время его эмоционального рассказа Юрий Петрович становился все скучнее и скучнее. И сказал, совсем помрачнев: «Что же это за власть? Дава, разве это власть? Что это за власть, стоящая в очереди с пригласительным билетом?.. Как у Нормана Мойлера в “Пикассо”: “Правящие классы можно было презирать, но неприятно было чувствовать себя не принятым в это общество”…»

«Власть отвратительна, как руки брадобрея», – только и оставалось Давиду напомнить строки из Мандельштама.

Марина как-то в Афинах, на балконе номера Юрия Петровича, во время дружеского обеда (накануне отмечали день рождения Любимова) с супчиком и остатками бараньей ноги предложила 1 октября 1993 года начать кампанию по выдвижению Юрия Петровича в президенты России. Любимов шутливый тон Марины принял и стал размышлять о возможности осуществить это, напомнил об актерском начале Рональда Рейгана и сказал: «Да, конечно, очень нужно обладать многими качествами, но главное положительное качество, которым я обладаю, – это умение слушать!» Заметил, правда, что «против него» – возраст.

История имела продолжение. 7 декабря уже в Москве в своем кабинете Юрий Петрович, вспомнив афинский разговор, сказал Давиду: «Вот ты считаешь, что я не могу быть президентом, а я уверен, что могу! Я бы не допустил…»

Давид, стараясь вернуть «президентский вопрос» к шутке: «Вы эмоциональны, горячитесь…» «Ты напрасно, – сказал Любимов. – У меня есть выдержка…» «Хорошо, – вспоминал Давид, – что были мы одни… Но я-то шутя говорил, а Юрий Петрович – серьезно. Вот ведь как…»

Спустя семь лет Давид вспомнил встречу в Афинах, свой «наивный рассказ», мрачного Любимова. Любимов разменял девятый десяток, на «Таганке» репетировали «В круге первом» Солженицына (поставленный спектакль назвали «Шарашка»). Из всех актерских забав Любимову больше всего нравилось «показывать» Берию и Сталина. Он всегда очень выразительно и с нескрываемым восторгом рассказывал, например, о том, как в зрительный зал входил Берия: сначала – одновременно – в зале раскрывались все двери, в каждой возникали охранники в серых плащах, а затем, после паузы, в центральном проходе партера появлялся сам Берия.

Истоки стремления Любимова – благодаря знакомству с весьма высокопоставленными в стране фигурами, но занимавшими места лишь во втором властном эшелоне, – приблизиться к ряду первому, к настоящей Власти, которая никогда ни в каких очередях не стояла и стоять, понятно, не будет, кроются в неистребимом желании самому не только играть власть, но и постоянно ее демонстрировать. Свою власть, режиссерскую. «В театре, – говорил он на репетициях «Шарашки», – должна быть жесткая диктатура!» И повторял притихшим актерам-«зэкам»: «Жесткая!»

«Особенно, – рассказывал Давид Боровский, – Любимов любил в своих импровизациях “показывать”, с каким вкусом Сталин пользовался властью. Абсолютной властью диктатора. Именно – вкусом».

Давид вспоминал, сколь часто говорил Любимов о том, что хотел бы сыграть Сталина. Но только в собственной личной трактовке. В «Шарашке» мечта сбылась: он играл своего «любимого» героя.

А что означало «в собственной личной трактовке»? «Догадаться, – говорил Боровский, – было непросто. Вряд ли в положительной. Поверить в такое невозможно. Значит, в отрицательной? Но в отрицательной-то у него и не получилось…»

О роли Сталина, сыгранной Любимовым в «Шарашке», Юрий Петрович сказал Давиду: «Никто другой этого бы не смог сделать».

«Не могу сказать, что Ю. П. любил Сталина, – записано у Давида. – Нет. Скорей ненавидел. Его деяния. Но очень любил показывать Сталина. Обожал. И показывая, еще раз повторю – любя показывать Сталина, – любил самого Сталина. Вернее, любил показывать, как Сталин любил власть. Вернее, он восхищался, с каким вкусом Сталин пользовался своей абсолютной властью.

Я сотни раз видел эти “показы” и однажды догадался, что в момент игры и перевоплощения Ю. П. прямо-таки восторгается Сталиным.

Его цинизмом, его хамством, его брезгливостью, его жестокостью и коварством.

Эмма Герштейн писала в своих мемуарах, что в 30-х годах Борис Пастернак был влюблен в Сталина. Как в “гения поступка”, как в “артиста в силе”.

Таким “артистом в силе” и стал Любимов.

Покинув подмостки и сев за режиссерский стол, он обрел и власть, и, со временем, актерскую мощь.

Проводя репетиции, часто подсвечивал себя лампой и блистательно демонстрировал артистам свое лицедейское искусство…

В центральном проходе зрительного зала мы раскатали ковровую дорожку, как в коридорах Кремля.

Мягко по ней ступая, Любимов играет Власть.

Я вспомнил встречу в Афинах.

Свой наивный рассказ.

Мрачного Любимова.

Вот сейчас он играет ту Власть, при которой жил, какую он понимает и чувствует.

Власть Государеву.

А заодно и Власть свою, режиссерскую.

Так все сошлось…»

Однажды, когда на спектакле «Мастер и Маргарита» побывал заместитель министра внутренних дел, Любимов пожаловался на останавливавших его на дорогах сотрудников ГАИ и добился того, что гость распорядился выписать Юрию Петровичу специальный талон, обладатель которого даже при нарушении правил не подлежит проверке и – тем более – наказанию.

С талоном этим Любимов ездил года три и с удовольствием рассказывал, как это замечательно ему помогало: «Остановит, подходит он, важно: “Документы!” Я ему показываю, он хочет рукой, я говорю: “Стоп, стоп. Без права проверки”. Он так: “Есть”. Я говорю: “Идите работайте. Я вас не задерживаю”».

А до появления этого талона Юрий Петрович, по его словам, пользовался Сталинской премией. «Тогда, – с ностальгией в голосе рассказывал он, – это солидно все делали: удостоверение, тисненное золотом, – “Лауреат Сталинской премии” с фотографией. И вот я права клал водительские в это. Книжечка была такая небольшая. И милиционер, когда я ему совал, читал и один и тот же вопрос: “Сам подписывал?” И потом одна и та же фраза: “Товарищ, такие документы иметь! Надо же осторожней!” Я говорю: «Есть, товарищ начальник…»

И убийственная характеристика от Любимова после рассказов о волшебном талоне и лауреатском удостоверении: «Страна чудес…» Сам же и строитель этой страны. С гордостью за обладание блатным талоном и солидной корочкой с подписью «вурдалака», как Любимов называл Сталина.

Не тогда, понятно, называл, когда творил в созданном Лаврентием Берией в разгар Зимней войны СССР против Финляндии, поздней осенью 1939 года ансамбле песни и пляски НКВД. Творческие силы, в ансамбле задействованные, феноменальные по именам: Сергей Юткевич, Рубен Симонов, Николай Эрдман, Александр Свешников, Юрий Силантьев, Карен Хачатурян, Дмитрий Шостакович, Михаил Тарханов, Асаф Мессерер… Любимов был назначен ведущим программы, конферансье, иногда исполнял интермедии. С ансамблем, выступавшим на фронте, но не на передовой – артистов берегли, – Юрий Петрович прошел всю войну и демобилизовался из армии в 1947 году.

И не тогда называл, когда в 37-летнем возрасте вступил в 1954 году в КПСС, в рядах которой прошагал 30 лет, хотя и говорил что «с детства знал, что долго они (коммунисты. – А. Г.) не протянут». Объяснил он спустя годы это свое решение так: «Когда я был относительно молод (37 – молод? – А. Г.), мои старшие товарищи-коммунисты, которым я верил, уговорили меня вступить в партию. Они считали меня честным человеком и убеждали, что сейчас в партии должно быть больше честных людей, и я поверил им».

Без членства этого, надо сказать, Любимов, одно время входивший в состав партбюро Театра имени Вахтангова, никогда бы не получил театр, выдававший ему для поездок за границу характеристики с такими формулировками: «Ю. П. Любимов – настоящий руководитель-коммунист, понимающий сложные задачи, стоящие перед театром в деле коммунистического воспитания молодого коллектива руководимого им театра». С «настоящим борцом с коммунистическим режимом», мягко говоря, не стыкуется.

Рассуждая в интервью писателю Евгению Попову о том, «кто хуже, коммунисты или фашисты» и «кто из них больше отличился перед дьяволом», Любимов сказал: «…оба хороши. Это близнецы, по всем своим действиям они близнецы. И как всякие близнецы, испытывали дискомфорт в отсутствие друг друга».

В интервью журналу «Шпигель» Юрий Петрович констатировал: «Таковы русские: нищие всегда готовы стать коммунистами».

Если 32-летний Булат Окуджава, действительно воевавший на фронте, вступил в КПСС после ХХ съезда партии, на поднятой этим съездом оттепельной волне, то у Любимова, которого никто в эту организацию вступать не принуждал, поводов для этого шага не было.

Любимов, впрочем, говорил, что годам к четырнадцати (в начале 1930-х), он уже все понимал о советской «системе, которая разорила Россию». «А за что мне вас (большевиков? начальников? – А. Г.) любить, – интересовался он у Попова, – если вы у меня деда преследовали, отца, мать, родственников…» Если и ненавидел Юрий Петрович кого-либо из начальства, то только представителей чиновничьего «эконом-класса». К персонажам из «класса первого» он относился почтительно, а перед VIP-персонами из рядов власти, как это ни удивительно, преклонялся. И только их – боялся. Любимов не презирал власть. Он у нее учился. Исходил из того, что чувствовать себя своим среди «сильных мира сего» – приятно.

Для Любимова слово от власти даже в новейшие времена было необыкновенно важным. Он с гордостью рассказывал театральному критику Марине Токаревой в середине декабря 2010 года о том, что его «обещали принять самые высшие чины, да чего уж скрывать, Владимир Владимирович обещал. Он сюда (в театр. – А. Г.) приходил. И при всех СМИ сказал, что Высоцкий – замечательный русский поэт». На точную ремарку удивившейся Токаревой – «Без него мы бы и не догадались» – Любимов ответил: «Сказал-то он, а это важно!»

Но Юрий Петрович, пытавшийся с привлечением (ему мерещилось, что он привлекает) одних властных (или околовластных) сил бороться с другими, не преуспел.

Как-то Юрий Петрович сказал: «Я прошел советскую Голгофу». Ничего себе Голгофа?! Как не вспомнить реплику Георгия Товстоногова: «Я хочу и правду о них сказать, и орден за это получить…» Любимов, режиму не противостоявший, а талантливо с ним взаимодействовавший (при Сталине – Сталинская премия, при Хрущеве – звание «Заслуженный артист РСФСР», при Брежневе – орден Трудового Красного Знамени, при Ельцине – звание «Народный артист России», Государственная премия и орден «За заслуги перед Отечеством», при Путине – еще два ордена «За заслуги…»), не власть коммунистическую не любил, а отдельных ее представителей, из-за которых, как он считал, у него и у его театра все беды. Но есть во власти, полагал Юрий Петрович, такие «настоящие коммунисты», которые не только гонителей «Таганки» прищучат и полностью оградят театр от посягательств нижестоящих невежд, но и зажгут перед ним «зеленый свет» на пути к свободе творчества.

Идея фикс Юрия Петровича Любимова – находиться как можно ближе к большим представителям власти, непреодолимое, несмотря ни на какие коллизии, быть «около». В данном случае – около Андропова. Любимова не смущало, что Андропов был шефом КГБ, «палачом (как его называли, в частности Александр Минкин) Будапешта».

Боровскому претили заигрывания с одним из руководителей КПСС. Давид всячески, как только мог, пытался отвадить Любимова от попыток заручиться поддержкой самых главных властителей. Попыток, как полагал Боровский, бессмысленных, поскольку в условиях тотальной слежки, цензуры, наличия армии неплохо оплачиваемых «вертухаев от культуры», призванных с утра до вечера бдеть и не пропускать крамолу (в их понимании) в литературу, кино, на театральные сцены – вообще в мир искусства. На ситуацию эту Давид влиять не мог. Да и не хотел.

Любимов рассказывал, что и Мейерхольд, и Бабель играли с сильными мира сего, «но ведь с ними играть нельзя, а я – нет, никогда»…

«Как только талантливый человек, – говорил художник Борис Жутовский, – вступает во взаимоотношения с властью в поисках успеха в жизни, во-первых, кончается творчество, потому что все силы уходят на борьбу, а во-вторых, начинается торговля, потому что он хочет одно, а они хотят другое. Про искусство можно забыть».

Странное дело, но Любимов не понимал, во-первых, что среди тех, кто тогда в Советском Союзе принимал решения, либералов, готовых дать на откуп любой вид искусства и поступиться железобетонными идеологическими принципами, не было и быть не могло, и, во-вторых, заблуждался, полагая, что по кардинальным вопросам на взгляды того же Андропова (известно, как он проявлял себя по отношению к инакомыслящим и «взбрыкнувшим» было представителям творческой интеллигенции в бытность председателем КГБ) могут повлиять люди из андроповского окружения, профессиональные составители докладов генеральных секретарей, невероятно гордившиеся созданием одной строки или даже одного слова для доклада, время от времени фрондирующие по мелочам и фрондой своей – «районного масштаба» – бравировавшие.

Они-то, стоит заметить, и убедили Любимова в том, что помогут – через Андропова – избавить режиссера и его театр от чиновничьего произвола. Юрий Петрович искренне был уверен, что «Таганку» без него прикроют, без него она не имеет права на существование, и актеры все должны уйти…

Любимов, по мнению Давида Боровского, надеялся, «исходя из таинственных и загадочных отношений с Андроповым, на радужную жизнь».

Свою роль сыграл и миф, столь усердно Любимовым поддерживавшийся, что он и сам со временем в него поверил, – будто бы Юрий Петрович отговорил в свое время детей Андропова, которые якобы хотели работать у него в театре, от того, чтобы они поступали в театральные учебные заведения и обучались актерскому мастерству. (Доводилось даже читать, якобы Андропов сам – границы мифологии резиновые – просил Любимова не принимать его детей на работу в театр). И Андропов – будто бы – звонил Любимову и благодарил его за это и, как говорил Давид Боровский, «вроде бы сделался, таким образом, его “должником”».

«Поступали ко мне в театр детьми, – рассказывал Любимов историю, переходившую из одного интервью в другое, в том числе в беседе с Джоном Глэдом в Вашингтоне в 1986 году. – Только кончили десятилетку (у детей Андропова несколько лет разницы в возрасте, Игорь старше сестры на пять лет, они никак не могли вместе окончить десятилетку: Игорь сделал это в 1959 году, а Ирина – после одиннадцати классов – в 1964 году. – А. Г.). Я их не принял. В клоуны не взял. За что Андропов был мне глубоко благодарен. Это факт. Когда мы с ним встретились, то он сказал: “Я вам, прежде всего, благодарен как отец”».

Любимов в очередной раз повторил выдумку, авторство которой ему и принадлежит. Причем рассказывал он всякий раз об этом, варьируя содержание повествования. Согласно одной из интерпретаций, коих в общей сложности не менее полудюжины, Андропов, заявив о «спасении» Любимовым его детей, сказал: «Вы не приняли их в свой театр. Вы представляете, какой позор: мои дети на “Таганке”!»

Выдумка, миф…

То, что Любимов говорил об Ирине и Игоре Андроповых, Ирина деликатно называет «абсолютной легендой». В школе, в которой она училась, был драматический кружок. Вел его 27-летний выпускник Щукинского училища Борис Голдаев – из того самого выпуска «Щуки», ставшего затем основой Театра на Таганке. Голдаев в «Анне Карениной» Александра Зархи играл роль Константина Лёвина. В театре он работал недолго. Школьников-десятиклассников, среди которых была и Ирина Андропова, привел к Любимову в 1964 году, в дни, когда «Таганка» только-только начинала свой путь. Привел с отрепетированным им с ребятами отрывком из какой-то пьесы. Ирина Андропова рассказывает, что она «вообще на сцену-то не выходила. Просто подыгрывала на фортепиано». И «никаких артистических способностей», по ее признанию, у нее не было. И не собиралась она ни в какое театральное училище, а усердно готовилась к поступлению в МГУ, где благополучно проучилась затем пять лет на филологическом факультете. Ирина считает, что, поскольку, по ее словам, «папа был человеком с тонким юмором», можно поверить, что, «увидевшись с Любимовым, он действительно мог пошутить: “Я вам благодарен за то, что вы мою дочь не взяли в театр”. Вот это могло быть. Одна фраза».

Что же до сына Юрия Андропова – Игоря, так тот даже на фортепиано не подыгрывал, в драмкружке не занимался, в театр ходил как зритель и думал только о МГИМО, в который поступил в 1964 году – том самом, когда была создана «Таганка». Но до этого – по настоянию отца – Игорь после окончания школы сначала два года работал учеником лаборанта, а потом лаборантом на одном закрытом предприятии.

Игорь Андропов успешно проучился в этом престижном вузе пять лет и пошел по дипломатической стезе, был, в частности, послом в Греции, но уже после смерти отца, который, по словам старых мидовцев, сыну никогда не протежировал.

Ирину и Игоря Андроповых с театральным миром связывали только такие обстоятельства: Ирина какое-то время была замужем за актером Театра имени Маяковского Михаилом Филипповым, а Игорь вторым браком был женат на актрисе ЦТСА Людмиле Чурсиной.

Только рукой «благоволящего» к Театру на Таганке вообще и Юрию Любимову в частности могла быть составлена – под грифом «секретно» – записка, адресованная 13 июля 1981 года ЦК КПСС за подписью председателя КГБ Юрия Андропова:

«Комитет государственной безопасности СССР. Секретно.

О возможных антиобщественных проявлениях в связи с годовщиной смерти актера Высоцкого.

По полученным от оперативных источников данным, главный режиссер Московского театра драмы и комедии на Таганке Ю. Любимов при подготовке нового спектакля об умершем в 1980 году актере этого театра В. Высоцком пытается с тенденциозных позиций показать творческий путь Высоцкого, его взаимоотношения с органами культуры, представить актера как большого художника-“борца”, якобы “незаслуженно” и нарочито забытого властями.

Премьера спектакля планируется 25 с. г., в день годовщины смерти Высоцкого.

В этот же день неофициально возникший “Комитет по творческому наследию Высоцкого” при Театре на Таганке (Ю. Любимов, администратор В. Янклович, художник Д. Боровский, актер МХАТа В. Абдулов и другие) намеревается провести мероприятия, посвященные памяти актера в месте его захоронения на Ваганьковском кладбище в г. Москве и в помещении театра по окончании спектакля, которые могут вызвать нездоровый ажиотаж со стороны почитателей Высоцкого из околотеатральной среды и создать условия для возможных проявлений антиобщественного характера.

Сообщается в порядке информации.

Председатель Комитета Ю. Андропов».

Андропов и раньше в секретных записках «прохаживался» по спектаклям Театра на Таганке. В июле 1972 года, например, этот «либерал», «любитель джаза» и «ценитель литературы» сообщил в ЦК КПСС о том, что «КГБ располагает данными об идейно-ущербной направленности спектакля “Под кожей статуи Свободы” по мотивам произведений Е. Евтушенко, готовящегося к постановке Ю. Любимовым (седьмая совместная работа Боровского с Любимовым. – А. Г.)… По мнению ряда источников, в спектакле явно заметны двусмысленность в трактовке социальных проблем и смещение идейной направленности в сторону пропаганды “общечеловеческих ценностей”… проявляется стремление режиссера театра Любимова к тенденциозной разработке мотивов “власть и народ”, “власть и творческая личность” в применении к советской действительности…»

В декабре 1982 года Любимов написал письмо Андропову. Боровский, узнавший об этом месяц спустя от Юрия Петровича, констатировал: «Коммунист – коммунисту». Только после получения этой информации Давиду стало понятно поведение Любимова по отношению к чиновникам, в частности, к первому заместителю министра культуры Юрию Барабашу, повадившемуся приходить в театр на репетиции «Бориса Годунова» даже в дневное время.

«Любимов, – рассказывал Боровский, – разговаривал с ним необычайно резко. Можно сказать, откровенно грубо. Грубил не без удовольствия. Заместитель министра странным образом терпел и помалкивал». Жена Любимова Каталин кричала Барабашу: «Вы – фашист!» И в этом случае высокопоставленный чиновник из Министерства культуры промолчал. Римма Кречетова, побывавшая на репетициях «Годунова», говорит, что Юрий Петрович на них «угрожающим таким тоном многозначительно повторял, что времена изменились и совсем скоро плохим чиновникам станет очень плохо. Им, мол, покажут кузькину мать».

В Лондон Любимов уезжал в подавленном состоянии. В силу всех коллизий, вызванных несбывшимися надеждами Юрия Петровича на покровительство Андропова, надеждами, надо сказать, ничем не мотивированными, если не считать, конечно, обещаний людей, которым казалось, что они близки к Андропову, обещаний «свести с генсеком», «продавить заскорузлых чиновников» и обеспечить «Таганке» режим наибольшего благоприятствования.

Все обещания проистекали из привычного для интеллектуалов из партийно-чиновничьей среды, мнивших себя либералами в террариуме непроходимых консерваторов, желание продемонстрировать свою значимость. Любимов называл их, в частности Льва Оникова, Льва Делюсина, Георгия Шахназарова, сотрудника КГБ Лолия Замойского, «фрондирующими коммунистами». Делюсин говорил, что «больше всего либералов вышло именно из «андроповской шинели».

Еще одно письмо Андропову Любимов написал 26 июня 1983 года – по поводу запрещенного спектакля «Борис Годунов». Выдержка из письма:

«Глубокоуважаемый Юрий Владимирович!

После долгих раздумий решил снова обратиться к Вам, ибо убедился, что без Вашего вмешательства вопрос о “Борисе Годунове” положительно решен не будет. Вам моя настойчивость может показаться назойливой, но речь идет о судьбе великой пушкинской драмы, и я позволю себе вновь просить Вас отменить запрет на “Бориса”».

Любимов заверил Андропова, что «театр ни на йоту не отошел от текста Пушкина и не имел ни малейшего желания его «осовременить».

Не помогло. Не разрешили. Записка председателя КГБ Виктора Чебрикова под грифом «Секретно» о «Борисе Годунове» с кагэбэшной «рецензией» на спектакль и с резолюцией Андропова от 28 декабря 1982 года «Ознакомить членов Политбюро + тт. Зимянина М. В., Шауро В. Ф.» поставила на таганковском «Годунове» крест.

С Боровским Юрий Петрович содержание летнего письма генсеку не обсуждал. Более того, Давид об этом послании узнал только в Лондоне. Любимов между делом, походя, рассказал ему об этом. Боровский, не знавший, разумеется, ни об уничтожавшей «Бориса Годунова» докладной записке Чебрикова, ни о резолюции Андропова, назвал затею с письмом «бессмысленной».

Обстоятельства со всей неизбежностью сработали против Любимова.

Первое: сбитый в ночь на 1 сентября 1983 года на Дальнем Востоке советским военным летчиком гражданский южнокорейский самолет с пассажирами на борту, поднявшийся в связи с этим по всему миру шум, вызванный как совершенным преступлением, так и неуклюжими, примитивными попытками СССР, поначалу в уничтожении самолета не признававшегося, «замять» это дело (одно только заявление ТАСС, выработанное на заседании Политбюро ЦК КПСС, чего стоит: «…самолет-нарушитель на подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей не реагировал и продолжал полет в сторону Японского моря»).

Любимов не сумел соотнести себя с взбудоражившей весь мир ситуацией, взглянуть на нее глазами человека, на поддержку которого, обещанную (она ему, во всяком случае, виделась) кем-то из окружения этого человека, он рассчитывал, – Юрия Андропова и вольно или невольно влился в мощный хор хулителей Советского Союза.

Второе: Андропов, чьей помощи Любимов ждал с нетерпением, иногда граничащим с бахвальством (вот Андропов им наподдаст!), был уже смертельно болен. Поэтому до театральных столкновений Любимова с чиновниками от культуры ему не было никакого дела. Тем более что тот теперь уже допускал политические выпады в адрес страны, а значит, и в адрес ее руководителя.

«Юрий Петрович, – говорил Давид Любимову в Лондоне. – Напрасно вы рассчитываете на положительное для вас вмешательство Андропова. Ему – и его окружению тоже – сейчас не до вас. Он серьезно болен. Все об этом говорят».

Знающие люди были в курсе того, что после летнего отпуска у Андропова резко стала прогрессировать почечная болезнь, от которой он страдал последние 16 лет. Прежде ухудшения компенсировались сильнодействующими препаратами. Потом и они перестали помогать. Крымский отдых завершился тем, что помимо болезни почек, вынуждавшей Андропова дважды в неделю посещать больницу для искусственной очистки крови, гемодиализа, развилась флегмона, потребовавшая операции. Андроповский организм с рухнувшим иммунитетом фактически перестал сопротивляться инфекциям. Послеоперационная рана не заживала. Он угасал. Его рабочим кабинетом стала – и оставалась до смерти – больничная палата. Длительное время, несколько месяцев, жизнь Андропова поддерживалась специальным медицинским оборудованием и препаратами и не о какой работе, тем более активной, и речи быть не могло: время от времени он впадал в бессознательное состояние.

Всеми государственными делами занимались старики из политбюро. Какой уж тут Любимов с его театром?..

Любимов в подавляющем большинстве тех ситуаций, о якобы достоверном содержании которых он мог знать только с чужих слов, видел только то, что ему хотелось видеть, а вовсе, понятное дело, не то, что происходило на самом деле.

Так ему привиделась и реакция советских властей на его нашумевшее интервью лондонской «Таймс» 5 сентября 1983 года. «Друзья мои, – рассказывал он Джону Глэду, – все-таки пробились к сильным мира сего. Когда они беседовали с Андроповым, который правил, то он сказал: «Да ну, это такая ерунда, эта статья. Ну, зачем, – говорил он, – пусть он возвращается и спокойно работает».

Ну, конечно. Только и оставалось человеку, который:

а) 1 сентября 1983 года провел, как потом оказалось, последнее заседание Политбюро ЦК КПСС;

б) простудился в сентябре в Крыму и окончательно слег (здоровье Андропова в июле – августе 1983 года стремительно ухудшалось, его под руки выводили из машины и вели по кремлевскому коридору на встречу с немецким канцлером Гельмутом Колем) – развилась флегмона, потребовалась не самая простая операция, Андропова 7 ноября не было на трибуне Мавзолея во время военного парада и демонстрации трудящихся;

в) никого в Кунцевской больнице, в которой он находился до самой кончины, по пустяшным делам не принимал, только – по важным государственным, – читать нелепое, стоит заметить, по сути своей сентябрьское интервью театрального режиссера да еще и приговаривать: «Да ну, эта такая ерунда, эта статья…»

Интервью «Таймс», к слову, не очень-то и жесткое, в сравнении с интервью Любимова газете «Юманите» во время гастролей «Таганки» во Франции поздней осенью 1977 года. Это даже не интервью, а текст журналиста с вкрапленными в него несколькими фразами Любимова, среди которых нет ни одной, подошедших бы под разряд «антисоветская». Банальщина даже для тех времен, когда все сказанное об СССР за границей читалось – в поисках крамолы – под микроскопом. Давид прав, сказав, что материал в «Таймс» выглядит острее «из-за самолета и развернувшейся антисоветской кампании». Боровский в посольстве в Лондоне со знанием дела объяснял советским дипломатам: «Я с Любимовым не первый раз, мало ли что печатают».

Политолог Георгий Шахназаров в своей книге «С вождями и без них» называет поведение Андропова «контрастом с традиционными повадками партчиновника, когда он оставался наедине с человеком, которому доверял, в кругу бывших ему по душе людей из журналистской, научной, да и партийной среды».

Андропов говорил Шахназарову, что просматривает многие толстые журналы, «но все же главную “пищу для ума”» находит в «Новом мире»: «Он мне близок».

Близок-то близок, но когда затравленный донельзя Александр Твардовский был вынужден в начале февраля 1970 года уйти из «Нового мира», а вслед за этим разогнали редколлегию журнала, высочайший уровень которой был беспримерным, председатель КГБ и кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Юрий Андропов палец о палец не ударил для того, чтобы спасти журнал, в котором он находил «пищу для ума». Не говоря уже о том, что именно при Андропове, который создал в стране политическую полицию, началось системное преследование диссидентов, подавление инакомыслящих, их высылка за границу или же принудительное размещение в психиатрических лечебницах.

«В Андропове, – рассуждал Шахназаров, – непостижимым образом уживались два разных человека – русский интеллигент в нормальном значении этого понятия и чиновник, фанатично преданный своему партийному долгу и видящий жизненное предназначение в служении партии. Я подчеркиваю: не делу коммунизма, не отвлеченным понятиям о благе народа, страны, государства, а именно партии, как организации самодостаточной, не требующей для своего оправдания каких-то иных, более возвышенных целей». И Шахназаров объяснял, насколько существенно проявлялось это различие: «Общение с интеллигенцией было, так сказать, отдыхом, источником получения информации, служило утешением души. Оно было и небесполезным в том смысле, что помогало нащупать какие-то оригинальные политические решения или иметь представление о настроениях в журналистской, научной среде, к которым партийные лидеры во все времена чутко прислушивались, но не более».

О «не более», не будучи близким к советским властителям, постоянно говорил Любимову и Боровский, пытаясь убедить режиссера в том, что тот видит в Андропове только «русского интеллигента», как преподносили главу КГБ и крупного цековского деятеля друзья Любимова, но не видит (или не желает видеть, очарованный, видимо, рассуждениями о «Новом мире»…) «чиновника-фанатика», занятого только одной целью в жизни – служению партии.

В первом же разговоре Шахназарова с Андроповым, в котором присутствовала тема «Таганки», «Андропов, – записал Шахназаров, – проявил живой интерес к судьбе “Таганки”, а я, будучи в дружеских отношениях с Ю. А. Любимовым, смог проявить осведомленность о положении вещей в этом “диссидентском коллективе”».

Поскольку Шахназаров поведал о последовавшем в момент их беседы звонке Андропову Хрущева («Буквально на моих глазах, – рассказывал Шахназаров, – этот живой, яркий, интересный человек преобразился в солдата, готового выполнить любой приказ командира. Изменился даже голос, в нем появились нотки покорности и послушания), ясно, что разговор тогдашнего секретаря ЦК с работником ЦК происходил до снятия Хрущева в октябре 1964 года. И слово «судьба» применительно к театру, который только-только, представив публике единственный, фактически студенческий спектакль, возник, – натяжка, на мой взгляд. Еще бо`льшая натяжка – характеристика, данная Шахназаровым коллективу, едва проклюнувшемуся сквозь «театральную скорлупу» в предвкушении появления на свет: «диссидентский». Шахназаров фактически сказал, что секретаря ЦК КПСС, возглавлявшего специально созданный под него отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, беспокоила судьба мифического «диссидентского коллектива».

Именно Шахназаров привел Любимова в кабинет секретаря ЦК Андропова, давшего согласие на эту встречу. Было это до 18 мая 1967 года – до момента назначения Андропова в КГБ. «Через некоторое время, – написал Шахназаров в книге, – Юрий Петрович зашел “отчитаться”. У них была “милая” полуторачасовая беседа, он весьма откровенно выложил Андропову все, что думает о партийных чиновниках, ведающих искусством, и, как ему показалось, некоторые крепкие выражения по их адресу покоробили Андропова. Зная манеру Юрия Петровича честить начальство (например, П. Н. Демичева в бытность того министром культуры он не называл иначе как “Ниловной”), я легко представил, как мог отреагировать на подобные вольности наш секретарь, весьма строгий по части этикета. Но на мой тревожный вопрос, не испортил ли Любимов все дело своей несдержанностью, он меня успокоил, ответив, что Андропов, кажется, все понял и обещал помочь, чем сможет».

Через несколько дней Андропов пригласил Шахназарова и сказал, что у него был разговор (Андропов не сообщил, с кем) относительно Любимова. Андропову обещали оставить Любимова в покое при условии, если «Таганка» тоже будет «вести себя более сдержанно, не бунтовать народ и не провоцировать власти». И не важно в этом случае, был у Андропова какой-то разговор с кем-то или же не было такого разговора. Главное – секретарь ЦК КПСС через человека, готового немедленно донести до режиссера суть услышанного, применил простейший трюк с обещанным пряником и угрозой кнута: Любимова оставят в покое, если он не будет провоцировать власти. «Оставить в покое» – понятие в высшей степени расплывчатое, а вот «провокацию» власти с легкостью можно обнаружить в любом жесте, любой фразе режиссера, не говоря уже о предложенном спектакле.

Через некоторое время после первой встречи Андропова с Шахназаровым у Любимова, как это трактует Шахназаров, снова возникли репертуарные проблемы, и он обратился к своему знакомому из ЦК с просьбой устроить еще одно свидание с Андроповым. «Я, – пишет Шахназаров, – рискнул это сделать. Вторая встреча их состоялась, но на сей раз разговор принял нежелательный оборот, и они расстались, хотя не врагами, но и не друзьями. Так вот, сразу после этого я почувствовал резкое изменение в отношении к себе Андропова. Он не бросил мне ни слова упрека, но просто перестал общаться и приглашал к себе других консультантов».

Размышляя над причиной довольно резкой реакции, последовавшей на второе обращение о встрече Андропова с Любимовым, Шахназаров пришел к выводу, что тогда секретарю ЦК был сделан серьезный выговор. «Реприманд», как сказал Шахназаров. По его мнению, последовал он, скорее всего, от Суслова: Андропову было указано, чтобы «он занимался соцстранами и не запускал руки в чужие епархии». «Кстати, это вообще считалось неукоснительным законом в аппарате, – рассказывал Шахназаров. – Секретари ЦК панически боялись, чтобы их не упрекнули в попытках проникнуть в сферы, порученные их коллегам».

Георгию Шахназарову принадлежит весьма нелицеприятная реплика о Юрии Петровиче: «Беспрестанно понося советскую власть, Любимов ни разу не нашел слова благодарности за то, что ему, тогда еще начинающему режиссеру, дали возможность собрать свою труппу, потом “подарили” театр, наконец, специально для него построили прекрасное новое здание. Не убежден, что такими же дарами осыпали бы новатора где-нибудь в “цивилизованной стране”. Словом, чувства благодарности и справедливости явно не входят в набор достоинств Юрия Петровича».

Последними театральными запретами советской власти стали, по словам Сергея Юрского, любимовский «Борис Годунов» на «Таганке», «Самоубийца» в постановке Плучека в Театре сатиры и «Похороны в Калифорнии» – спектакль, поставленный Юрским в театре Моссовета. Произошло это в 1982 году. Тогда же Марк Розовский задумал спектакль о Мейерхольде. Пьесу хотел написать сам Розовский, поставить спектакль, по его задумке, должен был Любимов, а роль Мейерхольда – исполнить Юрский.

Розовский попросил Юрского съездить на «Таганку» и обговорить все это с Юрием Петровичем. Ничего, понятно, из этой затеи в итоге не вышло, но рассказ Юрского о посещении им этого театра заслуживает того, чтобы поделиться им, поскольку он дополнительно раскрывает тему «Любимов – Андропов».

«Более несвоевременного визита, чем мой визит к Любимову, – вспоминал Юрский, – нельзя придумать. Худрук был один в своем кабинете, все столы, диваны, стулья и даже пол были завалены сотнями экземпляров сегодняшней газеты “Правда” с портретом Андропова. Никогда я не видел Юрия Петровича Любимова в таком возбуждении, как в тот день. Сжатый кулак с портретом был поднят над головой. Любимов не говорил, а кричал. Непрерывно звонил телефон. Он хватал трубку и продолжал кричать. Вешал трубку, набирал номер и снова кричал. Не вспомню и тогда не мог разобрать содержание его монологов, но смысл сводился к тому, что: “Ну, теперь увидим! А вот теперь вы поймете! Теперь они узнают!”… Худрук бегал по кабинету и кричал. Эмоции зашкаливали. Любимову казалось, что перед ним, перед его театром открываются радужные перспективы… Боже, как наивны мы были».

Глава шестнадцатая

Приход Эфроса

В январе 1984 года, незадолго до дня рождения Владимира Высоцкого, Давиду поздно вечером позвонила жена Анатолия Эфроса Наталья Крымова и попросила, если ему нетрудно, приехать к ним домой по очень важному делу.

«Обычно, – вспоминал Боровский, – в день рождения Володи, 25 января, с невероятным скандальным хвостом, под любые компромиссы, Любимов все-таки добивался права сыграть запрещенный спектакль “Высоцкий”. Пусть не целиком, не как собственно спектакль, а как вечер памяти, где все дозировано: действие в какой-то момент прервется, и Булат Шалвович что-то скажет о Высоцком. Потом спектакль продолжится и опять прервется. Вместо такой-то сцены выйдет Роберт Рождественский и тоже что-то скажет. Это считалось не спектаклем «Высоцкий», а вечером памяти с фрагментами спектакля. Но все равно до последнего момента даже такой вечер всегда находился в подвешенном состоянии. А тут дата приближается, а Любимова нет».

Боровский подъехал к подъезду дома Эфроса на Сретенке. Январь, холодно. Наталья Анатольевна вышла, села в машину, и они стали колесить по бульварам. Крымова сказала: «Скоро 25 января, вы будете пытаться сыграть “Высоцкого”. А Нонна Скегина[5] теперь работает в Управлении культуры Москвы. И ей, как референту, досталась “Таганка”. Поэтому она должна будет приходить на репетиции, вмешиваться в процесс, делать замечания. Ты знаешь, как замечательно мы относимся к Нонне. Надеюсь, ты к ней так же относишься. И не дашь ее обидеть, потому что не по своей воле она будет вынуждена все это делать».

«Ну, конечно, я все понимаю», – ответил Давид. «Тогда я передам ей, чтобы она не боялась к вам идти», – с облегчением вздохнула Крымова. «Наташа, – сказал Боровский, – у нас же не безумцы в театре. А не может Нонна заболеть или уклониться как-то еще?…» «Нет, – ответила Крымова, – так выпало. Она только-только перешла на эту работу и вот под таким катком очутилась».

Давид успокоил ее и задал вопрос, который не мог не задать (он рассказывал, что специально, только с этим вопросом никогда бы не поехал к Крымовой, но тут подсобил случай…): «Наташа, слухи ходят в Москве, что, неровен час, Анатолий Васильевич придет на “Таганку”». «Кто их распространяет?! – воскликнула Крымова. – Конечно, у него на Бронной сложно, ему хочется оттуда бежать. Но на “Таганку” – как это может быть? Все это слухи…» И Давид Львович поверил и на следующий день сказал в театре, что ничего подобного с Анатолием Васильевичем не будет, на «Таганку» он не придет.

Наталью Анатольевну, между тем, еще в декабре 1983 года видели входившей в кабинет руководителя Московского горкома КПСС Виктора Гришина. Кто, впрочем, знает, быть может, она была там по делам, с «Таганкой» никоим образом не связанным…

Перебор, на мой взгляд, приписывать Эфросу демонстрацию «политической мотивированности» своего прихода в Театр на Таганке. Обстановку политизировали власти и – во многом – ближайшее окружение Эфроса. Но если власти только, полагаю, в процессе выработки «решения по “Таганке”» продуманно пришли к тезису «одним ударом – две судьбы» (кто-то из недоброжелателей Любимова сказал, что он бы орден за такое решение дал), то окружение Анатолия Васильевича, наивно полагавшего, что на Таганку он идет к «своим», в «дружескую компанию», так здорово, по его оценкам, принявшую его в 1975 году на «Вишневом саде», радо было просто ударить по Любимову.

Если бы у Эфроса не было в активе сделанного в Театре на Таганке замечательного «Вишневого сада», он, на мой взгляд, в сложившихся для всех стрессовых условиях сюда бы не пошел. А так… В памяти осели успех постановки и более чем нормальный прием актерами.

И Эфрос, придя в обезглавленный театр, сказал артистам: «Меня бросили и вас. Меня бросили мои актеры, а вас – любимый худрук. Давайте работать вместе, идти дальше, ведь искусство должно продолжаться». Пять спектаклей за два года на «Таганке» («На дне», «У войны – не женское лицо», «Прекрасное воскресенье для пикника», «Полтора квадратных метра», «Мизантроп» и плюс к этому возобновленный «Вишневый сад») – не самый, наверное, плохой результат. Но премьеры Эфроса, следовавшие одна за другой и в то же мгновение поддерживавшиеся официозной прессой, еще больше усугубляли, как справедливо оценивает Анатолий Смелянский, «нравственную двусмысленность ситуации. Спектакли, естественно, были разные, но ни в одном из них не было радости, того света искусства, который покорял Москву два десятилетия. Он работал в омертвелом пространстве, в ситуации общественного остракизма». Но самое главное: все поставленные Эфросом спектакли были, вне зависимости от их качества, чужими для «Таганки».

Дмитрий Крымов, правда, называет некоторые из спектаклей, поставленных на «Таганке» его отцом, «потрясающими», но подобная оценка не может не нести на себе элементы необъективности. Не только связанные с родственными чувствами, но и профессиональные: в трех из пяти поставленных Эфросом спектаклей Крымов был художником, назначенным, стоит заметить, в ту пору (уже 30 апреля 1984 года), через месяц с небольшим после того, как с «портретной стены» исчезли фотографии Юрия Любимова, Николая Дупака и Давида Боровского, главным художником театра.

«Анатолий Эфрос, – оценивает сложившуюся тогда ситуацию Анатолий Смелянский, – разрешил себе войти в чужой театральный “дом” без приглашения хозяина и вопреки его воле… На “Таганке”, как в “Современнике” или в БДТ у Товстоногова все крепилось цементом общей памяти. Прожитая жизнь и память об ушедших соединяла всех теснейшими узами. Любому пришельцу тут было бы очень трудно, но в данном случае дело усугублялось тем, что не дом менял хозяина, а ненавистное государство навязывало дому нового владельца».

«Мы, – пишет Смелянский, – не знаем до сих пор автора дьявольской затеи: одним ударом уничтожить двух крупнейших художников России».

Как, действительно, возникла вдруг фигура Эфроса, призванная заменить оказавшегося в немилости у властей Любимова?

На первых порах, можно предположить, ничего «дьявольского» в «затее» не было. Обычная театральная рутина. Людмила Васильевна Зотова, работавшая инспектором в Управлении театров Министерства культуры СССР, в послесловии к своему «Дневнику театрального чиновника», отразившему, как пишет автор, в какой-то степени «не только театральную атмосферу, но и приметы конца оттепели и перехода к закручиванию идеологических гаек», делится своей версией происходивших событий.

Автором «затеи» Зотова называет Динору Гаяновну Байтерякову, которая была в то время заместителем начальника Управления театров Министерства культуры СССР.

«Она, – пишет Зотова, – очень хорошо относилась к Эфросу, можно даже сказать, что у нее с ним были дружеские отношения, и, когда Эфросу на Бронной стало совсем невмоготу, ей и пришла в голову мысль о переходе его в осиротевшую “Таганку”. Своей мыслью она, прежде всего, поделилась с покровительствовавшей Эфросу Аллой Александровной Михайловой, работавшей в Отделе культуры ЦК КПСС, которая эту мысль одобрила, а также с женой Эфроса, известным театральным критиком Натальей Анатольевной Крымовой, все они были дружны еще со времен ГИТИСа».

И только после этого Байтерякова, согласно Зотовой, высказала свою мысль Георгию Александровичу Иванову, бывшему в то время заместителем министра культуры СССР. Тот тоже одобрил. «И вот здесь, – пишет Зотова, – хорошо зная Г. Иванова, я допускаю, что мысль превратилась в “дьявольскую затею”, но все же это только предположение, доказательств у меня нет».

Затея, если она и была, касалась, на мой взгляд, лишь одного человека. Не только Иванов понимал, что назначение Эфроса на Таганку может добить Любимова. И если бы Эфрос не откликнулся на инициативу руководящих товарищей, любая другая кандидатура не стала бы для Юрия Петровича такой обидной. Но мечта любого режиссера, тем более такого крупного, как Эфрос, – иметь свой театр. Анатолий Васильевич – не исключение.

Перед Эфросом, пришедшим на «Таганку», не закрылась ни одна дверь. Наоборот, открылись те, что прежде были заперты для этого театра. Масса рецензий на новые постановки, в подавляющем большинстве своем положительных (раньше над словосочетанием «Театр на Таганке» для прессы годами висело табу), зарубежные гастроли, никаких (!) проблем со сдачей спектаклей.

Авторство идеи – «Эфроса на “Таганку”» – приписывают и Валерию Ивановичу Шадрину. Но придумывать, будто большим начальникам сразу пришла мысль об «одном ударе» сразу по двум мастерам, – значит, повышать их уровень значимости. Равно как и размышлять о том, что это пришло им в голову по «ходу пьесы». Но так или иначе, шарахнуть «одним ударом» по двум судьбам – получилось.

Несколько странным образом трактует таганские события той поры Сергей Николаевич. «В 1985 году, – пишет он в книге «Театральные люди», – стало окончательно ясно, что жизни для него (Анатолия Эфроса. – А. Г.) на Малой Бронной не будет. Надо уходить… Вариант начальника Главного управления культуры Москвы Валерия Ивановича Шадрина свелся к предложению из двух слов: “Берите ‘Таганку’”. Вот уже два сезона легендарный театр дрейфовал по воле волн без главного режиссера. Новых спектаклей никто не ставил, актеры бегали по халтурам или беспробудно пили. Перспективы возвращения на родину Юрия Петровича Любимова, лишенного советского гражданства и делающего одно заявление безумнее другого, казались почти нереальными. Кто-то должен был взять на себя его обязанности и усмирить таганскую вольницу, чреватую неизбежным закрытием театра. Для этого нужен был режиссер с именем, с опытом и авторитетом. Такова версия начальства. Таился ли в ней иезуитский ход одним ловким приемом расправиться сразу с двумя главными театральными оппозиционерами? Сомневаюсь. Власть была так неуклюжа и так растеряна перед лицом надвигающихся перемен, так стремилась любыми способами погасить очевидный очаг напряженности в центре столицы, что о более дальних последствиях своего маневра, похоже, не задумывалась».

Во-первых, гораздо раньше 1985 года стало ясно, что в Театре на Малой Бронной Анатолий Эфрос больше «не жилец». Во-вторых, каким образом «легендарный» Театр на Таганке мог два сезона «дрейфовать по воле волн без главного режиссера», если Юрия Любимова, не вернувшегося в страну осенью 1983 года, уволили из театра весной 1984-го? В-третьих, гражданства Любимова лишили через несколько месяцев после назначения Эфроса.

Эфрос, надо сказать, приходил советоваться к Ефремову во МХАТ. Вернее, не советоваться даже, а узнать мнение Олега Николаевича. От Ефремова последовало предупреждение – совет, о котором Эфрос рассказал провожавшему его до лифта завлиту МХАТа Анатолию Смелянскому: «Толя, ты же знаешь, актеры – это банда, надо с ними сговориться». Николай Робертович Эрдман в характеристике был деликатнее: «Актеры – как дети: пять минут играют и три часа сутяжничают». Но суть – та же.

Боровский говорил Эфросу: «Поговорите с актерами. Когда они сами позовут, тогда и придете». Эфроса отговаривали— «Не делай этого!» – Михаил Ульянов и Георгий Товстоногов, когда Анатолий Васильевич с ними советовался. Оба прекрасно понимали, перед каким выбором поставили Эфроса.

О неизбежной ловушке предупреждала Эфроса Алла Демидова. Когда только-только появились слухи о предложении Эфросу «взять» Театр на Таганке, она спросила его об этом впрямую. «Нет, нет, Алла, – ответил Эфрос, – мне никто не говорил, что вы!» Потом, когда прошло два месяца и слухи становились все более мощными, с уточнением о том, что Анатолий Васильевич уже побывал у главного московского партийного деятеля Виктора Гришина, Демидова поинтересовалась вновь. И вновь ответ: «Нет, нет, Алла, со мной никто не говорил. А даже если бы и поговорил, я бы сказал (ведь я хитрый), что вначале посоветуюсь с мамой, с бабушкой, с женой, с родственниками, а потом дам ответ».

«Как потом выяснилось, – пишет Алла Демидова, – он тогда уже и согласие дал, и подписал все, что требовалось. Когда все было решено, я с ним говорила опять и предупредила буквально обо всем, что произойдет на “Таганке”, сказала, что все равно будут ждать Любимова. Поговорив с Эфросом очень откровенно, я не пошла на собрание труппы… И несмотря на мою безграничную любовь к Эфросу как к режиссеру, я отказалась участвовать в спектакле “На дне”. Репетиции “На дне” начались в сентябре 1984 года, в первый же рабочий месяц Эфроса на “Таганке”. Готов был спектакль уже в январе 85-го».

Ждать, однако, стали не все. Спустя время большинство актеров «Таганки» забыли о Любимове. Они старательно, работая с полной отдачей, делали новые спектакли, понимая, что публицистические начала для театра уже не годятся, они – вчерашний день, для газет, сохраняли старый репертуар, многое им удавалось, начались поездки за границу, на стороне театра стала мощно и открыто трудиться поддержавшая «Таганку», Эфроса и спектакли пресса, вовсе не исключено, что «заряженная» властями, – только с восклицательными знаками. И Анатолий Васильевич радовался за артистов и театр и открыто говорил: «Я снова счастлив».

Острота неприятия Эфроса, оказавшегося, как и «Таганка», в исключительно сложном положении, заявленная на представлении режиссера коллективу и в первые месяцы совместной работы, спадала. Причин, думается, две. Первая – отсутствие у Эфроса «камня за пазухой» – он пришел не конфликтовать, а работать, сохранить прежние спектакли и ставить новые. Вторая – помощь со стороны тех, кто привел Эфроса на «Таганку», – чиновников от искусства и культуры, организовавших театру такую, как сказали бы в новейшие времена, «пиар-поддержку», какая при Любимове даже присниться не могла: немедленное разрешение на каждый из шести спектаклей, поставленных Эфросом на «Таганке» за три года, постоянные зарубежные гастроли, предельно лояльная пресса, написавшая при новом режиссере о «Таганке» в десятки раз больше статей и рецензий, чем за предыдущие 20 лет. Да как написавшая! Только хвалебные тона.

Эфрос же исходил из того, что:

а) на Бронной конфликт (не стал бы, впрочем, соглашаться с предположением о том, что Анатолия Васильевича и тех, кто двумя руками поддерживал его появление на Таганке, вело всего лишь ставшее неинтересным существование на Бронной);

б) возник последний шанс – в 59-то лет! – получить свой театр;

в) появилась возможность спасти «Таганку» – он искренне в это свое предназначение верил;

г) он сумеет найти общий язык с артистами, верил в них («я же с ними работал»);

д) Любимов никогда не вернется.

Йосиф Райхельгауз называет Эфроса человеком «жестким, циничным и прагматичным», но личность, наделенная такими определениями, если они, конечно, реальны, никогда бы не пошла на столь безумный шаг, как согласие на работу в Театре на Таганке в возникшей тогда ситуации политического, безусловно, толка. «Жесткие, циничные и прагматичные» все просчитывают.

Виктор Розов, назвавший противников прихода Эфроса «чернью», считал, что Анатолий Васильевич перешел работать на «Таганку» с самыми добрыми намерениями – помочь театру в тяжелые дни, когда коллектив был покинут прежним руководителем». В недобрых намерениях Эфроса заподозрить невозможно, они были, несомненно, добрыми, но, во-первых, он, конечно же, не перешел – ему неоткуда было переходить, у него не было своего театрального дома. Во-вторых, Анатолия Васильевича никто на помощь не звал. Да, «таганский дом» остался – на время, как многие полагали – без хозяина, но сигналы sos из стен этого дома не поступали

В январе 1984 года Театр на Таганке (точнее – ведущие актеры и Боровский) обратился в политбюро с просьбой вернуть Любимова, разрешить постановку «Бориса Годунова» и сыграть в день рождения Высоцкого, 25 января, спектакль «Владимир Высоцкий». Письменного ответа, понятно, не последовало. Окольными путями «сверху» сообщили: не волнуйтесь, работайте, все идет своим чередом. Не сообщили, правда, о том, что уже тогда, на момент отправки письма из «Таганки», в политбюро было известно: в театре будет новый главный режиссер. Подтверждения тому – письмо и записка от 2 января 1984 года (под грифами «Секретно»). В записке за авторством отделов культуры ЦК КПСС и по работе с заграничными кадрами и выездам за границу говорится:

«Министерство культуры СССР (т. Демичев) информирует ЦК КПСС о недостойном поведении за рубежом главного режиссера Московского театра драмы и комедии (на Таганке) Любимова Ю. П. (на что ему неоднократно указывалось в связи с его предыдущими загранпоездками) и просит поручить совпослу в Италии официально пригласить Любимова Ю. П. в посольство для объяснения и потребовать от него возвращения на Родину.

Министерство культуры СССР вносит также предложение о назначении другого главного режиссера театра.

Отдел культуры ЦК КПСС и Отдел ЦК КПСС по работе с заграничными кадрами и выездам за границу поддерживают эти предложения.

В связи с тем что за последние годы Любимов Ю. П. постоянно стремится проводить много времени в загранпоездках (в среднем около пяти месяцев ежегодно), а в 1983 году он уже отсутствует более пяти месяцев, а также учитывая подготовку им ряда идеологически ущербных спектаклей, на выпуске которых он продолжает настаивать, полагали бы целесообразным рекомендовать Министерству культуры СССР дать поручение Главному управлению культуры Мосгорисполкома (Театр драмы и комедии находится в его подчинении) подготовить предложение об укреплении художественного руководства этого коллектива и внести на рассмотрение МГК КПСС в установленном порядке».

В письме, адресованном советскому послу в Италии, дается указание «официально пригласить режиссера Ю. П. Любимова для беседы», сообщить ему, что «его отсутствие в театре свыше пяти месяцев вызывает серьезную озабоченность, тем более что представленный ему месячный для лечения отпуск истек в конце октября 1983 года, в связи с чем Ю. П. Любимов должен незамедлительно вернуться в Советский Союз», и подчеркнуть, что «такое длительное отсутствие Ю. П. Любимова может поставить Главное управление культуры Мосгорисполкома перед необходимостью предпринять соответствующие организационные меры и, в частности, рассмотреть вопрос о его пребывании на посту главного режиссера Московского театра драмы и комедии (на Таганке)».

В сухом остатке: Демичев уже внес предложение о назначении другого главного режиссера «Таганки». Записка в Рим – формальность. Предупреждение Любимова посольским работником на его награждении в Лондоне за «Преступление и наказание» – декорация. Посланцам было ясно, что никуда Любимов не придет, им было известно, что он опасается «укола в жопу», но они хотели, чтобы Юрий Петрович узнал о возможных последствиях, зашифрованных фразой о принятии «соответствующих организационных мер», среди которых выделен вопрос о «его пребывании на посту главного режиссера».

После того как «Таганку» возглавил Эфрос, возникла, по словам Анатолия Смелянского, «одна из самых напряженных этических коллизий советской театральной жизни». В 2003 году, когда Смелянский, называвший Эфроса применительно к «Таганке» «человеком со стороны», писал об этом, коллизия виделась «с другого берега»: «Нет тут правых и виноватых, а есть наше общее затхлое полутюремное братство, в котором изживались жизни крупнейших людей того театра».

Все же, наверное, то, что «Таганка» встала стеной на пути пришедшего в этот театр Эфроса, – миф. Не обвитые определениями и не перенасыщенные вольными трактовками факты свидетельствуют об обратном.

«Таганку» после появления там Эфроса покинули всего четверо: Смехов, Филатов, Шаповалов и Боровский. Шаповаловым, помимо всего прочего, двигала обида. Он изо дня в день репетировал у Эфроса Лопахина, когда режиссер ставил «Вишневый сад» на «Таганке» в 1975 году. За месяц до выпуска спектакля пришел в мастерские театра Моссовета, где шили костюмы, – примерить. Швеи удивились: «А вы кто?» – «Шаповалов. На Лопахина» – «А мы шьем Высоцкому. Видите белый костюм? Он не вашего размера». Шаповалов пошел в театр, где встретил Любимова и Эфроса. И сказал им: «Володя сыграет несколько спектаклей, потом укатит на концерты. А вы позовете меня». – «Но вы же будете играть?» – «Нет. Это все нечестно и отвратительно», – сказал артист. Эта история, которую он рассказывал таганковскому актеру и поэту Владу Маленко, нанесла Шаповалову большую рану. В итоге случилось так, как он предрекал. Но второго состава у спектакля не было. Каждый раз ждали Высоцкого.

Давид ушел первым. Только он, надо сказать, после появления в театре Эфроса не оставался там фактически ни дня. И не в знак протеста, а только потому, что ушел бы в случае прихода любого режиссера. К тому же он был ошеломлен чудовищным обманом. А не обман разве – без зазрения совести – фраза Натальи Крымовой в ответ на слова Боровского («…неровен час, Анатолий Васильевич придет на “Таганку”»): «…на “Таганку” – как это может быть? Все это слухи…»?.. Слухами о тайном назначении Эфроса и о тайном же его согласии на это назначение театральная Москва жила январь, февраль и первую половину марта 1984 года. Когда артисты Театра на Малой Бронной поинтересовались у Анатолия Васильевича, он ответил, что ничего об этом не знает, назвав слухи «чепухой». То же самое, как уже говорилось, из первых уст услышали в ответ Алла Демидова и Сергей Юрский.

В начале марта Давид всячески отговаривал Эфроса. Крымова даже не пыталась организовать приход артистов «Таганки» к Анатолию Васильевичу с приглашением «на царство». Боровский говорил Крымовой и Эфросу не об этом, не об организации прихода, а только о том: «Вот если актеры придут и попросят!..»

Давид до конца дней своих называл приход Эфроса на Таганку «ошибкой». И объяснял почему. Если бы театр, оценив положение, в каком он оказался, сам (то есть артисты) его позвал, если бы актеры сами пришли к нему и сказали: «“Дорогой Анатолий Васильевич, мы остались без руководителя, может быть, вы согласитесь прийти к нам?” А он ответил бы: “Хорошо, я подумаю”. И они ушли бы расстроенные… А потом, когда он все-таки пришел бы к ним, всем было бы по-человечески хорошо. И в первую очередь – Анатолию Эфросу, потому что ему не пришлось бы работать на сопротивлении. Я с ним разговаривал об этом, потому что не мог понять, как он так поддался на это назначение – начальство предложило, и он согласился… В ту пору, когда идеология так влияла на человеческие судьбы, именно такой подход Анатолия Эфроса был ошибкой. Ведь его все артисты “Таганки” любили и обожали».

Когда стало понятно, что слухи вовсе и не слухи, а Эфрос на самом деле – вот-вот, днями – придет на «Таганку», когда фраза Крымовой о невозможности подобного развития событий превратилась в пшик, Давид (он рассказывал мне об этом) поехал к Анатолию Васильевичу и, как только мог, пытался отговорить его от этого поступка.

Отговаривал не отговором, а – прогнозом: будет то-то и то-то. «Вы, – говорил Боровский Эфросу то, что он часами на кухне и балконе своей квартиры обсуждал с ведущими артистами «Таганки», которые, можно сказать, делегировали своего ребе на разговор с Анатолием Васильевичем, – не соглашайтесь. Переждите чуть-чуть. Сошлитесь на какие-нибудь временные обстоятельства. Дождитесь, когда артисты сами к вам придут, сами вас попросят, а они, если события будут развиваться так, как развиваются сейчас, попросят, они к вам с уважением относятся. И это будет нормальный приход. А так – вы погубите и себя, и свое здоровье, и свою репутацию. Ведь сейчас еще не остыл дом и никто не знает, что будет дальше с Любимовым – а если он вернется?..»

Этот разговор состоялся буквально за несколько дней до прихода Анатолия Васильевича на «Таганку». Позже Давид рассказывал своему сыну о том, что Наталья Крымова была недовольна тогдашним его приездом и содержанием беседы.

Проработав в театре три десятилетия, Давид знал, что артисты способны на поступки не самые благовидные. Особенно – в экстремальных ситуациях. Впрочем, об этом ведал и Анатолий Васильевич – он бы удручен подметными письмами артистов Театра на Малой Бронной вышестоящим начальникам. И Давид поехал к Эфросу для того, чтобы уберечь его. Боровский хорошо знал околотеатральное пространство и повадки его обитателей, понимал суть хитроумной задумки властей, о которой Анатолия Васильевича, разумеется, не оповестили. Конец истории Боровский предвидел…

Однако Анатолий Васильевич не решился, как предлагал Боровский, обратиться к начальству с просьбой подождать, потому что это было бы приравнено к отказу. А ведь можно было переждать: когда из-за актерских интриг Театр на Малой Бронной отошел для Эфроса в историю, его приглашал – в качестве приходящего режиссера – Лев Додин в свой Малый драматический театр в Ленинграде.

Возможность появления в Театре на Таганке Эфрос обсуждал вместе с женой, сыном и Ольгой Яковлевой – актрисой, без которой он не представлял работы ни в одном театре.

«“Я, – сказал, по свидетельству Яковлевой, Анатолий Васильевич, – вас собрал, поскольку вы самые близкие мне люди, и я хочу узнать ваше мнение. Мне предлагают перейти на “Таганку”. Что вы об этом думаете?” Наталья Крымова высказалась вполне определенно: “Я двумя руками за”». Сын Дмитрий смолчал. Яковлева же сказала: «Я двумя руками против». Ей казалось, что этот коллектив не для Анатолия Васильевича, он с ним не сладит. Эфрос в ответ ей произнес: «Я с ними работал, я знаю этот коллектив. Тем более, они давно уже (совет «заседал» либо в конце февраля, либо в начале марта 1984 года. – А. Г.) без своего режиссера, и неизвестно, вернется Любимов или нет. Я с ними поставил “Вишневый сад” – это замечательная бригада… артельщиков». Слово «артель» в устах Эфроса было похвалой. Им он фиксировал свой знак качества.

Яковлева оказалась права. Но ведь и сам Эфрос после «Вишневого сада» назвал работу на «Таганке» «тяжелой», потому что, говорил он, «трудно приходить в театр с совершенно другим почерком… На “Таганке” другие привычки, другой характер репетиционной работы, совсем иная сцена. Манера игры другая». Знал, понимал. И – пошел.

На «Таганке» понимали, что власти должны были что-то решить. Новый сезон открыт, Любимов в страну не вернулся. Ведущие актеры и Боровский встретились с начальником Управления культуры Москвы Валерием Шадриным.

«Среди чиновников он, судя по его приходам на “Таганку”, был наиболее симпатичен, – рассказывал Давид. – Подозревая, что Шадрин не очень хорошо, не в деталях, знает историю советского театра, мы ему так доходчиво разъясняли, что случалось всякое. Вот и во МХАТе Станиславского три года не было, и хороши были бы власти, если бы разорвали с ним отношения, и где бы был теперь МХАТ… Мол, надо иметь терпение. Как бы ни было сложно, главное – беречь художника.

Шадрину, видимо, нравился Любимов. Как мужик, как характер. По тем временам Юрий Петрович вел себя дерзко, чего большинство не могло себе позволить. И это Шадрину импонировало. У Любимова было много тайных покровителей, которым нравилось его поведение. Вот и Шадрину, наверное, он нравился…»

Шадрин с приказом об увольнении Любимова тянул, сколько мог. В разговоре с таганской делегацией он был, по мнению Боровского, искренен. От него они узнали кое-какие нюансы о письме Любимова и реакции на него Андропова. Обычный день генерального секретаря начинался с доклада помощника о поступивших наиболее важных документах. В одно утро среди них оказалось письмо Любимова. Андропов произнес: «Дальше что?»

«В такой реакции, – размышлял Давид, словно хороший шахматист разбиравший «партии» начальства, – и был особый смысл. В партийной жизни каждое движение имело значение, было знакомо. Шадрин прокомментировал, что отсутствие реакции генсека (ни хорошо, ни плохо) – тоже знак. Он создает поле неопределенности, и это позволяет потянуть с решением. Ни один чиновник в такой ситуации не предпримет ничего ни в ту, ни в другую сторону. Судьба Любимова повисла, поскольку, действуя, можно ошибиться. Шадрин считал, что в неясности единственная надежда: никто никуда дело не двинет. Потом это подтвердилось на приеме у Демичева».

30 января 1984 года делегация театра отправилась, продолжая в борьбе за Любимова обивать пороги, на прием к министру культуры. Гостей поили чаем с сушками. Демичев произносил в адрес Любимова и хорошие слова и нехорошие. Давид вспоминал: «Разговор нас несколько успокоил. Мы вышли от него воодушевленными. Сразу начали составлять телеграмму Любимову». И – отправили: «13 человек были у министра. Разговор долгий и полезный. Решили начать “Бориса Годунова” и другие вопросы…» Демичев же, запивая чайком сушки, разумеется, не сообщил делегатам о том, что все уже решено и Любимов – отрезанный ломоть.

Уход Боровского, моральный авторитет которого в театральной среде страны был непререкаемым, стал недобрым знаком и, по свидетельству Дмитрия Крымова, «для папы настоящей раной». Давида в семье Эфроса очень любили и уважали. «Как мало кого», – говорит Дмитрий Крымов. Да, для Эфроса уход Боровского был «бомбой», но неужели Анатолий Васильевич действительно полагал, что в той ситуации он останется? Полагал, наверное, потому что просил Смехова поговорить с Давидом и уговорить его не уходить из театра. Но если полагал, значит, он совершенно не знал Боровского.

«Меня в театр, – объяснял Боровский, – пригласил Юрий Петрович Любимов. Пригласил для совместной работы. Вот, пожалуй, и весь ответ. И все бы было ничего… так игроки меняют клубы… Ничего страшного… Если бы не смерть Анатолия Васильевича. Эта смерть отменила, во всяком случае, для меня, всю историю уходов, переходов, отъездов и приездов, правд и неправд. Я до сих пор убежден, что Анатолий Васильевич ошибся. Ошибся трагически. Он не должен был соглашаться на предложение властей. Мог бы приходить на “Таганку” так просто. Посидеть с артистами, поглядеть, как идут спектакли. Его же очень любили и уважали. И кто знает, со временем…»

Решительность Боровского в истории с назначением Эфроса была продуманной и твердой. Осознавая неправоту невернувшегося Любимова, Давид не сомневался в его возвращении и всячески пытался уберечь Эфроса от безрассудного шага.

Приняв неизбежное, он позвонил с просьбой о встрече Галине Волчек, которой «не советовали» брать в «Современник» кого-либо из Театра на Таганке, но, как говорила Галина Борисовна, она перестала бы себя уважать, если бы проигнорировала просьбу Давида, чей авторитет, стоит повторить, был непререкаемым в советском театральном мире вообще и на «Таганке» в частности. Благодаря честной позиции Давида, его жизни и творчеству, на Чистые пруды самым естественным образом переместились Филатов, Смехов и Шаповалов.

Эфрос, безусловно, рассчитывал и надеялся на поддержку Боровского, чье присутствие на Таганке позволило бы смягчить возросшую остроту взаимоотношений с артистами, что Анатолий Васильевич в своих прогнозах на развитие событий, к сожалению, не учитывал. Однако Боровский категорически отказался заниматься «На дне» и положил на стол заявление об уходе.

В Управлении культуры попросили повременить и не увольняться в марте 1984-го, то есть сразу после прихода Эфроса, а подождать хотя бы до лета: мгновенный уход Давида мог катализировать на «Таганке» актерский «бунт». Боровский пошел им навстречу.

Его сотрудничество с Эфросом началось в 1970 году, когда Анатолий Васильевич ставил на Малой Бронной «Сказки старого Арбата» Алексея Арбузова. Этот спектакль Эфрос назвал «хорошим», но хорошим не своим, а – декорациями Боровского.

«Боровский, – говорил Эфрос, – сделал такое оформление, что играть всю эту историю следовало бы в духе Жана Габена. Мы, к сожалению, не поднялись до такого уровня. Я и теперь прихожу иногда перед началом спектакля и смотрю, как устанавливают на сцене эти павильоны с висящими на деревянных побеленных стенах узорчатыми навесами арбатских крылечек. А в центре сцены ставят козлы, на которые затем положат как бы снятую откуда-то с петель большую входную дверь. Потом этот «верстак» наполовину покроют клеенкой, чтобы герои по ходу дела могли бы попить чай. Какую богатую сцену из жизни мастеров можно было бы разыграть вокруг такого стола! Но мы, что называется, не потянули…»

В совместной работе – в «нормальной жизни» – Давид отказал Анатолию Васильевичу лишь однажды, когда в 1970-е годы тот задумал поставить «Живой труп» в Театре имени Моссовета. Протасова должен был играть Леонид Марков. Но Боровский хранил память о потрясающем Феде Протасове в исполнении Михаила Романова в Театре имени Леси Украинки, и он не захотел участвовать, точнее – не смог себя заставить. По свидетельству Дмитрия Крымова, отказ Эфроса «почти обидел»: будучи «очень сентиментальным человеком, но такие ностальгические сантименты были ему непонятны». Кодекс приоритетов Боровского не всегда совпадал с представлениями других людей.

«Папа очень переживал уход Боровского, – рассказывал Крымов. – Да и я Давиду не мог простить этого очень долго, вплоть до его смерти. Только когда он умер, и я пришел на его похороны (все-таки это был Боровский), то у гроба его жена меня обняла и сказала: “Дима, прости, но Давид хотел же хорошего!” И это было так страшно! Да, наверное, всех можно понять, но уже откуда-то оттуда, очень “сверху”. У каждого своя правда. Знаю точно, что папа не страдал никакими чрезмерными режиссерскими амбициями».

В то трудное время Дмитрий Крымов, как говорит Саша Боровский, «протянул семье Боровских руку». А после ухода Давида с «Таганки» он очень долго не разговаривал ни с отцом, ни с сыном Боровскими. «Меня всего колотило от этого, – рассказывает Александр Боровский. – Так и хотелось подойти и сказать: “Дим, ты с ума сошел, что ли?” Как-то мы в ресторане столкнулись. Дима отвернулся и прошел мимо. Я в шоке! “Почему?” – говорю. А папа: “Да-а, не обращай внимания”. Папа великий был в этом плане. Думаю, Дима так вел себя из-за того, что папа отговаривал Эфроса, он присутствовал при разговоре, когда папа приезжал. И Дима, полагаю, думал потом, что беда в их дом пришла из-за разговора папы с Анатолием Васильевичем и из-за ухода папы из театра. Он все это связал в один узел и нашел виновного…»

В 1984 году Давид Боровский – поразительная деталь! – не сделал ни одного спектакля. Лондонская эпопея, невозвращение Любимова, приход на «Таганку» Эфроса, вынужденный уход в «Современник» его подкосили. К счастью, ненадолго. В 1985 году Давид «вернулся в строй» – двумя спектаклями в Малом театре («Зыковы» и «Рядовые»), одним во МХАТе («Серебряная свадьба») и одним в «Современнике» («Навеки девятнадцатилетние»).

В «Современнике», куда он перешел, не обошлось без эпиграммы Валентина Гафта. Редкий случай – не язвительной:

С его приходом в нашем здании

Все формы стали содержанием.

В годы учебы в институте Дмитрий Крымов на четвертом курсе (в 1975 году) проходил у Давида Львовича практику. Делал макеты, смотрел, как Боровский делает макеты и рисует. Студент безмерно уважал мастера, от его макетов у него замирало дыхание, а от рисунков («особенно когда я смотрел, как он рисует») возникало ощущение счастья. Делал он их, не отрывая карандаша от бумаги и, по всей видимости, не думая.

Крымов рассказывает, что немногословный Давид Львович объяснил ему, что в театре ни в коем случае нельзя терять чувство юмора. И – главное: поведал, что «образ» в театре, при всей определенности и яркости «про что», не должен затмевать «как» это сделано.

«Когда, – говорит Дмитрий Крымов, запомнивший, как Боровский одной линией, в стиле Татлина 1920-х годов, передавал характер, – смотришь КАК сделан занавес в “Гамлете”, можно забыть гениальное ПРО ЧТО. А ритм досок, из которых сделан каретный сарай в “Дон Жуане”, абсолютно, я уверен, самоценен. И это несмотря на то, что сделать в Мольере сарай, заделанный голубями, – это уже революция. Он мог революционные мысли облекать в абсолютную пластическую форму. Как Микеланджело.

Он научил меня, то есть показал мне самим своим существованием и тем, что я мог довольно близко его “рассматривать”, что художник такого масштаба может работать в театре. И это нужно и театру и художнику.

Он научил меня тому, что в работе есть, работой движут какие-то тайные для всех, но явные для тебя подводные течения, и, не чувствуя их, не надо приниматься за работу. Нельзя делать (вырезать) листочки на дереве, не понимая земли, где оно растет. И вообще, делая листочки, нужно думать не о них, а об этой земле.

Научил еще тому, что так “умно” и витиевато объяснять что-то, как я сейчас, совсем не нужно. А достаточно что-то мычать и подшучивать».

Боровский всегда с радостью работал с Эфросом, вместе они создали несколько знаковых работ, среди которых стоит отметить «Сказки старого Арбата», «Дон Жуан» и «Эшелон». В «Дон Жуане» Эфроса восхитил придуманный Давидом старый, разрушенный самодельный витраж: в центральной стене была пробита дыра вместо окна и вделано в него большое колесо от телеги, в котором между деревянными спицами выставлены цветные стекла, наполовину высыпавшиеся.

«Макет Боровского, – говорил Эфрос, увидев макет «Дона Жуана», – всегда ошарашивает и пробуждает фантазию. Сидишь дома, а в голове завтрашняя репетиция, но уже мысленно одетая во что-то очень существенное, – жесткое, земное, серьезное. И очень простое».

Режиссер Сергей Женовач вспоминает, что Эфрос всегда работал с великими художниками, и «лучшие спектакли он делал с Давидом Львовичем Боровским». Режиссерский молодняк был «повернут» на книгах Эфроса, одну из которых оформил Боровский. «Она, – говорит Женовач, – специально была такого формата, чтобы ее можно было положить в карман пиджака и на ходу листать. Для нашего поколения это была Библия. Я ее знаю почти наизусть».

Из Театра на Таганке Боровский ушел не из-за появления там Эфроса, а потому, что, как сам он говорил, «ушел бы в любом случае, кто бы ни пришел на “Таганку”, вернее, кого бы ни назначили». В том числе и Роберта Стуруа, которого Боровский сам уговаривал возглавить «Таганку». Правда, Ольга Яковлева пишет, что Боровский ушел в «Современник» вместе с тремя артистами, «подогреваемый всеобщими страстями», но это ее «наблюдение» – от полнейшего незнания Давида, непонимания мотивов, двигавших его поступками, а мотивы эти: врожденные честность и порядочность. Только в воспаленном мозгу могла возникнуть мысль о том, что Боровского кто-то был в состоянии «подогреть всеобщими страстями».

Когда Анатолий Эфрос первый раз позвал Боровского поработать вместе, Давиду было все равно, что ему предложат, – такие режиссеры ерунду не предлагают. Боровский был тогда занят тремя или четырьмя текущими работами, отказаться от которых не представлялось возможным. Когда Эфрос назвал сроки, Давид, понимая, что вряд ли что-то получится, решил отказаться, но не сейчас, не дома у Анатолия Васильевича, а потом, по телефону.

Боровский знал, что режиссеры обидчивы, и полагал, что больше Эфрос его никогда не позовет. К счастью, он ошибся.

«Вы возьмите пьесу с собой. Прочтите. А завтра вечером… Впрочем, можно и не читать. Лучше я вам расскажу», – вспоминал Давид Боровский.

«Такое, – написал Давид в коротком эссе об Эфросе, – случалось впервые. – Я был поражен. “Не читать” пьесу мне уже приходилось. Правда, режиссеры и не догадывались, что художник, унося от них пьесу, в нее так и не заглядывает.

Рассказ режиссера о пьесе бывает и ярче и выразительнее, чем то, что приходится прочесть. Но чтобы сам режиссер счел чтение лишней тратой времени?

И произнесено-то было так легко-легко. Одно из двух: или пьеса не очень, или знак полного, максимального доверия.

Тем временем А. В. стал говорить художнику о пьесе. Вернее, это был киносценарий западного фильма… про двух стариков.

Я первый раз в доме Эфроса. А. В. в двух шагах. Свет настольной лампы. Я слушаю сюжет, а вижу колдовское пространство и Нину Заречную, вот она подбирает удочку Тригорина и отчаянно, еле сдерживая слезы, хлещет, хлещет удилищем, рассекая воздух… А еще “зайчик” света скользит по темному зрительному залу. “Зайчик” – рефлекс от круглой коробки с кинопленкой. Помню, как, затаив дыхание, следил за этим “зайчиком”…

Сколько лет я тайно мечтал, что когда-нибудь… И вот это “когда-нибудь” случилось. Однако мешает внимательно слушать не только “зайчик”, но и мои три параллельные работы.

Зачем же я согласился прийти… Тем временем Эфрос перешел к неким условиям. И что не на Бронной. И что никакой, мол, разницы нет. И про лимит времени на постановку. Зато замечательнейших два артиста.

В тот вечер у А. В. был еще один гость, и они завели театральную тему…

Про меня на время забыли. Как же мне быть? Бросить другие работы – поздно. Лучше отказаться сейчас. Так честнее. Или завтра по телефону.

По телефону легче.

Но что я знал точно, был уверен, что никогда больше такой вечер не повторится. Он не позовет… Вот и Мольер не выйдет на сцену. И Бутон скорбно стал гасить на рампе свечи…

Прошел год. Сижу у А. В. днем. Странно. Днем режиссеры дома не бывают.

А. В. отдыхает на тахте, убранной ковром. В ногах уютно приткнулся эрдельтерьер.

Мне чем-то была знакома эта композиция. Пока говорит А. В., я вспоминаю.

Знаменитый портрет Мейерхольда. Отдыхающий на тахте режиссер, орнамент ковра, собака. Много позднее я сообразил, в чем еще сходство. Известно, что Кончаловский написал портрет в 1938 году.

Да это и видно по рассеянному лицу Мейерхольда. Отняли и разрушили его театр.

Вот и Эфроса заставили уйти из Ленкома, погубили один из лучших театров Москвы.

В тот день (хотя это был уже 70-й год) катастрофа собственной театральной судьбы не оставляла его.

Он говорил и о новой пьесе Арбузова, и о ленкомовском кризисе…

“Сказки старого Арбата”, затем “Дон Жуан”, “Эшелон”, “Турбаза”…

Работать с А. В. было очень легко. Особенно, когда он не репетировал.

Все свое время отдавал художнику.

И слушал, слушал музыку. Подготовительному периоду, когда выстраивается постановочная идея, А. В. уделял главное свое внимание.

Все сконцентрировано, но лишь до той поры, пока в пустой коробке сцены еще ничего нет.

Ничего! Сам процесс поиска его очень увлекал. А как и что будет в этот раз?

Какое такое пространство? А главное – сохранится ли магия после вмешательства художника.

Мне приходилось, и не раз, читать, как теоретики делят режиссеров на “видящих” и “слышащих”.

Возможно.

Так вот Эфрос был и слышащий и видящий. Природно был наделен “чувством пространства”. “Чувство пространства” как музыкальный слух – или есть, или нет… Каждая рабочая встреча в его домашнем кабинете на Васильевской заканчивалась на кухне с Наташей (а иногда и с Димой) за вечерним чаем с непременным “Рокфором”, который я ни под каким нажимом и шуточками не соглашался есть».

Давид на дух не переносил сыр «Рокфор» и вареный лук…

Боровский вовсе не вбивал себе в голову, как считает Яковлева, будто Эфрос еще в декабре 1983 года дал согласие властям возглавить «Таганку». Ему было все равно, когда он этот сделал. Давида поразили два обстоятельства: обман и сам факт согласия. На мрачной церемонии его представления на «Таганке» Анатолий Эфрос сказал: «Я должен был, наверное, поговорить в теми, кого хорошо знаю, – с Боровским, с Демидовой, Смеховым… Я должен был, но я другой человек. Я люблю работать…»

«Если бы, – говорит Смехов, – он всех собрал и сказал: “У меня на Малой Бронной испортились отношения с актерами, у вас случилась беда с Юрием Петровичем, давайте поработаем вместе?” Мы бы заплакали от счастья».

Празднования двадцатилетия театра – 23 апреля 1984 года – не произошло. В первых числах апреля Эфрос собрал человек семь, чтобы обсудить приближающуюся дату. Сказал, что в инстанциях обо всем договорился. Начальство не против. И сам он – за. «Отметить двадцатилетие, – говорил, – необходимо. Наперекор всему». Отпечатали юбилейную афишу. Прошло две недели и… 23 апреля объявили выходным днем. Юбилей не состоялся. И все же день этот артистам «Таганки» запомнился.

Булат Окуджава, узнав о запрете, заказал в ресторане Дома литераторов отдельный зал. Но когда таганковцы, человек двадцать, приехали, оказалось, что зал этот занят, и их отправили в общий. И рядом за двумя столиками сидели «писатели» и вслушивались в разговоры.

«Когда ресторан закрылся, – вспоминал Давид, – мы, разгоряченные, поехали к Коле Губенко на Фрунзенскую набережную. Разъезжались от него поздно ночью, а за нами – машины сопровождения. Потрясающе! Когда мы с Мариной вернулись, у нашего подъезда стояла машина под фарами с работающим мотором. В четыре часа утра. Мы зашли в подъезд и в окошко видели, как они сразу же уехали. Все тут же перезвонились: за Смеховым машина была, за кем-то еще – тоже».

Точность, как всегда, определения Давида – «потрясающе!»: наружка, круглосуточное, считай, наблюдение бригадами топтунов – нашли преступников! – ведь кто-то конкретно отдавал приказ следить за артистами, контролировать их передвижения…

Спустя две с небольшим недели, 9 мая 1984 года, Давид с Мариной и Вениамин с Галей на машине Боровского отправились в Калужскую область, в село Анненки – поздравлять Булата Окуджаву с шестидесятилетием. В этих краях Окуджава после фронта и пединститута учительствовал. Галя испекла торт «по мотивам» повести Булата «Свидание с Бонапартом» – «Наполеон». От всей «Таганки» привезли расписанный актерами легендарный кубик из «Послушайте!» с надписью «Послушайте, Окуджава!». Давид на каблуке-подковке мятого, битого, бывалого солдатского сапога выбил надпись, созвучную с названием первой – военной – повести Окуджавы («Будь здоров, школяр!») – «Будь здоров, Булат!». Если бы это придумал кто-то другой, Давид, по словам Смехова, непременно сказал бы: «Потрясающе!»

Взаимоотношения Эфроса с Любимовым дружескими никогда не были, но взаимоуважение – до поры до времени – присутствовало. Юрий Петрович решительно заступался перед властями за Анатолия Васильевича, которого изгоняли из Ленкома. Можно предположить: если бы Любимов находился в Москве и его изгоняли бы из Театра на Таганке, то Эфрос был бы в числе первых, кто поддержал бы Юрия Петровича. Предположение небезосновательно. В разгар очередного «наезда» на Любимова Эфрос написал письмо Виктору Гришину. В нем он говорит о «большом деле», которое Любимов делает, и фактически предупреждает гонителей режиссера: «Не получится ли с Любимовым так же, как в прежние годы получалось с некоторыми нашими выдающимися художниками, которых постигла трагическая участь?» И не стоит забывать, что Эфрос поставил телеспектакль «Всего несколько слов в честь господина де Мольера», пригласив на главную роль Юрия Любимова.

В 1977 году на шестидесятилетний юбилей Любимова на «Таганку» пришел Эфрос. Подошел к микрофону: «Юрий Петрович, я хочу в этот день преподнести вам то, о чем вы мечтаете и чего у вас никогда не будет… вишневый сад – “Вишневый сад”, первое издание».

Любимов, принимая книгу, заплакал. Боровский восхищался: «Это же надо такое придумать!»

Любимов называл Эфроса человеком «другой эстетики, других взглядов». Юрий Петрович не скрывал, что его огорчил «Вишневый сад», поставленный приглашенным им Эфросом на «Таганке». Причина огорчения: Любимов считал, что «другая манера и другая эстетика» сознательно разрушала все, что «я старательно создавал долгие годы». И отношения двух мастеров тот «Вишневый сад» не разрушил даже, а взорвал. И причина – ревность Любимова к успеху Эфроса, зависть к этому успеху («сделанному» на его же территории). Любимов всегда ревновал к эфросовскому «хорошо».

Эфрос напишет потом: «Демидова – Раневская и Высоцкий – Лопахин – это теоретически уже хорошо. А еще пригласить оформить спектакль не Боровского, чья эстетика насквозь “таганковская”, а Левенталя, да-да, оперного Левенталя, пускай он придумает что-то именно на Таганке».

Таганковский спектакль был первой постановкой «Вишневого сада» Левенталем. Потом он оформлял этот спектакль множество раз. Его мама на телефонный вопрос «Где Валерий?» отвечала: «Поехал вырубать вишневый сад».

«Эфрос, – рассказывал Боровский, – показывает Любимову макет Левенталя “Вишневый сад” для таганковской сцены. Макет красив. Эфрос увлеченно поясняет. Смотрю, Любимов набычился, но вполне корректен… Проходит два, три дня. Прогуливаемся с Анатолием Васильевичем у служебного входа по Таганскому тупику.

– Что это с Юрой? – спрашивает Анатолий Васильевич.

Я пробую как-то, как мне кажется, объяснить.

– Уж очень-то вы с Валерием “упаковали” сцену. Совсем закрыли “родовые признаки” “Таганки”. Вот Юрий Петрович и дуется.

А Эфрос тут же: “Это я, чтобы не разглядеть вашу сцену… Специально просил Левенталя”.

Мне казалось, что Эфрос не вполне был прав. И я как-то старался убедить его, что можно бы и принять во внимание устав нашего “монастыря”…»

Боровский говорил Эфросу, что сцена «Таганки» – полноправная участница игры. Ее гримируют, но не прячут от зрителя.

Поставленный в Театре на Таганке «Вишневый сад» Эфрос называл спектаклем «спорным» и пояснял выбранное им определение: «Спорность его хотя бы в том, что Чехов ставится в коллективе абсолютно “не чеховском”. Тут люди прозаичны до дерзости. Их главное оружие – насмешка. А если они играют драму, то делают это скорее жанрово. А Чехов в пьесах своих утончен, изящен. Ставить Чехова на “Таганке” – значит, как бы заведомо идти на провал».

Давид делал почти все пьесы Чехова (и по несколько раз). Но только не на «Таганке»: Любимов Чехова не жаловал, в отличие, скажем, от Мейерхольда, который, как говорил Немирович-Данченко, «был пропитан Чеховым, чувствовал Чехова лучше других, ибо был по-настоящему интеллигентен».

Ежедневное пребывание Эфроса в театре, когда актеры с восторгом пересказывали детали работы с ним, превратилось для Любимова в испытание. Юрий Петрович не ожидал этого. Но – терпеливо (какое-то время) все это переносил. На поверхности, по воспоминаниям тех, кто это наблюдал, отношения между Любимовым и Эфросом сохранялись ровные. Но по-прежнему дружескими их называть уже было нельзя.

«Любимов, – вспоминала Зоя Богуславская, побывавшая с Андреем Вознесенским на премьере «Вишневого сада», – встретился нам в дверях своего кабинета. Публика восторженно аплодировала эфросовскому спектаклю, нескончаемо вызывая Аллу Демидову – Раневскую, Высоцкого – Лопахина. “Юрий Петрович, на банкет вернетесь?” – остановили мы его, думая, что он отлучился ненадолго. “Нет-нет. Я занят. У меня дела!” – закричал он, замахав руками; лицо выражало раздражение, неприязнь ко мне от самого вопроса.

Он бежал из собственного театра, где чествовали его актеров, любивших в этот вечер другого мастера».

Даже 22 года спустя после дебюта Эфроса на «Таганке» Юрий Петрович, частично признав в интервью «Комсомольской правде» 25 сентября 1997 года, что у него была тогда, «может, ревность какая-то», сказал: «Ведь поразительно: “Вишневый сад” – единственный спектакль, который сразу пошел, – утром Эфрос его сдал, вечером он шел. У меня никогда этого не было. Это начальство сделало мне в отместку».

Любимов не хотел тогда, уезжая в Италию, чтобы Анатолий Васильевич ставил на «Таганке» «Вишневый сад», а настаивал на «Утиной охоте» Вампилова, «а он почему-то взял Чехова». «Актеры, – говорил Любимов, – играли средне». Даже блестящую игру Аллы Демидовой Юрий Петрович назвал «не поймешь чего, сплошная невротика».

В 1996 году Наталья Крымова опубликовала в «Московском наблюдателе» несколько писем Анатолия Эфроса. Одно из них, написанное в 1975 году, адресовано Юрию Любимову:

«Здравствуй, Юра, здравствуй,

прогрессивный режиссер!

Вчера пригласили меня в Управление культуры и сказали, что ты приходил туда и требовал, чтобы они (!) сняли мой “Вишневый сад” в твоем театре, потому что я “искажаю русскую классику”. Они были очень довольны твоим приходом и сильно смеялись. Хотели показать мне бумагу, которую ты им по этому поводу написал, но я постарался побыстрее уйти. Уж очень было тошно. На меня за “искажение русской классики” писали и доносы, и всякого рода статьи, но то, что к этому ряду присоединишься еще и ты, это, как говорится, перебор.

Когда ты так странно вел себя на первом показе спектакля, я удивился и ничего не понял. Помнишь, Володя Высоцкий уже вышел на сцену и сказал первые реплики, а ты сидел, отвернувшись, и говорил мне, глядя в зал: это что, твои клакеры? И актеры не понимали, почему ты не смотришь на сцену и совсем не уважаешь ни их, ни меня. После худсовета я сказал Наташе, что ты просто болен и лучше про твое поведение вообще не говорить. Так мы тогда и решили, что ты просто болен.

Что же произошло? Ведь ты буквально заставил меня взяться за эту работу, что-то кричал о предательстве, о том, что тебя первый раз выпустили за границу, а я отказываюсь тебе помочь, то есть заменить тебя на два месяца. А я, между прочим, выпускал в это время “Женитьбу”, и начинать другие репетиции было почти невозможно, тем более в чужом театре. Я сослался на то, что после скандала с “Тремя сестрами” мне не дадут ставить Чехова, а ни к какой другой пьесе я не готов. Ты крикнул: “Посмотрим!” И через сутки где-то наверху получил разрешение на “Вишневый сад”. И очевидно, кого-то убедил, что “искажение русской классики” – это ярлык, который нам совершенно напрасно со злостью наклеивают. Актеры твои работали прекрасно, и ни о каких ярлыках мы в течение двух месяцев, конечно, не думали.

И вот тебе что-то взбрело в голову – ты не принял моего Чехова, а про “искажение классики” стал кричать сам, да еще пошел жаловаться к чиновникам, которых сам же так остроумно всегда высмеиваешь. Как говорится, дожили. Все смешалось в доме Облонских.

То, что ты до этого перевел “Вишневый сад” на утренники для детей, – твое дело… Хотя смешно, согласись, что Высоцкий приезжает из Парижа, чтобы играть Гамлета и Лопахина, а играть должен на утренниках. Кстати, я благодарен ему, Демидовой, Золотухину, что они все-таки тогда, после худсовета, отстояли “Вишневый сад”, свои актерские работы и наш общий труд. Смешон ты со своими идеологическими ярлыками, мой прогрессивный друг, неужели ты этого сам не понимаешь? Жаль. Тем же работникам управления ты доставил удовольствие.

Эфрос».

Дмитрий Крымов добавляет к содержанию этого письма, что именно Любимов «писал доносы в Министерство культуры, и тамошние чиновники показывали эти бумаги моему папе, где было написано, что Эфрос поставил антисоветский спектакль, искажающий классику».

«Вишневый сад», один из лучших спектаклей Эфроса, Любимов тогда не принял. Не в том смысле, что не принял к показу, а в том, что, приревновав своих артистов к Эфросу, был огорчен успехом постановки, казавшейся ему применительно к его театру чужеродной.

Ну, не принял и не принял, а донос-то писать с какой стати?

В 1979 году Александр Минкин попросил Анатолия Эфроса назвать пятерку лучших режиссеров. «Всего мира?» – «Нет. Советских» – «Любимов», – сказал Эфрос и замолчал. «А дальше?» – «Всё». Спустя годы Юрий Петрович рассказывал эту историю на свой лад. Он сослался на иностранных журналистов, которые будто бы попросили Анатолия Васильевича назвать имена лучших российских театральных режиссеров. Эфрос подумал и сказал: «Любимов». Последовал, по версии Любимова, новый вопрос: «А еще?» И на этот раз ответ последовал без паузы: «Но вы же спрашивали о лучших…»

Эфрос, встретив как-то Смехова в Театре на Малой Бронной, буквально тряс его за лацканы пиджака: «Ты играешь “Дом на набережной” и не понимаешь, и все вы не понимаете, что сделал Юра! Чтобы в наше время на сцене происходило такое! Он и Давид – таких больше не осталось!»

В истории с «Таганкой» Любимов и Эфрос оказались жертвами. Любимов был наказан гражданской смертью, а для Эфроса предложение «взять “Таганку”» стало, по образному выражению Смехова, «приглашением на казнь».

Увольнение из Ленкома, по мнению Анатолия Смелянского, было счастьем для Эфроса, поскольку оно избавило режиссера от той ответственности перед властью, которую предполагало любое официальное положение.

«Он не должен был, – пишет Смелянский, – играть роль первого советского режиссера и подписывать письма против Солженицына, как это делал Товстоногов. Он не должен был соответствовать образу официально утвержденного диссидента, который навязали Любимову. Он мог не ставить спектаклей к революционным и партийным датам, как Ефремов. Им, в сущности, пренебрегли и оставили только одну возможность – заниматься искусством… Каждый вел свою игру и имел свою маску».

«Только Крымова, – пишет Сергей Николаевич в книге «Театральные люди», – продолжала хранить королевское спокойствие. Впервые за многие годы она ощутила себя Хозяйкой театра. Она распоряжалась, кого и с кем сажать, кого из критиков звать. Она контролировала ситуацию не только в партере, но и вокруг, стараясь повлиять на общественное мнение, а главное, убедить всех, что “Таганке” необходим Эфрос, что фрондеров и скандалистов не надо брать в расчет, что театр ждет в ближайшие сезоны небывалый расцвет и подъем. Но общественность реагировала на крымовский пиар недоверчиво и прохладно. Кто-то, как, например, Майя Туровская, вообще отказался переступать порог “Таганки”. Кто-то вел себя менее демонстративно, тем не менее давая понять, что не одобряет приход Эфроса в любимовский театр».

В статье в «Литературной газете» Эфрос заявил: «Три актера из театра ушли. Думаю, что они испугались кропотливой, повседневной работы. Хотя, конечно, слова они говорят совсем другие. Одно дело болтать о театре, другое – ежедневно репетировать. К сожалению, не всякий на это способен…»

Боровского он не упомянул. Но ведь и Давид ушел! Значит, тоже «испугался кропотливой, повседневной работы»? Тоже способен только болтать о театре, а не заниматься ежедневными репетициями?..

Владимир Станцо, журналист, «отравленный», как он сам говорит, «Таганкой», постоянно бывавший за кулисами, рассказывал в книге «То был мой театр» о том, как он 12 февраля 1985 года приехал в театр и у него состоялся разговор с Эфросом. Днем раньше Шаповалов показал ему письмо, адресованное актеру Эфросом. Суть письма проста: или надо работать, работать дисциплинированно, или – уходить из театра.

«Главные тезисы» монолога режиссера в изложении Станцо: первый – Эфрос никого не хотел «уходить», старался сохранить театр, стилистику, репертуар. Второй – бывшие ведущие артисты не хотят работать. Вместо дела – ярмарка тщеславий, самомнений, фанаберий. А их сделал этот театр. Где еще они стали бы теми, кем стали? Третий – Юрий Петрович уехал не только из-за непринятых наверху спектаклей, но и из-за разболтанности и самомнения так называемых ведущих.

По меньшей мере странной, полагаю, выглядит причина отъезда Любимова, названная, по словам Станцо, Эфросом. К моменту озвучивания этой версии минуло 17 месяцев с той поры, как Юрию Петровичу пришлось (захотелось? удумалось?) остаться на Западе.

И конечно, о «ярмарке тщеславий, самомнений, фанаберий» у тех, кто уже ушел к тому времени (Филатов, Боровский) и собрался вот-вот уйти (Смехов, Хмельницкий, Шаповалов). Это у них весь перечисленный Эфросом «ярморочный» набор? У Боровского – тщеславие, самомнение, фанаберия?..

Кто бы спорил: их сделал этот театр. Театр, в котором они работали вместе – одной командой – с Любимовым, но театр, в который – при живом его создателе, от театра не отказывавшемся, – пришел, не посоветовавшись с артистами и не вняв советам достойных коллег, пришел человек, фактически соглашаясь с коварным планом вышестоящих ненавистников «Таганки» вообще и Любимова в частности, – это уже не их театр.

Леонид Филатов рассказывал, что его (именно его) решение об уходе было «рождено на уровне личного понимания того, что хорошо, что плохо», но понимания «эгоистического». «Я знал, – говорил артист, – что если сейчас не уйду, то потом мне будет бесконечно плохо, поскольку я себя сожру. На этом пути, конечно, были и ошибки. Такое сильное противостояние Эфросу – и вдруг его смерть. Стопроцентное банкротство идеи, которая казалась правильной, хорошей. Человек умер, и ты уже теряешься, не знаешь, как быть: кто прав, кто виноват. Права жизнь, а жизнь ушла. Значит, эта борьба ничего не стоила».

«Была некая эстетская гордость в том, – с привычной вычурностью сообщил Дмитрий Быков[6] читателям еженедельника «Собеседник», – чтобы – вопреки всей любви к Эфросу – уйти (речь о Леониде Филатове. – А. Г.) от Эфроса после его насильственного водворения на безлюбимовскую “Таганку”».

Ну конечно. С ног сбились, искали, нашли и в кандалах привели упиравшегося режиссера на «Таганку». Чтобы не убежал, в клетку посадили. И рот заклеили, чтобы не вздумал кричать о «насильственном водворении»…

Филатов был потрясен реакцией Эфроса, когда тот случайно увидел его на «Таганке» на премьере «Мизантропа», последнего спектакля в жизни Анатолия Васильевича. Филатов пытался остаться незамеченным. Эфрос сказал, подойдя к артисту: «Леня, а что вы прячетесь? Вы пришли в свой театр. Проходите, будьте желанным гостем, если уж вы теперь в другом театре. И не надо бегать по углам – садитесь в зал. Вы пришли в свой театр, в свой дом».

В новейшие уже времена у Вениамина Смехова поинтересовались, считает ли он и сегодня, что «Эфрос не должен был принимать “Таганку”»? «Сегодня мы, – ответил Смехов, – живем в другое время и в другой стране, и сегодня я его стопроцентно оправдываю. Притом что стопроцентно оправдываю и нас. Как говорил мой герой из таганковского спектакля “Дом на набережной” по повести Юрия Трифонова: “Не люди виноваты, а времена, вот с временами пусть и не здоровается”».

Смехов, на мой взгляд, прав, когда говорит о том, что тогда, в 1984 году, актеры протестовали не против Эфроса («Анатолий Васильевич для меня как был, так и остался великим Мастером, и наш грех перед ним – вот парадокс – глубок и очевиден»), а «против насилия властей над нашим театром». Актерский гнев, направленный против насилия, был их честным заблуждением. Они думали только об одном: Любимов не умер, он жив, его голос доносится иногда через радиоэфиры, от него поступают приветы, а на его место кто-то пришел. Не кто-то, а один из лучших режиссеров страны, который вдруг, по разумению актеров, соглашается «помочь советской власти наказать Любимова», заняв его место.

Ошибка прежних оценок в том, наверное, прежде всего, что выставлены они днем сегодняшним.

12 января 1987 года на собрании труппы проходили выборы нового состава художественного совета Театра на Таганке. Происходило это спустя несколько дней после интенсивных телефонных переговоров артистов с Любимовым, от которых у Давида тряслись руки – настолько он был обескуражен пренебрежительным, грубым, а порой и издевательским по отношению к «таганковскому активу» тоном («Было такое ощущение, – рассказывал Давид, – что мы с ним разговариваем по указке КГБ, продолжавшего разрабатывать планы по возвращению Любимова в Москву»).

Эфрос, от всего уставший, не желал никого из «Таганки» видеть. В переданном письме сообщил, что он в театр, в котором ему причинили боль, вообще больше не придет. И – не пришел…

«Таганка» сделала Эфросу больно. А «Бронная» что? Руку к тому, чтобы создать Анатолию Васильевичу невыносимые условия для творчества и бытия, разве не приложила? Разве ведущие актеры «Бронной», в том числе Дуров и Броневой, которым были обещаны режиссура и звездные роли, не ходили по инстанциям с настойчивыми требованиями убрать из театра Эфроса? Разве не на Малой Бронной убийственной в ту пору формулировкой «Не принимает участия в общественной жизни театра» отказали Эфросу в характеристике для поездки на театральный симпозиум в Швецию?..

«Пять минут играют и три часа сутяжничают…»

Когда Горбачев с женой побывал в октябре 1986 года в Театре на Таганке на «Мизантропе» («Мы о многом, до глубокой ночи, говорили с Анатолием Эфросом – в кабинете Любимова, между прочим», – рассказывал генеральный секретарь ЦК КПСС), последнем, как потом оказалось, спектакле Эфроса, и поинтересовался о том, куда подевались прежние таганковские шедевры, «Дом на набережной» в частности, артисты с привычной для них зашкаливающей эмоциональностью восприняли этот вопрос генерального секретаря (первого генсека, посетившего «Таганку») как сигнал о возвращении Любимова и немедленно приступили к обряду сбора подписей под обращением к Горбачеву.

Просьбу свою – «сделать все возможное, чтобы вернулся на Родину в свой театр его основатель, наш учитель и выдающийся советский режиссер Юрий Петрович Любимов» – назвали, – в письме генсеку! – «великой». Запустили в нее очень высокий коэффициент догматизма (без этого просьба суховата): «…он делом – своими спектаклями – проводил ту линию партии и правительства, к которой Вы, Михаил Сергеевич, сейчас призываете народ и страну…»

Подписали 137 человек – не только из творческой части театра, но и из вспомогательных служб. Просьб в обращении на самом деле – две. Первая – черным по белому: верните Любимова. Вторая – симпатическими чернилами: снимите Эфроса. С текстом обращения пошли за подписью к Эфросу.

Он не стал ставить свою подпись в общем ряду, поскольку просьба исходила от «учеников Любимова», а Эфрос себя таковым, понятно, не считал, а подписал отдельно, припиской. Сначала он написал «Я присоединяюсь к мнению…», но потом зачеркнул. Затем – «Я прошу…» – вновь зачеркнуто. И – «Я буду рад, если представится возможность вернуть Любимова»: зачеркнуто и на этот раз. В итоговом варианте приписка Эфроса выглядела так:

«Присоединяюсь к просьбе учеников Ю. Любимова помочь ему вернуться, если он сам того желает.

А. Эфрос».

Подписался – фактически под заявлением об отставке. Это – поступок. «Сильно», – сказал Давид, когда узнал об этом. После этого письма положение Анатолия Эфроса в театре стало даже не двусмысленным, а невыносимым.

После письма 137-ми возникли разговоры о том, что два режиссера-гиганта вполне могли бы сосуществовать на «Таганке», работая на двух сценах: Любимов на старой, Эфрос – на новой. Анатолий Васильевич к идее этой относился скептически. Относительно двух сцен Юрий Петрович подтвердил обоснованность скептицизма Эфроса, сказав в интервью нью-йоркскому «Новому русскому слову»: «Я хочу работать на старой сцене, но я не желаю видеться с господином Эфросом и вступать с ним в какие-либо контакты». И с нескрываемой издевкой в другом интервью: «Сейчас Эфрос ставит в Театре на Таганке “На дне”. Может, он сделает это как автобиографическое произведение?..»

Говорили, что «Таганка» в возникшей ситуации никого бы вместо Любимова не приняла. Даже Станиславского, предстань он перед таганковскими артистами живым. Это не так. Вот еще одна подробность из тех времен. Вернувшийся в январе 1984 года из Парижа Вениамин Смехов (он встречался с Любимовым) рассказывал, как шеф выглядит, как себя чувствует. И передал завет основателя: пусть, пока его нет, кто-то поставит на «Таганке» спектакль. При этом Любимов назвал две фамилии: или Элем Климов, или Роберт Стуруа (промелькнула фамилия Товстоногова, но всем было понятно, что Георгий Александрович, поступи ему такое предложение, никогда бы его не принял). Климов прекрасный кинорежиссер, в последнее время они как-то с Юрием Петровичем сблизились. Но он человек не театральный. В этой ситуации Стуруа был предпочтительнее.

Боровский позвонил ему: театр приглашает для переговоров дня на два-три. И Стуруа прилетел. Давид с администратором поехал его встречать.

«Едем, – рассказывал Боровский, – из аэропорта, и какая-то странная все время в машине по радио музыка. Но мы не обращали на нее особого внимания, настолько были поглощены разговором о наших событиях. Мы должны были отвезти Робика в гостиницу “Россия”, там ему театр заказал номер. А потом – на Таганку, где все его ждут с радостью. Но от “России” он отказался. Говорил: “Поехали в ‘Москву’, мне там, как депутату Верховного Совета СССР положен номер”. И мы поехали. Он вошел, мы сидим в машине, печка греет, все хорошо. Вдруг он выходит: “Распоряжение закрыть гостиницу, почему – неизвестно”. Тогда мы поехали в “Россию”, а там – то же самое. В результате отвезли его в Грузинское постпредство и оставили. Через два часа должны были за ним заехать. Мы вернулись на “Таганку”, а там все готовятся к приему Стуруа. Тем более что тогда при театре был ресторан, открытый Дупаком…

И вдруг сообщение о смерти Андропова.

Это событие смешало все. Привезли Робика. Он так вежливо сказал, что да-да, конечно, сочтет за честь в таком театре поставить. В общем, отнесся к нашему предложению положительно, но поставил одно жесткое условие: “Без разговора с Любимовым ничего делать не буду”. Веня ему: “Но Любимов мне сказал…” – “Я тебе верю, но должен это услышать от него сам”. – “Мы тебе поможем с ним связаться”. – “Я сам свяжусь”».

Выходит так, что Любимов не возражал против появления в театре – на его месте, в его «временное», по его словам, отсутствие! – нового режиссера. Он, во всяком случае, назвал Смехову две фамилии. Но если Климов, при всем к нему уважении, действительно ни к селу ни к городу в театральной действительности, то Стуруа без всяких оговорок вполне подходил на роль, предложенную ему Боровским после возращения Смехова из Парижа.

Иной вопрос, почему Любимов не назвал Эфроса? Не видел в нем последователя стилистики «Таганки»? Но ведь и Климов со Стуруа, о которых Юрий Петрович говорил как о своих временных преемниках, не из таганковского ряда. Не назвал, полагаю, по одной простой причине: Любимов видел в Эфросе не продолжателя дела «Таганки», а весьма серьезного конкурента. Юрий Петрович, профессионал высокого класса, хорошо видел потенциал Анатолия Васильевича. Он уже жалел однажды, что пригласил его поставить «Вишневый сад» – спектакль вышел настолько мощный, что на какое-то время даже забыли имя «хозяина» театра.

Деликатность Боровского, боявшегося в телефонном разговоре с находившимся в Вашингтоне Любимовым даже полусловом, которое собеседник мог – это же Юрий Петрович, способный мгновенно перевернуть все с ног на голову! – интерпретировать по-своему. В зависимости от: настроения; запрограммированности – в конкретный момент – на то или иное решение; подсказок Каталин…

Они просили Любимова написать письмо в Президиум Верховного Совета СССР о том, чтобы ему вернули гражданство. Юрий Петрович не соглашался, говорил, что все предатели. «Я ему, – вспоминала Демидова, – пробовала что-то объяснить, он завелся, высказывал все накопившиеся обиды…»

Боровский, на тот момент еще не вернувшийся на «Таганку» из «Современника» (это случится осенью 1987 года), видел, что Любимов, обставляя условия своего возвращения все новыми и новыми требованиями, возвращаться не собирается, и, понимая, что надо что-то немедленно предпринимать ради театра, встретился в конце февраля – «один на один» – с Губенко и фактически уговорил его возглавить труппу.

9 марта 1987 года Николай Губенко был представлен коллективу официально и сразу же заявил о своей позиции: перво-наперво, – восстановление запрещенного репертуара, восстановление имени создателя таганских спектаклей – Любимова – на афишах и в программках и продолжение борьбы за возвращение Юрия Петровича. И Губенко засучив рукава взялся за бессмысленное, как потом оказалось, дело: излечение – совместными усилиями – театра, болезнь которого уже перевалила, к сожалению, точку невозврата.

Хотел ли Любимов сделать то, за что боролись его артисты и Боровский, не назначенный, но безоговорочный лидер этой группы, – раз и навсегда вернуться в Советский Союз? Юрий Петрович не был уверен в необходимости этого. Говорил, общаясь с Давидом и артистами, – «у вас». Он действительно не знал, как поступить, и из-за этого незнания проступали растерянность и неуверенность.

Глава семнадцатая

Возвращение Любимова

Вернувшись, Любимов, возмущаясь на каждом углу «вонью» и «запахом» в парадных, «включил» в себе «западноевропейского продюсера», знающего теперь «от» и «до», как управлять массой много возомнивших о себе актеров и осведомленного попутно, как переложить свой не очень-то и серьезный западный опыт (он жил и работал за границей в статусе гонимого, а в статусе не гонимого поставил за пять лет – с 1979-го по 1983-й – десять спектаклей, драматических и оперных) на новокапиталистические российские рельсы. Примерил на себя роль человека, на Западе преуспевшего. И роль эта ему пришлась по душе. И вряд ли он до конца понимал, что преуспеть ему «там» (конечно, относительно преуспеть) помогала мантия «страдальца», преследуемого советским режимом. С которым он, несмотря на то что режим исчез, продолжал с утра до вечера воевать.

Любимов не мог обходиться без борьбы с кем-нибудь. Жажда борьбы с «ними», «чурками-табуретками», как он называл чиновников в любые – советские, перестроечные, капиталистические – времена (даже тогда, когда чиновники эти никогда ничего никому не запрещали: у них уже не было таких возможностей), не отпускала Юрия Петровича.

К примеру, в перестроечные годы, когда можно было все и на это «все» внимания не обращали, Любимов на репетиции «Самоубийцы» (первый новый спектакль после его возвращения) просил актеров играть так, «чтобы спектакль закрыли».

Ему стало не с кем бороться. И, как верно подметил Анатолий Смелянский, настоящего, «любимовского», успеха тоже не стало. Бороться Юрию Петровичу приходилось только в рамках рыночной формы раздела театрального имущества. И если прежде, до 1983 года, на «Таганке» было что перечислять с многочисленными, искренними восклицательными знаками, то начиная с 1989 года, с возвращения Любимова, – сплошная пустота.

На Западе хорошо, но только в роли гонимого советскими властями. Любимов же перестал быть там страдальцем, политически преследуемой творческой личностью, а здесь никто не мешал ставить спектакли так, как ему хочется, а он уже не мог существовать без тех, с кем необходимо было каждодневно бороться – с политбюро и сонмом чиновников.

«Давид, – объяснял он Боровскому, – я западный человек». Идеальным для Любимова состоянием стало руководить Театром на Таганке, а жить на Западе. У этой идеи было официальное подтверждение: два паспорта, два гражданства, советское и израильское. Любимов, разумеется, не собирался терять зарубежные варианты контрактов, при осуществлении которых ему не надо было сдавать, как прежде, советским властям значительную часть гонораров. Но и не собирался при этом брать на себя в полной мере ответственность за «Таганку», оставаясь, однако, руководителем театра, занимающимся руководством по телефону из-за рубежа и принимающим участие во всех коммерческих начинаниях, связанных с Театром на Таганке.

На собрании 18 декабря 1992 года Любимов объяснял, что у него «особый статус и имя» и «без иностранцев мы не можем выпустить ни одного спектакля».

«Вернулся Юрий Петрович другим, – говорил Боровский. – Особенно это было заметно в театре, в его поведении с окружающими». Демидова высказывалась жестче: “Ведет себя нечестно и непорядочно”».

Подозрительность и сварливость, постоянное противопоставление тех, западных актеров, таганковцам. Актеры же сравнивали прежнего Любимова с вернувшимся. И – с Эфросом. Сравнения выходили в пользу прежнего. И – в пользу Эфроса.

Невозвращение – последняя режиссерская удача Любимова. Идея для судьбы отличная, но цена ужасающая. Оказавшись в тамошнем театре в одиночестве, он первое время обходился опытом «Таганки» и быстро иссяк. Осталось имя. Этого хватало для контрактов. Но не более того. Он нанес себе психологическую травму. Как показало время, неизлечимую. Им овладела давно известная и пошлая мания величия. Млел от словосочетания «господин Любимов»: «…с вами говорит господин Любимов», «…передайте от господина Любимова».

«Первые 10–15 лет, – говорил Давид Боровский, – Юрий Петрович всегда был в группе друзей, товарищей, с увлечением придумывал сам, слушал других, внимательно слушал, потом отбирал то, что нравилось… Реализовывал. Да и юмор и ирония охраняли от “самоуверенности”. Азарт – был главным, ведущим чувством. Наивность, искренность и азарт.

Оказавшись один там, на Западе, в шуме политического скандала, он опирался только на весь свой “опыт”, забыв, что часто опыт был коллективный, и “западные” критики восторгались “Таганкой”.

Я убедился (и раньше знал), что один Ю. П. – очень слабый режиссер. До неправдоподобности слабый. Делает, что уже было, или не делает ничего другого…

Его одинокое плавание в западном театре держалось только на таганском опыте. Жизнь художественного рантье. После возвращения и на волне перестроечных преобразований стал вести себя как хозяин. Лучше бы как основатель театра. Спокойнее и мудрее. А повел как хозяин дела. Причем дела знаменитого. Известного в мире. А значит – прибыльного…

Эгоцентризм раскрутился до невероятных размеров. Часто стал употреблять понятие – “авторский театр”. Но не в смысле количества авторов, соратников, соавторов. А нажимал только на единственный и неоспоримый – авторский, значит, он сам. Он и есть автор. Автор всего и вся.

Кого он хотел убедить? Себя и других? И что это привнесло? Ничего хорошего. Раскол. Уход почти всех своих… Униженное подчинение оставшейся с ним части труппы.

Оглядываясь на более чем тридцатилетнюю жизнь Театра на Таганке, думаю, что лучшее, что создано, – это атмосфера. Воздух свободы. Проявление всех, кто был способен проявлять, своих способностей. Озорство и балаган (по-вахтанговски). Чувство формы, монтажа, ритма музыки… социальную страсть (по-мейерхольдовски), милость к падшим (по-брехтовски) и правду существования актера на сцене (по-станиславски). О чем справедливо декларировали манифест избранного пути четыре “святых” на стене театра.

Вспоминает и рассказывает только, когда был смел, ответил кому-то смело, сказал что-то вопреки всем.

В прошлом и пургу нес, и блефовал, но работал, что-то придумывал, готовился к репетициям, долго обговаривал и будущую постановку, и даже маленький эпизод. Сейчас осталась одна пурга и блефование.

Ю. П. даже забыл слово “спектакль”. Все чаще говорит “продукция”. Любит говорить “ритуальный театр, ритуально…” К месту и не к месту.

Характер его и мораль стали резко ухудшаться, как это ни парадоксально, во второй половине 70-х, когда он стал чаще и чаще говорить о Боге, о вере. Гневно и презрительно об атеистах. Ухудшились связи в труппе. Стала улетучиваться самоирония. Юмор проскальзывал все реже и реже… Нетерпимость, подозрительность. Особенно заметно все это было на фоне первых десяти лет, когда “доброта” – это слово и понятие – было манифестом (“Добрый человек из Сезуана”).

Год назад, в 92-м (или в 91-м, не помню точно), к нему подошел Березкин спросить, как вы работаете, режиссер и художник… И он стал рассказывать Березкину, как делался спектакль “Мать”. То есть про то, как он (Ю. П.) художнику (мне) рассказал о своей идее (солдаты). Ну а дальше…

Да, действительно, все это так и было. Его идея была и остается великой – но это была одна за все эти годы, так одной и осталась. Для меня, во всяком случае, – единственной постановочной идеей.

И Березкину все это он рассказал в таком ключе: он, Ю. П., излагает идею – идею постановочную – формы спектакля, ну, а художник уж как-то там приводит все это в должный вид…»

Пятилетнее отсутствие Любимова в Москве, стремление (что вполне объяснимо) обеспечивать себя контрактами завершило полную его трансформацию. Мало чего (или вообще ничего!) общего было между «тем» Любимовым и вернувшимся.

Любимов на «Таганке» стал чужим среди своих.

Прежде было «Театр – это мы!», теперь стало «Театр – это я!». Юрий Петрович сообщил для начала, что театр без него, как дом без хозяина, рухнул: «Я вернулся из-за границы на развалины театра». Он не оставлял места для совета и советников со стороны, а «Таганка» прежде таким подходом, помогавшим вырабатывать трезвый, критический взгляд на обстановку, славилась, отличаясь от других театров. В таких условиях рост самоуверенности неизбежен. Конечно, для шварцевского: «Позвольте мне сказать вам грубо, по-стариковски: вы великий человек, государь!» – дело не доходило, но качественный состав окружения – в пользу подхалимов и карьеристов, фильтрующих информацию, – заметно изменился.

Любимов собственноручно, исходя только из своих интересов, быстро уничтожил сущность «Таганки», блиставшей только благодаря поставленной годами командной игре, взаимному доверию всех членов команды, равноправию и атмосфере творческого раскрепощения. Заменой этому стало если не ледяное, то холодное будничное сосуществование.

Единственной, все пожирающей идеей вернувшегося Любимова стала приватизация Театра на Таганке. И уж какая там декларация о честности и смелости, объединении внутри театра, игре вместе, командой, на основе сформированных на «Таганке» принципов?..

Вениамин Смехов определил, что у Любимова появился «тон усталого гроссмейстера, вынужденного играть с третьеразрядниками». Юрий Петрович сам себя разместил в VIP-зоне для бессмертных, неприкасаемость свою видел в том, прежде всего, что никто не смел ему, уверовавшему в постулат о двух мнениях «моем» и «неправильном», – перечить. И – такое ощущение, что напоказ, – нескрываемая нетерпимость в суждениях.

Любимов осознавал, разумеется, что той «Таганки» уже нет и быть не может. Он, правда, как плохой тренер, во всех грехах обвинил (и продолжал обвинять, в новейшие уже времена) игроков-артистов. А кого же еще? «Вытравляйте из себя советчину!» – говорил им Любимов.

Приводил в пример западных участников театрального процесса, превозносил их дисциплинированность и невероятное чувство ответственности. Попутно Юрий Петрович фактически разрешал выпады своей жены против артистов, громогласно называвшей их «тварями».

Еще в середине 1980-х годов Давид с грустью говорил: «Теперь Петрович больше похож не на режиссера, а на менеджера своих (наших) изделий…» Ничего удивительного, полагаю, в этом не было. На годы отсутствия Любимова в стране пришлись такие перемены в экономической, общественной и политической жизни, какие прежде и присниться не могли. Режиссер и актеры годы эти прожили в совершенно разных измерениях. Любимов с веером западных контрактов в руках не в состоянии был вникнуть (не мог, да и вряд ли желал) в ту невероятную атмосферу выживания, в которой очутились бившиеся за его возвращение артисты.

«“Таганка” стала для меня чужой! – говорил Юрий Петрович Марине Токаревой в интервью для «Новой газеты» 15 декабря 2010 года. – Вследствие безобразий, которые творят артисты! Когда скончался СССР, они, крепостные, решили, что вот теперь они наконец свободны!»

Наблюдательный Боровский, исключительно бережно относившийся к деталям, порой малозаметным, обратил внимание – он же во всех творческих начинаниях был рядом с Юрием Петровичем – на то, как Любимов, безусловно лучший в первое таганковское десятилетие режиссер в стране, стал быстро меняться после первых успешных спектаклей на Западе. «Ю. П., – подмечено в блокноте Давида, – очень изменился под натиском заграничных восторгов».

У Любимова, постепенно терявшего и в итоге потерявшего вовсе такое важное чувство, как самоирония, появилась – и с годами укрепилась – уверенность в собственном «абсолютном авторстве» всего, что было им – вместе с Боровским! – сделано на «Таганке». И это – у Любимова, так поразившего когда-то Боровского небрежностью – и вовсе не показной, не на публику! – к собственному успеху. Проявление «мании уникальности» – следствие, прежде всего, многолетней несменяемости.

На исходе 1980-х годов Любимов, вернувшись в страну наполовину, делился впечатлениями о капитализме, в который, в силу обстоятельств, нырнул раньше всех советских театральных деятелей (разовые поездки на разовые постановки – не в счет).

Нырнуть-то нырнул, но, нырнув, должен был, наверное, понимать, что не все, во-первых, умеют нырять, а во-вторых, превратился не в умелого капиталиста, понимающего законы развития общества, а в большевика, переполненного нетерпимостью к необходимости считаться с мнением других, дремавшего, по-видимому, в нем.

По Европе Юрий Петрович между тем проскакал галопом. Разобраться – в его возрасте – в сложнейших вопросах экономической жизни театров, менеджмента, работы на перспективу – у него решительно не было никакой возможности.

Возраст и режиссерская работа, отнимавшая много сил и времени, не позволяли сделать этого. Чтобы понять и усвоить совершенно незнакомый материал, следовало садиться за парту и – с отрывом, безусловно, от театрального производства – усердно штудировать неведомые прежде науки, а затем проходить практику.

Жена в этом деле – не помощница. Она тоже из гуманитарной среды и для изменения рода деятельности ей следовало налечь на специальную учебу. Крики и оскорбления артистов, привычные для Каталин, в таком серьезном деле, как менеджмент, не работают. Более того, подобный способ управления, как показывает практика, тормозит процесс. Любимов называл Каталин «неукротимой» и говорил: «Думаю, если бы она стала террористкой, то не дай Бог!»

«Юрий Любимов, как все крупные режиссеры, всю свою жизнь строил авторский театр, – пишет Марина Токарева. – Но в какой-то момент в его сознании, похоже, произошла радикальная перемена: авторский театр подменился частным. Только в частном (или крепостном) театре возможна роль, которую играет на “Таганке” жена Любимова и его замдиректора Каталин. Крепнущая вражда между нею и коллективом напалмом взаимной ненависти выжигает последние крохи творческой жизни коллектива».

Когда журнал «Огонек» в преддверии 85-летнего юбилея Любимова поинтересовался у него, каким образом ему удается так хорошо держать форму, ответила Каталин: «Он не ест мясо врагов».

На собрании в театре, проходившем 31 мая 2011 года, Юрий Петрович обронил, обращаясь к актерам: «С каких пор вы тут засели, как клопы в диване?..» Про клопов потом он сказал, что это – «метафора». Но вряд ли даже «метафорой» можно окрестить высказывание Любимова об артистах в журнале «Итоги» в сентябре 2011 года. Отвечая на вопрос журналиста: «Артисты всегда сукины дети, Юрий Петрович?», он сказал: «К сожалению! В любые времена это было. Ничего нового. Профессия такая. Хуже, чем торговать собою. Проститутки хотя бы тело продают, а эти – душу. Хотят, чтобы их чаще и плотнее использовали».

Когда в 2009 году «Таганка» отмечала 45-летие, Юрий Петрович радушно пригласил в театр отметить это событие «таганского кирпичика» Вениамина Смехова с женой Галиной, сказав при этом, что, даже если мест не окажется, «два стульчика для вас с Галей мы всегда поставим». И поставили бы, возможно, но в ситуацию жестко вмешалась Каталин: она властно вычеркнула Вениамина и Галину из списка.

На что уж Давид молчун, даже дома никогда практически не высказывавшийся о делах на «Таганке», но и он не выдерживал, комментируя домашним бесконечные выходки Каталин, унижавшие людей (со всеми таганскими действующими лицами она разговаривала как хозяйка), ее страстное стремление превратить театр в свою вотчину и стать Салтычихой: Боровского от этого колотило.

Вдобавок Любимов ошибочно принял короткий опыт в общем-то случайного пребывания в работе с западными труппами, менеджерами, продюсерами, довольно жесткой контрактной системой за основательное получение необходимых знаний.

Не стоит также забывать, что без переводчика на Западе Юрий Петрович мог обходиться разве лишь при заказе обеда в ресторане, да и то не всегда.

Работа с артистами – через переводчика – удел глухонемых. Происходит исчезновение языка. Что с одной стороны, что с другой. До собеседников лишь долетают версии в изложении толмачей. И ни одна из сторон не знает, что действительно сказал переводчик, как он интерпретировал слова режиссера, адресованные артистам, и слова артистов, сказанные режиссеру.

Давид пытался напомнить Любимову, некогда руководствовавшемуся принципом товарищества в театре, о первейшей для театра необходимости – быть командой, артелью, коллективом, братством вольных комедиантов, коим сильна была «Таганка». Юрий Петрович пожимал плечами и – так уж вышло – фактически отвечал Давиду через прессу. «Я в коллектив не верю, – говорил он в мае 1992 года на страницах журнала «Столица». – Это советский бред – коллектив! Вот это их (артистов. – А. Г.) и пугает. Этого они и боятся, что столько “коллектива” мне в театре не надо («Держать столько дармоедов?» – говорил в частных беседах Любимов). Мне задают вопрос, как я думаю реанимировать театр, а я говорю, что не собираюсь этого делать. Если труп, то пусть и умирает».

Месяцем раньше, 3 апреля 1992 года, Юрий Петрович устроил в своем кабинете на «Таганке» пресс-конференцию, на которой лейтмотивом звучало: «…я приехал в Москву по приглашению господина Попова»; «…я приехал, потому что разговаривал с людьми моего ранга». Рассказывал, что немцы предлагали ему контракт на пять лет (одна постановка в сезон) и на вопрос «бестолковых» – как он их называл – артистов отвечал: «Думайте сами. Я вам гарантирую до 7 февраля 94-го! Вы уже давно взрослые люди, думайте сами. Нужно кончать совкизм». «И опять, – записал Давид, – совки, коммунизми т. д. Я спросил у него: “Вы-то решили что-то определенное?” – “Решил: пока захвачен театр, моей ноги там не будет!”»

Боровский уговорил Юрия Петровича, чтобы тот, прилетев 1 августа из Бонна и привезя с собой «меморандум», не делал обращения к зрителям. «Смешновато! – говорил Давид. – Наполеон прощается с армией!»

Уже в конце 1970-х годов люди, пребывавшие внутри Театра на Таганке (или вблизи театра), стали замечать, как усложнились отношения Любимова с теми, кто, по мнению Юрия Петровича, оказался совсем рядом с «медными трубами».

«Киноуспехи и сольные концерты, журнальные статьи, рассказы, песни и стихи любимовских актеров, – пишет Вениамин Смехов, – радуют кого угодно, кроме самого режиссера… Не поклонник моей прозы, не поклонник успехов своих учеников на экране, не поклонник славы Высоцкого, не поклонник любых трудов вне “Таганки”: не только наших, но и художника Боровского и композиторов Буцко и Денисова…»

Через год после ухода Боровского из театра Любимов говорил: «Когда мои комедианты видят меня в зале, они лучше играют. Нечто вроде собак и хозяина. Мой театр нуждается в диктатуре…» – то еще, конечно, сравнение…

Постепенно державшийся не на страхе, а на совести командный дух, так привлекавший Боровского, когда он решался – и решился! – на переезд из Киева в Москву, в театр, поразивший его слаженностью и демократичностью, стал из «Таганки» выветриваться. Исчезали открытость, страсть, интонации театра, в которых Боровский прежде всего выделял созвучные с собственными, – «нерв, совесть и доброту». При всей несомненной политизированности театра замешан он был – и существовал, – в первую очередь на любви. А она вместе с открытостью стала испаряться. Ее вытесняли деньги.

Если нельзя обнаружить причину конфликта, то причина – деньги! Они становятся главным стимулом. «Что изменится от того, что будет введена контрактная система и часть людей уйдет на улицу? Появятся шедевры? Лучше будут играть артисты? Чаще в театре станет бывать Любимов? – вопрошал Леонид Филатов. – И что мешает сегодня создавать шедевры? Или с притоком долларов театр обретет нечто… Неправда, не сработает. Сработает где угодно: на биржах, предприятиях, в фермерстве, но не в искусстве и тем более не в театре. Это же русский театр. Только любовь и идея…»

Любимов считал (он говорил об этом в 1991 году), что все эти десятилетия кошмара «разрушили духовность народа. Люди перестали верить, стали циничными и пустыми». Можно подумать, что в годы советского существования «Таганки» они верили и все воспринимали без ноток (да что там – ноток? – нот!) цинизма.

Для того чтобы артистам стала понятнее его новая линия управленческого воздействия, Юрий Петрович подключил жену Каталин, поручив ей проводить мероприятия по установлению «режима», необходимого для деятельности театра. «Я, – рассказывал он, – оказался слишком самонадеянным. Я думал: вот, я быстро все поправлю. Нет, быстро не вышло. Вышло – медленно. При помощи той же Катерины, которая просто наводила порядок, требовала порядка, за что многие, видимо, весьма невзлюбили ее».

Любимову казалось после возвращения, что наиболее порядочные из тех, с кем он работал в театре, прятали глаза. Ему виделось «какое-то отчуждение» на их лицах. Режиссер сожалел о том, что «наши актеры не могут, как английские, полноценно репетировать перед премьерой девять часов», забывая, правда, при этом о том, с какой самоотдачей работали на первых порах в Театре на Таганке днем и ночью за гроши (английские артисты, которых он привел в пример, за такие деньги даже к сцене бы не приблизились), создавая работы, принесшие славу всем создателям действа.

«Они, – говорил Любимов о своих артистах, – находились в эйфории своих совковых надежд на изменения, которых я не видел… оказалось, что строить очень трудно, а разваливать очень легко… Советчина все разъедает. Это ведь сводится к очень простой вещи: на репетиции надо репетировать, а не разговаривать… Но что же они два года разговаривали с новым директором Губенко и ничего не поставили. Эфрос, как ни относись к его поступкам, но он работал. Губенко говорит, что восстанавливал мои спектакли. Но это все слова. “Мастера” восстанавливал Вилькин, “Дом на набережной” восстанавливал Глаголин, а он главным образом бегал…»

Любимов постоянно рассказывал о том, как хорошо ему работалось (и работается) на Западе, но сетовал при этом на то, что профсоюзы актеров не дают там возможности режиссеру разгуляться по части давления на исполнителей, а рыночная система взаимоотношений не позволяет ничего требовать от государства, которое к жизнедеятельности театров (не только театров – киностудий, художественных галерей, футбольных клубови т. д.) не имеет никакого отношения: всем заправляют частные владельцы, меценаты и спонсоры.

В Стокгольме, например, Любимова расстроили шведские профсоюзные правила. Он ставил в Королевском драматическом театре («Драматен») спектакль «Мастер и Маргарита» и с удивлением узнал о том, что правила запрещают актерам оставаться на репетиции дольше оговоренного контрактом времени. «А если, – возмущался он, – необходимо задержаться на пять минут, чтобы завершить работу? Неужели ваши профсоюзы этого не понимают?..»

Давида в первой же его поездке за границу – не туристической, а рабочей, в Милан, в «Ла Скала» на постановку с Юрием Петровичем оперы «Под солнцем…», поразил жесткий каркас расписания, разработанного для создания спектакля. Детально прописано было все – от первого совещания творческой группы до даты премьеры.

Последнее обстоятельство для человека, не раз и не два сталкивавшегося в своем театре в Москве остановками в работе, требованиями еженедельных просмотровых комиссий внести поправки – «Вот вам список!..» – и с запретами (один только «Кузькин», премьера которого состоялась через два десятилетия после того, как спектакль был готов), было особенно удивительным. «Неужели будет так, как записано?» – с изрядной долей недоверия к расписанию задавал себе вопрос в Милане Давид.

Недоверие человека, сразу же, начиная с «Живого», столкнувшегося на «Таганке» с доселе невиданным, объяснимо. К фортелям власти, представленной армией профессиональных запретителей, дураков от искусства, Боровский долго привыкал. Но – так и не привык. Не смог. Невозможно Художнику привыкнуть к действующим вулканам тупости, грязным рекам безграмотности и постоянным проявлениям дурости. «Скольких дураков в своей жизни я встретил – / Мне давно пора уже орден получить», – пел Булат Окуджава о дураках, которые «обожают собираться в стаю».

Любимов занятно объяснял: «Там, на Западе, на постановку отводят семь недель, в лучшем случае восемь. Причем удивляются, когда я говорил: дайте восемь. Они смотрят на меня сразу ошарашенно: зачем? деньги те же, а он просит больше работы?! И у них возникают подозрения: значит, не такой хороший мастер. Я объясняю: видите ли, у меня такой замысел, что мне трудно даже в восемь… Иных я уговорю на два месяца, это максимум. Если попросить больше, вообще сочтут, что я работать не умею.

За два месяца нужно уметь сделать самый сложный спектакль. Со мной заключают контракт, что в течение трех недель я могу менять состав исполнителей, а через три недели я уже не имею права, потому что иначе я поставлю в затруднительное положение тех, кто со мной работает».

«Тут (в России. – А. Г.), – говорил Любимов журналу «Итоги», – тяжело существовать, зато можно оставаться вольным казаком».

А в чем вольница-то? В том, по Любимову, что «захочу репетировать три месяца и буду. На Западе подобный фокус не пройдет. Больше восьми недель никто не даст, как бы при этом тебя ни превозносили».

Привыкнуть к точности, неукоснительному соблюдению пунктов заранее составленного расписания, пунктов, не с потолка взятых, а самых что ни на есть реальных, Давид, похоже, так и не смог и постоянно удивлялся всему, что было связано исключительно с порядком.

Боровский, доведись ему голосовать, двумя руками проголосовал бы за исключение из процесса работы над спектаклем всего, что не имеет никакого отношения к творческим вопросам. Его радовало то, что Любимова, привыкшего дома следить за всем, вплоть до неверно, по его мнению, повязанного галстука у вахтера на служебном входе, раздражало. Раздражало же режиссера наличие заведомо определенных «полочек», по которым «расставляли» всех имеющих отношение к подготовке спектакля. У каждого (каждой группы) – своя роль, свои задачи. Плюс к этому – никаких переработок: интенсивный труд, но «от сих до сих». Мало того, что за всем этим наблюдает бдительная администрация, так еще – не менее бдительные профсоюзы.

Лев Додин так и не смог превратиться в «робота, режиссера-рационалиста» и примириться с жесткими графиками в зарубежных театрах. С двумя, во всяком случае, обстоятельствами, с которыми ему не доводилось сталкиваться «на своем поле».

Первое – оскорблявший его творческую натуру «бухгалтерский» график работы над спектаклем. Если не посекундный, то поминутный – точно. Второе – непоколебимая выверенность рабочего дня всех причастных к выпуску спектакля лиц, в том числе актеров, с которыми дома можно было репетировать сутками, а на Западе… «Они, – возмущался Додин, – могут прерваться на полуслове, потому что настало время обеденного перерыва! В самый интересный момент они делают жест, показывая на часы, – дескать, рабочий день кончился! Как можно творить с оглядкой на циферблат?..»

Боровский, смирившись, понятно, не с первого раза, а постепенно, с раздражавшими его порой, как и Додина с Любимовым, заданными в западноевропейских театрах установками «от сих» «до сих», находил в них полезные для работы над спектаклями моменты, не допускающие присущую для российских театров вольницу и дисциплинирующие всех абсолютно – режиссера, художника, артистов, обслуживающий персонал.

Давид в том, что касалось его епархии, трудился как вол, незамеченным это для рабочих в мастерских не оставалось, и они в случае необходимости забывали о регламенте и пахали ровно столько, сколько нужно было для устранения той или иной проблемы.

Единственное, с чем Давид, как и Додин, не мог согласиться (и не соглашался), так это с превращением театра в конвейер, уничтожающий живую жизнь.

Систему работы театров на Западе Юрий Петрович, поставивший там множество спектаклей, особенно в годы, пришедшиеся на период внезапной (или просчитанной – в данном случае это не имеет никакого значения) эмиграции, так и не познал. Не потому, что не хотел, а потому, что доступной для его восприятия оказалась только надводная часть западного театрального айсберга.

Познал лишь, что там, во-первых, правительство денег театрам не дает, а во-вторых, все, как он говорил, дорого: снять помещение, репетировать, платить актерам. Деньги там, по словам Любимова, «часто против искусства: “Мастера и Маргариту” хотел ставить бродвейский театр с балериной Наталией Макаровой в роли Маргариты, но у них денег не оказалось». Любимов очень хотел снять фильм «Преступление и наказание», но ему «не хватило 40 тысяч фунтов».

Все это узнанное не мешало Юрию Петровичу, однако, продолжать требовать от государства Российского привычного, безостановочного финансирования и жаловаться на чиновников низшего звена.

Времени, необходимого для досконального изучения и понимания системы, скрытой от постороннего глаза даже такого известного гастролера, как Любимов, не было. Гастролер он и есть гастролер. Контракт, интенсивные репетиции, премьера, день которой определен заранее и объявлен заинтересованной публике.

Дома Юрий Петрович со своим театром стоял на государственном довольствии, мог репетировать годами. И все это сопровождал дурдом с приемкой спектаклей специальными комиссиями, фактически посланными на это дело работодателем – государством, желавшим убедиться, что под идеологические основания на «Таганке» не заложили очередную бомбу (бомбочку время от времени дозволяли), и настаивавшим на «разминировании» списком поправок.

Давид поражался жесткости графика выпуска спектакля за рубежом. Все детали, как и часы и дни работы, обговаривались «на берегу» и фиксировались во взаимных контрактных обязательствах.

В зарубежных театрах можно было составлять любое расписание репетиций, подготовки художественного оформления и заранее назначать день и час премьеры по одной простой причине – не было такого чисто советского явления, как обязательное разрешение властей – на постановку, репетиции, выпуск. И запретов не было.

Любимов постоянно – после возвращения в Советский Союз, когда он, находясь в стране, его, собственно, взрастившей, – стал говорить «у вас», – сравнивал «тамошних», западных актеров, с «тутошними», своими, и в качестве примера приводил игру Лоуренса Оливье в «Отелло». «Он, – говорил Любимов, – мог играть подряд восемь “Отелло” – босиком, в холодном помещении – и не халтурил, а наши боятся простудиться и после третьего спектакля действительно хрипят… У наших актеров плохая дикция, плохие голоса, неразработанные, нет диапазона. Стихи читать не умеют…»

Сравнение одного ярчайшего артиста – Лоуренса Оливье – не с кем-либо из ярчайших «домашних», а с массой вряд ли можно назвать корректным. Равно, полагаю, как и ответ Юрия Петровича на вопрос, заданный ему в одном из интервью («А вы были влюблены в своих актеров?»): «Господь с вами, чего в них влюбляться? Половина вообще полууголовники».

При всем благожелательном к Юрию Петровичу отношении нельзя было не обратить внимания на три немаловажных обстоятельства: все поставленное им после приезда – слабо, связь с залом потеряна, в творческом плане жизнь в Театре на Таганке проходила «на нуле». Шесть лет лихолетья, начиная с осени 1983 года, с момента невозвращения Любимова из Лондона, планомерно уничтожали театр. Он – при, надо сказать, непосредственном и весьма заметном, к сожалению, участии Юрия Петровича – на ноги так и не встал. И не мог встать.

У прежнего Любимова, до возвращения, главным, во-первых, было искусство, а во-вторых, – все остальное. После возвращения «во-первых» и «во-вторых» местами поменялись. Любимов догадывался, конечно, что здесь у него не получилось, но мог при этом даже средние по уровню свои спектакли назвать лучшими, сообщить изумленной публике, что новая «Таганка» лучше прежней, потому что артисты той «Таганки», по его мнению, не умели двигаться, что-то еще не умели, например, синхронизироваться с музыкальным сопровождением…

Николай Губенко активно занимался вопросом о «пробном» приезде Любимова в Москву – поначалу на короткий срок. Следствием усилий Губенко стала записка от 4 мая 1988 года под грифом «секретно». В этой сочиненной в ЦК КПСС записке сообщалось:

«В связи с поручением по вопросу об обращении Любимова Ю. П. с просьбой о выдаче ему визы для поездки в Советский Союз для встречи с родственниками и коллективом Театра на Таганке докладываем следующее.

Личность Любимова достаточно известна. С одной стороны, он имел определенные заслуги в области театрального искусства, пользовался в этой связи значительной популярностью.

С другой стороны, после того как Любимов покинул Советский Союз, он допускал недружественные высказывания о нашей стране, присоединился к группе известных своим антисоветизмом бывших советских граждан, выступивших с “обращением”, содержащим злобные высказывания в адрес нынешнего советского руководства. При этом, однако, надо иметь в виду, что второе подобное обращение – уже в 1988 году – Любимов не подписывал.

В сентябре с. г. в беседе с корреспондентом “Известий” в Мадриде (содержание беседы опубликовано в газете за 29 марта с. г.) Любимов в целом позитивно говорил о происходящих у нас в стране переменах, об усилиях, предпринимаемых сейчас советским руководством. Все это еще раз свидетельствует о противоречивости Любимова как человека, как личности.

Вместе с тем нельзя не учитывать и того, что Любимов сохраняет определенный вес в среде части театральных деятелей и зрителей.

С учетом и позитивных, и отрицательных моментов этого вопроса представляется целесообразным поручить советскому послу в Бонне выдать Любимову визу для поездки в Советский Союз для встречи с родственниками. Но сделать это только в случае непосредственного обращения Любимова за визой в совпосольство в ФРГ (первое обращение от него поступило через западногерманские организации), поставив его об этом в известность».

Подобного рода «бумагу», родившуюся опять же благодаря усилиям Губенко, 28 сентября 1988 года завотделом культуры ЦК Юрий Воронов разослал членам политбюро письмо (с припиской – «На согласие»):

«Министерство культуры СССР информирует ЦК КПСС о просьбе Московского театра на Таганке оказать ему помощь в приглашении Ю. П. Любимова с 23 января по 26 апреля 1989 г. для постановки спектакля по роману Ф. Достоевского “Бесы” и возобновления спектакля по повести Б. Можаева “Живой”. Аналогичная просьба высказана главным режиссером театра т. Губенко Н. Н. и в письме, адресованном в Отдел культуры ЦК КПСС.

Минкультуры СССР (т. Захаров В. Г.) считает возможным согласиться с этим предложением. В период пребывания в Москве по частному приглашению с 8 по 13 мая 1988 г. Ю. П. Любимов принял участие в восстановлении ранее созданного им спектакля по пьесе А. Пушкина “Борис Годунов”. Замечаний по поведению Ю. П. Любимова не было.

В интервью газете “Известия” (30 мая 1988 г.) он высказал желание продолжить работу в Театре на Таганке. Коллектив театра единодушно поддерживает идею сотрудничества с Ю. П. Любимовым.

Бюро правления Союза театральных деятелей СССР (т. Лавров К. Ю.) рассмотрело и поддержало ходатайство театра.

Отдел культуры ЦК КПСС полагал бы возможным принять предложение Минкультуры СССР о приглашении Ю. П. Любимова для работы над спектаклями в Московском театре на Таганке с 23 января по 26 апреля 1989 г. Его проживание и оплата работы могут быть осуществлены за счет театра на условиях, установленных для зарубежных режиссеров».

Перед первым – «пробным» – приездом Любимова собралась небольшая инициативная группа и, по предложению Давида, было принято решение «встретить шефа по максимуму». Доставали в условиях тотального дефицита кто что мог. Тогда не покупали, а доставали: через знакомых продавцов, директоров магазинов, торговых начальников. Достали, из кожи вон вылезая, пожалуй, все. Только птичьего молока не было…

Сочинили Юрию Петровичу потрясающий прием. Потрясающим, как оказалось, он стал лишь для тех, кто его организовывал. Любимов вошел и весьма скептически оглядел все это великолепие, названное Леонидом Филатовым «натужным». А потом, когда артисты попросили его что-нибудь написать им по случаю возвращения, он черканул: «Хорошо живете!»

В «Правде» от 24 мая 1989 года сообщалось, что Президиум Верховного совета СССР рассмотрел и удовлетворил просьбу Любимова Ю.П. о восстановлении его в советском гражданстве. «Удовлетворил просьбу» – Любимову не нравилось, хотя Губенко, добившись во время приезда Юрия Петровича в январе 1989 года – на этот раз на три месяца, – организовал 45-минутную аудиенцию у Анатолия Лукьянова, и Любимов подписал прошение, в котором говорилось: «…буду искренне признателен, если Верховный совет рассмотрит вопрос о возвращении мне гражданства». Подписать такое прошение Любимова просили актеры в январе 1987 года, когда звонили ему в Вашингтон. Любимов, правда, утверждал потом, что никакого прошения о возвращении ему гражданства он не подписывал, но он, по всей вероятности, запамятовал о том, как 17 мая 1989 года начертал:

«В Президиум Верховного совета СССР

Был бы признателен вам, если бы вы рассмотрели вопрос о восстановлении меня в гражданстве СССР».

По версии Юрия Петровича, Лукьянов предложил ему написать заявление с просьбой вернуть паспорт, а Любимов на это будто бы ответил: «Ничего писать не буду. Когда лишали гражданства, моего мнения не спрашивали, взяли и отняли, а теперь, значит, просить о чем-то? С какой стати?» Потом все же согласился написать, но сказал при этом: «С просьбой обращаться не стану, но могу написать, что возвращение русского паспорта воспринимаю как извинение за причиненные унижения». На самом же деле – «был бы признателен»…

Губенко, по мнению Любимова, мечтал стать министром, «вот и полез ручаться за меня перед Горбачевым, который меня обратно в Россию позвал ради собственного политического пиара. А кто его просил?»

Совесть губенковская просила. И желание непременно вернуть основателя «Таганки» в его театр. Но Юрий Петрович во всеуслышание потом говорил, что это была «операция под кодовым названием “Возвращение опального Любимова на Родину”, с самого начала – умелая и ловкая спекуляция, провернутая Губенко с благословения Горбачева».

«Удивительная память у Юрия Петровича, – записал Давид в 1993 году. – Если он вспоминает о каком-нибудь человеке или о событии, то только – отрицательно. Кажется, это свойство называется “злая память”… А вообще-то людям свойственно помнить о хорошем.

Вспоминает Юрий Петрович, скажем, об Испании. Вернее, о Мадриде, когда он после пятилетнего отсутствия в Москве и в своем театре (желая и мечтая о возвращении, сохранилось много его записок и просьб) вспоминал только, как он приводил в чувство пьяных Золотухина и Бортника… Или, сколько лет по тому или другому случаю, если произносится фамилия Волчек, глаза у него делаются злые, и он вспоминает, как она кому-то что-то сказала о нем…

Или вот о Горбачеве. Только помнит, как он грубо сгонял с трибуны Сахарова… И злобная дикая ненависть к Горбачеву и к Яковлеву тоже…

Вот интересно, почему Горбачева – Яковлева ненавидят бывшие борцы за демократию и свободу, в глухие и мрачные годы мечтавшие о многопартийности и оппозиции и вообще о гибели коммунистического режима… И часто с теплом многозначительности вспоминают об Андропове? Загадка…

Может быть, любят сильную власть? Ну, и свою к ней близость? Что-то тянет к власти, что-то сладкое есть. Как в 1930-х годах писатели и поэты тянулись к властям, дружили с ними, а в 1970-х уже ненавидели, но все же – тянулись. Влекло что-то. Отлично сказал Эрнст Неизвестный: “У нас есть люди, мечтающие иметь славу Сахарова и власть Андропова…”

В 1988-м, в мае, когда Юрий Петрович первый раз прилетел в Москву на десять дней в “гости”, десять дней, всех и его – потрясших (сейчас он говорит об этих днях, как о своей ошибке, мол, нужно было первый раз приехать, то есть возвратиться после падения Горбачева), он мечтал о том, что его примет Горбачев (1988–1989 годы – невероятная слава Горбачева), а не получилось.

В Будапеште мне Катя зло сказала, вернее, у нее вырвалось, что Горбачев, мол, всяких там принимает, а Любимова – нэт!.. Он все Николая (Губенко. – А. Г.), особенно во второй приезд, подгонял: “Что это меня никто из них не принимает?..” И все злился. Настаивал: мне, мол, скоро уезжать».

Вот тогда Губенко и устроил Любимову встречу с Лукьяновым. Но злобу на Горбачева Юрий Петрович затаил… Потом старался встретиться с Ельциным. Он ему нравился и во всех интервью он не упускал возможность высказаться о своих симпатиях к Ельцину… Вот в последнее время, обзывая его «медведем», все чаще и чаще говорит о нем, как не оправдавшем надежды и упустившем «шансы» в политике «мудаке»…

Почти сразу после правдинского сообщения в мае 1989 года о возвращении Любимову гражданства Губенко подал заявление об уходе с поста художественного руководителя, распахнув тем самым перед Любимовым двери Театра на Таганке. В декабре 1989 года Юрий Петрович в них вошел: на общем собрании он был единогласно избран художественным руководителем.

Когда конфронтация Любимов – Губенко на «Таганке» приняла совершенно неприличные формы, Юрий Петрович сказал: «Я не хотел ехать к Лукьянову, вы меня вынудили». И тогда же, когда вопрос о разделе театра «достиг высот» глупости и взаимных обвинений, Любимов заявил: «Я сегодня же дам телеграмму президенту, что я отдаю назад ваше гражданство! Со мной обращаются хуже, чем при коммунистах, вызывают в прокуратуру!»

То, как повел себя Любимов после всех, порой невероятных губенковских усилий, направленных на достойное возвращение Юрия Петровича, после искренней радости артистов, к которым вернулся «отец родной», вынуждает, к сожалению, предположить: Любимова больше устраивал статус гонимого эмигранта, которого эти «мерзкие коммунисты» не пускают домой и вставляют палки в его режиссерские колеса.

Николай Губенко в сражениях за Любимова кого только не подключал из вышестоящих руководителей, кого только не убеждал из руководства страной (во всяком случае, Михаила Горбачева, Александра Яковлева, Эдуарда Шеварднадзе, Анатолия Лукьянова) дать – для начала – согласие на возвращение Любимову гражданства.

Губенко приходилось унижаться перед такими одиозными деятелями, как завотделом культуры ЦК КПСС Юрий Воронов, к которому 15 сентября 1988 года он обратился с просьбой посодействовать в деле приглашения Любимова для работы по возобновлению спектакля «Живой» и убеждал руководителя в том, что Любимов исправился.

«Приезд Ю. П. Любимова в мае этого года, предоставление ему возможности провести несколько репетиций “Бориса Годунова” в Театре на Таганке, – писал Губенко, – горячо приветствовались у нас и за рубежом общественностью, которая по справедливости увидела в этом конкретное проявление политики нового мышления, наглядное свидетельство принципиально нового курса, проводимого нашей партией под руководством М. С. Горбачева. Спектакль “Борис Годунов” высоко оценила пресса…

Ю. П. Любимов ждет нашего приглашения, он хочет работать в Москве. Не получив своевременно официального приглашения, он вынужден будет пойти на заключение контрактов с каким-либо театром в Европе, а спрос на него там большой. Мы же потеряем возможность показать советскому зрителю хорошие спектакли, которые работают на общее для всех нас дело перестройки.

Беседы с Ю. П. Любимовым во время его майского приезда в Москву убедили нас, что он всем сердцем за перестройку, что он радуется поистине великим переменам, которые совершаются в нашей стране.

Я уверен, что предоставление Ю. П. Любимову возможности осуществить свои давние творческие замыслы в Театре на Таганке имеет не только культурное, но и политическое значение».

Заметны элементы демагогии? А иначе нельзя. Давид обсуждал с Губенко текст письма Воронову, как, стоит заметить, обсуждал все шаги, направленные на возвращение Любимова, и они вместе пришли к выводу: просьба, направленная в ЦК от имени главного режиссера Театра на Таганке, должна быть «обставлена» понятным деятелю из ЦК языком. Цель – возвращение Любимова. Ну и что с того, что в тексте приписывается Любимову, будто он ратует «всем сердцем за перестройку» и «радуется поистине великим переменам, которые совершаются в нашей стране»?

Николай Губенко, лично обойдя всех членов политбюро, добился от советских властей восстановления в гражданстве СССР не только Любимова, но и Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, которая сказала: «Мы очень благодарны и признательны ему, а главное, понимаем, каких огромных усилий все это стоило, какое великое противостояние пришлось преодолеть».

Любимов же в интервью журналу «Столица» № 5 за 1992 год сказал: «…рано я назад приехал. Рано. Это нужно было не мне и не театру, а, как я сейчас вижу, для карьеры Николая Николаевича. Чтоб он бил себя в грудь и повторял, что он два года жизни потратил на меня, – вначале гордо, а сегодня он уже скорбно об этом говорит… После первого моего приезда я год непрерывно работал, а Николай Николаевич продолжал театр помаленьку разваливать. Карьеру делал. Добился. Стал министром СССР. Культуры. Культуре от этого не легче. СССР тоже никакого нет…»

У артистов, полагаю, автоматическая реакция на начальство. Тем более – крупное. Кто бы при этом в начальственные одежды ни облачался. Губенко, которого Давид отговаривал от министерского поста (Николай Николаевич проработал министром культуры 24 месяца), исключением не стал. Но даже явные губенковские недоброжелатели не могут вменить ему в вину неблаговидные поступки, негативным образом повлиявшие бы на творческую жизнь коллег Губенко по кино и театру – по искусству.

Поразительно, конечно, но в случае с Губенко (как и в ситуации с «Вишневым садом» Эфроса на «Таганке») Любимовым руководило чувство ревности. Он (будто бы в шутку) спрашивал Давида: «Почему мне не предложили министерский пост?» И переживал, когда видел, что Губенко в театр привозят на полагавшейся ему по рангу «Чайке» (Губенко уловил это и стал приезжать на «Волге»).

В феврале 1995 года Любимов констатировал: «Властей нет, они занимаются подводной охотой друг на друга. Они все время врут. Я с ними разговаривать не буду ни о чем. Они могут второй раз меня выслать».

Кто может выслать в феврале 1995-го? Куда? Зачем? И почему – второй раз? Разве в том случае, когда Любимов в 1983 году не захотел возвращаться в Советский Союз после завершения работы в Лондоне, его высылали?..

Первой после лондонской истории встречей Юрия Любимова с таганской труппой стала встреча в Мадриде, куда «Таганка» прилетела на фестиваль со спектаклем «Мать».

В аэропорт отправились Боровский и Губенко. Давид позвонил в отель Смехову: «Все в порядке. Едем к вам. Веня, между прочим, Петрович в руках держит твой номер “Театра” (№ 2 за 1988 год, в котором была опубликована ставшая тогда «бомбой» статья Смехова «Скрипка мастера». – А. Г.), представляешь?»

Юрий Петрович, реагируя на статью, удивленно заметил, что за 70 лет советской власти не было случая, чтобы о художнике, лишенном гражданства, в СССР выходила бы «такая хвалебная публикация».

В Мадрид Любимов прилетел подготовленным, в тщательно продуманном «прикиде» – белый плащ, белый костюм, белая рубашка, светлая обувь, темно-коричневое кашне не на шее, а поверх плаща. «По-пижонски, – заметил Давид, – для контраста, видимо, дело рук Кати, Юрий Петрович являл собой ослепительный успех и победу…»

И – первая же реплика Давиду, с которым Юрий Петрович не виделся практически с лондонских времен «Преступления и наказания»: «Давид, привет! Опять в этих штанах!»

Это надо же: пять лет держал в памяти штаны Давида Львовича!.. Не то первым делом вспомнил, как он фактически бросил театр, поносил почем зря Эфроса, выдвигал условия для своего возвращения, в том числе и – со знанием дела – совершенно неприемлемые, – а «штаны» Боровского…

«Художественное и историческое воссоединение артистов Театра на Таганке со своим основателем Юрием Любимовым в Мадриде в марте 1988 года стало возможным и произошло благодаря тогдашнему директору Мадридского театрального фестиваля Ариелю Гольденбергу, – записал в дневнике Давид Боровский. – Собственно, это он в 1987 году в Москве, отсматривая новые спектакли для своего фестиваля, предпочел им нашу изрядно постаревшую “Мать”…

Ариель сделал все для приезда Любимова. Обмолвился, что если не найдет деньги фестиваля, сам заплатит. И даже больше – согласился и на приезд Каталин, жены Ю. П. Так желал он этой встречи.

…В январе 1994 года в Париже, в центре “Бабеньи” я встретил Ариеля, в ту пору – директора этого культурного центра.

Мы вспомнили Мадрид.

И вот что он рассказал.

На театральном фестивале в Вене он встретил Любимова, который сделал вид, что не знает, кто это такой – Ариель.

– Почему он меня не узнал? – с искренней болью спросил меня Ариель. – Почему? Я ни капли не изменился.

Что я мог ему ответить? Я пожал плечами…»

Зоя Богуславская, основатель премии «Триумф», финансировавшейся Борисом Березовским, точно, на мой взгляд, в своей книге «Невымышленное» подметила детали занимавшей театральную Москву в конце 1980-х – начале 1990-х годов коллизии Любимов – Губенко:

«Любимов жил тогда у Николая Губенко, ведущего актера театра, человека сильного, волевого, воспринимаемого всюду как лидер, автора щемящих фильмов “Подранки” и “И жизнь, и слёзы, и любовь”. При всеобщем одобрении именно он возглавил труппу в отсутствие мэтра и сразу же вернул эту должность истинному владельцу, когда тот оказался в России. Чета Губенко – Болотова добросовестно ухаживала за гостем, стремясь создать иллюзию собственного дома, угадывая его привычки и желания. Готовились любимые блюда, звались люди, приятные Любимову, в горячих спорах обсуждали, что делать дальше. Помню застолье в честь приезда Юрия Петровича, устроенное Жанной и Николаем, куда слетелись, помимо театральных, и все друзья Юрия Петровича, все, кто ждал этого момента. Помню эти запредельные по искренности речи и тосты и многое другое. Тогда мы знали, что возвращение Юрия Петровича произошло усилиями многих “связных” (Дупак, Смехов, письма деятелей культуры), но главным курьером “туда и обратно”, ходатаем по делам в министерстве и выше был хозяин квартиры. Любимов вернулся, было возвращено гражданство, квартира, пост главы театра. Куда все делось?..»

Мощным, безусловно, катализатором разразившегося на Таганке непримиримого конфликта стал проект документа о приватизации театра, подписанный Любимовым и мэром Москвы Гавриилом Поповым в тайне от коллектива и ставший главным основанием для раскола.

Большинство артистов из труппы не без оснований пришли в ужас от реальной возможности оказаться на улице и, не получив от Любимова ответа на вопрос: «Что же будет с людьми?» – обратились за помощью к Губенко. Таганковские дети в годы отъезда отца при отце приходящем сохранили свой дом, ждали… И – дождались!..

Поскольку контрактов не было, то и судьбу «дармоедов», которыми Любимов называл рвавших за него в годы его вовсе не вынужденной, а добровольной «эмиграции» глотку актеров, решать он не имел никакого права. А он за их спинами стал решать: с кем подписывать контракт, а с кем не подписывать. Потенциальные «неподписанты» ринулись к Губенко за спасением, просили помощи. Только ему и верили.

Возникшее непримиримое противостояние Любимов – Губенко, когда Юрий Петрович называл сторонников оппонента «сборищем заговорщиков», а в ответ получал от Николая Николаевича обвинения в «предательстве» и «лжи», и привело к разделу театра на две территории. Он фактически состоялся в ноябре 1992 года, когда на собрании с тайным голосованием 146 человек выступили за разделение, 27 против и 9 воздержались. Голосовали с подачи президента страны Бориса Ельцина, которому написали письмо многие артисты (Александр Калягин, Геннадий Хазанов, Вячеслав Невинный, Александр Лазарев…), с которым разговаривал Губенко и который, наконец, дал распоряжение московским властям провести на Таганке голосование именно по вопросу о разделе театра.

«Вы растоптали и предали этот коллектив», – горячился Губенко, напоминая Любимову о том, как достойно вел себя этот коллектив в годы отсутствия Юрия Петровича.

Любимов снял портрет Губенко, запретил ему играть в спектакле «Владимир Высоцкий», вызвав ОМОН, должный не пустить артиста в театр, а предварительно издал приказ об увольнении, поскольку театр «в его услугах больше не заинтересован».

Подобного скандала – да еще где, на «Таганке», бастионе доброты и справедливости! – театральная Москва, пережившая много различных коллизий, в том числе и раздел МХАТа, не знала никогда.

Леонид Филатов называл конфликт Губенко и Любимова «не социальным, а личным»: «Любимов не пустил его на спектакль. Это серьезное оскорбление». И одновременно, вспоминал Филатов, Юрий Петрович «за спиной актеров начал решать, с кем он заключит контракт, а с кем – нет. Вот тогда люди стали примыкать к Губенко, ставить на него: “Коля, спасай!” Он чувствовал свою ответственность и пошел до конца. Мне показалось, что в этой ситуации надо быть с ним – невзирая на то, что в глазах большинства мы оказываемся врагами мэтра и чуть ли не предателями».

Любимова удивило возмущение артистов пунктом о приватизации. «Да, – говорил он, – я должен был внести этот пункт, потому что приватизация все равно будет. И нужно было внести в мой контракт с городом. Это опять-таки вас никого не касается. В случае если будет приватизация театра, то я имею приоритетное право, а я его имею, потому что я создавал этот театр…»

Неприглядную, мягко говоря, историю с разделом «Таганки» Давид Боровский с нескрываемой печалью в голосе назвал «базаром двух паханов». «И папа лукавит, и дети срамятся», – говорил Вениамин Смехов.

«Не нами, – заметил тогда Боровский, наблюдая за происходившим, негодуя внутри себя и не выплескивая негодования своего наружу, – было сказано: дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело».

В прогнозе своем – «Если под одной крышей будут два театра – это второй Карабах» – Боровский, как показало время, не ошибся.

«Карабах» сопровождал раздел «Таганки» на всех стадиях этого недостойного творческих людей «мероприятия». Соорудили на «Таганке» «берлинскую стену». Общим у двух театров было только одно: канализационные трубы.

В письме Любимову о выходе из «колхоза» Боровский предсказал, можно сказать, будущее Театра на Таганке. Все сбылось. Давид, занимая позицию на стороне Юрия Петровича, видел, что и как происходило при разделе.

Давид Боровский был в театре единственным, кто задолго до развернувшихся событий – «спора двух паханов» – понял, что попытка второй раз войти в ту же реку после того, как время, не только отдалившее режиссера от артистов, но и разделившее их (как оказалось, напрочь), обречена и ничего хорошего Любимову, актерам и театру не принесет.

Боровский не столько поддерживал Любимова, сколько пытался сохранить театр. Тот, который он помнил. В который пришел. Он представить себе не мог, что именно так этот театр будет рушиться.

Давид предложил основательно задуматься над тем, что он назвал «чистым листом»: сказать друг другу «спасибо!», оставить ту «Таганку» легендой в театральной памяти, признаться в том, что та «Таганка» действительно исчезла, освободиться, как кто-то верно заметил, «от бесплодных попыток дотянуться до самих себя, прежних», создать новый театр под другим названием, войти в изменившееся время изменившимися…

В справедливость опасений Боровского, просчитавшего, словно хороший шахматист развитие событий едва ли не всей партии, предвидевшего, как оказалось, лавину потрясших театр скандалов, заглянул значительно раньше других в разверзшуюся между Любимовым и труппой бездну, никто не поверил. Или – что, вероятно, точнее – не захотел поверить, пребывая в напрасной надежде на чудо реанимации «торговой марки» и возвращение к светлому прошлому родного театра.

Давид вовсе не призывал к разрушению – «до основания» – прежнего мира «Таганки». Всего лишь предлагал перевернуть страницу, не забывая ни в коем случае о написанном на ней, и все начать с чистого листа.

Парадокс, быть может, но!.. Возвращение Любимова, за скорейшее осуществление которого яростно сражались таганцы – люди далеко не последние в театральном мире (Давид Боровский, Николай Губенко, Алла Демидова, Вениамин Смехов, Леонид Филатов, Валерий Золотухин…), ничего хорошего никому не принесло.

Для Давида все завершилось уходом из «колхоза».

Театр развалился под напором поразительных, порой непотребных склок и скандалов.

«Таганка» (в прежнем понимании этого определения для театральной жизни страны) исчезла, испарилась, трансформировалась поначалу в два совершенно рядовых театра, а потом, уже в 20-е годы нового столетия, превратилась в нечто, что и обсуждать стыдно.

Любимов за годы после возвращения, за которое боготворившие его артисты положили столько сил и нервов, а он их усилия в грош не ставил, ничего путного на «Таганке» не создал.

«Подгнило что-то в Датском королевстве» – это о «Таганке» середины и конца 1980-х – начала 1990-х годов. «Танцевать» приходится от фактического отказа Любимова вернуться в Советский Союз после премьеры «Преступления и наказания» в Лондоне в сентябре 1983 года.

Никуда не деться от жесткого воздействия на людей любого – изма – от монархизма до национализма – с коммунизмом, либерализмом и консерватизмом между ними. Каждая – измовская тропинка упирается в конце концов в государственное насилие и циничную манипуляцию людьми. Власть и оппозиция, соревнующиеся в изощренности управления человеческой волей, – на любых уровнях – состоят не из виртуальных фигур, а из конкретных личностей. Театр на Таганке наглядно продемонстрировал возможности манипулирования людьми с обеих сторон «баррикады», властной и оппозиционной. И кто бы мог подумать, что, как заметил актер Владимир Качан, «когда-нибудь монолитный кулак “Таганки” сначала разожмется, а затем и вовсе распадется на ампутированные злым роком пальцы?»

Концом той «Таганки», подведением под ней черты, стали смерть Высоцкого, запрет спектаклей «Владимир Высоцкий» и «Борис Годунов», лондонская история со всеми ее ответвлениями. Все остальное – возвращение Любимова, развал театра – лишь отголоски, инерция, неизбежная, как и все инерционные процессы, о бессмысленности которых поначалу не догадываются.

Поразительное совпадение: та «Таганка» начиналась в 1964 году спектаклем «Добрый человек из Сезуана» и та «Таганка» (а на самом деле уже, конечно, не та) скончалась в 2011 году на скандальных гастролях в Праге после спектакля «Добрый человек из Сезуана». В финале обеих постановок (как не вспомнить!) актеры хором призывали к оптимизму: «Плохой финал заранее отброшен. Он должен, должен, должен быть хорошим!»

Говорят, что Театр на Таганке при создании успел в 1960-е годы проскочить в узкую щелку на глазах захлопывавшейся двери хрущевской оттепели, когда всё в той или иной степени свободное – и постепенно, и на заданной властями скорости – уже закрывалось и исчезало. Но как не вспомнить о печальном конце этого театра, когда не оттепель была на дворе, а глобальное идеологическое потепление под вывеской «Всё дозволено». И ничего, собственно, удивительного в развале «Таганки», полагаю, не было. МХАТ развалился – с немыслимым публичным скандалом. Театр имени Ермоловой… Да что там МХАТ и «Ермолова», страна развалилась!..

Глава восемнадцатая

Выход из «колхоза»

(начало)

Сначала Давид написал 16 ноября формальное заявление на имя Любимова:

«Прошу уволить по собственному желанию с 17 ноября 1999 г.».

Любимов 17 ноября сообщил Давиду через секретаря:

«Полагается подождать 10 дней».

По закону, правда, полагалось после подачи заявления отработать (а не «подождать») две недели, но это уже не имело никакого значения: на блокнотной странице Давид, словно солдат перед долгожданным «дембелем», принялся начиная с 16 ноября ставить цифры – 1, 2, 3, 4… Отсчитывая «положенные» десять дней (которые потрясли отечественный театральный мир…). И размашисто – «Жду!»

Внизу любимовского листочка слева за подписью директора-распорядителя Т. Т. Дзидзигури лаконичное «задание», адресованное С. И. Цыганковой:

«Прошу переговорить с г-ном Боровским Д. Л. для принятия окончательного решения, как это поручил Ю. П. Любимов. Срок до 06 декабря 1999 г.»

Цыганкова с Боровским переговорила, Давид, понятно, решения своего не отменил, и на его заявлении появилась резолюция:

«К моему глубокому сожалению, вынужден подписать печальный лист. С уважением,

твой Ю. Любимов.

P. S. Надеюсь может и передумаешь».

Боровский не передумал, но был вынужден адресовать Юрию Петровичу следующее послание:

«Директору и художественному руководителю

Театра на Таганке г-ну Любимову Ю. П.

Дорогой Юрий Петрович!

19 ноября на совещании директор-распорядитель сообщил собравшимся, что Боровский ушел из театра, обидевшись на вахтеров служебного входа.

Юрий Петрович, это несерьезно!

Я же с Вами договорился, что объяснять причину своего ухода письменно не буду.

А теперь – вынужден.

Вы, наверное, помните, что пригласили меня в 1967 году сделать с Вами “Живого”.

Нам ВСЕМ тогда был очень симпатичен Федор Кузькин: он осмелился покинуть колхоз, порядки и жизнь в котором ему стали несносны.

Это была первая моя работа с Вами в Вашем театре. Она заразила меня и заразила неизлечимо, и я, как булгаковский Максудов, понял: этот мир мой…

С тех пор прошло довольно много лет. Мы с Вами, Юрий Петрович, прожили счастливую (несмотря ни на что) в творческом партнерстве жизнь, и я Вам благодарен. Особенно за художественное доверие.

Но времена изменились. Мы изменились. Театр на Таганке изменился…

Десять лет перестройки (это слово Вы не любите) очень трудно дались и Вам, и театру. Но это объяснимо.

Последние же два года жизнь в нашем таганском колхозе так повернулась, что стала для меня неприемлемой.

Вы основатель этого “колхоза”, и спорить с Вами я не собираюсь. Тем более что не это самое главное. Главное – мы потеряли прежние понимание и доверие друг к другу.

Необычного здесь ничего нет.

К сожалению, так случается всегда.

Раньше или позже…

И я решил последовать примеру Кузькина – выйти из “колхоза” и попытаться обрабатывать свой частный огород.

Засим, всего Вам самого хорошего!

Дава Боровский.

26 ноября 1999 г.

P. S. Остается только удивляться, Юрий Петрович, что во времена жестокой советской диктатуры в Театре на Таганке Вы УТВЕРЖДАЛИ, что было совсем, совсем не просто, свободу, демократию и открытость, как в художественном, так и в житейском смысле.

Как это ни парадоксально (кто бы мог представить!), когда вокруг какая-никакая демократия и свобода, в нашем театре утвердилась авторитарность в худшем ее проявлении.

Извините, это не по мне (в оригинале зачеркнуто: «Это уже не мой мир». – А. Г.).

Д. Б.»

«Антиколхозное» письмо Боровского Любимову так и оставалось бы их личным делом. Юрий Петрович не собирался его обнародовать, мотивы ухода Боровского режиссера не красили, он даже труппе о содержании письма не поведал. Давид же и не собирался делать его предметом гласности. Прежде чем отправить письмо Любимову, Давид прочитал его по телефону нескольким друзьям. Впервые текст письма был опубликован еще при жизни Давида Львовича в книге Риммы Кречетовой «Трое», где автор в сноске сообщает: «Признаюсь, добывать это письмо мне пришлось путями тайными и окольными».

Давид Боровский действительно не собирался писать Юрию Петровичу. Они договорились – в кабинете Любимова – о том, что объяснять письменно причину своего ухода он не будет. Равно как и давать по этому поводу интервью. И данное слово Давид непременно бы сдержал, если бы не чудовищное по сути своей обвинение директора-распорядителя Тенгиза Дзидзигури, человека для театра случайного, поставленного на это место – по каким-то одной только ей, по всей вероятности, ведомым соображениям – Каталин Любимовой.

В интервью критику Наталье Казьминой, опубликованном в журнале «Театральная жизнь» № 1 за 2002 год, Юрий Любимов сказал: «Когда мы выпускали “Хроники” Шекспира, в “Независимой газете” появилась статья, где говорилось, что с “Таганки” бегут профессионалы. Вот, мол, и Давид Боровский уходит, напоследок обвинив Любимова в тирании. Тут же еще какой-то корреспондент в театр прибежал и говорит: “А че за скандал тут у вас был?” – “А вы че пришли?” – “Ну как же! Мне в редакции сказали: там скандал, а ты не идешь, беги скорей!” Ну что это за манера? Его интересует не автор, над которым мы размышляли, не премьера, а только скандал. При этом он даже не удосужился понять – какой. А это все ложь была. Журналист выдумал то, чего не знал. Он что, подслушивал под дверью, о чем мы с Давидом говорили? Давид, возмущенный, меня после этого спросил: “Что же мне делать после такой статьи?”».

Несколько смутили, признаться, две последние фразы относительно реакции Боровского на статью. И, смею предположить, смутили правильно, потому что в этом же интервью, опубликованном 28 февраля того же года в газете «Труд», обеих фраз уже не было.

Что (если еще раз прочитать письмо Давида Боровского Юрию Любимову) выдумал журналист «Независимой газеты» Павел Руднев касательно ухода Давида из театра? Он сочинил, во-первых, что заявление об уходе Боровский подал за несколько дней до Нового года, и, во-вторых, – фразу, которую Давид Львович будто бы употребил в заявлении об уходе, назвав ее «бьющими наотмашь словами»: «Вы всю жизнь боролись с тоталитаризмом, в результате построили его в собственном театре». Друзья – сверстники Любимова шутили над ним: он, дескать, столь мощно внедрялся в тему антисталинизма, что заразился – так случается с бактериологами – инфекцией тирании.

«В нашем театре утвердилась авторитарность в худшем ее проявлении» – это, наверное, даже посильнее «тирании», хотя авторитарность и тирания – «сестры» (да и тоталитаризм – их «брат»…) И с чего бы в таком случае возмущаться Давиду, о чем сообщил в интервью Любимов. А Давид и не возмущался. Потому-то эти фразы из повторной публикации интервью исчезли. Любимов, между тем, стал и директором, и художественным руководителем, и все документы касательно театра выходили только за его подписью. Осмелюсь предположить, что уход Боровского позволил Юрию Петровичу с облегчением выдохнуть. Давид Львович все же был для него – подсознательно – «сдерживающим мудрецом».

Юрий Петрович постоянно – по поводу или без оного – говорил о своей независимости. Давид ни разу об этом не сказал, но он был истинно независимым человеком. Он не входил в зависимость от чего-то и от кого-то. Существует метафора, связанная с выходом евреев из Египта, выводом их Моисеем из рабства, благодаря чему они стали свободными людьми. Давид Боровский еще в юношеском возрасте сам себя «вывел из Египта» и никогда «туда» не возвращался.

«Таганка» – последний «свой» театральный дом Давида Боровского. Страдал ли он, уйдя – по своей, заметил бы, воле, но – вынужденно, – из театра, в котором творил два с лишним десятилетия? «Нет», – считает его сын Александр, называя послетаганковское время «счастливейшим» для отца: «Он был свободным художником. Может, конечно, кривил душой, не хотел никого расстраивать. Но, скорее всего, это было искренне. К тому времени театр очень изменился – это уж я точно могу сказать».

Давид не кривил душой, ушел достойно, дверью не хлопая, без «битья посуды», осознавая невозможность возвращения в разрушенный дом. Многим казалось, что Боровский, покинув «Таганку», «долго еще будет находиться в состоянии естественного шока». Ничего подобного. Ушел, и все выглядело – внешне, конечно, – так, будто никогда прежде его на «Таганке» не было. Первое время ему предлагали что-то там сделать, Давид отказывался, и никто не замечал за ним желания вернуться обратно. Его последней работой стал спектакль «Шарашка».

Через день после передачи Любимову письма Давид 28-го ноября улетел в Италию: Рим – Кальяри (Сардиния) – Брешиа – Милан. Работали с Додиным, оперные дела.

5 декабря Боровский вернулся в Москву, а 13-го вместе с Мариной и Галиными отправился в Нью-Йорк, откуда Боровские вылетели в Бостон в гости к Лине и Андрею Варпаховским, побывали вместе с ними в Канаде, на обратном пути в Москву остановились на несколько дней в Нью-Йорке у Черняховских. Эта двухнедельная поездка накануне 2000 года стала для Давида «медовым месяцем» освобождения от «Таганки».

Со стороны казалось, что Боровский, как зафиксировала в своих наблюдениях Римма Кречетова, «испытывал облегчение, освободившись от служебного долга», переставшего совпадать с творческой потребностью. Но рубец на сердце – Александр Боровский называет его «мощным» – Давид получил.

Время после ухода с «Таганки» Давид называл «самым счастливым в жизни». «Хочу, – говорил, – делаю, не хочу – не делаю. Морально стало лучше. Устал от тоталитаризма. Да и для книг времени больше стало…» К тому же для переживаний времени не было: захлестнула интереснейшая работа.

Появилась возможность больше ездить по миру. Давид вспоминал, к примеру, поездку в Польшу в январе 2005 года, где они побывали со Львом Додиным со спектаклем МДТ «Дядя Ваня» и были в гостях у Анджея Вайды. «Дом, домик, садик, три кота и две собаки, – записал Давид. – На стенах сабли и много Наполеонов. Вспоминали “Гамлета” с Высоцким во время гастролей “Таганки” в Польше. У жены Вайды Кристины Захватович, сценографа, прическа моей мамы. Оттого и похожа. И ростом тоже…

Побывали в Вавеле. Замок XVI века. Сильный ветер. Мокрый, колючий снег. По дороге заглянули в кафе “Вишневый сад” – зашли согреться хербатой. Крепким, 45 градусов, ликером на травах. На маленьком столике, покрытом белой кружевной салфеткой, фотография – Высоцкий и Демидова в таганском “Вишневом саде”.

Поездка в Аушвиц-Биркенау…»

Объездили с Мариной всю Канаду. Побывали на Ниагарском водопаде («На Ниагару! Бля!..»). Навестили в Торонто Диму Клотца («Дима постарел») с женой Верой в окружении внучек, на обратном пути домой – Черняховских в Нью-Йорке.

Выход из «колхоза» и сопровождавшее этот выход заявление об уходе события вовсе не случайные. И не только «последние два года», о которых пишет Давид, сделали для него жизнь в таганковском «колхозе» невыносимой. Зародилось все гораздо раньше.

Вениамин Смехов называет Давида Боровского «художником, без которого “Таганка” не стала бы такой “Таганкой”». Боровский на переезд из Киева в Москву согласился по одной только причине: ему показалось (да и не показалось даже – он был в этом убежден), что в театре этом вообще нет и не может быть закулисных игр, а есть только одна игра – на сцене. Наверное, он не замечал (или не хотел замечать такие мелочи), что во внутренней жизни Театра на Таганке происходили все же столкновения характеров, приводившие к вспышкам, пусть и краткосрочным, симпатий и антипатий, с элементами интриг – куда без них в театральном коллективе? Но возникший союз Любимова с Боровским, возникший по инициативе Юрия Петровича и почти сразу же принятый Давидом Львовичем, был защищен от всех проявлений интриг, реальных и потенциальных – с первых же дней крепкой стеной единотворчества. Стена рухнула. В письме Боровского об этом сказано просто: «Мы потеряли прежнее понимание и доверие друг к другу».

В одном из блокнотов Давида Боровского (еще за 1998 год) можно обнаружить «крик души», плавно переместившийся, пусть только тезисно, в письмо Любимову.

«Исторический парадокс, – записал Давид. – Во времена тоталитарного режима был театр открытой демократии и можно сказать – веселой. Дружеским отношением всех служб. Это вполне отвечало характеру поведения Любимова. Угарный азарт, кураж и успех – как награда за “вольность”, за убеждения, за, наконец, свободу.

Внутри тоталитарной системы Любимов противопоставил подлинный дух свободы и раскрепощенность, и эта атмосфера решительно влияла на сам процесс сотрудничества разных характеров и психологий. Атмосфера способствовала творчеству, сочинительству, изобретательству. И этот дух веселой свободы передавался зрительному залу.

Если театр и достиг чего-то, так только благодаря этой атмосфере.

Сейчас в театре – прямое президентское правление.

Сейчас все переменилось. До гротеска, но, увы, не смешного.

Вне театра демократия, свобода, отсутствие цензуры, отсутствие КПСС, отсутствие горкома, райкома – представить это было невозможно.

После возвращения Любимова в театре установился абсолютно авторитарный режим. Это, по сути, и привело к расколу. Один Губенко ничего не смог бы сделать. Любимова оставили больше тридцати артистов и почти все его ученики, пришедшие из Вахтанговского училища, за исключением одной Маши Полицеймако.

Мог бы основатель задуматься…

Авторитаризм до смешного (хотя смеяться, право, не хочется). Основатель при любом удобном случае объявляет себя хозяином и автором театра. “Я это сделал!” “Я это буду решать!” Я! Я! Я!.. Мне! Мне! Мне!.. Я – мне, мне – Я! Потерял обаяние, уважение…

Театральное искусство состоит из многих Я. А в результате – МЫ.

Иногда можно слышать режиссера: «Авторский театр!

Что это значит?

Мейерхольд заявлял себя как автор спектакля. Сейчас, читая афиши Мейерхольдовского театра, нельзя не понимать, что такое утверждение отдает неловкостью. Но это можно списать на время – Мейерхольд и назвал театр своим именем.

Режиссер может считать себя автором спектакля только в таком случае, если он написал пьесу (текст придумал), построил пространство, декорации, сочинил музыку и сам исполнил. То есть случай Чарли Чаплина. Да и то – без оператора фильм существовать не может.

Иногда его, Любимова, жалеют – старый – и прощают. И боятся. Особенно молодые и новые сотрудники.

Когда основатель проявляет полное безразличие к артистам… Да никакой творческой жизни без будущего!..

Накапливается негодование огромной силы. Да тут еще Катя установила хамскую экспансию.

В кабинете сидит жесткосердечный, корыстолюбивый хам, а у дверей старается торговать его именем его мадам, ненавидящая и этот театр, и эту страну, и этих людей. Вы, дескать, Юрий – гений, а все – дерьмо. Раскрепощенная до вульгарности, изъясняющаяся только матом. Наглая и мстительная. Мат в ее исполнении – везде. Густой мат. Оскорбляет не только артистов и персонал, но и Ю. П. – тоже! (“Вы мудак, Юрий!”, “Вас, Юрий, объ…вают!..”) Ю. П. терпит. На хамство отвечает строгим взглядом, набычившись. Он и дома-то ее остановить не мог, а уж в театре – тем более.

Кто-то назвал Любимова сосудом. Сосуд этот должен наполнять хоровод людей. Если хоровод отсутствует, сосуд пуст.

Всё! Уже нет никакой выдержки. Злобное тупое хамство. Любимов пришел на первую световую репетицию. Мы с ребятами целый день строили, подгоняли, пристраивали к этой такой неудобной для нас сцене. Пришел раздраженный чем-то и сразу обосрал всё и всех.

“Ну что, ну, оголили конструкцию, – сказал. – Подумаешь, на Западе этим не удивишь. А это что? А… Лестничная клетка. Ну, это ничего”. А раздражение, хамство и наглость в каждой реплике. И так – два часа. На следующий день – все так же. И монтировщики, и осветители делают только, чтобы перестал орать, оскорблять, унижать.

Что это за работа?! И вот я не выдержал. Со стороны это может показаться мелочью. Хотя известно, что капля переполняет чашу терпения.

Вот эта капля. И так мое терпение – в Книгу рекордов Гиннесса…

Луч света из двери разрезает пространство и доходит до кресла, в котором сидит Порфирий… Свет задевает комод старухи. Любимов кричит – отодвиньте комод! Я ему говорю: комод установил я. Мне так нужно для композиции двух-трех предметов в данном пространстве. И потом, это же хорошо, что свет задевает предмет старухи и лицо, и фигуру следователя – это даже острее… Но злоба так переполняет “маэстро”, что он уже не в состоянии соображать. Кричит: убрать комод… отодвинуть… Ну, типа того, что, мол, кто тут хозяин, кто главный!»

Когда всё в театре изменилось, когда процесс накопления противоречий во взаимоотношениях между режиссером и художником стал приближаться к критической отметке, точке невозврата, не могло не измениться и отношение Давида Боровского к этому дому. Любимов и Боровский, умевшие не только слушать один другого, но и слышать, мгновенно, благодаря отменному чувству юмора, которым обладали оба, расправлявшиеся с шероховатостями, возникавшими при обсуждении творческих вопросов из-за недопонимания, всегда на первом этапе сотрудничества разговаривали прямо, глядя в глаза друг другу.

Разница в возрасте (17 лет) их не смущала. Наоборот, помогала подпитывать другу друга своими знаниями и умениями. Объединяла Любимова и Боровского поразительная работоспособность. И – совершенно нормальное, естественное для понимающих друг друга людей отношение к юмору. Как-то сидели в театре в перерыве между репетициями, чесали языками. Все шутили. И внештатные режиссеры Театра на Таганке. Любимов был в ударе. Говорил не переставая. Все внимание – ему.

Вошел Боровский. Юрий Петрович, получая удовольствие от возникшей ситуации, говорит ему: «Смотри, ребе, вот я сижу, как Иисус в окружении своих апостолов. Как считаешь, чего не хватает?»

Давид, мгновенно оценив расположение действующих лиц, не задумываясь, отвечает: «Хорошо бы, чтобы вот эти двое встали за вашей спиной, сложили руки перед собой и, как и положено у евреев, все время качались бы, восторженно цокая языками и восхищенно причмокивая…» Любимов хохотал вместе со всеми.

После пятилетнего отсутствия Любимова в театре Давиду запомнилось сильно возросшее чувство уверенности Юрия Петровича в себе.

«Им, – говорил Боровский о репетициях «Бориса Годунова», – владела уверенность – создается ШЕДЕВР! И это должно быть зафиксировано, записано для истории театра. “Вот у Мейерхольда, – рассуждал Любимов, – да и вообще ни у кого не получалось… А ‘Борис’ – это Шекспир…” Ю. П. заражали (лесть и все в таком роде) Катя и Юлия Добровольская (филолог-переводчик). Они задумали издать за рубежом книгу: Ю. П. ставит “Бориса”…»

Все репетиции – под диктофон. Любимов настолько привык к диктофону, что даже в мастерскую к Давиду стал приходить с ним (Боровский тогда старался придумать «Театральный роман»). Приходил, садился и сразу включал… Однажды бросил Давиду: «Мое мнение узнаешь по записи». У Давида было такое выражение лица, что Юрий Петрович на это выражение ответил: «Да, да! Я так сейчас работаю!»

«Последние лет десять – продолжал Боровский – Ю. П. стало отказывать его главное качество – СЛУШАТЬ – действительно, качество, благодаря которому Ю. П. стал Любимовым. Но последнее время, а точнее – с 80-х, он уже “слушал” меньше, стал перебивать и говорить сам. Ну, а после жизни на Западе и по возвращении слушать перестал совсем! Чужое мнение ему уже неинтересно!»

Весьма, на мой взгляд, существенное различие между ними (Любимов был, вне всяких сомнений, выдающимся режиссером, но – не создателем направления в театральной жизни, а художник Боровский, и тоже вне всяких сомнений, выдающийся, – создатель нового направления в сценографическом искусстве, разрабатываемого по сей день) на процессе совместной работы не сказывалось.

И даже когда в театре все изменилось, Боровский ушел не сразу – терпел, словно надеясь на такие перемены, которые позволили бы ему остаться, но понимая при этом, даже не чувствуя, а понимая бессмысленность надежд. Он все же засиделся в «колхозе». Боровского, как никого другого коснулись «тектонические» сдвиги: постепенно театр стал жить сам по себе, Любимов – сам по себе. С момента невозвращения Юрия Петровича из Лондона, с сентября 1983 года, происходило превращение «Таганки» в безнадежно больной, неизлечимый, к сожалению, организм.

Первым признаком предстоящего ухода, о котором Давид никому (даже дома) попервоначалу не говорил, стал, несомненно, постепенный перенос Боровским своих бебехов из мастерской в театре в мастерскую, располагавшуюся по соседству, которую он именовал «уличной». Когда его спрашивали о причине перемещения, он, уже тогда зная – для себя, – что не вернется, уйдет, ссылался на предстоявший в Театре на Таганке ремонт и свою привычку готовиться к таким событиям заранее.

Боровский, надо сказать, ни при каких обстоятельствах, возникавших на «Таганке» (речь, разумеется, не о мелочах, о которых никто и не помнит, а о крупных коллизиях), не занимал сторону противников Любимова. Более того, он всегда заступался за Любимова.

Жюрайтис в «Правде» не назвал Боровского среди «гонителей» творчества Пушкина и Чайковского и губителей «Пиковой дамы», но Давид немедленно выступил в защиту Любимова, Рождественского и Шнитке, отправив главному редактору газеты обстоятельное письмо. Пусть оно не было опубликовано, но стало публичным, поскольку все мало-мальски причастные к культуре и искусству люди были осведомлены о его содержании – пощечине истинным гонителям творчества.

После прихода на «Таганку» Анатолия Эфроса, с которым у Давида были прекрасные отношения – и творческие, и личные – Боровский, как уже говорилось, первым покинул театр, шагом этим обозначив свое отношение к происходившему и выразив поддержку Любимову.

В дни раскола в труппе, когда бóльшая группа заметных артистов (среди них были и Губенко с Филатовым, с которыми Давид дружил) выступила против Любимова, заняла (фактически приступом!) новое здание театра, – Боровский остался с Любимовым…

Давид, у которого не было малейших иллюзий относительно незавидного будущего «Таганки» (в чудеса он не верил), предлагал Любимову (и предлагать он это начал еще до возвращения Юрия Петровича) приступить к творческому строительству нового театра «с нуля», убрать из его названия слово «Таганка» – время, по мнению Боровского, заставило сделать это, – никогда не прикрываться прежним именем, но сохранить при этом таганскую легенду незапятнанной и важнейшие традиции театра, годами проверенные. Боровский стал даже придумывать соответствовавший бы духу расставания с прошлым спектакль-ритуал с торжественной церемонией переименования, проведением границы, отделившей бы новый театр от старого. Любимов, видевший в названии десятилетиями раскрученный «бренд», отнесся к этому предложению как к шутке.

Идея Давида «начать с нуля», поблагодарив ту «Таганку» за все сделанное, за удивительную цепь из спектаклей, отразивших историю общества («Что делать?», «Мать», «Десять дней, которые потрясли мир», «Мастер и Маргарита», «Дом на набережной», «А зори здесь тихие…», «Деревянные кони»), закрыть старый театр, придумать новое название и приступить к работе в театре новом, не оставив ни одной вериги от театра прежнего, была своевременной во всех отношениях.

Старая «Таганка» умерла, а если и не умерла еще, то из последних сил дышала на ладан с перспективой кончины в ближайшее время.

Полностью менялась система взаимоотношений между государством и театром, и «Таганка», существовавшая, как ни крути, по разрешению советской власти, с ее ведома, в новую систему никак не вписывалась.

Советский Союз распался. Все теперь было можно, все разрешено, и «фигами в кармане», эзоповым языком в наступившую эпоху почти тотальной вседозволенности в театр не заманить.

Боровский, по причине того, что он всегда, без исключений, был свободен в том, что делал, раньше других осознал необходимость радикальных перемен. Случись тогда так, что Давиду удалось бы привлечь на свою сторону Любимова и артистов, весьма скептически отреагировавших на эту идею, Театр на Таганке избежал бы нахлынувших на него невзгод и жизненный путь свой завершил бы иначе.

Начать с нуля Боровский собирался новым, разумеется, спектаклем – «Плач по Венедикту Ерофееву» (было у художника еще одно рабочее название – «Благовествование от Венедикта», также – «Страсти по Венедикту»).

В главной роли он видел только Ивана Бортника. И написал – «под Бортника» – несколько первых страниц сценария постановки-композиции по ерофеевским произведениям. Задал тон спектакля, определил, можно сказать, его принципы. И фигурку главного героя – для макета – сделал «под Бортника». Сделал Давид и сам макет, который, случись спектакль, занял бы достойное место среди лучших работ Боровского.

Но работа эта, для Давида выстраданная, понимания в театре не нашла. Прежде всего у Любимова, который такую литературу не принимал по одной простой причине – он ее не понимал, а потому убедить его Давиду, которому творчество Ерофеева было близко, не удалось. Раньше, быть может, убедил бы, как настоял в свое время на трифоновском «Обмене». Сейчас – не получилось.

Ко времени возможной постановки «Плача по Венедикту Ерофееву» Юрий Петрович и Давид Львович перестали разговаривать о спектакле так, как делали это прежде, обсуждая каждый шаг артистов, каждую запятую в инсценировке, каждую деталь на сцене. Давид страдал от такого подхода. Любимов же жаловался Римме Кречетовой: «Он ничего не обсуждает, приносит макет: или так, или никак». А что можно было обсуждать, если Юрий Петрович отринул предложение Давида об этой постановке фактически сразу?

Боровский, не найдя понимания у Любимова, так и оставшегося к Ерофееву равнодушным и спектакль фактически отвергнувшего, макет из кабинета режиссера унес в мастерскую, этот жест остался Юрием Петровичем будто бы незамеченным (во всяком случае, он ни разу не поинтересовался, а где же макет?), словно и не было у него никакого макета.

Когда что-то не имело никакого значения, Давид не вступал в конфликты, но когда это было принципиально, он отстаивал свое решение до конца. Было много того, чего он не принимал и оставался верен своим убеждениям. Безмолвный перенос макета в мастерскую – жесткость Боровского. Серьезный шаг на пути ухода из «колхоза». Процесс накопления «шагов» продолжался.

Давид очень хотел поставить «Страсти…» в МДТ, в главной роли видел (как в таганковские времена видел Бортника) Сергея Курышева (в блокноте записи: «Курышев очень хороший Веня», «Курышев очень, очень хорош!..»), Фанни Каплан, он полагал, могла бы сыграть Ксения Раппопорт, первого «Лжедимитрия» – Завьялов, второго «Лжедимитрия» – Власов…

Боровский делил первые 30 лет существования Театра на Таганке на три десятилетия. Плюс-минус год-два в каждом. «С отчетливыми моментами перелома от одного к другому», – говорил он.

Первый случился в 1975 году. В театре тогда делали спектакль «Пристегните ремни», который Давид называл «странным для “Таганки”». Боровский видел, что Любимов сильно изменился, и полагал, что режиссер «испытывал дикое давление извне. Сверху или нет – не знаю, но какое-то постороннее».

В это самое время зачастил в театр «обаятельнейший» (характеристика Боровского) Василий Романович Ситников. Просто так такие граждане, как Ситников, человек из КГБ, высокопоставленный чин этой организации, часто захаживать в театр не станут. В свое время он был в «конторе» заместителем руководителя отдела активных мероприятий за рубежом, который простенько называли «отделом дезинформации», а потом трудился «под крышей» – сначала в должности заместителя директора Института США и Канады, а затем – заместителя председателя Всесоюзного агентства по охране авторских прав (ВААП), занимавшимся вопросами «экспорта (!) советской музыки (существовала и такая сфера деятельности в КГБ…). На «Таганке» его за глаза называли «Васромом».

С какой целью Ситников зачастил на «Таганку», никто в театре (кроме, стоит предположить, Любимова) не ведал.

«Это, – рассказывал Боровский, – совпало с нашей работой над “проектом”, как теперь говорят, постановки в “Ла Скала” оперы Луиджи Ноно “Под солнцем яростным любви”. Любимов впервые для себя должен был ставить оперу и впервые – не на сцене Театра на Таганке. В те времена Любимов очень серьезно готовился. Не только к будущему своему опусу, а ежедневно, к любой репетиции. Режим тех лет вспоминается с ужасом и с радостью. С ужасом, потому что с утра до ночи в театре. И с радостью, потому что всё – в радость. Это был режим на износ. После репетиции наговаривался план завтрашнего дня, притом наговаривался по результатам прошедшего: этот кусок не получился, этот вроде бы сделан, а завтра-то, завтра – труднейший из кусков. Расходились совершенно опустошенные. Кроме того, Любимов смотрел каждый спектакль, а утром приезжал раньше всех и до ночи – в театре. Выносливость уникальная. К тому это все говорю, что знал я его хорошо. Каждый день с ним общался подолгу, не только когда мы работали, но и когда он занимался хозяйством или организационными делами. Кто бы мог подумать, что прежде он был только актером. Настоящий хозяин в театре. Все знал, все помнил. Обращал внимание на самые мелкие мелочи. Если в фойе, допустим, обычно стояло в ряд пять стульев, а тут вдруг четыре – поднимал шум. До всего было дело. Я это сразу отметил. Ведь я служил у Бориса Александровича Львова-Анохина. Тот всегда приходил очень тихо, никто никогда не знал, в театре он или нет. А этот – с шумом, гамом: пришел хозяин. Счастливое было время. Невероятная заслуга Любимова в том, что он создал на Таганке “режим” полной свободы. Это была свобода на грани хулиганства. А хулиганство всегда против порядка, против догмы. Главное, отсутствие зажатости у артистов, а раскрепощенный человек в искусстве – это все. Особенно в такой командной игре, как театр, где оплошность одного влияет на всех. Кстати, Любимову нравилось сравнение театра с командной игрой. Он любил повторять Николая Робертовича Эрдмана: “Главное в театре – это компания”.

И на самом деле, то, что каждый себя забывал ради общего, давало смысл всему. Кризисные ситуации, возникавшие из-за конфликтов с чиновниками, конечно, осложняли работу, но с другой стороны еще больше соединяли всех. Даже запрет “Кузькина” и “Берегите ваши лица” не сбил куража внутри театра: он ведь сам себя на такую жизнь изначально обрек».

Боровский не мог не обратить внимание на то, что во время работы над «Пристегните ремни» у Любимова странно изменился стиль поведения. Изменился резко. Давид вспоминал, что начались скандалы и возникала нетерпимость по любому поводу. А за десять лет в театре уже сложилась особенная атмосфера. По ту сторону рампы, на подмостках были остроумные люди. Личности. И они продолжали репетировать как обычно. Но теперь любую остроту над качеством текста Любимов принимал на свой счет (в «Пристегните ремни» он был соавтором Григория Бакланова). Психовал. Начал терять иронию по отношению к себе.

«А ведь прежде, – говорил Давид, – это был человек с чувством юмора, всегда способствовавший его проявлению. В этом смысле он был подлинным вахтанговцем, понимал, если в театре отсутствует “веселость”, то ничего живого получиться не может. За десять лет актеры привыкли к тому, что Любимову можно очень колко ответить. И когда кого-то он унизит, или нагрубит, или высмеет, они его лихо ставили на место. Он иногда среагирует, ответит, если удачный ответ придет в голову, если нет, – отвечал на следующий день. Этот естественный для “Таганки” свободный стиль репетиций держался как раз на любви и уважении к Главному, скорее всего на уважении. Он же подарил им успех, да еще успех особенный: они работают в таком театре! Но вот с Главным стало что-то происходить. Каждый день у него уже настоящие скандалы с артистами. Они видят, он какой-то другой, и перешли на самый распространенный тип отношений: “Ну, где мне встать? Ладно, встану, скажу. Крикнуть? Хорошо, крикну”. От этой их подчеркнутой покорности он злился еще больше».

После репетиций Любимов часто говорил Давиду: «Поедем ко мне, пообедаем, в машине поговорим». То есть работал запойно, даже во время перерыва. И Давид с ним ездил («Люся Целиковская, – вспоминал, – замечательно его “обедала”: вкуснота и разносолы!»).

«И вот как-то во время работы над “Ремнями”, в перерыв, – рассказывал Давид Львович, – мы приезжаем. Юрий Петрович ест автоматически, весь в театре. И вдруг говорит. “Мне нужно, чтобы ты изобразил оптимистический финал, связанный с Днем Победы”. Такого от Любимова я еще не слышал, и услышать не предполагал никогда. Я уже восемь лет знал его, как художник может знать режиссера, общаясь с ним ежедневно. Я знал, какая ему живопись нравится, какое кино, какие балеты, что он читает, знал все его вкусы. Мы произнесли за это время миллионы слов. И вдруг! Я ем, делаю вид, что это будто бы шутка: “Юрий Петрович, и вы…”

Тут он сорвался: “Если тебя просит Варпаховский, ты ему делаешь! Теперь я тебя прошу. Мне нужно”. И ничего не объясняет: зачем, почему. Я сказал: “Что я от вас слышу?” Он еще больше вспылил. Назад в театр мы ехали молча. Это как обвал. Потому что образ Любимова для меня был чист и ясен. Он мне этим нравился. И вдруг что-то не сошлось, не соответствовало тому, чем он, как мне казалось, был на самом деле. Я почувствовал, что-то происходит. Стал думать, что прежнее понимание дало трещину. Те, кто делают театр (или кино), делают его вместе. Это такое партнерство, в котором трудно определить дозировку участия каждого. Все сливается, иголки нельзя всунуть. И чем лучше результат, тем невозможней разглядеть, кто что сделал.

У Любимова есть замечательное качество, – он становится партнером художника, его коллегой. В отличие, допустим, от Олега Ефремова, который (как считал Сергей Бархин, и я с ним согласен) всегда чуть подозревал, что художники свои “дела” какие-то делают. Им, мол, наплевать на пьесу, на режиссера, они выступают самостоятельно и все чего-то хитрят… С Любимовым было чисто: это твой компаньон, партнер, заступник, защитник. Он изначально понимал, что такое форма, организация пространства. В чьих руках находится вся эта дыра сценическая… В руках любого художника. Но даже при самом абсолютном понимании в какой-то момент неизбежно наступает новый этап в отношениях. Особенно если работа успешная. Успех – это вялотекущая гангрена. Я это знал из разговоров с коллегами, из книжек. Каким великолепным было сотрудничество Эйзенштейна и Тиссе, но чем оно кончилось? Я отдавал себе отчет, что раньше или позже, но всякой идиллии наступает конец. Длительность любого романа заранее предсказать невозможно. Но зависит это от человеческих характеров не в последнюю очередь. Одни очень обидчивы, другие на обиды смотрят условно, как на неизбежность. Да, я обижался, конечно. Но – не показывал. Как мог. В театре обижают и обижаются каждый день. Это такая контора. Если человек слишком обидчивый, ему в театре вообще работать не надо. Вот тогда за обедом на кухне я и подумал: значит, все. И так счастливое время длилось долго, почти десять лет…

Репетиции шли к концу, финал был как в пьесе, дополнительных хеппи-эндов, на мой взгляд, не требовалось. Я два-три дня посопротивлялся. Нет, Любимов непреклонен. Нужно и все. И загадочно: “Ты ничего не понимаешь!” Дескать, ты занимаешься черт-те чем, а я-то знаю, что надо, чтобы все мы могли продолжать тут жить и работать. Видно, такие сферы тут были причастны. Ну, я “что-то” придумал: как-никак четыре года занимался правительственными концертами на Украине. Это “что-то” сделали. И все это было фальшиво… Потом многие проблемы внутри театра как-то сгладились, но “Таганка” становилась другой. Переменилась сама интонация театра. Когда он создавался Любимовым, она была совершенно иной: честность, доброта, сострадание – прежде всего. По Пушкину: “и жалость к падшим призывал” (У Пушкина: «и милость к падшим призывал». – А. Г.)».

Спектакли Любимова противостояли фальши и лжи, изничтожали бюрократическую чиновную тупость. Но при всем этом больше всего они были добрыми. Неспроста первый спектакль назывался «Добрый человек из Сезуана». В этом был манифест. Люди в то время постоянно наталкивались на инструкции, их всюду учили, какими они должны быть. Здесь же их никто не учил, но они ощущали волны сострадания к себе.

«Я, – говорил Давид, – не помню свои чувства, когда увидел даже не театр еще, а дипломный студенческий спектакль. Любимов убрал все «украшения», снял все притворство, всю демагогию, расчистил человеческое поле. А потом, начиная с Гоголя, и особенно с “Преступления и наказания” Достоевского, появилось морализаторство, желание поучать. Десятилетие “Доброго человека из Сезуана” закончилось. Оно закончилось “Деревянными конями” Федора Абрамова. Это была одна из лучших работ театра и последний спектакль, в котором Любимов настаивал на Милосердии».

Тандем Юрия Петровича и Давида Львовича – счастье и слава Театра на Таганке. «Восторженные зрители “Таганки”» (определение Алексея Бартошевича) воспринимали Любимова и Боровского как единое целое, как союз единомышленников, театральных людей и просто личностей. Бартошевич уверен, что у Любимова не было чувства ревности к Боровскому: «У них был настоящий союз. Я говорил, что образ Гамлета создал Боровский, но концепцию спектакля придумали они вместе. Так же было и в “Доме на набережной”, где лифтовые клетки имели также образ тюрьмы».

Перефразируя известное высказывание о власти и характеризуя годы работы с Любимовым, Давид говорил: «Доверие раскрепощает. Абсолютное доверие раскрепощает абсолютно». И добавлял при этом: «обоюдное уважение», «никакой фальши», «никаких обид, ни-ка-ких!» Доверие абсолютное, разумеется, то самое, что раскрепощает абсолютно, творило чудеса, продолжалось двадцать почти лет, что, как говорил Боровский, «для театра живого – с избытком».

Гераклитовский закон природы («все течет, все меняется») за два десятка лет взаимоотношений Любимова и Боровского набрал такие крутые обороты, что новостью разрыв не стал.

«Лимит доверия, художественного и человеческого, увы, не бесконечен, – говорил Давид и философски пояснял: – Доверие – как основной созидательный продукт имеет “срок годности”».

Совершенная неправда – утверждения о том, что Давид Львович и «ревнивый» Юрий Петрович поссорились и разошлись по причине того, что Любимов перестал разрешать Боровскому работать не только с ним. Это Каталин Любимова, не знакомая даже с основами театрального производства и установившая в театре свою тиранию, посчитала, что Боровский не успевает совмещать работу в Театре на Таганке с работой над другими проектами в России и на Западе. Раньше художник, с которым Юрий Петрович сделал подавляющее большинство своих работ на «Таганке» и за границей, успевал, а теперь вдруг успевать перестал…

Это Юрий Петрович после возвращения из-за границы успевать перестал. Работа по западным контрактам стала отнимать у него практически все время, на «Таганку» его не оставалось. «Подростка» таганковцы репетировали самостоятельно (Любимов привычно был в отъезде, у него там – контракты), – по видеозаписям хельсинкского спектакля. Финны отдали ему декорации, и он ими воспользовался.

«Репетиции “Подростка”, – рассказывает Римма Кречетова, – вяло текли где-то в недрах театра, будто хроническая болезнь. Менялись актеры, менялись те, кто ими руководил. Казалось, “Подросток” не закончится никогда. В нем не было вроде бы смысла, зато явно проглядывала простая расточительность: не пропадать же добру.

Любимов при всей своей стихийности, импульсивности переходов от добродушия к раздражению (вот только что улыбался бесхитростно, и вдруг “страшные” глаза, злая ирония, преувеличенно-театральная агрессивность), отличается железной хозяйской хваткой.

Актеры, так долго ждавшие возвращения Мастера, не могли не испытывать разочарования. Мастер предложил им репетировать без него… копируя (!) мизансцены с видеокассеты хельсинкского спектакля. Эту видеокассету смотрели иногда даже в буфете, обсуждая детали между двумя ложками супа. Такого на «Таганке» не было (просто не могло быть) никогда прежде».

Любимов с легкостью руководил театром – почти полтора года – по телефону.

Давид видел, как неприятно было Любимову, когда художник делал спектакли с Эфросом. Любимов ревновал. Многие режиссеры (если не все) в подобных ситуациях – ревнивцы. Александр Таиров, например, предлагал художнику в письменном виде обещать, что не будет работать «на стороне».

В Театре на Таганке ревнивое отношение Любимова к Боровскому, отдавшему, как сформулировал Вениамин Смехов, «душу и дар свой прежде всего Любимову, и только ему» (не только на «Таганке», но и за рубежом), угнетало многих. Сделанное Боровским, остававшимся независимым и цепью себя к «Таганке» не приковывавшим, на стороне – у Ефремова, Эфроса, Додина, в Киеве – Любимов называл «халтурой».

По всей вероятности, отсюда, из этого определения, вне зависимости от сотворенного и пошла знаменитая давидовская реплика: «Вот когда мы с Любимовым халтурили в опере…» (Ведь на стороне же…)

А когда во Флоренции ставили оперу Верди «Аттила», Боровский называл приехавших в тот – его любимый! – итальянский город постановщиков (себя и Додина в том числе) «тремя театральными жуликами». Он писал тогда Варпаховским в Америку:

«Дорогие Варпахи!

Собрались три театральных жулика во Флоренции. Заделать по заказу оперу Верди “Аттила”.

Сидели три дня, не выходя из театра (еда, сон) и отвалили до июня…

Вечером вылетел в Сицилию, там жулья навалом…

Им давай театр Додина. А нам-то что? Давай так давай. Смотрели два театра (еда, сон).

Утром – 5 утр. лечу в Россию.

Спасибо за связь.

Цалую Ваш Д.»

Давид, веселя друзей фразами «Когда мы с Любимовым халтурили в опере» и «три театральных жулика», демонстрировал присущий ему высокий уровень самоиронии. На самом же деле Боровский «халтуру» как явление ненавидел. Ненавидел, как цеховой мастер, всегда отвечавший – в традициях знающих себе цену мастеровых – за свое имя, за короткую подпись под каждой работой – всего лишь первой буквой фамилии с точкой: «Б.».

Вот, кстати говоря, один из примеров того, как вдруг возникали работы «на стороне». Сергей Юрский, замышляя «Игроков-ХХI» (будущую труппу он назвал «АРТель АРТистов»), был убежден в том, что категорически нельзя было допускать никаких символов, никакой мистики, которую, как он говорил, «нередко подпускают к Гоголю».

«Павильон, – делился Юрский своим видением спектакля, – номер в гостинице. Юг, берег моря, лето, очень светло. Но вместе с тем это должен быть Театр. На этот НОМЕР должно ХОТЕТЬСЯ смотреть два с половиной часа. А костюмы? Наши, современные, но ведь не просто же – как будто с улицы – на сцену вышли. Так в чем же фокус? Не знаю!»

«Незнание» отправило Юрского к Боровскому. Сергей Юрьевич боялся, что Давид откажет – слишком, мол, простая для него задача, слишком скучный реализм. А потому поехал к Боровскому вместе с Леонидом Филатовым. «С Леней, – рассказывал Юрский, – мы нанесли визит фантастическому художнику, невероятными решениями сцены которого я восхищался неоднократно. Несколько раз я предлагал ему сотрудничество, но все как-то сроки не совпадали».

Давид, предчувствуя возможность пожить АРТельной жизнью («Артель, – записал он, – первый слог арт (art)»), не только согласился, но и за короткий отрезок времени сделал «изумительный», по определению Юрского, макет, от которого глаз не оторвать. Поразительно точное, как, впрочем, и всегда у Боровского, которому понравилась идея Юрского перенести «Игроков» в наше время, решение сцены. «Счастливым» режиссера сделали балконная дверь, душ вместе с сортиром, выгороженный фанерным закутком в углу, точные пропорции советской роскоши, теплый деревянный пол, приподнятый над сценой.

«Игру в карты» (и здесь – игра и карты, тема для Боровского, можно сказать, сквозная, если не забывать о «Пиковой даме», об «Игроке» с Александром Тителем, о «Русском преферансе» на малой сцене Театра миниатюр в «Эрмитаже» с Владимиром Ореновым) Давид ставил в БДТ с Георгием Товстоноговым, выстроив для двух стариков мраморный дворец, VIP-интернат, в который их отправили разбогатевшие дети и по которому они передвигались в инвалидных креслах-каталках. Ничего общего с переносом «Игроков» Юрского в наше время, хотя время на сцене в БДТ тоже было «нашим».

У Гоголя эпиграф к «Игрокам» – «Дела давно минувших дней» (из «Руслана и Людмилы»). Давид взял эпиграф из «Ревизора»: «На зеркало неча пенять…», его разместили в самом центре декорации так, что зрительный зал отражался в нем.

«В сценографии, – писала театральный критик Ирина Мягкова, – сразу заявлена “игра на понижение”, ибо в таком интерьере нет места ни тайне иррационального, ни кошмару, ни поэзии».

И действительно: какая тайна иррационального, какая поэзия в интерьере-кошмаре, созданном Боровским в убогом номере гостиницы с пятирожковой люстрой (напоминавшую «люстру из венецианского стекла» из фильма «Мимино», изготовленную в Воронеже Артелью имени Клары Цеткин с розничной ценой 37 рублей 46 копеек), желтыми стенами, желтыми покрывалами на двух «объединенных» кроватях, желтыми шторами, сквозь которые время от времени пробиваются звуки курортных радостей – любимые отдыхающими шлягеры, информация о расписании прогулочных катеров. И с телевизором, конечно, изрыгающим иногда сообщения из программ «Время» и «Вести».

Евгений Евстигнеев с блеском сыграл «академика» Михаила Александровича Глова… всего девять раз. 1 марта «АРТель АРТистов» Сергея Юрского проводила его в Англию на операцию на сердце. 4 марта Евстигнеев скончался в лондонской клинике. «Потеря для России и для нас, в частности, – говорил Юрский, – была невосполнимая. В наш точно выверенный спектакль невероятно трудно было ввести кого-нибудь другого. Поэтому я оставил свое режиссерское место в зале и вышел на сцену в роли Глова. В этом составе мы и играли до конца…»

Существует уникальный снимок, сделанный знаменитым фотохудожником Валерием Плотниковым. «Съемки, – рассказывал он, – мы устроили в репетиционном помещении МХАТа, за столом Олега Ефремова. Сережа Юрский был очень щепетильный человек, он не считал, что на этой фотографии должны быть только артисты, он хотел, чтобы там была вся команда его спектакля. И чтобы закольцевать композицию, я попросил Сашу Калягина и художника Давида Боровского – а они оба лысые, с похожими головами – повернуться чуть в профиль и смотреть друг на друга. Между ними во втором ряду Юрский, Тенякова, Маковецкий, Филатов. Как на “Тайной вечере” Леонардо да Винчи. Ну а рядом с Невинным и Евстигнеевым сидят ассистенты режиссера».

Александр Галин – единственный, пожалуй, театральный человек, работавший с Боровским в двух ипостасях. Давид был художником почти всех пьес Галина, поставленных в Москве (и художником его фильма «Фото» – тоже). В шести из них Галин выступал в роли автора, драматурга, а в четырех он был режиссером спектаклей. Тандем Боровский – Галин работал на сценах пяти столичных театров: «Современника» (пять спектаклей), «Ленкома» (два), Малого театра, МХАТа имени Горького и «Et Cetera» (по одному).

Давид с Галиным подружились, и дружба их продолжалась два с лишним десятилетия – до кончины Боровского. Не сомневаюсь в том, что Давида в молодом драматурге привлекала общность судьбы. Галин, вышедший из очень бедной семьи, вынужден был идти работать, потому что, как он говорит, «загибались все без денег».

Встретились же Боровский и Галин и познакомились в начале 1980-х, Галин только начинал, ему было чуть за 30, но в театральных кругах уже было известно о том, что сам Александр Володин, прочитав первую пьесу Галина «Стена», посоветовал ему бросить все и – писать, писать и писать.

Пьеса эта была поставлена 16 лет спустя после ее написания Романом Виктюком в «Современнике» в 1987 году. Галин не исправил в ней ни одного слова.

На предложение Виктюка стать художником спектакля Боровский дал согласие с одним условием – если сумеет придумать, как решить главную для него проблему: сцена должна быть закрыта от зрительного зала стеной. Как у автора. Дело в том, что Галиным в «Стене» был описан некий провинциальный театр, который ставит «производственную» пьесу, то есть очередную советскую муть о передовом рабочем классе.

«Герои этой “производственной” пьесы, строители важного ударного объекта, – рассказывает Александр Галин, – по сюжету живут в гостинице. И вот ставящий эту пьесу главный режиссер, завершив театральный сезон и приступив к репетициям, вдруг решает закрыть сцену четвертой стеной, чтобы актеры, на самом деле поселившись в выстроенной на сцене гостинице, смогли глубже вжиться в свои роли. Режиссер этот был новатором, он горел желанием таким образом добиться от актеров правды существования…»

Галин присутствовал при разговоре Боровского с Виктюком, во время которого Давид заявил, что сцена должна быть запечатана стеной.

«А как играть? – спросил Виктюк. – Сколько зрителей останется в зале минут через двадцать после начала?»

«Это вопрос к автору, – улыбнулся своей неповторимой улыбкой, снимавшей все наносное, тщеславное, Боровский. – Эта пьеса о правде…»

И сцену закрыли фанерной стеной. Зритель на спектакле сидел какое-то время в недоумении, как бы слушая радиопостановку, но когда его нетерпение и желание видеть актера, сопереживать ему доходили до критической точки и он, протестуя, готов был покинуть зал, в стене неожиданно со стороны сцены пробивалась щель и в нее просовывалась голова актера. Потом еще одна щель, и еще… Актеры, тоже не выдержав изоляции, постепенно рушили стену. Потому что нуждались в зрителе. Они тянулись друг к другу, актеры и зрители. Благодаря Боровскому, который воздвиг эту стену, они поняли, как необходимы друг другу.

А началось все у Боровского с Галиным в 1980 году, когда Леонид Хейфец уговорил Давида оформить спектакль «Ретро» в Малом театре. Галин вспоминает, как он пытался фантазировать «под Боровского», гадал, какую же театральную метафору извлечет Давид Львович из его «спокойной» пьесы, заключенной в современную городскую квартиру?

То, что предложил Боровский, поразило автора прежде всего простотой и содержательной силой. Главный герой пьесы, старик, днями сидит один в богатой московской квартире дочери; окна в помещении наглухо зашторены, чтобы дорогая старинная мебель не выгорала от солнца. Иногда старик выходит на балкон, куда прилетает прикормленный им голубь. Он разговаривает с птицей, потому что ему не с кем больше поговорить…

В спектаклях, шедших по этой пьесе по стране, старики в основном говорили с воображаемой птицей, глядя в зрительный зал или в кулисы; где-то герою отвечало голубиное воркование, в одном театре был даже искусно изготовленный механический голубь… Давид Боровский поставил старику табуретку и сделал над ним потолок стеклянным фонарем в высокой мансарде старинного московского дома. Художник придал помещению вид куполообразного храмового строения. Открыв окно-форточку в высокой стеклянной крыше, чтобы покормить птицу, старик невольно тянулся вверх. Он говорил с голубем – и все тянулся к небу, и слова его обращены были одновременно и к самой птице, и к чему-то неизмеримо большему, возможно к Богу, – во всяком случае, к некой тайной силе, к которой он никогда не обращался в течение своей быстро промелькнувшей жизни.

Так по воле Боровского старик переходил в вечность. Это открытое окно в небо, желание человека тянуться к тому, что противоречило убогому сюжету его жизни, с первых же минут настраивало зрителя на главную тему спектакля. А рядом с куполообразным фонарем-потолком соседствовала низко придавленная часть квартиры, где стояла кровать и тяжелая мебель и где жили молодые герои пьесы. Там был свой уровень, своя плотность и своя «высота» человеческих чувств.

«Простое и ясное деление пространства, почти детское представление о том, что такое возвышенное и что такое низменное, – говорит Александр Галин, – поразили меня, потому что именно в этой удивительной простоте была тяга к сути. Эта тяга есть основная черта Боровского».

«Поразительной» называет Галин и декорацию Боровского к спектаклю «Восточная трибуна», который в «Современнике» тоже ставил Леонид Хейфец. На сцене Давид построил деревянную трибуну заброшенного стадиона – стадиона прошлого, на котором время оставило свою печать и которому суждено было вот-вот исчезнуть, уступив место новому строению. Трибуна, поскрипывая от человеческих шагов и ветра, стояла одиноко в пустоте сцены: за ней не было никаких признаков окружающего стадион города – домов, строек, деревьев… И только одна конструкция высилась над ней – деревянное сооружение, похожее на лагерную караульную вышку. Она тоже скрипела и покачивалась и была как напоминание не только о нашем историческом прошлом, но и вообще о советском бытии. И больше на сцене не было ничего. Боровский обошелся здесь без особых узнаваемых примет быта, так как эта пьеса о куске жизни, бесследно утраченном людьми, и о том, что они, только неожиданно встретившись на трибуне стадиона, где собирались когда-то в молодости, вдруг поняли, что никаких обретений за эти годы в их жизни не произошло, а были одни утраты. Утрату в спектакле нес прежде всего зримый образ созданного Боровским стадиона.

«И вместе с тем, – говорит Александр Галин, – в этой декорации я особенно почувствовал лиризм и тонкую, скажу больше, романтическую душу художника Давида Боровского: сквозь дыры этой его жесткой, деревянной, почти скелетной структуры бывшего городского строения пробивался солнечный свет; постепенно за время действия он переходил в закат, – и была во всем образе старого стадиона печаль, светлая печаль по тому времени, которому и сам художник принадлежал. На “Восточной трибуне” мне вообще многое открылось в том, что такое подлинный театральный художник, живущий в каждой клеточке пространства, которое он создает и на которое тратит душу…»

Спектакль по пьесе Галина «Тамада» во МХАТе имени Горького ставил Кама Гинкас. Боровский, следуя вступительной ремарке пьесы, построил на сцене банкетный зал второразрядного ресторана «Урал», где по сюжету пьесы празднуется свадьба. В созданном им тесном помещении с фальшивым убранством, с выдаваемой за красное дерево фанерной обшивкой стен, уже были и интонация глубокой обездоленности человека, существующего в таком удушливом пространстве, и признаки времени, в котором все поддельно и жизнь людей протекает в бесконечной подмене. Но художник добавил еще одну деталь – огромное зеркало на стене ресторана, отражающее зрительный зал. Повешено оно было под таким углом, что люди на сцене себя в нем не видели. Пьеса эта о судьбе артиста, работающего тамадой на свадьбах. Он веселит своих клиентов на свадьбах, а его жена, тоже бывшая актриса, провожает своих в последний путь в крематории. Это неотражающее героев зеркало было сценическим образом их драмы, драмы потерявших себя людей…

В конце 1990-х годов Давид позвонил Галину и буквально потребовал, чтобы он немедленно приехал в Театр на Таганке. «Это твоя история! Ты должен это видеть!» – несколько раз повторил Боровский.

«Я, – рассказывает Галин, – приехал, он встретил меня у входа и повел в зрительный зал. Публики в зале не было, а в центре его стоял небольшой столик, за которым обычно во время репетиций сидит режиссер. На этот раз за столиком расположились два японца и переводчик. Они смотрели на сцену: там дефилировали полуобнаженные девушки. Оказалось, что японцы отбирают их для работы в азиатских ночных клубах. Это было время тяжелых испытаний нищетой, в том числе и для российского театра, и каждый театр, как мог, искал выход. Японцы арендовали зал “Таганки” для проведения этого отбора. Всё, конечно, можно было объяснить. Однако Театр на Таганке и этот зал были прежде местом высокого гражданского “причащения”. Конкурс по отбору в ночные клубы происходил на сцене легендарного театра, имеющего всенародную и всемирную славу борца с советским тоталитаризмом… Я вдруг почувствовал какое-то движение в конце зала и, обернувшись, увидел в последнем ряду грустного вида женщин. Это были отсеянные и не допущенные к конкурсу, потому что эти женщины, увы, были недостаточно молоды. И тут я понял, что произошло с нами, советскими людьми. Из граждан сверхдержавы мы превратились в “живой товар”, который отбирали те, кому больше повезло, кто выиграл исторический конкурс. Когда я потом писал комедию “Конкурс” и когда сам ставил ее в театре “Et Cetera”, я старался не забывать, что она родилась из чувства горечи и протеста, из чувства потери и сострадания к проигравшим».

Боровский, привозивший Галину из Парижа щадящую по крепости французскую горчицу («Чтобы она, – говорил, – была единственным его огорчением в жизни!»), был художником этого спектакля. Он опустил в глубине сцены металлический пожарный занавес, как бы развернув к зрителю обратной стороной сцену, запечатанную этим железным занавесом. Действие, повествующее об изнанке жизни, происходило с изнанки сцены. Давид был солидарен с главной идеей пьесы: в конкурсе под названием «жизнь» не должно быть победителей и проигравших; в этом конкурсе приемлема только одна борьба – с собственным несовершенством…

«Память о Боровском, – говорит Галин, – держится у меня прежде всего на нежной любви к этому человеку, а не на наших совместных работах, которым ни он, ни я не придавали большого значения. Он снисходительно, даже покровительственно относился к моим режиссерским опытам, но и я скорее “играл” в режиссуру и никогда не ставил перед собой никаких амбициозных задач».

Из Театра на Таганке, как из любого другого живого театрального организма, уходили многие – актеры (Александр Калягин, Николай Губенко, Иван Дыховичный, Станислав Любшин, Александр Пороховщиков, Александр Филиппенко, Борис Хмельницкий, Леонид Ярмольник…), режиссеры (Сергей Арцибашев, Анатолий Васильев, Михаил Левитин, Юрий Погребничко, Петр Фоменко…). Уходили и по необходимости, и вследствие принятия неожиданных решений, но с отставкой человека такого уровня, как Давид Боровский, «Таганка», конечно же, еще не сталкивалась.

Сначала о его уходе было принято говорить как о событии внезапном. Однако ничего внезапного в поразившем всю театральную Москву уходе Боровского не было. Последнее, третье десятилетие его пребывания на Таганке давало основание прогнозировать это событие. Вот только Юрий Петрович, полагаю, не только не ожидал, что из его «колхоза» может кто-то выйти. И – не кто-то, а – Боровский.

Они проработали друг с другом 32 года – из тех пятидесяти, что судьба отмерила Давиду Львовичу для творчества. 32 – это очень много. Больше половины. В этом аспекте нельзя сравнивать работу Боровского с Любимовым с его совместной деятельностью с другими режиссерами, скажем, с Додиным и Левитиным. Сравнение невозможно, потому что так плотно, как с Юрием Петровичем, Давид не трудился ни с кем. Со всеми остальными, с некоторыми из которых он даже успел подружиться, как с Додиным, сотрудничество продолжалось всего несколько лет и было поставлено несколько спектаклей – цифры, несопоставимые с годами, проведенными вместе с Любимовым, и с количеством спектаклей, поставленных Юрием Петровичем и Давидом Львовичем в наших и зарубежных театрах.

Эдуард Кочергин с присущей ему жесткой справедливостью оценивал происходившее на «Таганке»: «Любимов стал к Давиду относиться пренебрежительно, по-хамски, я бы сказал. Он его с мадам этой новой, которая стала фактически директором театра, называл “выгородышем”, не художником, а “выгородышем”. Давид, видите ли, делал выгородки для великого, а не оформление. Опускали всячески Давида. Как только можно. Он не выдержал этого. Ему ничего не оставалось делать, как уйти. И в силу его данных, чисто человеческих он все внутри себя держал, он не мог выплеснуть. Если я мог побить режиссера или попугать как… Он этого не мог. И это, к сожалению его это губило где-то».

Приход Боровского во второй половине 1960-х годов в Театр на Таганке дал толчок, новый импульс режиссерскому дарованию Любимова, для которого Давид создавал новое сценическое пространство. Боровский на 30 лет стал его соавтором.

Любимов в силу опыта и понимания процессов, происходивших в театральном мире, сразу понял, какой мощи художник появился в его театре. Несомненным подтверждением этой мощи стали 20 спектаклей Боровского на «Таганке».

Да, до прихода Давида у Любимова был «Добрый человек из Сезуана», было несколько других постановок. Но все самое лучшее на «Таганке» произошло во времена Боровского. После его ухода там обнаружилась пустота.

А ведь – свобода! Говори что хочешь. Делай что хочешь. Если умеешь…

Но! Сказать политизированному театру (с постоянной, запрограммированной фигой в кармане), как оказалось, нечего.

Боровский же устал от постоянной бессмысленной и бесполезной политической борьбы Юрия Петровича со всеми, кто появлялся в зоне зоркой видимости Любимова, который вполне может войти в Книгу рекордов Гиннесса, как человек, писавший письма всем руководителям государства, начиная с Леонида Брежнева – Юрию Андропову, Константину Черненко, Михаилу Горбачеву, Борису Ельцину, Владимиру Путину… Устал Давид, несомненно, и от отсутствия серьезных творческих дел.

Оказавшиеся бесполезными попытки Давида убедить Любимова в том, что власти предержащие только и могут, что обещать, да и то – через посредников. Услышанные слова-обещания убедили Боровского: Юрий Петрович, к власти относившийся на самом деле с большим почтением и страхом, с годами превратил театр в «маленький СССР». Сам стал тоталитарной властью. Он и прежде был диктатором (без проявлений диктаторских приемов не в состоянии работать ни один режиссер, но только единицам удается точно, по-провизорски, дозировать диктаторские воздействия на окружающих), а со временем, как показали события уже новейшего периода, превратился, к огромному для окружающих сожалению, в самодура, управляемого не только самим собой, но и женой, почувствовавшей себя в Театре на Таганке «владычицей морскою».

Глава девятнадцатая

Выход из «колхоза»

(окончание)

В Мадриде, где в 1988 году в дни приезда «Таганки» на театральный фестиваль, впервые после пятилетнего перерыва артисты повидались с Любимовым, все вечера напролет Юрий Петрович, его жена Каталин, в то время, по выражению Вениамина Смехова, «человеколюбивая», общались с ведущими актерами и Давидом Боровским в номере-люкс Николая Губенко, художественного руководителя на тот момент.

Беседы за столом. С вином и местными деликатесами. Разговаривали, перебивая друг друга. О том, что было, и о том, что будет.

В один из вечеров Давид, набравшись храбрости (можно только представить, каких усилий это стоило художнику, всегда старавшемуся избегать конфликтных, предполагающих споры ситуаций, если речь, конечно, не шла о производстве спектакля), вдруг («в мягкой, – по свидетельству Смехова, – форме, с улыбкой неловкости») сказал Юрию Петровичу о том, что он знает о постановке Любимовым в Италии оперы со своей сценографией, но знает также, что его – Боровского – фамилия на афише (а значит, но эти слова Давид не произнес, – в гонорарной ведомости) отсутствует.

«Ожидалось, – пишет Смехов, присутствовавший при этом событии (а это действительно было событием: Боровский при всех, пусть и деликатно, сделал намек на некую, если называть вещи своими именами, финансовую нечистоплотность Любимова. – А. Г.), – что маэстро ответит: прости, Дава (так Любимов называл Дэвика), я сам должен был сказать об этом, но через неделю тебе будет выслан гонорар… Однако Любимов ответил странным намеком, вопросом на вопрос: “Дава, неужели мы с тобой не разберемся?”

Тему сняли. И денег, по праву причитавшихся художнику, не вернули.

Давид знал к тому времени и другое: Юрий Петрович за годы эмиграции поставил по его сценографии не только оперу в Италии, о которой Боровский, переломив себя, и сообщил в Мадриде, – несколько опер и спектаклей на Западе без упоминания имени художника на афишах. Одних только “Преступлений и наказаний” было, по меньшей мере, шесть – в Европе и Америке (в частности, в 1984 году в Академическом театре в Вене и в театре «Арена дель Соле» в Болонье, а в 1987 году в вашингтонском театре «Арена Стейдж») – по декорациям, придуманным Боровским (режиссеру, наверное, присылали фотографии), и Давиду становилось известно об этом не от Любимова, а от своих друзей и из прессы. Только в 1986 году Юрий Петрович осуществил на Западе девять постановок – все почти на материале Боровского.

Любимов перед Боровским даже не извинился. Вроде бы по всем финансовым вопросам они были всегда вместе, а потом выяснилось, что, мягко говоря, не совсем вместе. Давид называл Любимова «советским непростым человеком».

«Друзья здесь встретились и обнялись / И разошлись – к своим ошибкам». Уистен Хью Оден не о Любимове и Боровском разумеется, но о ситуации, полностью применимой к взаимоотношениям между ними.

Отношения Боровского с Любимовым не всегда были простыми и ясными. Иногда они обострялись. И происходило это гораздо раньше 1990-х, когда постепенно стала выпукло проступать точка невозврата, что и привело к известному письму Боровского Любимову и к уходу Давида Львовича из Театра на Таганке.

Одна, на мой взгляд, из ключевых причин, приведших в итоге к разрыву, – попытка Любимова не подмять Боровского под себя («подмять» – неточное, наверное, слово), но все выстроить таким образом, чтобы Боровский был полностью от него, Любимова, зависим, превратить художника, грубо говоря, в свою «творческую собственность».

Если по отношению к кому-либо другому подобное намерение Любимова отпора не встречало, то на Боровского с его невероятным коэффициентом независимости – он, стоит напомнить, еще в юношеские годы «вышел из Египта»! – оно не действовало. Наоборот, сталкиваясь с такими попытками, он автоматически ощетинивался.

Летом 1982 года Любимов и Боровский поссорились в Будапеште. Юрий Петрович попытался надавить на Давида, но получил отпор. Спустя некоторое время они должны были лететь в Неаполь на переговоры о постановке оперы Мусоргского «Саламбо». Получив авиабилет, Давид продержал его у себя несколько дней и вернул. Сказал, что никуда не полетит и вообще – уходит из театра.

«Любимова, – рассказывал Давид, – это взорвало. Он не терпел, когда осложнения в наших отношениях, а они иногда возникали, становились известными кому-то еще. Он вызвал меня на тяжелый разговор, доискивался действительной причины. Я бы должен был произнести “ужасные” слова, но не произнес. Он меня убеждал: мы, мол, подводим наших итальянских друзей. Полетели. В самолете сидели рядом и друг с другом не разговаривали».

В Неаполе отношения Любимова и Боровского несколько потеплели.

Правило линейности человеческого времени никто не отменял. Римма Кречетова считает, что «в любом соавторстве неизбежно возникает иерархия “по умолчанию”. Она незаметна со стороны. А для самих участников, поглощенных процессом творчества, до какого-то времени не имеет значения и потому – игнорируется. Но тем не менее в ней прячется “тайное напряжение”…»

С театроведом высокого уровня, наблюдавшим за всевозможными творческими «дуэтами» и «тандемами», скоротечными и длительными, пустыми и плодотворными, сложно не согласиться. Иерархия «по умолчанию» не проявляется в редчайших случаях.

Давид пытался объяснить Любимову, задумавшему постановку «Ревизской сказки», что не совладает с Гоголем. Юрий Петрович слушал и не слышал.

«Когда я был вольным художником, – рассказывал Боровский, – Любимов обычно спрашивал, что мне интереснее из его предложений. Когда я стал служить на “Таганке”, спрашивать перестал. Но ведь художник не может делать все. Есть фактура, которая близка, бывает и такая, что далека. Человек все-таки охотнее идет на то, что ему по природе свойственно. Тогда он чувствует себя полезнее. Гоголь мне очень нравится. Читать. И перечитывать тоже. А в театре я его практически не делал. Если не считать “Игроков” с Сергеем Юрским, но это не совсем Гоголь, а некая современная трансформация пьесы. Мне, собственно, и понравилась идея Юрского перенести “Игроков” в наш XX век. Вернее, в наше время. Возвращаясь к “Ревизской сказке”, должен сказать, что была еще одна причина, почему мы с Любимовым не нашли общий язык. Стал нарушаться уже привычный, оправдавший себя за многие годы совместной работы, принцип: наговаривать театральную затею. С первых шагов искать особый способ игры, а заодно и постановочную идею. Иначе говоря, форму, помогающую содержанию… Чаще всего спектакли на “Таганке” сочинялись по прозаическим произведениям. Или поэтическим. А компоновать текст значительно проще, если замысел будущего спектакля уже сочинен в пространстве сцены. Когда текст книги переводится для сцены самим писателем или драматургом, а вопросы, как его сыграть в театре, остаются безответными, как-то простительно. Но совсем странно, если композицию текста строит режиссер спектакля и, только когда заканчивает инсценировку, задает вопрос: а как это все устроить на сцене? В искусстве вопрос “как”, собственно, и является ключевым. И – увлекательным. С Гоголем так и случилось. Композицию текста Любимов с сыном изготовили, но “как” эту фантасмагорию перевести на сцену, было неизвестно. А художник оказался им плохим помощником. Оставалось заменить художника. Я предложил Кочергина. Он, как истинный питерец, знал и любил Гоголя. Юрий Петрович согласился. Я позвонил Эдику, он не отказался и все отлично придумал. Но Любимов считал, что я нарочито уклонился от работы…»

«Капель по темечку», разрыв приближавших, было немало. Одна из них привела Давида, к истории театра, его традициям относившегося бережно, в шоковое состояние. По просьбе Любимова он изготовил буклет к 35-летию театра – изящный и точный, как все, что выходило из рук Боровского. Каталин Любимова настояла, чтобы вместо этого буклета издали другой, с акцентом на Юрия Петровича и с изъятием из истории «Таганки» неугодных имен – неугодных, как это случалось в прежние времена, не горкому КПСС, а ей, случайно оказавшейся на орбите знаменитого театра.

И – изъяли. Исчезли, в частности, все режиссеры, ставившие на «Таганке» спектакли. Как и не было их.

Будто не было сорежиссеров многих таганских спектаклей – Петра Фоменко, Юрия Погребничко, Валерия Раевского, Ефима Кучера, Александра Вилькина, Вениамина Смехова, Бориса Глаголина, Михаила Левитина, поставившего «Господина Макинпотта». Будто не было в театре периода, связанного с Анатолием Эфросом…

«Ю. П., – записал в дневнике Давид, – полжизни страдающий от цензуры, цензурирует историю своего театра.

Надо бы восстановить – вклеить выброшенные им спектакли, то есть не столько спектакли – других режиссеров. Достать по одной фотографии и вклеить».

Когда Давид сталкивался с чиновничьим издевательством над театром, с запретами спектаклей, он понимал, разумеется, что это установленные некоей неведомой силой правила. Правила не игры даже, – что же это за игра такая, в одни ворота? – а правила, регламентирующие жизнь людей искусства, обозначающие им высоту планки, только под которой и следует передвигаться, но никоим образом над планкой этой не подниматься. Понимал, но всякий раз – и когда впервые столкнулся с немотивированным, как он считал, диктатом, и впоследствии, вплоть до времен, когда мотивированными собственным честолюбием диктаторами, не менее жесткими, становились совсем недавно страдавшие от неугомонных угнетателей.

Когда Любимов решил издать свою книгу, он попросил Боровского оформить ее, сделать макет. «Обложка, – рассказывал Давид Смехову, – мадам не подошла. С заголовком морока. Я им рисую и то, и это. Не подходит. В шутку рисую во весь лист букву “Я”. Думаю: не обидятся ли? Вдруг оба переглянулись и: вот это, мол, годится! Представляешь, комедия какая? Я поверить не мог! Ведь я же шутил…»

Так и вышла книжка с «Я» на обложке. Вовнутрь, вслед за ней, Давид добавил все-таки – для равновесия – еще один обложечный разворот «МЫ», а затем третий: «ОНИ». На всех трех обложках: «Юрий Любимов. Рассказы старого трепача».

Я не мог поверить, когда Давид поведал мне, каким способом он отказался от работы над «Живаго». «Понимаешь, – сказал, – если бы я просто признался, что не хочу в этом участвовать, меня принялись бы уговаривать. А так… Я запросил гонорар, сумма которого в три раза превышала предложенную, и от меня отстали: бюджет спектакля, о чем я знал, не позволял согласиться с моей продуманной наглостью…»

«Живаго» на «Таганке» действительно, к сожалению, из ряда художественной самодеятельности, добротной, конечно, но с набором давно исчерпанных приемов двадцатилетней давности, и Боровский ни при каких обстоятельствах не захотел в этом участвовать. Услышал от Юрия Петровича, что «спектакль может нравиться или не нравиться, но ходить будут!»

Давид как мог скрывал неприятие нового, после возвращения Любимова, порядка. «Все стало другим, – говорил он, – работа, то есть сочинительство, по сути самое интересное в подготовительном периоде, не начиналась, как прежде, – вместе. Все превратилось в установку: “Вот инсценировка – думай”».

Давид как ничто иное ценил артельность театральной работы. Артельность уходила в прошлое. Прежний неразрывный, можно сказать, союз Любимова с Боровским, ежедневно гнавший Давида в театр, в мастерскую, к макетам, превратился в будничное сосуществование. По оценке Кречетовой, «прежнее таганковское единомыслие, единодыхание стало сопровождаться легкой одышкой». Давида такое положение дел никак не устраивало. Он понимал, и понимание этого иногда прорывалось у него в разговорах с близкими ему людьми, что невозможны прежние, основанные на взаимном доверии отношения (что в творческом плане, что в человеческом) с режиссером, вернувшимся на «Таганку» совершенно иным.

Прежде – срабатывал эффект «костра». «Костер, – говорил Боровский, называвший «костром» результат совместного сочинительства, – горит только тогда, когда каждый из нас бросает в него свои щепки. И чем их больше, тем жарче он греет, тем дольше горит». Любимов и Боровский, формируя замысел спектакля, не бросали даже, а охапками швыряли в таганский костер связки идей. Не щепки, а – поленья. Любимов время от времени с головой «нырял» в сценографические идеи, а Боровский (обращался к Юрию Петровичу только по имени-отчеству и на «вы») – в режиссерские. Часами, порой до глубокой ночи они обсуждали предстоящую или уже начавшуюся работу. И в кабинете Юрия Петровича, и у него дома.

В Театре на Таганке в тот период, когда он действительно был Артелью, «щепки» в общий «костер» летели порой со всех сторон. От артистов – в том числе.

Профессор Калифорнийского университета Питер Лихтенвальс, работавший одно время директором театра в Лестере, где Юрий Любимов и Давид Боровский делали английскую версию «Гамлета» (потом этот спектакль ездил по всему миру, и деньги на этот дорогой проект Лихтенвальс, по его свидетельству, нашел в Японии), говорил, посмотрев «Дядю Ваню» в МДТ: «Мы уже тогда все понимали, что гений не только Любимов, что вместе с Боровским они составляли одну гениальность».

«Таганка» 1960—1970-х годов была даже не эффектом команды, а – сама команда, слаженная и безтитульная. «В это трудно поверить, – рассказывает Смехов, – но в первую пятилетку (или семилетку даже) все жители маленькой нашей республики чувствовали себя – каждый актер, монтер, звуковик, рабочий сцены – на главных ролях!»

На «Таганке» в первые годы никто из актеров не был «первым номером», даже Высоцкий. Иерархии званий не было и в помине. Как и иерархии возрастной. Без зависти, понятно, не обходилось – все же ведь актеры, – но начинали, по свидетельству Аллы Демидовой, все вровень. «Немного, – рассказывает она, – выделялись как исполнители главных ролей Зина Славина и Коля Губенко, но и они сегодня играли главные роли, а завтра выходили в эпизодах и массовых сценах».

Юрий Петрович декларировал в начальной стадии жизнедеятельности «Таганки»: «В этом театре не будет премьерства! Сегодня ты Гамлет, а завтра – третий стражник, сегодня главная героиня, а завтра ты в массовой сцене!»

Любимов тогда, по образному суждению Смехова, «могуче пропитывал воздух театра духом художественного братства».

Командность «Таганки» – одна из причин, быть может, и главная, привлекшая Боровского в этот театр. Работа с командой, в команде и на команду – это заложено в Давиде с детства, природой. Любовь Боровского к футболу, самой, пожалуй, сложной командной игре, не имеет к этому никакого отношения. В футбол были влюблены и неисправимые индивидуалисты, для которых любая попытка втянуть их в коллективную работу – сущее наказание.

Давид называл Любимова той, ранней таганковской поры «гением коллективного труда». У Боровского и в мыслях не было сказать – по случаю (мол, пришлось) или без оного, – что тот или иной «фокус» в спектакле, «аттракцион» придумал он и право на авторство придумки принадлежит только ему. «Нет, – говорил, – все придумали: это – театр…» Евгений Каменькович, в жизни которого Боровский сыграл колоссальную роль, рассказывал, что не раз мучил художника в эпоху «золотой “Таганки”» вопросом: «Кто? Кто придумал?» А поскольку окольными путями узнавал кто, то добавлял: «Это наверняка вы придумали!» Боровский неизменно отвечал: «Нет-нет. Это театр».

Когда в 1974 году Смехов показал Давиду свою статью «Записки на кулисах», предлагавшуюся артистом для журнала «Юность», Боровский, прочитав, потребовал, по свидетельству Вениамина, «убрать строки об им придуманных гениальных образах-конструкциях (грузовик в “Зорях…”, маятник в “Часе пик”, занавес в “Гамлете”…). «Но ведь это ты сочинил?» – «Какая разница?!» – с сердцем воскликнул художник».

Боровского провоцировали на негативные высказывания о Любимове. Нет, никогда он не позволял себе сделать это. «Мне кажется, – говорил Давид, – важнее помнить лучшие времена». Он понимал значение Юрия Петровича для театра. И всегда считал, что они – соавторы. Их соавторство – многолетнее счастье Театра на Таганке. Способность понимать друг друга и взаимное доверие – основные двигатели этого творческого союза.

В этом и разница между ними. Существенная. У Боровского – не важно, кто придумал: мы придумали, артель, все вместе. У Любимова – придумал он. По возвращении Любимова в его терминологии на постоянной основе появилось выражение «авторский театр». Артельного подхода к постановкам словно и не было. А ведь не кто иной, как Боровский, называл Любимова «гением коллективного труда». И «Таганка» на самом деле в лучшие свои годы была не авторским, а соавторским, артельным, командным, ансамблевым театром, в котором все вместе со всеми учились творить. И Любимов – тоже. Давид соглашался с утверждением Юрия Петровича о том, что его – Любимова – театр «авторский», но уточнял при этом, обращая внимание на принципиально важный момент: «Театр всегда “авторский”, но только в том смысле, что это – союз авторов. И автора текста, и автора музыки, и артиста, и автора мизансцен».

Убеждение Боровского крепкое: «Художник и режиссер должны работать вместе и понимать друг друга. В идеальном случае их совместные идеи так сплетены, что непонятно, собственно: кто чьи интересы отстаивает».

Боровский не лукавил (лукавство, как действо, как чувство, вообще не имело к нему никакого отношения), когда говорил о приоритете артельности в театральной работе. Счастьем для него, для человека, возвращавшегося из театра поздно вечером и думающего только о том, что скорее бы наступило утро и – снова в театр, было постоянное увлекательное «фехтование» предложениями, вариантами, когда режиссер (одно из любимых выражений Льва Додина) – «в порядке бреда» – выкладывает на «стол обсуждения» идеи, имеющие отношение к сценографии, а художник – идеи режиссерские. А потом – меняются местами, возвращаясь к своей изначальной ипостаси.

Мелочь, возможно, но если в «Убегающем пространстве» Боровским о Любимове рассказано – с теплотой (нельзя не отметить) – очень много, то в любимовском «Трепаче…» о Давиде – два-три мимолетных упоминания. В 646-страничном «кирпиче» «Личного дела Таганки», фактической истории театра, изданной при участии Юрия Петровича, о Боровском практически только формальные упоминания при перечислении создателей спектаклей или же – в сносках.

Бессмысленное и, пожалуй, некорректное занятие – высчитывать степень вклада того или иного мастера в тот или иной спектакль, имея при этом в виду замысел, инсценировку, разработку, постановку, декорации… Подобного рода «калькуляции» время от времени проскальзывают у любителей сравнивать «вклады» Любимова и Боровского в спектакли не только на «Таганке», но и в зарубежных театрах.

Юрий Петрович подобными проявлениями скромности не заморачивался. Стоит повторить: по возвращении с Запада он заговорил о своем, «авторском театре». Рассказывал, например, что и «дверь Боровского» в «Преступлении и наказании», превращенная художником (как и занавес в «Гамлете») в главный персонаж спектакля, живой, творящий чудеса, исполняет трюки, падает, встает, придумана им, Любимовым. Он не уточнял при этом – «а не Боровским», но говорил, что – им.

Сделано было «таганковской артелью», но превратилось – в его. Сказать: «Все это я сам придумал», – ему ничего не стоило. Услышав это, режиссер Андрей Смирнов, делавший фильм о Любимове по случаю 85-летия режиссера, восторгавшийся его гениальностью и тем, что ему повезло работать с такими соавторами поставленных им спектаклей, как Боровский, был изумлен, услышав «я сам…».

«Может быть, – размышляет Вениамин Смехов, – Любимову искренне кажется, что музыку к спектаклям писал не Хмельницкий, не Шостакович, а он сам. Может быть, ему кажется, что знаменитый занавес в “Гамлете” или маятник в “Часе пик” придумал он сам – без Боровского. Может быть».

После ухода Боровского из «колхоза» Любимов никогда не называл его своим соавтором, исключительно редко вообще упоминал его имя. Хотя основная сила Театра на Таганке, того, который вошел в историю мирового театра, – тандем Любимова с Боровским.

Возникавшие разговоры об авторстве Занавеса, на мой взгляд, бессмысленны: Занавес, конгениальный герой спектакля, персонаж, у которого своя жизнь, придумал Боровский. Это его изобретение. Любимов применительно к «Гамлету» говорил о некоем «крыле», Боровский к работе над спектаклем приступил только после того, как ему явилась идея с занавесом. В небольшой главке своей книги «Во фронтовой культбригаде» Юрий Петрович сообщил, что «занавес в “Гамлете” был придуман до репетиций». Понятно, что – до репетиций, а не после них. Но ни слова – об авторстве Боровского. Говоря об Эльсиноре, между тем Любимов рассказывал Боровскому о черном крыле с золотой изнанкой и чертил в воздухе округлые восьмерки, показывая, как это «сооружение» движется, но Боровского это «крыло» ничуть не привлекало.

И Давид никогда не занимался выяснением того, кто и что придумал. «Театр – дело командное», – говорил он.

Лишь однажды, когда Любимов (уже после ухода Давида) вычеркнул имя Боровского из афиши «Мастера и Маргариты» (Юрий Петрович оказался хорошим учеником ненавистных ему чиновников, вычеркивавших его, Любимова, фамилию из афиш и программок после невозвращения в СССР), Давид не выдержал: подал иск в суд. Это не было поступком напоказ. Он не смог смириться с вопиющей несправедливостью. Для Боровского это стало настоящим потрясением. Ошеломившее его предательство сказалось, несомненно, на здоровье Давида.

Деликатность Боровского зашкаливала. Объясняя выход из «колхоза» исчезновением взаимного доверия, он фактически поставил себя (определением «взаимного») на одну доску с Юрием Петровичем, который – и на бытовом уровне, и на профессиональном – и стал, собственно, инициатором «развода», самого на тот момент в театральном мире громкого. Только такой человек, как Боровский, мог после прекращения работы на «Таганке» остаться выше ситуации. Мелочность Любимова, граничившая с крохоборством. Нежелание трудиться как прежде, вместе. Выпячивание себя. Высочайший коэффициент подкаблучничества, ставший, в конце концов, одной из главных причин развала «Таганки» и фактического исчезновения того театра.

Давид довольно спокойно, насколько он мог оставаться спокойным в ряде ситуаций, создаваемых Любимовым (и не суть важно, по своей инициативе или же идя на поводу у Каталин), относился к происходившему. Но его сильно подкосила история с «Мастером и Маргаритой». Он очень близко к сердцу принял выходку Любимова, необъяснимую, а потому – глупую. История эта, к огромному сожалению, внесла свой «вклад» в разрушение здоровья Давида Боровского. Он, глубоко порядочный и честный человек, был не в состоянии поверить даже в саму возможность такого предательства.

Суд – произошло это после смерти Давида – выиграла Марина. В защиту Боровского ярко и страстно выступали Вениамин Смехов и Дальвин Щербаков. Смехов тоном, исключавшим какие-то сомнения и иные толкования, убедительно разъяснил суду, в чем заключается работа художника в театре, в чем именно заключается его авторство.

«Когда совместное сочинительство, – размышляет Анатолий Смелянский, – было исчерпано, пришел черед юристов. Надо было решать, кому принадлежит авторское право на изобретение сборной пространства в булгаковском спектакле. В трехгрошовом этом финале формально выиграл художник. Но само разбирательство стало одним из самых печальных испытаний в жизни Боровского. Так я понимал это дело тогда и так вижу и теперь. Когда тех двоих уже нет на земле».

Исчезновение имени с афиши в театральной жизни означает, помимо моральной стороны дела, исключение из финансовой ведомости, в которой фиксируются проценты, причитающиеся за участие в постановке.

И уход Боровского вовсе не был связан с тем, что Любимов стал оспаривать сценографическое авторство Давида в спектакле «Мастер и Маргарита». Нет, Юрий Петрович стал отказывать ему в авторстве, убрав имя художника с афиш, уже после того, как Боровский ушел.

Мощнейший удар по здоровью Давида Боровского, по его сердцу, нанесла (без этого отступления невозможно обойтись), наряду с любимовской выходкой, инспирированная не кем-нибудь, а коллегами (во главе с Татьяной Дорониной) из других театров продолжавшаяся почти три года тяжба, в том числе и судебная, по поводу так называемых дачных финских домиков.

Суть истории, не стоившей и выеденного яйца, такова. В первой половине 1970-х в районе Загорска для театрального люда распределяли дачные участки на земле, выделенной «под Доронину», «дачное движение» на этой территории и возглавившую. Участок получил и Боровский.

Под это дело по договоренности Дорониной с какой-то конторой было завезено энное количество «финских домиков». В разобранном, понятно, виде. Как детский конструктор. Финны, увидев убогий набор деревяшек, обернутых ржавой проволокой, несомненно, за название обиделись бы, но что поделать – название (как, скажем, и шампанское с коньяком) было уже устоявшимся. Желающие приобрести эти домики, в том числе и Боровские (всеми формальностями занималась, понятно, Марина), заранее оплатили их стоимость (1200–1400 тогдашних рублей, сумма по тем временам приличная), получили официальные квитанции об оплате, и домики размером 6 на 6 метров «приехали» к месту назначения.

Пока это все согласовывалось, оформлялись квитанции и домики приобретались, друг Давида Дима Клотц, работавший макетчиком в Малом театре (они встретились с Давидом в 1967 году и подружились на всю жизнь), поведал, что на одном из участков, принадлежавших артистам этого театра, сгорел дом, больше года там никто ничего не строил, и участок этот можно было приобрести. Боровские решили вместо Загорска купить его и соорудить себе дачу на Истре – ездить ближе. Только и оставалось перевезти на новое место купленный и пребывавший пока в разобранном виде домик из Загорска на Истру.

Поехали, заведомо организовав для перевозки грузовик, за домиком. Давид, Марина, Саша и Женя Каменькович. Какие-то «наборы-конструкторы» лежали уже расформированными – из них повытаскивали кто что мог.

«И кто-то, – вспоминает Александр Боровский, – сказал: а вот ваш домик. Как сейчас помню: два щита лежали там, восемь палок, проволока – домик уже весь раздербанили. Это точно наш домик? А рядом лежал полностью укомплектованный. Они же все одинаковые, эти “финские домики”, и почему вот эти два щита и несколько палок наш финский домик, а вот этот, полный, не наш. Ни на одном ничего не написано, это же не индивидуальное изделие. И мы сказали: мы заберем вот этот набор, который выглядит более-менее полным…»

Погрузили в машину и привезли на Истру. И – началось! Давида Боровского с подачи Татьяны Дорониной обвинили в воровстве. Доронина на каждом театральном углу называла Давида «вором». «Папу, – говорит Боровский-младший, – просто колотило. Я видел это».

Были суды, отнимавшие силы, здоровье и деньги. Боровские доказали свою правоту оплаченной квитанцией (Доронина почему-то хотела заставить их заплатить еще раз), раздобытой схемой этого финского домика и предъявленными – в полном соответствии с этой схемой – составными частями «конструктора»: 8 стенок, 12 палок, 14 брусков, 4 окна.

…И, возвращаясь к «Мастеру и Маргарите»… В Лондоне в 1985 году Юрий Петрович издал под своим именем сценическую адаптацию этого произведения. «Под своим» – это следует подчеркнуть. На самом же деле автор адаптации – писатель Владимир Дьячин. Любимов в ситуации с «Мастером…» – всего лишь соавтор, неизбежный, поскольку спектакль ставил он. Но – по варианту, написанному Дьячиным.

Дьячина в изданной адаптации Любимов упоминает мельком. В P. S. к короткому предисловию: «Болонья – 1985 год. Благодарю В. Дячина (фамилия написана неверно, без мягкого знака. – А. Г.), замечательного человека, так странно и нелепо погибшего (он был сбит черной «Волгой» начальника), актеров, всех друзей театра, которые помогли выпустить спектакль на свет Божий».

Дьячин, то есть, не автор сценической адаптации, а всего лишь, по Любимову, человек, вошедший в круг тех, кто помог с выпуском спектакля. Каким образом Дьячин помог сделать это, Юрий Петрович так нигде ни разу и не уточнил.

На самом деле Владимир Дьячин, с которым Любимова познакомил его старший сын Никита (от брака с балериной Ольгой Ковалевой, танцевавшей в ансамбле НКВД, в котором проходил военную службу Любимов), написал инсценировку. Получив ее, Юрий Петрович сделал то, что и полагается в таких случаях делать режиссерам: он откорректировал текст и – таким образом – получил в какой-то степени право на соавторство. Но только – на соавторство. Вениамин Смехов называет инсценировку «весьма удачной пьесой Дьячина и Любимова». О Дьячине Любимов в книге «Во фронтовой культбригаде» пишет так: «…он сдавал диплом по Булгакову: какую-то диссертацию писал, – и он мне стал помогать».

Легендарная «Таганка», по мнению Юрия Роста, без Боровского «вообще была бы невозможна». Все знаменитые любимовские спектакли вспоминаются по пластическим кодам Боровского, важным качеством которого Юрий Петрович называл «умение не застревать на первоначальном, идти дальше, развивать, уточняя, углубляя». И Боровский действительно умел «не застревать», а «развивать», потому что исходил из посыла «изобретательно», и ему ничего не стоило, в том случае, конечно, если это отвечало целесообразности работы над спектаклем, предлагать не одну идею («Любимову, – говорил, – скучно, если одну. Все же лучше выбирать…»), а две, три, четыре.

Эдуард Кочергин считает – суждение его, разумеется, спорное, – что в том виде, в котором, собственно, и возник уникальный театр с его уникальными спектаклями, он не появился бы без философии Давида.

Кочергин бывал в Москве на многих таганских репетициях, видел, как делались спектакли Любимовым и Боровским, и наблюдал, как Юрий Петрович постоянно оглядывался на Давида, словно, по мнению Кочергина, спрашивал, «правильно он делает или нет».

Эдуард Кочергин тверд: «Могу засвидетельствовать: без Давида не было бы таких грандиозных спектаклей, как “Гамлет”, “Высоцкий” и “Зори…”».

Невозможно отделить Боровского от любого таганского спектакля, поставленного при его самом непосредственном участии. «Метафора художника, – говорил Михаил Рощин, – обнимала и обнажала все сразу: мысль спектакля, его дух, нерв…»

Михаил Левитин считает, что Давид Боровский сыграл в судьбе Юрия Петровича и «Таганки» «просто гигантскую роль. Можно сказать, что Юрий Петрович нашел своего художника. Если этого мало, то не знаю, чего много! А Давид нашел своего режиссера… Они были очень близки, хотя ничего более противоположного мир совершенно не мог придумать». Любимов и Боровский дали друг другу, особенно в первые полтора десятилетия в высшей степени творческого сотрудничества, очень много.

Повезло обоим. Обоим требовалась перемена сложившимся вокруг них обстоятельствам. Любимову – избавление от прилипших к «Таганке» ярлыков, самым «добрым» из которых был «это балаган, а не театр». Боровскому – сценографическое движение вперед, начатое им запомнившимися работами в Киеве, в Театре имени Леси Украинки, и в Москве, в Театре имени Станиславского.

Но главное – повезло Театру на Таганке, нуждавшемуся после первоначального в своей истории всплеска («Добрым человеком…» и – в какой-то степени – «Антимирами») в притоке новых идей и энергии новых людей. Сразу после «Живого», первой совместной постановки Любимова и Боровского, пусть и запрещенной к показу, стало ясно, что и с новыми идеями, и с хлынувшей энергией в этом театре все в порядке.

Режиссера привлекало не только то, что Боровский, растянутую на 20 лет дистанцию от юноши, растиравшего краски в Театре Леси Украинки, до главного художника Театра на Таганке, который «интересно придумывает», преодолевал основательно, шаг за шагом, впитывая в себя все, вокруг происходившее, но и то, что Давид «не боится отказываться от предложенного и вновь переделывать, искать новые решения». «Мы с ним, – вспоминал Любимов, – всегда прокручивали несколько вариантов, прежде чем дойти до окончательного… Умение не застревать на первоначальном, идти дальше, развивать, уточняя, углубляя – важное качество Боровского…

Мы ищем фактуру, пространство, детали до тех пор, пока не почувствуем, что, наконец, нашли решение, при котором можно “выбрать” все мизансцены, нужные для спектакля».

Это было время, когда Любимов еще говорил «мы», и первые совместно сделанные спектакли по праву становились сенсационными в театрально-художественном мире страны.

Стоит согласиться с Риммой Кречетовой, считающей, что «не “Таганка” открыла Боровскому высшие тайны сценического искусства, не она сформировала его художественные понимания и пристрастия, но только здесь он смог осуществиться свободно и до конца. Только здесь все, что он делал, становилось сверхвидимым».

Театр-«мы» складывается из различных «я». И качество этого «мы» зависит от того, какие «я» соберутся под его крышей. Поскольку между разными «я» бывают непростые отношения, и одни «я» считают себя более значимыми, возникают проблемы. В умении сбалансировать многие разнохарактерные «я» и заключается искусство тех людей, которые руководят непростой театральной жизнью. Там, где люди, там любовь, ненависть, ревность – и эти наши страсти, в зависимости от того, какие из них доминируют, могут или разрушить, или, наоборот, создать театр. Ревностны все актеры, а режиссеры ревностны в десять раз больше.

У сбалансированной артели больше шансов на выживание. Театр на Таганке 1960—1970-х годов – тому пример. Ему и тогда не выжить бы, если бы всю остроту внешних конфликтов не брал на себя Юрий Любимов, артельный вожак, чувствовавший опору в поддержке актеров и осознававший благодаря этому свою правоту и силу.

В 1980-х годах, посмотрев в лондонском театре «Комплисите» постановку «Улица крокодилов» по Бруно Шульцу (этот спектакль включен в список «100 лучших спектаклей ХХ века), Давид восторженно сравнивал: «Это точно, как в ранней “Таганке”! Они играют свое, ими сочиненное! На сцене – одни авторы!»

«Улицу крокодилов» художественный руководитель «Комплисите» Саймон Макберни, создавший еще несколько шедевров, таких как «Из дома вышел человек» по произведению Даниила Хармса и «Шум времени» (о последних днях Дмитрия Шостаковича), привозил в Москву в 1993 году. И Давид вновь восхищался.

Совместное сочинительство (с обязательным участием актеров) – едва ли не ключевое отличие «Таганки» в ее лучшие времена от других театров – исчезало на глазах. Да и когда было предаваться счастливым часам совместного сочинительства, если Любимов, большую часть времени занятый выполнением контрактных обязательств в западноевропейских странах, Москву навещал наездами, «Таганку» – наскоками, и ничего толком ни у него, ни у остальных при таком нелепом для нормального функционирования театра графике не получалось: на выходе – ноль.

«Месяцами, – пишет Римма Кречетова, признанный биограф «Таганки», – в театре ничего не происходило. – Боровский прилежно появлялся у себя в мастерской. Придумывал и клеил макеты спектаклей (чаще всего оперных), которые Любимов ставил на Западе. И погружался в невеселую думу. Иногда спускался (из «норы» под крышей) вниз, угрюмо бродил по опустевшим таганским пространствам. Ни звуков. Ни людей. В зрительных залах зачехлены кресла. Воздух, не потревоженный актерскими голосами, будто слежался, как древний археологический слой, хранящий память о прежних эпохах… На сценах (а их – целых три!) унылый дежурный свет. Для человека, вся сознательная жизнь которого прошла за кулисами в непрерывной работе, безрепетиционная утренняя тишина была знаком беды.

Осознавая, что стережет пепелище, он все равно не мог позволить себе уйти. Он казался забытым призраком, хранителем ценностей блестящего прошлого, а для многих в труппе еще и надеждой на возвращение к полноценному творчеству».

Давида поражала небывалая, граничившая с безразличием небрежность Любимова – уже после возвращения – при подготовке и выпуске спектакля, для Юрия Петровича не должного пребывать по разряду рядовых, проходных, неготовых. Его перестали интересовать макеты. Только – «прирезки», облегченные варианты макета. Давид стал в шутку называть себя «прирезочником». Режиссер такого класса вообще, наверное, не имеет права иметь в своем арсенале работы с такой – «проходные» – оценкой. В данном же случае речь шла о спектакле «Самоубийца» по великой пьесе друга Любимова Николая Эрдмана, которому Юрий Петрович обещал поставить спектакль.

Немотивированная спешка режиссера (а быть может, и мотивированная: включить скорость звала труба очередного западного заказа) привела к тому, что он наплевательски, можно сказать, отнесся к придуманному Боровским сценографическому решению спектакля. Договорившись с Любимовым «на берегу», Давид невероятное количество времени потратил на то, чтобы в спектакле «сыграла» придуманная им борода Карла Маркса. Он заполнял ею всю сцену. Для осуществления замысла Боровский занимался и поисками фактуры, и поисками технологических возможностей для изготовления такой бороды.

Когда, наконец, он со всей этой трудоемкой работой справился, выяснилось, что Любимов вовсю репетирует без бороды, оказавшейся, как выяснилось, ему ненужной. Предупредить, однако, Боровского об этой внезапной ненужности не соизволил. Если прежде союз Любимова с Боровским был защищен единотворчеством, от которого, как теннисные мячики от стены, отскакивали любые детали, не имевшие отношения к работе над спектаклями, то сейчас неожиданно обнажился иерархический момент. «Кто главный? – вопрошал своими действиями режиссер и тут же отвечал: – Я! А вы, будьте любезны, моим решениям подчиняйтесь». И это увеличивало количество «тропинок», постепенно превращавшихся в широкую дорогу, выводящую Давида из «колхоза».

Сложно сказать, что больше обидело Боровского в истории с «Самоубийцей», обидело причем всерьез – отказ по воле Любимова от «ненужной» бороды или же наспех выпущенный спектакль, уровень которого оказался, мягко говоря, невысок.

«…какой бы потенциальной значимостью ни обладала придуманная Боровским и предложенная режиссеру игра с бородой уличного официально-торжественного портрета (как отдельно, так и в связке с театрально интерпретированным кухонным бытом персонажей Эрдмана), на сей раз возникало ощущение несовпадения с пьесой».

«Несовпадение» это Виктор Березкин объясняет тем, что, по его мнению, Боровский «по природе дарования – художник драматического и трагедийного склада. Комедия, сатира, гротеск (присущие пьесе Эрдмана) ему не близки. Придать сценографии – едва ли не впервые за все годы работы мастера в театре – комедийный, сатирический, гротесковый характер не получилось. Она воспринималась всерьез. В драматическом ключе».

На мой же взгляд, «борода Маркса» – высшая степень гротеска, подчеркивавшая характер пьесы Эрдмана.

«Боровский, – рассуждает на тему союза единомышленников Римма Кречетова, – был избалован пониманием между ним и Любимовым на “Таганке”. Он привык там к совместно творящей среде. Он вообще ценил в театре именно командность игры».

Ничего удивительного в этом нет. Давид – выходец из коллективной детской среды, сложной и убедительной своими уроками, порой жестокими, но к жизни готовившими.

В других театрах, и в этом с Кречетовой нельзя не согласиться, такого взаимопонимания с режиссерами, каким оно, сложившееся на «Таганке», было с Любимовым, – на уровне взглядов, произнесенных междометий и жестов руками, – не возникало.

Была ли «Таганка» выразителем идеи театра-дома, театра-семьи, с развалом «Таганки» и рухнувшей? На вопрос этот, наверное, можно было бы ответить, признав существование такой идеи вообще. Даже если она и была, то только в головах идеалистов, с «внутренностями» театров знакомых поверхностно.

Взаимопонимание (на уровне взглядов, произнесенных междометий и жестов руками) вновь возникло только после ухода из «колхоза» Боровского с его нерастраченными художественными идеями. Возникло со Львом Додиным. И – быть может – в какой-то степени с Михаилом Левитиным. Важнейшее ведь дело – степень режиссерского понимания, степень понимания актерами, их способность не только воспринять, но и стать незаменимой составной частью задуманного Боровским.

Давид только руками развел, кода узнал, что Любимов (это было в 1995 году) пожелал вдруг в роли Медеи, не посоветовавшись ни с Боровским (Юрий Петрович даже формально в известность его не поставил), ни с кем-то другим, суждению кого можно было бы доверять (к тому времени, впрочем, гигантов – лучших представителей творческой интеллигенции – в художественном совете «Таганки» уже не было. Да и существовал ли сам совет?), использовать либо балерину Нину Ананиашвили, прекрасную танцовщицу, но ничего общего с драматическим театром не имевшую, либо подвизавшуюся рядом с политикой эпатажно-одиозную Валерию Новодворскую, отдаленную от театра на космическое расстояние.

В нынешнем веке театральные люди за голову хватались, когда некая блогерша, «светская львица» по фамилии Бузова была вдруг допущена на сцену горьковского МХАТа в роли Бэллы Шанталь в спектакле «Чудесный грузин», а политик Владимир Жириновский был приглашен Иосифом Райхельгаузом на роль Фамусова в спектакле «Горе от ума».

Но начаться эти необъяснимые «художества» могли с Новодворской-Медеи. К счастью для театра, не начались.

В случае с «Медеей» обнаружилось и расхождение в подходе к пьесе Любимова и Боровского. Давиду понравился перевод всех хоров, сделанный Иосифом Бродским. Юрий Петрович поначалу был в восторге от этого перевода, он несколько раз с воодушевлением читал письмо Бродского, разъяснявшего принципы своего перевода, происходило сближение времен, прошедшего и нынешнего, с использованием современных грубых слов.

Но потом Любимов, не оповестив об этом Давида, принял в работу другой, «античный» перевод Иннокентия Анненского.

Спектакль, по мнению Риммы Кречетовой, «тяжелел на глазах. Прежде живое в нем становилось живым минимально, и декорациям Боровского, простым и емким для глаза, наполненным многими смыслами, становилось на родной таганской сцене все неуютнее».

Боровский был убежден, что сегодня нельзя ставить древнегреческую пьесу приемами древнегреческого театра. Он предлагал ставить «Медею» по Брехту. И подход Любимова, доводившего актеров «до такой декламации, будто это не «“Таганка”, а Малый театр», Давида огорчал.

Кто-то когда-то сказал Любимову, что стихи надо читать по знакам препинания, он в это слепо поверил и требовал от артистов строго следовать точкам, тире, многоточиям – каждой, словом, запятой.

Давид говорил друзьям, что в 1994-м, как только ему исполнится 60, он уйдет на пенсию и уйдет из Театра на Таганке. Летом 1994-го я освещал для «Московских новостей» и «Радио Maximum» проходивший в США чемпионат мира по футболу и тысячи километров налетал над Америкой. Давид с Мариной гостили тогда в Рочестере. У своих самых близких друзей – Андрея Варпаховского, племянника Леонида Викторовича, и его жены Лины.

Андрей помог (вместе с Василием Аксеновым) Давиду и Марине – своим поручительством – получить в Америке грин-карту, c которой не надо было выстаивать в консульстве очередей для получения визы. Благодаря этому документу Давид сравнительно легко получил понадобившуюся ему летом 2001 года водительскую лицензию на месяц, хотя, стоит заметить, с первого раза не сдал экзамен по правилам движения, а вот Марина сдала сразу.

«Сегодня, 8 августа 1995 года, – записал Давид в блокноте о грин-карте, – звонил из Бостона Андрей. Решение департамента США о G. K. – положительное». И 30 августа – еще одна запись: «Из USA конверт, а в ём – бамага! Ну бля!»

В Америке Боровские прожили тогда с 18 июня по 1 августа, а дом Варпаховских в Рочестере Давид назвал «санаторием ЦК» – настолько им там с Мариной было комфортно рядом с друзьями.

Я долетел из Сан-Франциско до Солт-Лейк-Сити и с аэродрома на «маршрутке» – в Рочестер, где меня встречали Давид и Андрей. Случилось это 2 июля 1994 года – в день шестидесятилетия Давида.

Днем мы с Давидом и Андреем попарились (без фанатизма) в сауне, разговоры – большей частью – о футболе, конечно: Давид, в блокноте которого аккуратно вклеено расписание турнира, мечтал о победе своих любимцев – бразильцев (так в итоге и произошло). Вечером посидели за прекрасно накрытым Линой и Мариной столом. Давид, как известно, день рождения свой никогда широко не праздновал. В этот день в Киеве умерла его мама, Берта Моисеевна. В одном из блокнотов Давида обнаружил запись: «2 июля, мне 64 года, 30 лет назад умерла мама».

Помянули за столом и Берту Моисеевну, и Льва Давидовича.

Спросил тогда у Давида об уходе на пенсию и – из театра. «На пенсию, – ответил он, – автоматически. Возраст. Из театра? Если не завтра, то послезавтра». «Послезавтра» наступило через пять лет. Ровно столько оставалось до знаменитого письма о выходе из «колхоза».

Последней совместной работой Боровского с Любимовым на «Таганке» стала «Шарашка». Спектакль запомнился:

– размытой, невнятной, сжатой попыткой – в форме «краткого содержания» – пересказать содержание романа, населенного неординарными персонажами и повествующего о глобальных событиях;

– блестящим сценографическим решением Боровского, точнейшим образом – точнее быть не может! – распределившим все метафоры литературного произведения по своим компактным придумкам и попавшим в «яблочко» времени и произведения Александра Солженицына, что, несомненно, приблизило зрителей к персонажам романа – они стали одними из них;

– последовавшим после премьеры публичным отказом Солженицына, выступление которого зал слушал стоя, от государственной награды – ордена Андрея Первозванного: награжден он им был по случаю восьмидесятилетия. «От верховной власти, – сказал писатель со сцены «Таганки», – доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, я награду принять не могу».

По мнению Аллы Михайловой, в «Шарашке» Боровский «полно и сильно выразил основные принципы своей художественной системы. Предложенный художником “аттракцион” попадал в самую суть человеческой и социальной драмы, бил в “десятку” остро и точно. Главный аттракцион этого спектакля состоял в том, что узнаваемый президиум зала заседаний Верховного совета СССР (темное дорогое полированное дерево панелей и кресел, скульптура Ленина…) в нужный момент и в мгновение ока оборачивался лагерным бараком. Двухэтажные нары из некрашеного дерева, стояки из него же. Четкий ритм горизонталей и вертикалей ассоциировался с клеткой. Об этом же – решетчатые тени на белом арьере[7] и всём, что находилось на сцене. Реальная изнанка сценической установки открывала реальную, но потайную жизнь страны».

Это оборачивание было, естественно, подготовлено текстом, пространственным «захватом» зрительного зала, на первые ряды которого была наложена круговая дорога из деревянных щитов, по которой двигались цепочки заключенных, вызывающие требуемые ассоциации с картиной Ван Гога. Но все равно предвидеть этот визуальный взрыв было невозможно. Он был абсолютно неожиданным и осуществлен удивительно просто: коричневая деревянная махина зала Большого Кремлевского дворца перевернулась на горизонтальной оси и открыла свою изнанку.

«Шарашка», если употреблять один из любимых глаголов Боровского, рифмуется с выстраданным им проектом, монументальным памятником «Колокольня печали» (у Давида записано еще несколько рабочих названий: «Колокольня униженных и оскорбленных», «Колокольня замученных». «Колокольня Мандельштама», «Памяти безымянного узника», «Звонница ГУЛАГа»…), памятником жертвам политических репрессий, символом нашего покаяния, ремейком «Башни Татлина». Для Давида проект этот был важнейшим делом жизни, итожившим, пожалуй, его размышления о судьбе страны. В блокнотных записях Боровского обнаруживается: «Железнодорожные рельсы (символ дороги) и грандиозная система барака. Бетон – металл. Барак или ГУЛАГ». «III ком. интернац.? (у Татлина – «Башня III Интернационала. – А. Г.), III рейх? III Рим?» Серые двухъярусные нары ГУЛАГа, уходящие вверх, у него – модуль башни. Спиральная конструкция. Она вся испещрена нарами.

В 1998 году в Париже проходила выставка лауреатов премии «Триумф». Боровский показал проект «Колокольни печали» и записал свои комментарии к этому:

«Париж. Апрель 1925 г. Международная выставка художественно-декоративных искусств. В советском отделе модель: памятник III Интернационалу. Автор Владимир Татлин. Башня Татлина давно и прочно стала символом русского конструктивизма, его знаком.

Классическая форма динамики – спираль. Общества классовых противоречий боролись за обладание землей, линия их движения – горизонтальная; спираль – линия движения освобожденного человечества. Писал о Башне Татлина его друг, художественный критик и философ Николай Лунин.

Мог ли знать Татлин, создавая свою Башню-памятник, символизирующую мечту человечества о свободе, о равенстве, о братстве, о коммунизме, во что обойдется эта мечта человечеству?

И мне показалась заманчивой идея ремейка знаменитой татлинской Башни. Общества классовых противоречий, тысячи километров горизонтальных бараков. Их населяли заключенные и те, кто был временно на свободе. И те и другие строили заводы, рыли каналы, валили лес, прокладывали железные дороги, строили новый социальный порядок… Разрастался необъятный архипелаг концентрационных лагерей. Рабочие, крестьяне, ученые и поэты превращались в лагерную пыль.

Пять лет меня не покидала идея новой Башни, нового памятника III Интернационала, но только без залов, без конференций, без съездов.

Башня станет колокольней. Колокольней замученных. Колокольней печали.

Двухъярусные барачные нары станут горизонтальным ритмом, и будет их 74. Символические 74 года диктатуры пролетариата. 1917–1991.

Спиралью освобожденного человечества станет колея железной дороги…

И хорошо бы колокольня замученных от ветра звенела куском рельса, тревожа нашу совесть…

Давид Боровский, Париж, март 1998 год».

«ОМАДЖО, – записал Давид в блокноте, – по-итальянски – “в честь”. “Омаж” – по-французски. На фасаде театра в Печоре – ОМАЖ узникам ГУЛАГа, игравшим в этом театре. В библиотеке театра: зэк Cocessi, декоратор из La Scala».

16 мая 1998 года на сцене была сооружена «выгородка» – макет декорации будущего спектакля. Любимов осматривал ее на сцене, Боровский давал пояснения из зала.

Диалог между ними приобретал порой любопытный характер.

«Внутренний – это круг, а то, что в зале, – это получается полукруг», – говорил Давид. – «То есть круг как бы разрезан. Это тоже неплохо. Можно поднять маленький круг как-то? Мне важно, чтоб сидящие ощущали, что за их спиной идет человек, а не там, вдалеке» – «Когда была первая версия “Мастера и Маргариты”»… – «Ты очень упрямый человек. Ты делаешь и уходишь» – «Я упрямый, вы упрямый – два упрямства. Но прежде всего я исхожу из максимальной выразительности и смысла» – «И я так же делаю. Но я роман знаю лучше, и я делал инсценировку». – «Я не знаю, почему вы думаете, что вы лучше знаете роман». – «Потому что когда я делаю инсценировку, я его проглядываю со всех сторон, думая о персонажах. Я вынужден это знать лучше. Я не могу составить ничего путного, если я не знаю вдоль и поперек. Потому что я все время комбинирую. Опять думаю: как мне составить, как выжать самое главное в эти 60–70 страниц. И ты знаешь в своей профессии лучше, а я знаю в своей профессии лучше. Поэтому когда люди работают вместе, они спокойно к этому приходят. Но мы стали с тобой работать западными методами – ты сделал свое, я сделал свое. А этот метод для меня худший. Я даже там, работая без тебя, наш метод перенес туда, а ты перенес тот метод сюда. В этом для меня разница». – «Вот чтобы у нас не было разногласий, я вам показал прирезку и в соответствии с договоренностями сделал макет. И я упрямый потому, что то, о чем мы договорились, я сделал. Я вам все объяснил, показал, мы сидели в холле одетые… Вы впервые увидели и восприняли это хорошо. И мы договорились… Теперь. Откуда вы взяли то, что круг будет в темноте?» – «Так мне виделось. Я имею право на свое видение или нет? Ты свое видение уважаешь упрямо и проводишь. Я старался всегда, чтобы твое оформление работало. И с другими также».

…Когда Давид по поводу темноты сослался на роман, коэффициент раздражения Юрия Петровича стал зашкаливать. Он стал рассказывать о том, что знает обо всем этом больше, чем Давид.

«Я, – сказал он, – на своей шкуре это все испытал, что ты мне умственно рассказываешь. Я – другое поколение… Я же жил в казарме много лет… Ковали из меня младшего командира месяцев пять-шесть. Штыковые бои, стрельбища, походы – я все это проходил. Я поэтому и мог командовать Шапеном (Виталием Шаповаловым, игравшим старшину Васкова. – А. Г.) в “Зорях…”, потому что он не знал, а я знал, что такое армия – как ходят, как строят, заворачивал портянки несколько лет, сам стирал их…

Если говорить о концепции, то просто у нас разная вера. Ты веришь мозгом в концепцию свою, что мы все сидим в кругу, а я верю в восприятие зрителя. Вот и все… Мне важно, чтобы был общий круг, который бы закольцевал всех, а не только зрителей. Зритель сейчас самый свободный, отчаянный – рабам дали свободу, они не умеют ею пользоваться, они хамят. Было хамское государство, а стало вдвойне хамское. Они издеваются над людьми, а те объявляют голодовки, перекрывают Транссибирскую магистраль… Ты, как единоличник, меньше чувствуешь эту ситуацию, я чувствую больше, потому что я вынужден с ними сталкиваться, выбивать зарплаты, как всегда выбивал – тебе квартиру (квартиру Боровский получил лет за двадцать до произнесения этого раздраженного монолога. – А. Г.), Шапену квартиру. Я выбивал всегда все те ничтожные крохи, которые попадали сюда, – отбивался от закрытия, от репрессий и так далее. И никому не говорил, что со мной делают. Не жаловался никому. Поэтому давай делать короткий вариант круга…»

И это, как показали последующие события, был последний разговор Любимова и Боровского, касавшийся постановки спектакля. Не только этого. Вообще – драматического спектакля.

Затем, по свидетельству очевидцев работы над спектаклем, почти все пожелания Боровского исполнялись немедленно. Именно Давид, весьма активно обсуждавший текст, фактически составил драматургию пьесы. В последние дни, когда из спектакля привычно убирали все самое лишнее, Боровский предложил, чтобы хормейстер Жанова в кругу не стояла и хором не дирижировала – хор, полагал Давид, должен был петь сам. Жанова пошла к Любимову и сказала, что, если ее не будет в спектакле, она немедленно уйдет из театра. Юрий Петрович уговорил Боровского ее оставить. Жанову нарядили в военную форму с погонами.

В день премьеры, во время традиционной утренней репетиции, Боровский изменил финал спектакля, предварительно предупредив, конечно же, Любимова. Он сел за режиссерский пульт, а Юрий Петрович дал команду всем слушать то, что скажет Давид, и следовать его указаниям.

По воспоминаниям Светланы Сидориной, работавшей на спектакле помощником режиссера и сделавшей при подготовке постановки много видеозаписей, в сцене «Арест Иннокентия» Боровский велел перенести трибуну из центра к левому порталу, чем совершенно изменил географию сцены.

Иннокентия в боксе раздели догола. Все казавшиеся незыблемыми элементы спектакля пришли в движение и получили совершенно неожиданный ракурс. Финал спектакля стал необыкновенно ярким.

Решение «Шарашки» словно бы итожило тридцатилетнюю работу Боровского на «Таганке».

Давид знал – для себя, – что это последний их с Любимовым совместный спектакль. И – так уж вышло – Боровский ушел от Сталина…

Глава двадцатая

Театральный авторитет

У театрального люда Давид Боровский, конечно же, остался в памяти не как член-корреспондент Российской академии художеств (стал им 7 марта 2001 года), а как огромного обаяния человек, никогда не позволявший себе пренебрежительного отношения к кому бы то ни было, высокомерия, капризности.

Он запомнился простотой, естественностью, скромностью, непреклонностью, бескомпромиссностью («Он был бескомпромиссен и скромен до абсурда, – говорит Юрий Рост. – И во время абсурда тоже…»), мужской надежностью, умением дружить и мягко совершать твердые поступки, преданностью делу, непоколебимым убеждением в том, что спектакль «может получиться тогда, когда внутри процесса все доверяют друг другу на сто процентов», постоянным стремлением оставаться в тени, открытостью при этом для диалога и умением, оставаясь самим собой, учиться у всех.

Давид, которому Создатель ввел сыворотку против лжи, признавал только простые и честные отношения между людьми, только правду.

В первой половине 1990-х годов случился короткий временной отрезок, когда можно было за деньги (не очень-то и большие, надо сказать; «работала» выведенная Михаилом Жванецким формула «Что охраняешь, то и имеешь») ознакомиться если не с оригиналом, то с копией либо всего заведенного на тебя в КГБ досье, либо с его частью. Техник Театра на Таганке Александр Назаров предложил Давиду: «Сходим на Лубянку. Посмотрим наши дела. Почитаем. Интересно же». «Ты знаешь, – ответил Давид, – а мне неинтересно. У меня так мало друзей осталось, что я боюсь последних потерять. Боюсь кого-нибудь там найти. Я лучше буду дружить».

В жестоком в общем-то театральном мирке к Боровскому за полвека в нем пребывания ничего мерзотного не прилипло. Да и не могло прилипнуть: в этой среде он был признанным, а не назначенным моральным авторитетом. Оставался свободным, сохраняя зависимость от дела, которому полностью отдавался. С теми, кого Давид не любил, можно даже сказать, ненавидел, он не общался, обходя их, как (по образному выражению Анатолия Смелянского) «какую-то грязную лужу», и они никогда не становились для него поводом для обсуждения.

«По-моему, – говорит Смелянский, – Давид единственный человек за последние десятилетия в московской театральной среде, про которого я вообще никогда не слышал ни одного критического слова…»

Нельзя не согласиться со Смелянским: за десятилетия работы Боровского в Москве никто о нем не вымолвил дурного слова, а ведь речь идет о театральной среде, в которой все друг друга любят, но за глаза привычно и с удовольствием распространяют гадости.

«Случай Боровского, – полагает Смелянский, – это случай, когда огромнейшее дарование, которое очевидно каждому, кто с ним сталкивался, совершенно не деформировало его личность. Это редчайший случай какой-то внутренней балансировки, когда талант, дарование, острота глаза, сама профессия, профессия театрального художника, архитектора, графика, дизайнера, театрального мыслителя, подвигла его не к тому, чтобы поедать самого себя, завидовать. Его громадный талант уравновесил его необычайную личность». А все потому, что каждый из нас, как сказал Смелянский на прощании с Давидом, думает про себя: «Я есмь», Давид же, слушая собеседника, говорил только глазами: «Ты есмь!»

«Я, – говорит сценограф Станислав Бенедиктов, – не встречал ни у кого из собратьев по цеху неприязни к Давиду, недоброжелательности или зависти». Он цементировал цеховое сценографическое товарищество. Как президент Ассоциации художников-сценографов.

Боровский был свободен и в том, что делал и с кем общался. Нельзя не обратить внимание на такое обстоятельство: несмотря на ревность Любимова, порой нескрываемую, Давид работал у Товстоногова, который «Таганку» не признавал; у Эфроса, которого Юрий Петрович, мягко говоря, не жаловал; в «Современнике», считавшемся таганским соперником-конкурентом.

«Он такой, какой должна быть жизнь, каким должен быть художник, – говорит Михаил Левитин. – Ему нужна была гарантия правды, он и нас так рассматривал. Работая с теми или с другими, хотел проверить, настоящие ли мы. Выбирал тех, кого считал достойными внимания. Не потому, что он о себе такого мнения был, а потому, что он о людях думал совсем, совсем не плохо».

Левитин однажды попросил Давида передать написанную им книгу режиссеру, отношения с которым у Михаила Захаровича были весьма непростыми. Надпись на книге, однако, ему захотелось сделать пафосную: «Учителю от ученика…» И так далее…

Боровский попросил у Левитина разрешения прочитать надпись. Прочитал и страдальчески поморщился, как всегда он морщился, когда ему предстояло сделать кому-то замечание. И сказал: «Но ведь это же неправда! Разве вы действительно считаете его своим учителем?» – «Не считаю». – «Зачем же вы это написали? Не пожалейте еще один экземпляр. Мне кажется, вы должны написать другое, пусть даже скромное. Я передам…»

Ноль пафоса у Боровского – ни миллиметра в сторону единицы. Взамен – скромность и деликатность и уважительное отношение ко всем. Отсутствие важности и многозначительности. И тщеславия с позерством – ноль. Если, скажем, у Юрия Любимова в его книге «Я» (!) девятый вал из волн тщеславия, то у Боровского в «Убегающем пространстве» девятый вал из волн поэтики и любви к людям.

Театральные художники вообще благожелательно относятся друг к другу, но Давида все они выделяли, любили и считали в своем цеху первым, непререкаемым авторитетом, образцом, безупречным абсолютно. Самые крупные российские художники относились к нему, как к старшему, называли учителем. Ценя его мудрость, благородство, юмор, иронию по отношению к себе и возникавшим ситуациям («ирония – единственное оружие беззащитных», – записано у него в блокноте).

Обладая абсолютным иммунитетом на пошлость – и в жизни, и в искусстве, – он «брал» естественностью, нежностью, человеческой глубиной и потрясающей светлостью. Добротой и ответственностью. Обезоруживающей естественностью. Отсутствием привычной для мира искусства звездной капризности и высокомерного пренебрежения. И – справедливостью.

«Если кто-то, – говорит Эдуард Кочергин, – обращался к нему за каким-то советом, он давал его с добротой лучшего священника». Его еще в Киеве стали почтительно звать «ребе», и звание это переместилось вместе с ним в Москву.

Замечательный художник Олег Шейнцис, поздравляя Давида с семидесятилетием, назвал его «нашим авторитетом в законе». «Ваша порядочность по отношению ко всему, с чем вы имеете дело, – сказал Шейнцис, – сдерживает нашу грубость и агрессивность, являясь мерилом оценки самих себя».

Когда Шейнцис поступал в Школу-студию МХАТ, он был назван своим будущим руководителем Вадимом Шверубовичем «антимхатовцем», что в стенах этого учебного заведения считалось приговором. Но Шверубович все же взял Шейнциса с испытательным сроком. «Это, – рассказывал Шейнцис, – означало: ежели я сумею доказать свою приверженность святым театральным традициям, то смогу стать полноценным студентом, ежели нет, то буду выдворен».

Когда Шейнцис пытался выяснить, что же все-таки означает это понятие – «мхатовец» или «немхатовец», он услышал: «Думайте сами. От того, до чего вы додумаетесь, зависит ваша биография».

«Оскорбленный непонятным мне изъяном, – вспоминал Олег Шейнцис, – я думал и штудировал систему Станиславского, тайком бегал в запретный для всех узаконенных мхатовских послушников и вообще для всех истинных продолжателей идей основоположника интригующий Театр на Таганке…

И как-то в момент очередной стычки на “любимую” тему, потеряв бдительность, а может, просто из желания задеть своего важного оппонента, выпалил: “Ваш Станиславский давно бросил вас, переселился в Театр на Таганке и живет в декорациях Боровского”. И тут этот оплот ценностей заявляет: “Молодой человек, вот теперь вы зачислены, будете у меня учиться”. Таким образом я его убедил… А не бегай я на “Таганку”? А не будь там Боровского?..»

Михаил Левитин, восклицавший, что с Боровским он хотел бы видеться каждый день, с утра до вечера, «поскольку Давид снабжает меня воздухом, средой», вспоминает, как однажды, когда они работали над спектаклем «Нищий, или Смерть Занда», он позволил себе поднять голос – закричал! – на артиста, который, страдая какой-то сонной болезнью, постоянно засыпал. Давид повернулся к Левитину и сказал: «Если еще раз это повторится, я уйду».

В начале 1970-х Олег Табаков и Давид Боровский с семьями путешествовали на табаковском автомобиле по России. В Саратове их настигла весть о смерти утонувшего в Байкале Вампилова. Они, обнявшись, плакали.

«У Давида, – говорит Александр Титель, – крупные, красивые руки, кость широкая. Руки рабочего человека. В повадке неброско пластичен, не пошло красив. Это красота суперпрофессионализма. Когда минимум исключительно необходимых движений и слов приводит к максимальному результату. Тягучий голос. Медленное выращивание, развертывание мысли. Очень последовательное.

Он такой – ребе. Еврейский учитель. Спокойный, неторопливый. <…>

К нему, как к ребе, которым его считали абсолютно все, кто в театральном мире с ним сталкивался, приходили за советом. Но и он иногда шел советоваться с людьми, способными, как он полагал, в силу своих знаний и опыта на дельный совет».

Художник Март Китаев рассказывал Виктору Березкину, как однажды он в состоянии «грогги», с тяжестью на сердце, уезжал из Москвы в Санкт-Петербург. Причина «поганого настроения» – неосуществленная постановка оперы «Руслан и Людмила» в Большом театре в 2003 году.

На перроне вокзала Китаев – в одиночестве. «И вдруг, – вспоминал Март Фролович, – на плечо легла рука… Оборачиваюсь. О боже! Давид. Мы поздоровались. Я смущен. Сам Боровский (по Бархину – генерал, а я всего старший сержант) пришел на вокзал проводить меня… Добрые слова Давида о моей работе в Большом согревали и успокаивали мою душу…»

Когда Валерий Левенталь получил звание, к нему с поздравлениями первым приехал Давид, с шампанским. А на выставке он подошел к работам Юрия Кононенко и поприветствовал его идущими от сердца словами: «Ты наш бриллиант!» Боровский цех театральных художников возглавлял, был там первым, но в нем не было ничего, что бы свидетельствовало об этом: он всегда восхищался талантом коллег.

А так, как он умел дружить, знали все его друзья, к которым он относился трепетно, даже, по мнению Бархина, «повышенно трепетно». «Я-то, – говорил Сергей Михайлович, – знаю, что такое дружба. Боровский умел дружить колоссально».

Огромный масштаб простоты. Любая сложность, любая вычурность была ему абсолютно чужда. Ему важно было, чтобы театр оказывал на зрителей мощное серьезное влияние. А способ был один – не врать и отыскать ключ к пространству.

Боровский, человек совершенно антисуетный, даже когда его «припирали», что называется, к стенке и требовали немедленной реакции на проявление бездарности, для всех очевидной, можно сказать, бездарности вызывающей, старался обойтись без неприятных выражений и обращался к юмору. Однажды к нему после спектакля, оформленного на уровне тяп-ляп, подскочил оформитель и энергично спросил: «Ну, как вам, Давид Львович?» Давид развел руками: «Нет слов!..»

«Существует – и в народе, и в театральном народе, и в художественном, – что большой художник не может не быть гадом, – говорит Лев Додин. – Если хороший художник, то всегда отвратительный человек. И этому всегда есть объяснение: отвратительный, потому что большой художник. И наоборот. Давид – мощное опровержение этого абсолютно ложного представления. Потому что он был не просто фантастически порядочный, не просто фантастически честный. Он был другом. Он был покоен. Он умел быть покойным, и если ему что-то не нравилось, это ему не нравилось раз и навсегда. И если человек делал что-то, что ему не нравилось, и он не принимал, то не принимал раз и навсегда».

Он любил носить все мятое, и это ему удивительно шло. Джинсы, вельвет, хлопок, шерстяная безрукавка…

Касательно одежды Марина в лицах рассказывала, как несколько раз Давида и его друзей – Костю Ершова и Диму Клотца, с которыми она отправлялась в ресторан в центре Москвы, швейцары в заведение не пускали. Они не проходили ни «дрессконроль», ни «фейсконтроль». Слов таких тогда в обиходе не было, но «фейсконтроль» вместе с «дрессконтролем» стражниками ресторанных дверей, многое в жизни повидавшими, осуществлялся. У друзей был вид, как «стражники» для себя определили, изрядно поддавших мужичков, место которым – в лучшем случае – в пивнушке-стоячке, но никак не в ресторане, пусть и не самом фешенебельном, но все же – в ресторане.

Окончательному вердикту – «Не пропущу!» – способствовала, несомненно, шапка-треух Давида, которая, по словам Марины, для любого смотревшего на этот элемент одежды глазами швейцара оставляла впечатление, будто недавно этим треухом протирали обувь.

Давид не мог понять (да и не хотел), с какой стати одежду считают первым признаком социального положения и в глазах общества она важнее, чем тот, кто ее носит. Весело цитировал Святослава Рихтера: «В вычищенных до блеска ботинках ходить неприлично. Чистить надо раз в месяц – не чаще. И то после того, как обойдешь всю Москву по окружной дороге…»

Дмитрий Крымов, проходивший во время учебы у Боровского практику, говорит, что усвоил: художник может всегда ходить в джинсах. «Интересно, – задавался вопросом Крымов, – если бы Давиду вручали Нобелевскую премию, неужели он надел бы смокинг? Скорее, наверное, отказался бы от премии…»

Любимый пиджак, пиджак не костюмный, а свободный, удобный, Давид заносил до такой степени, что он пришел в негодность и восстановлению не подлежал. Марина рассказывала, что в Нью-Йорке, где пиджак в свое время и был приобретен, Давид решил найти точно такой же. Какие только пиджаки Марина не предлагала ему тогда купить во время похода по магазинам. Нет! Давид был непреклонен: только такой, с каким сжился. И, затратив уйму времени на одно из самых ненавистных для него занятий – поход по магазинам, – «свой» пиджак он нашел.

«Он бы мог жить, если бы не вся эта катавасия, которая случилась у него на “Таганке”, – говорит Эдуард Кочергин. – И оскорбиловки, которые начались от людей сильного мира сего, от Любимова. Это сильно сказалось на нем. Он был очень честный человек, честный художник. Обязательный. Редкостно.

Это классик. Не только для нас. Он мудрец, он Ребе цеховой, фантаст. Если говорить о данных, то у него абсолютное владение качествами изобразиловки. В каждом макете – работа на фантастическую концентрацию драматической энергии. Вся формальная сторона работает на драматургию, на образ. Это надо понимать и этому учиться, потому что он это все глобально делал. Больше, пожалуй, никто. Он мыслил этим. У него это способ мышления.

Честный, обязательный. Обязательный до самых мелких, “жутких” мелочей. Даже слишком обязательный. До суровости обязательный. Это ему мешало. Но он не мог ничего с собой поделать. Он приезжал ко мне утром. Из Москвы. С 9 до 11 был у меня. Время приближалось к 11, и он уже не мог сидеть, пить чай или что-то там другое пить. Он торопился в театр. Я говорил ему: “Куда ты торопишься, за тобой машину пришлют, ты же не нужен там с первой минуты, может быть, вообще ты часа через два нужен. И потом – на репетиции ведь опаздывают, почти во всех театрах. Ну, еще часа через полтора поедешь, за тобой придет машина. Если МДТ, то Лев Абрамович пришлет машину, секретарь уже в курсе дела”. – “Не-не-не, я не могу”. Едет в театр и там еще час-полтора по коридорам ходит. И ничего не мог с собой поделать. Вот опоздать чуть-чуть – не мог. Вот такой тип.

Ну и конечно, был человек очень нежный. Он ни про кого не мог сказать чего-либо негативного. Либо избегал говорить, либо только хорошее. Даже если ничего хорошего не было.

Это тоже такое странное явление. Он как бы все проворачивал внутри себя. Переживал где-то там внутри себя. Не выносил наружу. Это плохо… Потому что это действовало на его сердце, на его сосуды, на его физику.

Он не умел, хотя все знал, конечно, в очень узком кругу ругался, но так, чтобы публично, – никогда в жизни. Никогда не позволял себе, как я, допустим… Откуда это все? Такая абсолютная природная интеллигентность. Даже выше. Интеллигентность не подходит к нему. Он выше.

Потрясающего ума человек. Если проанализировать хотя бы несколько его работ, то все понятно по этим работам: они колоссально умные и драматургичные, он выстраивал свою драматургию пространственную. На драматургии литературной, театральной выстраивал драматургию пространственную. Он концентрировал внимание зрителей, собирал их внимание в “кучку” – ритмом, лаконичной манерой компоновки образа. Он минималист. Очень мало всего, но есть все. Это фокус грандиозный. Человек смотрел в корень драматургии, литературы. Качество редчайшее, Богом данное».

Предельная непубличность Боровского. Он всегда находился вне суетящейся толпы. Его молчание было порой мощнее иного водопада из слов, в нем больше вескости и правды, чем в бурных словесных потоках, чаще всего бессмысленных. Молчание Давида, случавшееся в компаниях, не прерывало дружеского диалога. Паузы в разговоре с ним были наполнены содержанием. Он неплохо себя чувствовал в живой шумной компании, когда на него не обращали внимания. И смеялся, и реплики вставлял… Но только чтобы никто не говорил: «Давид, скажи», – вот это он страшно не любил. Не хотел трескотней мешать окружающим.

Редчайшие, на пальцах одной руки можно подсчитать, интервью. Смелянскому, Кречетовой, еще одно-два – все! «В театральном мире, – заметила Ольга Егошина, – где любая ветошь обычно шествует по центральному проходу и говорит как можно громче – чтобы все видели, кто идет, – Боровский потрясал своим умением находиться в сторонке, отойти от любого центра куда-нибудь подальше. Он так естественно сам не задумывался о своем величии, что и собеседникам с ним было легко».

Белой завистью завидовал Боровский Олегу Целкову, который на протяжении 20 лет каждый четверг не писал и не рисовал, а ходил в музеи и галереи, гулял…

«Каждый четверг! – восторгался Давид. – Каждый!!!»

Все друзья Давида были осведомлены о его главном увлечении – футболе.

В мае 1982 года в Финляндию впервые приехал Театр на Таганке. За границу его, как известно, пускали редко, гастроли вызвали огромный интерес. В Хельсинки в Национальном театре они начинались спектаклем «Десять дней, которые потрясли мир». Утром 11 мая 1982 года, когда подготовка к вечернему действу шла полным ходом, я и познакомился в театре с Давидом Боровским.

На втором этаже Национального театра, расположенного в центре финской столицы рядом с вокзалом, Давид над буфетом прикреплял плакат с «призывом-прогнозом» Маяковского:

Ешь ананасы, рябчиков жуй!

День твой последний приходит, буржуй!

Под революционным стихом – рука с молотом нацелена на два испуганных глаза и зубы в открытом рту.

«Ну как?» – спросил Давид, спустившись со стремянки.

«Среди местных буржуинов, многие из которых знают русский язык, – ответил я, – вряд ли можно обнаружить любителей ананасов и рябчиков. Они больше по рыбе и хорошему мясу. Но предупреждение насчет последнего дня к сведению, конечно, примут. Повеселятся…»

Заметки о гастролях «Таганки» мой родной ТАСС, несмотря на все старания, в печать не отправлял. Лишь небольшой итоговый опус был опубликован в «Советской культуре». Но самое, наверное, поразительное упоминание о состоявшихся гастролях появилось в еженедельнике «Футбол – хоккей». Тогда же, в мае, в Финляндии проходил юношеский чемпионат Европы по футболу. Приехала сборная СССР, вместе с ней – группа специалистов и журналистов, в составе которой было много хороших знакомых и один старый друг, Валерий Березовский, работавший в упомянутом еженедельнике.

Валере я рассказал о таганских гастролях, и он вставил несколько абзацев о них в свой итоговый материал о чемпионате.

«Игры юношеского чемпионата Европы, – поведал Березовский читателям, – не в состоянии произвести такой фурор, какой произвел московский Театр на Таганке, только что закончивший свои гастроли в Хельсинки, Турку и Тампере. В день премьеры столичные газеты писали: “Все билеты на все спектакли проданы до единого. Но тех, кому не посчастливилось, просим не огорчаться. Приходите сегодня вечером на площадь к Национальному театру, и вы увидите часть спектакля ‘Десять дней, которые потрясли мир’”.

Площадь настолько оказалась запруженной народом, что машина президента Финляндии с трудом пробралась к парадному входу. Герои спектакля – в кожанках, перепоясанные пулеметными лентами, с винтовками и гитарой – вышли на площадь и сыграли первые сцены на ней.

Президент Финляндии Мауно Койвисто, сидевший с супругой в первом ряду, на себе тогда ощутил, что значит находиться под винтовочными прицелами, но никому о своих ощущениях не сказал».

Этот номер еженедельника «Футбол – хоккей» – № 22 от 30 мая 1982 года – имел колоссальный успех на «Таганке». Артисты отправили администратора театра на улицу Архипова, где рядом с синагогой располагалось здание редакции «Советского спорта», приложением к которому и был тогда «Футбол – хоккей». Несколько десятков экземпляров номера с отчетом Валерия Березовского о юношеском чемпионате Европы администратор повез в театр.

Давид, записавший в блокноте высказывание Альбера Камю «Всем, что я знаю о морали и человеческом долге, я обязан футболу», обсуждал футбольные события с Юрием Ростом (любил с ним смотреть матчи по телевизору, комментировать составы команд, ход игры, шансы соперников); с Александром Тителем (оба обожали бразильский футбол); с Сергеем Бархиным, с которым два выдающихся художника – не поверить! – о футболе и беседовали большей частью, когда оказывались где-либо вместе, в Берлине (на обломках Берлинской стены, например…) или Риге (Сергей Михайлович говорил: «Как зрелище, футбол мне нравится больше. Театр – вид веселой совместной работы, но и страшная мясорубка – психически тяжело каждый день умирать или изображать из себя монстра»); со мной («Как там наши кияне?» – интересовался Давид, использовавший футбольную терминологию, когда мы, «поздравляясь» 1 января с Новым 2000-м годом, обсуждали внезапную замену Ельцина на Путина, которую Боровский назвал «голом на последней секунде»)…

Когда поздравлял Давида 2 июля 2003 года с днем рождения, обсуждали с ним шикарный новостной заголовок дня (недели, месяца, квартала, года!): «Губернатор Чукотки Абрамович купил лондонский футбольный клуб!» «А представь, – предложил пофантазировать вместе с ним Давид, – вдруг после этой «сделки века» модно и престижно станет для них, олигархов, покупать знаменитые западноевропейские клубы? И купят они “Реал”, “Барселону”, “Баварию”, “Милан”, “Ювентус”… Какой турнир Лиги чемпионов может получиться!»

В блокнотах Давида – сплошь и рядом записи о футболе.

«Мы добавим “Челси” то, чего ему не хватало: средства и амбиции» – из интервью Абрамовича Би-би-си. И добавил ведь! Да так, что при Абрамовиче, до той поры, пока в силу политических причин его не лишили клуба, «Челси» выиграл 21 трофей – больше, чем за 100 лет существования клуба до этого: и в чемпионатах Англии побеждал пять раз, и в английских кубках восемь, и дважды в Суперкубке Англии, по два раза в Лиге чемпионов и в Лиге Европы, и клубным чемпионом мира становился, и Суперкубок УЕФА брал…

«Финал чемпионата мира 1998 года! Бразилия – Франция 0:3?» – проиграли любимые бразильцы.

18 ноября 1998 года. Голландия – Германия. 1:1. Удивительно! Страсть, соответствующая финалу чемпионата мира. Оказалось (ночью на «Свободе» узнал) – товарищеский матч.

«Финал Кубка Англии “Манчестер” – “Арсенал”! Два часа по ТВ – все голы чемпионата Англии 2004–2005 и Кубка. С ума сойти!»

«Из иных острых удовольствий, – записал Давид в блокноте слова Владимира Набокова, – назову телетрансляцию футбольного матча…»

«Финал Лиги чемпионов. “Милан” – “Ливерпуль”! 3:3. Первый тайм 3:0. Второй тайм, 6 минут, и 3:3… Эх, Шева, Шева (Давид переживал за бывшего нападающего киевского «Динамо», игрока итальянского клуба Андрея Шевченко, которому симпатизировал. – А. Г.)… Мало того что за три минуты до конца добавленного времени не забил с трех метров, так еще и в серии пенальти смазал. Вот же, когда не везет…»

На одной из блокнотных страниц наклеена газетная вырезка: Шева с выигранным клубом Кубком Лиги чемпионов европейских стран, который он потом привез в Киев и поставил к памятнику Лобановскому.

На 40 дней Давида Женя Каменькович привез из Киева на Троекуровское кладбище шарф (болельщики называют такие шарфы «розами») с эмблемой киевского «Динамо».

Запись в дневнике, сделанная Давидом в Италии:

«Сегодня Страстная суббота.

Театр закрыт на два праздничных дня.

Солнце пробивает занавески на окне.

На огромном экране телевизора – фильм о Христе и Голгофе. По размаху и количеству людей в кадре – похож на голливудский.

Крупным планом умирающий на кресте Христос.

Музыкальное крещендо.

И вдруг внизу экрана справа налево движется строка: “Roma – Milan 1: 1”.

Это невероятно!

Где я нахожусь?

В главной стране христианского мира и всех католиков.

Куда смотрит Ватикан?

Святые дни Пасхи…

А между тем на экранном небе в красивых облаках воскресает Иисус Христос.

Народ торжественно поет: “Аллилуйя, Аллилуйя!”

И опять так же справа налево движется строка…

Какой я осел!

Чему удивляюсь?

Нет, нет, скорей восхищаюсь.

Что Христос воскрес, итальянцы знают уже две тысячи лет.

А что Парма обыграла Неаполь со счетом 2:1, должны узнать сейчас же.

Хотя и Страстная суббота».

Иногда в – молодости – Давид заходил на киевскую «брехаловку» возле филармонии – Мекку болельщиков. В каждом городе, где были команды высшей лиги (да и не только высшей), стихийно возникали такие: обсуждали составы команд, игроков, тренеров, соперников… Одного из самых заметных динамовцев, форварда Валерия Лобановского, ставшего затем всемирно известным тренером, Боровский, как и многие киевские болельщики, заприметил еще в дубле и частенько ходил на динамовские тренировки на кортах, высматривая копну рыжих волос на высокорослом худом парне.

Давид рассказывал мне, что непременно выяснял расписание первых в сезоне – январских – тренировок «Динамо» – «надо было успеть взглянуть на Лобана: как он после отпуска? – еще до отъезда команды на южные сборы», и отправлялся из театра (на часок-другой) на «Динамо» и вместе с такими же, как он, ценителями динамовской игры, заполнявшими пространство вокруг сеточного ограждения кортов, восторженно наблюдал за динамовцами – Базилевичем, Каневским, Трояновским… И особенно – за Лобановским, на публику чеканившим мяч огромными ногами, обутыми в полукеды 47-го размера, массивными бедрами, вовремя подставленными плечами и головой, – до тех пор, пока на площадке не появлялся тренер и не давал команду на построение.

2 июля 1984 года Давиду исполнилось 50 лет. Находился он в тот момент в Киеве. Я позвонил Лобановскому, обрисовал ситуацию, и через полтора часа в дверь квартиры, в которой остановились Давид с Мариной, позвонили и вручили подарок – футбольный мяч с автографами футболистов киевского «Динамо». В фамилии юбиляра, правда, в «запаре» перепутали одну букву, и мяч, на котором написано «Давиду Буровскому», нашел свое место в мемориальном музее «Мастерская Давида Боровского» в Большом Афанасьевском переулке.

13 мая 2002 года Давид Боровский записал в Вене в блокнот: «Сегодня вечером умер великий футболист Валерий Лобановский».

Дмитрий Дмитриевич Шостакович безумно любил футбол, болел за «Зенит» и тбилисское «Динамо», брал автографы у своих любимцев. Давид, когда композитор приезжал в Киев, не раз обсуждал с ним футбольную тему и удивлялся познаниям Дмитрия Дмитриевича, помнившего все, наверное, эпизоды из тех матчей, которые он видел, и с легкостью необыкновенной оперировавшего в разговоре об игре, которую он называл Великой, статистическими сведениями. Он вел тетради, в которые заносил сведения о матчах. Как-то на стадионе вмешался в спор болельщиков, каждый из которых настаивал на своей версии развития событий в каком-то матче. Шостакович достал из любимого портфеля гроссбух и показал спорщикам запись о том, как в той встрече все происходило на самом деле.

Стадион Дмитрий Дмитриевич называл «единственным местом» в стране, где «можно громко говорить правду о том, что видишь», и громко кричать не только «за», но и «против».

Давид один раз водил Шостаковича в Киеве на футбол, киевское «Динамо» уже тогда гремело на всю страну своими яркими победами под руководством тренера Виктора Александровича Маслова. Известно, что Дмитрий Дмитриевич мечтал написать «Футбольный марш», под который команды выходили бы на поле, но его опередил Матвей Блантер.

Музыка настолько понравилась Шостаковичу, что, слушая позывные на матчах, он неоднократно с гордостью объявлял: «Это наш Мотя сочинил!» Перед тем как приступить к «Маршу», Блантер тщательно, с секундомером выверял, сколько времени уходит на то, чтобы футболисты добежали от бровки до центра поля (это потом они стали брести по газону, словно грибники на опушке леса).

В кабинете Дмитрия Дмитриевича висели два портрета – Бетховена и Блантера. Блантер, говорят, свой повесил сам – пускай, дескать, напоминает… – и снять его Шостаковичу было уже как-то неудобно.

За то, что остались великолепные фотографии Боровского, отдельное спасибо фотохудожникам, настойчивым в уговорах. Прежде всего Валерию Плотникову, Александру Стернину, Виктору Баженову и Юрию Росту, конечно.

«Каждый раз, – вспоминает Юрий Рост, – Давид, позируя, испытывал чувство неловкости. Ему было неловко, что я его фотографирую. И мне было неловко, что я трачу на это драгоценное время. Ведь мы могли сидеть, обсуждать какую-то ерунду: политику, театр или как сыграло киевское “Динамо”. Теперь понимаю: нужно было пользоваться каждым моментом, любой возможностью общения. Он был уникальным человеком и уникальным художником. Давид не успел окончить десятилетку, но, общаясь с ним, можно было подумать, что он – академик. Мне кажется, он чувствовал то, что Белла Ахмадулина называла “Божественным диктатом”. То есть создавал свои работы он, а вот откуда брались эти гениальные идеи – не знал никто».

Удивительная скромность просто вынуждала видеть в Боровском человека мягкого, не способного на разлады, неизбежные в театральном деле, однако как только возникала необходимость постоять не за себя даже, а за работу, Давид становился твердым, порой жестким, и позицию свою отстаивал с помощью профессиональных аргументов и никогда не выносил разлады наружу. Бесспорный моральный и профессиональный авторитет, живший и работавший по своим внутренним правилам. Всегда отходил в сторонку от бегущего потока, внутри которого толчея, спешка, стремление обогнать… И все равно оказывался первым.

Ранимость и впечатлительность придерживал в себе. Переживания иногда (очень редко) пробивались к Марине. Она мгновенно вспыхивала, готовая сразу наброситься на обидчиков мужа и сына, а Давид с легким укором: «Марина…» Не надо, мол, не стоит это того.

Одна из любимых его фраз – «В театре каждый день обижают» – защитная стена, выстроенная для себя.

«Общаться с Давидом вообще наслаждение, потому что он мудрец, и это – мощный человеческий дар, – говорит Лев Додин. – Общаясь со многими его коллегами, в том числе с Эдуардом Кочергиным, тоже очень большим мастером, независимым очень человеком, с которым мы много работаем и дружим, я вижу, что всегда, когда речь заходит о Давиде, сразу возникает особый тон, особая нежность и особое волнение, если Боровский будет смотреть его макет или его спектакль, потому что какое-то ученическое отношение, отношение к Боровскому, как к старшему мастеру, сохраняется даже у такого резко самостоятельного человека с очень нелегким характером, как Эдуард Степанович.

С ним очень интересно разговаривать – за жизнь, за историю, за политику, за дружбу. Он человек очень любознательный, очень много читающий, слушающий, думающий. И пишущий замечательно.

Его любознательность – замечательное свойство художника. Человек и художник в случае с Давидом понятия неразрывные. Это и делает общение с ним столь значительным. Он до сих пор мечтает все время что-нибудь узнавать. И какую бы работу мы с ним ни начинали, он первый обрушивает на меня через некоторое время после нашего сговора огромное количество информации, которую он срочно вычитал, выглядел, выискал, причем информацию всегда нетривиальную, очень существенную. Я думаю, что многое из того, что он рассказывает, он, конечно, уже давно знает, хранит в своей памяти и извлекает оттуда, когда нужно. Но многое он узнает специально во время работы и в связи с ней, и это его отличает от некоторых других художников, особенно более младшего поколения, которые, к сожалению, становятся, как мне кажется, все более и более самодостаточны. А это страшно антихудожественное свойство, которое разъедает и душу, и профессию.

Так вот, у Боровского абсолютно нет чувства самодостаточности, хотя, казалось бы, по банальному бытовому счету у кого бы и быть этому чувству, как не у него. Но как настоящий художник и настоящая крупная личность, он никогда не теряет состояние ученичества.

Он с восторгом говорит о работах мастеров предыдущего поколения, о Крэге, который все делал лучше нас всех, восхищается спектаклями Брука, рассказывает о многом с каким-то захлебом, интересом, уважением.

Я думаю, что это любопытство, эта огромная познавательная энергия и философский склад мышления очень многое определяют в нем как художнике».

У Михаила Левитина в «Эрмитаже» была премьера «Пира во время ЧЧЧумы…» Давид посмотрел спектакль, и ему очень не понравилось. На банкете, не сдерживаясь, он сказал Левитину: «Я смотрел уже восемь этих пиров. Ни пира, ни чумы нигде нет. Кричат артисты у вас. И почему золотые монеты не сыпятся сверху с рояля?»

«Давид, – ответил Левитин, – не вы оформляли, не вы мне подсказывали, что они должны сыпаться…» Левитин был убит таким резким разговором. Рано утром следующего дня звонок от Давида: «Миша, я не живу. Я прошу простить. Что я себе вчера позволил?! Как я посмел с вами так разговаривать? В день вашего праздника… Я себя изгрыз». И Марина в трубку: «Мы не знаем, что делать, просто не знаем». «Да ладно, ничего, – сказал Левитин. – Для меня, конечно, самое важное ваше мнение, хотя я совершенно не согласен с вами. Но мне важно ваше мнение». – «Извините меня, пожалуйста, так нельзя поступать. Так вообще никто не поступает…»

Однажды в Москве у Давида угнали свежеприобретенную «Ниву». «На этом месте, – удивился Боровский, не обнаружив автомобиля, – вроде была моя машина…» Угона вполне можно было избежать, поставив «Ниву» под сценой «Таганки» – там было место, но Давид счел это «неприличным», сказав: «У многих авто живут на улице. Чем я лучше?..»

Летом 2005 года Давид по просьбе Анатолия Смелянского приехал в Камергерский переулок, поднялся на седьмой этаж Школы-студии МХАТ и в мансарде, где в обычные дни проходили занятия студентов-сценографов, и в рамках телевизионной программы «Растущий смысл», посвященной жизни русской классики на современной сцене, дал подробное интервью – редчайший для Боровского случай! – автору программы. Интервью, стоит заметить, последнее в жизни.

Давид с огромным уважением относился к Смелянскому. О книге Анатолия Мироновича «Уходящая натура. Голос из нулевых» отозвался так: «Книга о театре, великом и смешном… О великих и смешных… МХАТу везло. В середине 30-х в театр пришел Булгаков. В начале 80-х – Смелянский. Мягкий томик “Уходящая натура” я втиснул рядом с “Записками покойника”. Толстую книжку читал медленно, растягивая удовольствие. Четко выстроена, прекрасно написана».

«Публикуя текст интервью, я, как и в других случаях, – говорит Смелянский, блестящий театральный литератор, – старался сохранить интонацию собеседника, Боровского. К сожалению, за кадром осталось то, что невозможно передать типографскими средствами: жестикуляция, мимика, улыбка, паузы, редкостно выразительное лицо художника, его извилистая верхняя губа, что помогало неподвижной нижней оформлять, вернее, процеживать словесный поток».

«Словесный поток» – чересчур, пожалуй, сильное определение того, что Давид – всегда – проговаривал медленно, размеренно, артикулировал краем верхней губы, помогая себе, параллельно говорению, руками (это Смелянский обнаружил потом, на видео, при монтаже передачи), лепил воздух ладонями, создавая ощущение, что переводит текст с родного для него языка пластики на язык упорядоченной речи».

Если бы Давид Львович знал несколько иностранных языков, он непременно умел бы молчать на них на всех. Точно так, как он молчал на русском. Молчание было его жизненно важной необходимостью – для точной фокусировки внутри себя.

Давид, как и представители самой, пожалуй, немногословной нации в мире – финны, – не переносил пустой болтовни. Финны расценивают молчание как времяпрепровождение, а не замешательство. Давиду Львовичу удавалось (как сейчас его сыну Саше) не пускать в свои драгоценные моменты (часы, минуты, секунды…) отвлекающие факторы. Полное погружение в себя. Саша Боровский – такой же. В компании, вместе со всеми, вроде бы он здесь, а на самом деле его рядом нет. Толпа для обоих – всегда страшная вещь.

Это помогало Давиду, несомненно, концентрироваться и по-настоящему видеть все происходившее вокруг – людей, природу, дома, – подмечать мельчайшие детали, жесты, выражения лиц.

Дома предпочитал тишину. «Он, – смеялась Марина, – всегда хотел, чтобы я никуда не уходила. Чтобы была дома, когда он там. Но при этом – чтобы молчала». Леонид Ярмольник вспоминал в связи с этим: звонишь, бывало, полчаса, час… Занято. Потом – Марина: «Ну, должна же я была хотя бы по телефону разговаривать».

Саша рассказывал, как однажды Давиду удалось на пару дней вырваться из московской театральной суеты и он наслаждался тишиной – никаких телефонов, телевизоров и прочего – на даче: спал, читал и выходил из комнаты только для того, чтобы перекусить.

И вот в один прекрасный день приехала Марина со своей мамой, и их стало слышно еще до того, как Марина открыла ворота, чтобы загнать на дачную территорию автомобиль. Давид вышел на крыльцо в пижамной паре, тут же услышал: «Два часа дня, а ты все еще в пижаме», покачал головой и сказал: «Как же без вас было тихо!..»

Евгений Каменькович рассказывает, как однажды его мама, деятельная Ирина Молостова, организовала отдых для своей семьи вместе с Боровскими (их семьи дружили) на какой-то турбазе. Давид увидел сотни людей и… «Ирина Александровна! Что это?» Но – остался, ценя организаторский труд Молостовой и не желая никому портить настроение.

Вообще-то Давиду, ненавидевшему суету, и бытовую, и гламурную, нравилось, когда удавалось (правда, редко) выбираться вместе с Мариной на дачу. «Сладким бездельем» он называл содержание подобных вылазок: сон, чтение привезенных с собой газет и еженедельников с уже отмеченными материалами, «толстых» журналов, книг. Марина кормила его котлетами – своим фирменным блюдом, наряду с невероятной вкусноты салатами, творожной «замазкой» с чесноком и, конечно же, заливной рыбой. «Пора в Москву», – Давид произносил с нотками сожаления.

Суеверным не был, к приметам относился спокойно. Как-то в Финляндии в отеле «Sokos» ему выделили номер 666.

«Страшное число, – записал Давид. – Хотел было отказаться, но решил на себе испытать. И что же? Все пять дней болит нога. Ходить больно. Да еще по брусчатке. Очень мало асфальта, тротуары и дороги уложены в основном каменьем.

Да, Марина и Андрей не могут дозвониться. Такое вот число…

И место в вагоне – 13. Зато – в Москву!..»

С изрядной долей самоиронии говорил о ситуациях, когда доводилось летать первым классом, как, к примеру, 2 февраля 1998 года самолетом авиакомпании «Delta» из Москвы в Нью-Йорк. «Я, – вспоминал Давид, – в салоне один. Весь сервис первого класса обрушился на меня. Чего желаете? Стюардесса по-русски. “Икорки, сэр?.. Обед?.. Сейчас?.. Или позже?.. Какой фильм желаете?.. На экране или индивидуально?..”

Принесли сок натуральный. И орешки – ассорти – подогретые. Кресла мягкой кожи. Раскладываются при желании автоматически, становятся как койка. И так летим – и все время: “Чего желаете, сэр? Закуски приправить каким соусом, – восточным или французским?..” Графиня, сегодня вы добры. Надолго ли?

В Нью-Йорке ждал в отдельном холле. Провела туда леди, которая у выхода из “боинга” стояла с табличкой Borovski. В холле фрукты, кофе, чай и дринкс. Опять же удобные кресла. Уют. Сидишь, попиваешь виски, орешки… Во бля!

…А в Бостоне сервис первого класса обеспечат Андрей и Линуля (Варпаховские. – А. Г.)…»

Изредка случавшиеся перелеты бизнес-классом Давид называл «компенсацией за херовые отели». Какие только гостиницы во время поездок не попадались! Две звезды – ладно! Однажды в Германии заселили в отель для «голубых», в Амстердаме в отеле «Вашингтон» для того, чтобы попасть в комнату 24, расположенную на террасе на крыше среди печных труб, Давиду приходилось преодолевать 76 «крутых корабельных ступенек» («Пьяному, – записал он, – не подняться. А спуститься – пьяному! – поломать кости…»

Актер Театра имени Леси Украинки Юрий Мажуга рассказывал, как однажды, когда он сидел наверху, в мастерской Давида, одетого в неизменную серо-голубую ковбойку, испачканную краской, любимом месте молодежи театра, и разговаривал с Боровским («Дэва больше любил слушать, нежели говорить, слушал он внимательно, заинтересованно»), туда пришел Даниил Лидер.

Мажуга стал свидетелем разговора двух художников. У них был особый способ общения, понятный только им. Они разговаривали междометиями, взглядами, начинали и не заканчивали фразу, эмоционально подхватывая мысль друг друга. Это была симфония звуков и жестов, весьма гармоничная. «Я, – говорил Мажуга, – мог только догадываться, о чем шла речь».

Режиссер Николай Шейко пришел как-то за Давидом в макетную (дело было в Театре имени Ивана Франко, где Боровский работал над каким-то спектаклем) и увидел его с художником Вадимом Меллером, неподвижно сидевшими, уставившись в макет. Мешать им было неудобно. Ведь не скажешь: «Давид, ты еще долго?» или же «Вадим Георгиевич, вы скоро его отпустите?» Шейко стал ждать подходящего момента, чтобы на него обратили внимание. А Боровский и Меллер продолжали молча сидеть и смотреть на макет.

Вдруг Меллер встал, подошел к подмакетнику и чуть-чуть, едва заметно, сдвинул какую-то деталь. Художники переглянулись и снова стали вглядываться в макет. Потом встал Давид и немного изменил направленный свет. «Как по мне, – рассказывал Шейко, – то в макете ничего не изменилось, но оба с озадаченным видом продолжили вглядываться в работу… И снова поправки… Это выглядело как игра в шахматы: что-то двигают, поправляют, молча разговаривают… И я так и не решился потревожить “гроссмейстеров”, позвать Давида».

Существуй титул «Самый непубличный человек театра», он, несомненно, был бы присужден Давиду Боровскому. Надо было видеть, как его буквально за руку тянут из-за кулис на сцену «на поклоны» после премьер. Это – не позерство, не показная неловкость, а фрагмент образа жизни, в которой не было у него места для проявления публичности, выход под аплодисменты зрителей и крики «браво!», участия в непременных театральных тусовках, не говоря уже об обязательных для любого, наверное, творческого коллектива интригах.

Боровский болезненно, сразу их пресекая, воспринимал любые разговоры о его успехах. Нормально относился только к профессиональным разборам – без «ах!» и «ох!», – которые могли вести его профессиональные коллеги.

«Успех, – сформулировал Давид Боровский, – опасная, разлагающая субстанция. Ежели успех становится необходимостью, то это – болезнь! Вялотекущая гангрена».

Как только Давид заходил в номер очередной – бесчисленной! – гостиницы, куда его заносила судьба театрального кочевника, он, поставив чемодан, немедленно закрывал дверь на ключ: «И я сам себе хозяин. Свобода!» Так Боровский простым «фокусом» с поворотом ключа отключал себя, запершись во временной среде обитания, от тусовки, формальных ритуалов и общественных обязательств.

Он сторонился ставших в новейшие времена привычными всевозможных тусовок, вечеринок, презентаций. Его каждодневными «тусовками» были мастерская и театр.

Но дружеских немноголюдных компаний Давид не избегал. Центром их не становился, конечно, однако в разговорах участвовал, с удовольствием – в меру – выпивал до тех пор, пока не стало пошаливать сердце, и рассказчиком был изумительным. Слова и предложения, тщательно обдумывая каждое, произносил медленно, отчего они становились убедительными, но ни в коем случае не менторскими. Если говорил, надо было слушать.

Эдуард Кочергин называл Боровского «абсолютно преданным театру человеком, редкостным философом, замечавшим по жизни какие-то вещи, которые… становились театром».

Однажды Вениамин Смехов, было это в 1993 году, когда они с Боровским после огромного успеха в Аахене с оперой «Любовь к трем апельсинам» приступили к работе над комедией Доницетти «Дон Паскуале» в Национальном оперном театре Мангейма, ввел Боровского в мрачное состояние.

Режиссер тогда довел пьесу до чернового прогона с концертмейстером. Смехов и директор театра Клаус Шульц, показывая на стоявший в репетиционном зале заранее приготовленный макет Боровского, говорили артистам в преддверии приезда Давида: «К вам (и к нам) едет гений». И как только Боровский приехал и вошел в репетиционный зал, все встали и зааплодировали.

«Это было ошибкой, – признавался Смехов. – Давида такая встреча покоробила: он же приехал не с певцами трудиться, а с цехами – плотниками, швейниками, мебельщиками, монтировщиками. Ну, и со мной, конечно. А тут – овации. Он сел подальше и так, покоробленный, мрачный, отсидел весь прогон. Ни разу не улыбнулся». Вечером, за ужином, Вениамин на правах друга попытался было пожурить – «Трудно было улыбку скроить? Все же тебя ждали и поглядывали», – но услышал в ответ: «Да на… ты все это? Зря ты им меня выставил… Да я не умею… Неудобно мне…»

Давид пришел в себя тогда только на следующий день. Сразу после завтрака он отправился в мастерские театра, пробыл там до позднего вечера, а потом восхищался, как, впрочем, он всегда восхищался работой мастеровых: «Какие руки! Какая выделка! Кресла сработали – чисто XVIII век!..»

После первого акта на генеральной репетиции Боровский, отстояв час на ногах, отпустил, как сказал Смехов, «редкий комплимент»: «Знаешь, это вышло довольно элегантно».

О том, как к Давиду относился рабочий класс театра (осветители, монтировщики…), вспоминают до сих пор.

На «Таганке» так – с безмерным уважением – относились только к Высоцкому и Боровскому. Потому что, несмотря на колоссальную разницу в так называемом статусе (таковой она виделась со стороны – людьми, об иерархической и субординационной лестнице никогда не забывавшими), оба были плоть от плоти с теми, кто всегда оставался в театральной тени. Они воспринимали Высоцкого и Боровского своими, такими же, как они, потому что оба никогда – ни словом, ни жестом, ни всегда бросающимся в глаза заискиванием – не выставляли себя выше пролетариев театра, многие из которых были начитанными и неплохо разбиравшимися в искусстве личностями.

Прилетая издалека в последние месяцы своей жизни, Владимир Высоцкий, по воспоминаниям Вениамина Смехова, «бежал по театру, почти отчужденно касаясь нас взглядом, ища в таганском доме только одного человека – для своей радости, для души, для “толковища” – искал Давида Боровского».

Осветители, монтировщики приходили по просьбам Высоцкого или Боровского в неурочный час не потому, что великий артист и великий художник умели просить, а потому только, что об этом просили именно они. В театрах Боровского по-особенному любили цеха, и он любил и ценил мастеровых за понимание и доверие.

Не только на «Таганке» – ни в одном другом театре не припомнят такого случая, чтобы кто-то из мастеровых отказался вдруг помогать Боровскому, потому что не понравилось то, что он предлагал сделать. Напротив, любое задание Давида выполняли с удовольствием, потому что оно – от Боровского, которого помнили во всех театрах, в которых он соприкасался с мастеровыми. Станислав Бенедиктов рассказывал, как однажды в Ташкенте к нему подошел костюмер местного театра и попросил отвезти Боровскому пакет с молодым чесноком, сказав: «Давид его обожает!»

«Его слово, – говорит Лев Додин, – всегда было законом даже для самых крутых по характеру людей театра. Театр – искусство компанейское и производственное, огромное количество людей в нем замешано и в нем участвует. Я видел, какой любовью он пользовался у тех, кто выполнял его указания. А кто же любит тех, чьи указания надо выполнять? Его любили костюмеры, монтировщики, столяры. Он был демократом – и не только по убеждению, что бывает довольно часто, а по образу жизни и по образу общения, что случается гораздо реже.

Со столяром он мог обсуждать способ соединения деталей и рисовать этот способ соединения, словно сам был столяром. Я помню, как на предпремьерной репетиции в Парижской опере ему не понравился костюм Саломеи, костюм, который он сочинил сам, – он понял вдруг, как можно сделать лучше. Я был уверен: грядет грандиозный скандал. Но портные сказали: “Если Давид считает, что нужно новое платье, – будет новое платье”. И через 12 часов было новое платье. Оказывается, в мире, где все делается по контракту, все может быть сделано и по душе, если в центре – Человек».

Давид – плоть от плоти с мастеровыми. Ольга Трифонова-Мирошниченко, жена Юрия Трифонова, вспоминала, что Боровского невозможно было увидеть в Милане в «Ла Скала» перед премьерой «Бориса Годунова». Его не было ни на коктейлях по случаю предстоявшего события, ни в театральном кафе… Лишь однажды он мелькнул в неизменных джинсах и ковбойке. «Если б не узнала, – рассказывала Ольга Романовна, – подумала: скромный рабочий сцены спешит сколачивать декорации. Давид действительно спешил: не был готов задник – огромная икона Божией Матери, расшитая золотом. Ее вышивали вручную, и Давид тоже вышивал. Днями и ночами».

Давид записал в блокноте, как в октябре 1998 года, когда он был в Италии, ему довелось побывать в Бовизе (район Милана). Встречу Давид называл «трогательной»: «Вспоминают, как я ползал целый месяц по полу, выкладывая ткани, – показали программку к “Борису Годунову”: там это “ползанье” задокументировано фотографией. Анжело вспомнил, как я клеил из кусочков материи Мадонн и всем дарил… А кто-то и “Хованщину” вспомнил… Двадцать лет прошло…»

Ольга Трифонова поведала об эпизоде, который они с Юрием Валентиновичем любили вспоминать.

Как-то они сидели в кабинете Любимова. В театре ждали известия о решении на поездку в Америку. Паспорта были готовы, валюта выдана. Время тянулось медленно. И вдруг – сообщение телефонограммой: нет!

«И в это время, – рассказывала Ольга Романовна, – в дверях возник Боровский. Сразу все понял и, показалось, испытал облегчение. Это помню отлично. И еще помню, Давид сказал полувопросительно, деликатно: “Так я пошел в мастерскую?” Ему не терпелось вернуться к оставленной работе. Вот и все эмоции… в то время, как все вокруг принялись переживать.

То же самое повторял время от времени великий Марк Шагал, когда мы сидели в гостиной в его доме. “Так я пошел работать?” – спрашивал он неуверенно у жены… Ничто в мире для него не заменяло работы».

Глава двадцать первая

Оперные волны

Четвертого апреля 1975 года в Милане, в «Ла Скала» (на сцене «Лирико») состоялась премьера оперы итальянского композитора Луиджи Ноно «Под солнцем яростным любви». Приглашение постановщиков из Москвы пришлось на тот период, когда интенданты оперных театров стали звать режиссеров кино и драмы. Почему? «Потому, вероятно, – заметил Давид Боровский в беседе с Беатрис Пикон-Валлен (2002 год), вспоминая свой европейский старт, – что профессиональные оперные режиссеры знали очень много про то, чего нельзя на оперной сцене, а “чужаки”, не ведая, прорывались в какие-то новые сферы. По крайней мере, от них ждали этого».

На вопрос собеседницы, в чем же разница подходов к оформлению драматического и оперного спектакля, Боровский ответил: «В пропорциях». И пояснил: «Постоянной величиной в театрах любого жанра является человек. Реальные параметры сценического пространства – разные. Как правило, в оперных театрах они значительно больше. Но человек остается мерой всего и там. Значит, я должен найти такие пропорции, чтобы соблюсти эту меру… И в оперном театре все как-то ярче должно быть», – добавил он.

Удивительное дело, но опере этой и работе над ней Любимова и Боровского в ЦК КПСС придавалось такое значение, что короткое предпремьерное интервью с режиссером поручили сделать главному редактору «Вечерней Москвы» Семену Индурскому, поднимая тем самым уровень предстоявшего события.

Индурский, названный в тексте заметки простым «корреспондентом» газеты, позвонил Любимову в Италию, и вот что он услышал из уст обычно фрондирующего Юрия Петровича:

«В опере Луиджи Ноно говорится о революционном движении – от Парижской коммуны до наших дней. Спектакль носит народный характер. Хоры, огромные массовые сцены помогут ярче раскрыть основную идею оперы.

Спектакль задуман как народное зрелище, как политическая мистерия.

Оформляет постановку советский художник Д. Боровский. Балетмейстер – известный ленинградский хореограф Л. Якобсон. Дирижировать оперой будет главный режиссер “Ла Скала” Клаудио Аббадо.

Работа идет очень дружно. Премьере, которую мы ждем с нетерпением, предшествовали интересные встречи с рабочими итальянских заводов, со студентами. Мы побывали в Обществе дружбы “Италия – СССР”, в обществе “Памяти Парижской коммуны”. Довелось мне присутствовать и на одном из заседаний XIV съезда Итальянской коммунистической партии.

Не могу умолчать о том, что представители реакционных кругов требовали запретить оперу, называя ее “подрывной”. Но рабочие крупнейших заводов присылали телеграммы с требованием, чтобы работа над спектаклем была продолжена.

Словом, подготовка спектакля проходила в сложной обстановке. В прессе не раз появлялись всяческие измышления и домыслы. Пришлось созвать пресс-конференцию и дать отповедь клеветникам».

После премьеры «Вечерка», на этот раз обычный корреспондент популярной московской газеты, вновь обратилась к Любимову.

«Мы слышали, что премьера прошла с огромным успехом. А как же те, кто пытался сорвать первое представление?» – спросили у него.

«Те, кто всячески призывал бойкотировать оперу, потерпели неудачу, – ответил Юрий Петрович. – Дело в том, что еще до премьеры с оперой познакомилось немало итальянских рабочих. Состоялись встречи на заводах, в обществе “Италия – СССР”.

И вот, когда стали раздаваться голоса о том, что осуществление оперы – ошибка “Ла Скала”, что постановка ее разрушает традиции театра, вот тогда и посыпались телеграммы от рабочих.

Каждый день композитор Луиджи Ноно радостно показывал мне бланки: “Смотри, Юрий, нас поддерживает все больше и больше рабочих…”

Хочу особо сказать о поддержке, внимании итальянских коммунистов.

И вот премьера. Успех.

Спектакль прошел восемь раз! Театр “Ла Скала” включил новую оперу в репертуар своих гастролей. А меня и художника Давида Боровского пригласили осуществить постановку этой оперы на сцене Нюрнбергского театра…»

Давид рассказывал, как Паоло Грасси и Клаудио Аббадо, включив в сезон 1974/75 года новую оперу Луиджи Ноно, искали режиссера.

И – выбрали Любимова. В 1974 году Театру на Таганке исполнилось десять лет. Это было лучшее время и театра, и его основателя. Прилетевший в Москву зимой в самом начале 1974 года Луиджи Ноно, которому поначалу сказали, что его оперу поставить невозможно, но который с таким вердиктом не согласился, приволок в кабинет Любимова в огромном холщовом мешке партитуру.

Листая страницы величиной почти что в лист ватмана, горячо и темпераментно (итальянец!) стал рассказывать и показывать свой замысел.

Давид впервые увидел музыку, записанную не классической нотной грамотой.

«Каждый лист, – вспоминал Боровский, – смотрелся как великолепная концептуальная графика. Четкие горизонтали нотных строк перекрывали чувственные ломаные линии, длинные и короткие указательные стрелы, энергичные зигзаги…

Ноно, подлинный и живой авангардист XX века, привез только первую часть оперы. Вторую, сказал, напишет, когда закрутится работа и определится постановочная идея. Еще-то и названия у оперы нет. Так и говорил – вторую часть придумаем вместе. И что это входит в его замысел.

События в опере, как он их представлял, должны были охватывать последние сто лет социальных и рабочих движений в мире, начиная с Французской революции. Одна из героинь – Луиза Мишель».

Когда Боровский увидел первые наброски композитора, сценическая идея для него обрела отчетливую формулу. Ноно рассказал, а вернее, нарисовал Любимову и Боровскому содержание музыки и сюжета, а также развитие своей театральной концепции постановки. «Для него, – вспоминал Давид, – было характерно строить и рисовать музыку, определять смысл пластических решений и пространственных трансформаций. И действительно, перед художником его оперы встала альтернатива: либо оформлять сцену, либо искать пластический эквивалент музыке. Я думаю, не нужно говорить, что я выбрал второе».

Министерство культуры СССР тянуло с окончательным решением – отпустить Любимова в Милан. Первый заместитель Фурцевой Владимир Попов долго уговаривал Грасси отказаться от Любимова. Предлагал других режиссеров. Надежных.

Еще добавилась проблема «“выезда” хореографа Якобсона».

«Она, – рассказывал Юрий Любимов журналисту Александру Минкину о Екатерине Фурцевой, – приличней Демичева была. Могла сама позвонить: “Ну что вы там с этим евреем (Якобсоном покойным)? Зачем он вам понадобился?” Они его не хотели пустить в Италию со мной спектакль ставить. Говорю: вам он тут не нравится, все на него доносы пишут, вот и пустите его выполнять партийное задание на благо родины. К тому же и Берлингуэр Брежнева просил. Она: “Да берите вы вашего еврея и уезжайте быстрей!” Мы и уехали. Он хоть перед смертью Италию увидел (Леонид Вениаминович Якобсон умер через полгода после премьеры «Под солнцем…» – А. Г.)».

Тянуть время, не отвечать на письма, телеграммы – был довольно испытанный метод: погодят, погодят и откажутся.

А Грасси «годил» и не сдавался. В последней их встрече в Москве Попов не выдержал и объяснил причину столь длительных переговоров: Министерство культуры убеждено, что Любимов провалится.

Вот тогда Грасси, раскуривая, как вспоминал Боровский, «гаванскую сигару», предложил выгодную сделку. Что касается риска, рискует он один. И если будет провал, это будет его провал. А уж если будет успех, в чем он не сомневается, он с радостью разделит его с министерством…

«Можно только восхищаться этим выдающимся деятелем итальянской культуры, – говорил Давид. – Что же касается сигары, я, видимо, приукрасил. В его кабинете – колоссальная коллекция сигар. И курил он их, когда блаженствовал. А в нашем Минкульте какое блаженство?..»

Летом 1974 года «Ла Скала» после завершения успешных гастролей возвращалась из Москвы спецсамолетом, прихватив с собой отвоеванного для работы в Милане Любимова, переводчика Николая Живаго и «чуть живого от восторга» Давида Боровского.

«С Живаго, – рассказывал Давид, – нам повезло. Блистательный переводчик-синхронист, да еще музыкально образован. В подготовительном периоде в нотных тетрадях записывал по секундам весь наш постановочный план, став практически ассистентом режиссера.

Осталось только сказать о композиторе Эдисоне Денисове. Знавший Луиджи Ноно и ценивший его музыку, он очень нам помог в работе: расшифровывал партитуру, приносил диски других сочинений Ноно. С секундомером у макета провел с нами много часов.

К началу репетиций Любимов был в полной готовности. Мы уже находились в Милане, когда к нам присоединился Якобсон, “отбитый” у министерства уже настырностью самого Любимова.

Наступил день, и пятиплановая конструкция – основной постановочный мотив, формирующий пространство первой части, – была готова. Деревянные свежеструганые щиты, мощные лебедки, крепления для хора…

Импульс этого мотива подсказала мне фотография 1871 года, на которой запечатлены коммунары в деревянных гробах перед погребением. Для фотографирования семь открытых гробов установили почти вертикально…

Осталось провести испытание с “живой” нагрузкой. Репетиция с хором была назначена на утро, а накануне вечером на сцене добровольцы из монтировщиков и осветителей улеглись на щиты. Тито Вариско, технический директор “Ла Скала”, собран и дает четкие команды (аттракцион требует предельного внимания и безопасности) и сам проверяет невидимые для зрителя крепления каждого добровольца. Обратились и к нам. К тем, кто “все это” придумал: давайте, полетайте! Любимов отрицательно покачал головой. Я отказался тоже: мол, нам нужно все видеть… Разумеется, это был всего лишь предлог. Один Луиджи Ноно смело шагнул к щитам…

Все взлетели и начался шум восторгов. Если итальянцы заводятся… Мне же было и радостно, и стыдно.

Когда всех отпустили и шумно стали обсуждать, как отреагирует утром хор, Ноно подошел к нам бледный и быстро потащил нас на улицу в бар, находившийся рядом со служебным входом. “Скорей водку!” – только и произнес бедный Луиджи».

В Милане Ноно и завершил вторую часть оперы. И сочинение свое назвал строкой Артюра Рембо – «Под солнцем яростным любви».

В числе первых оперных постановок Боровского за границей – «Борис Годунов». И не где-нибудь – в Италии, где премьера каждой оперы всегда событие первого ряда. И не где-нибудь в Италии – в «Ла Скала», оперной Мекке, любая постановка в которой проходит по разряду «гамбургский счет». Даже поверить невозможно сейчас, что поначалу добропорядочные миланцы избегали посещать оперный театр, поскольку не могли принять новообразованный центр светско-культурной жизни Ломбардии, построенный на некогда освященной земле.

Послепремьерная оценка «Бориса Годунова» – для Италии высочайшая: «Режиссура Любимова совместно со сценографией и костюмами Боровского передают мистический смысл человеческой и исторической трагедии в поразительной форме фрески».

Премьера состоялась 7 декабря 1979 года. «Любимов и Боровский, – написал на следующий день известный итальянский музыковед Рубенс Тедески, – не побоялись сорвать с “Бориса” величественные одежды в стиле Большого театра. Мы увидели абсолютную строгость сценического решения, полностью нацеленного на внутренний ритм и трагический настрой оперы».

Каждый год, оставаясь верный своим традициям, театр «Ла Скала» открывает сезон 7 декабря в день Святого Амвросия, покровителя Милана.

Избранной опере, исполняющейся в этот день, представляется льготное время для технического и репетиционного периода. Чаще всего – это оперы Верди или других итальянских классиков.

К 7 декабря 1979 года готовилась опера Мусоргского «Борис Годунов» с Николаем Гяуровым. Боровский по сохранившимся чертежам с поразительной достоверностью, учитывая каждую малейшую деталь, каждую ниточку, воссоздал костюм – царское облачение Бориса. В спектакле он сначала появляется одетым в черную рясу, как и все в толпе. Но после избрания происходит сцена переодевания Годунова в царские одежды. Непосредственно на сцене. Его сначала раздевают догола, а затем облачают в царскую одежду.

Клаудио Аббадо, пригласивший Любимова поставить эту великую оперу, на этот раз получил согласие Министерства культуры без проволочек. Зато «они» постарались, чтобы об этом культурном событии в Союзе никто не узнал. Да еще в самый последний момент (!) не разрешили «выезд» Юрия Марусина, исполнителя партии Григория, чем едва не сорвали премьеру.

Найти в короткий срок высококлассного тенора, да еще знающего партию Григория по-русски, да еще и свободного, очень трудно, а скорей – невозможно.

«В то время в “Ла Скала”, – вспоминал Давид, – стажировалась группа молодых советских солистов. Выбрали одного тенора (вот она фортуна!). Имя называть не буду. Он два-три раза пришел на репетицию и исчез.

Прошел день. Другой. В гостиницу не является…

На сцене появился староста стажеров, ныне известный в мире бас, и развел руки: “Нет его! Нет!”

Нет Гришки Отрепьева.

Сбежал.

Администрация заявила в полицию и принялась искать другого тенора…

Помню еще один любопытный эпизод. В самом начале репетиций в Милане находился Евгений Нестеренко (кажется, записывал диск) и все просил Любимова показать макет “Бориса”. Любимов и я, естественно, согласились. Нестеренко прекрасно, и не раз, сам пел Бориса, и его интерес был объясним.

Договорились уже о встрече и вдруг вспомнили Жюрайтиса, его “живой интерес” к “Пиковой даме” в Париже в 1977 году. И чем все это кончилось. Нестеренко тоже из Большого, и кто “их” там знает?

Под благовидным предлогом Евгению отказали.

С тех пор я его не видел. И прошу прощения за себя и за Любимова. Надеюсь, он нас поймет.

И еще про Милан.

Удивительно, как этот город нежно любит свою “Ла Скала”. Дней за двадцать до открытия сезона всюду можно увидеть приметы приближения этого события. «Ла Скала», “Ла Скала”, “Ла Скала”… Афиши, витрины магазинов и офисов каждый по-своему украшает оперно-балетными аксессуарами. Пресса (да и сами миланцы) наращивает напряжение…

Мы искали пуговицы для костюмов. В одном из маленьких магазинчиков, торгующих одними лишь пуговицами, хозяйка, довольно пожилая синьора, узнав, откуда мы, преобразилась и, выставляя великое множество пуговиц, поинтересовалась составом исполнителей “Бориса”. И вдруг спросила, как будет поставлен спектакль, традиционно или современно? Слово “современно” она произнесла с не очень хорошей интонацией. Я ответил, что, разумеется, не традиционно. Она огорчилась. Только и сказала, что, мол, жаль».

В 1991 году Давид сразу откликнулся на просьбу Вениамина Смехова поставить с ним в Городском театре Аахена оперу Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам». Между тем два немаловажных обстоятельства вполне могли превратиться в деликатно («занят», «много работы», «не успею»…) обрамленное «нет».

Первое – невероятное совпадение: в январе того же года ту же «Любовь к трем апельсинам» (1991-й – «Международный год Сергея Прокофьева») Боровский выпускал в Мюнхене, в Баварской опере, с Любимовым.

Второе – весьма невысокий гонорар, предложенный генеральным интендантом аахенского театра Клаусом Шульцем.

И оба обстоятельства не стали препятствием для произнесенного Боровским «да». Шульц определил, что режиссеру положено две трети гонорара, художнику – одна треть. Смехов внятно объяснил интенданту, что в этом случае вознаграждение должно быть одинаковым.

«Работая целый год до начала репетиций над либретто оперы, – рассказывает Смехов, – я стал невольным учеником Давида. Он посвящал меня в тайны чужого жанра и требовал придумать ключ, идею, фокус, “феню”, как он это называл, постановки».

Отвергнув несколько задумок режиссера, Давид выступил с идеей «спектакль после спектакля», когда, вспоминает Смехов, «отыгравшие классического Гольдони актеры-певцы импровизируют, едва переодевшись и приняв душ, на тему Карло Гоцци…»

Боровский предложил Смехову переделать текст Прокофьева, в общем-то формальный, придумать что-нибудь свое, под ту же музыку. Смехов придумал, а попутно сократил оперу на одну сцену… Через переводчицу Машу, работавшую и с Боровским, и с Любимовым, сообщили о «содеянном» в Германию. Гнев знаменитого американского дирижера Брюса Фердена обрушился на Машу. «Прокофьев – гений! – заявил Ферден («Как будто мы без него этого не знали», – говорит Смехов). – И ни одной буквы, и ни одной ноты я менять не позволю!»

Боровскому и Смехову пришлось, конечно, согласиться: дирижер в опере – фигура номер один.

Чтобы в голове оживали картинки под музыку, надо было увидеть в макетной Давида Боровского эскиз конструкции будущего спектакля. Фантазии Смехова «сурового художника» (по определению режиссера) не устраивали. «Дай мне идею, сочини, про что мы играем, – говорил Давид, – и чем надо занять пустое пространство, чтобы у сказки была завязка, а потом развитие и какие-то новые повороты конструкции, а в конце – вообще реприза!»

Боровский думал, прикидывал на бумаге и торопил Смехова «рожать идею». Вдруг зацепился за тему актерского капустника: труппа сыграла в тысячный раз надоевшего Гольдони, расходиться по домам неохота, переоделись наскоро, выскочили на сцену и «экспромтом» сыграли сказку их любимого Карло Гоцци!

Причина, по которой Боровский просил Смехова побыстрее придумать идею, была, вспоминает Смехов, «серьезной». «Давид только по дружбе согласился делать мои “апельсины”, – вспоминает он. – Тревога за мой внезапный дебют – да еще в германской опере – не позволяла ему отказаться. А секрет заключался в совершенно неожиданном совпадении. В январе 1991 года Боровский с Любимовым должны были выпустить премьеру спектакля “Любовь к трем апельсинам” на сцене Баварской оперы в Мюнхене. Бедный Давид должен был снимать двойной урожай апельсинов!»

Через год, в Хельсинки, где Любимов и Боровский ставили в Национальном театре «Комедиантов» Островского, Юрий Петрович поинтересовался мимоходом на послепремьерном банкете: «Дава! А что, вы с Вениамином тоже оперу выпустили в Германии?» Давид, вздохнув, ответил: «Да, Юрий Петрович, было такое дело». «И что, – задал Любимов вопрос, проходивший по разряду ревности, – удалась постановка, как прошла премьера?» Давид, вздохнув еще раз, признался: «Это было хорошо. Премьера, Юрий Петрович, прошла с успехом».

Смехову о разговоре в Хельсинки Давид лет через десять рассказал: «Не хотел я врать ему, Вень. Не люблю я этих разговоров. Ну, не доставил я твоему учителю удовольствие. А он со мной после этого неделю или две никаких разговоров не вел».

«Так что важной задачей в работе со мной, – говорит Смехов, – у Боровского было не только засекретить наши “апельсины”, но и создать спектакль, ни капельки не похожий на мюнхенский вариант. И я скажу уверенно: и там, и со мной сочинение сценографа Боровского было великолепным».

На премьере в Аахене Смехов и Боровский стояли в самом конце прохода в зале, и Вениамин услышал произнесенное шепотом: «А что, ведь элегантно получилось!»

Когда Смехов «добивал» свою партитуру в Москве, Боровский, как и полагается в таких случаях, отправился в Аахен знакомиться с площадкой и цехами театра, начинать строительные работы с конструкцией, с декорацией. Из Аахена он позвонил Смехову. Рассказал о технике, о планах репетиций, обо всех подготовительных работах. В конце разговора Смехов услышал: «Вень, ты вообще можешь не волноваться. Порядок в опере такой. Успех здесь – во-первых, какой у них оркестр, дирижер, голоса. Во-вторых, по визуальной части – эффект от декораций, костюмов, световых придумок… И только в-пятых или в-шестых: а чего это там режиссер сотворил?.. Практически любой успешный маэстро (как и наш с тобой Петрович) в оперном деле не надрывается, понимаешь? А конструкция у нас вроде толковая – они мне тут на первом же моем показе макета хлопали…»

Смехов относит этот монолог к характеру большого художника: Давид помнил, что Вениамин хорошо помучился с этой новой для него морокой, к схватке, скорее всего, готов, но нервную систему режиссера – оперного дебютанта решил пощадить, и то, что он описал как норму, Смехова, по его признанию, «действительно успокоило».

В Мюнхене, в Гертнерплац-театре, 22 декабря 1996 года состоялась премьера второй совместной для Смехова и Боровского оперы – «Кампьелло» Эрманно Вольфа-Феррари («Так достойно, – вспоминает Смехов, – что даже суровый Давид просиял улыбкой»). И в Германии же, в мае 1997 года, Смехов и Боровский поставили свою третью оперу – «Дон Паскуале» Гаэтано Доницетти. Их опять пригласил Клаус Шульц, возглавивший к тому времени Национальный театр Мангейма. Сцена была на ремонте, премьеру сыграли в сказочном дворцовом центре соседнего городка Шветцинген. Боровский, восхищенный роскошью парка и дворца, боялся ступать по деревянному паркету 1753 года создания. Театральные мастера сразили Боровского уровнем изготовленных декораций. «Всё, – говорил Давид, – и диван, и кресла, и обе колонны – все как будто из XVIII века!»

Два момента врезались в память Смехова.

Первый – тишина после последнего такта, они с Боровским переглянулись, и вдруг – взрыв! Аплодисменты и топот башмаков по заповедному паркету!

Второй – урок, преподнесенный Давидом Вениамину. Боровский был возмущен решением Смехова всеми красотами декорации ошеломить зрителя уже в первом действии и настаивал на необходимости прятать – до поры до времени – эффекты конструкции и сберечь главные «фокусы» для финальных сцен.

Дошло до крика. Первого за долгие годы их дружбы. С обеих сторон – к немалому удивлению свидетеля-переводчика. «Ты, – спросил Смехов, – на Табакова так же орешь, когда с ним, как с режиссером работаешь?» Боровский задумался и грустно сообщил: «Табаков ставит пьесы, как актер, то есть как “играющий тренер” по футбольной терминологии, и я поэтому не могу на него сердиться. А ты взялся за режиссуру как за ремесло, и ты просил меня строго делиться – где ты попал, а где промахнулся…» Смехов извинился и назвал это «настоящим уроком».

…В марте 1999 года в Милане состоялась премьера оперы «Мазепа», поставленной Львом Додиным и Давидом Боровским. Дирижировал Мстислав Ростропович. Поначалу премьера, когда обсуждалась дата, была назначена на 26 марта, но Лев Абрамович уговорил руководство «Ла Скала» перенести ее на день – на 27 марта, 72-й день рождения Ростроповича. Додину пошли навстречу, а дирижер был растроган. «Слава доволен! – записал Давид. – Режиссура!»

После премьеры вспоминали, как два года назад, 28 марта 1997 года, на следующий день после семидесятилетия маэстро, Додин и Боровский приезжали в Париже к Ростроповичу домой с поздравлениями – на ужин. У Давида есть замечательная запись об этом событии:

«28 марта. Вечером с Додиным и его Татьяной у Ростроповича в его парижской квартире.

“Квартира” – одно название: весь этаж, скорее – дворец…

В передней и круглой зале цветы, цветы, подарки, чемоданы на подставках. Люстры, хрусталь, золото, малахит.

Встретила заспанная работница (10 вечера, опоздали на один час – Лева!). Вышел Слава. Вот уже, действительно, имя абсолютно совпало с его носителем – поглядели бы родители на этот дом. Обнял всех и по три раза смачно расцеловал. Вышел в носках, ищет по дому свои туфли…

Поискал, поискал и скрылся – мы вошли в соседнюю комнату. Вернее, он впустил, что-то покрутил, и все засияло.

На окнах тюлевые гардины с двуглавыми орлами (из Николаевского дворца – куплены на аукционе). Комнаты трудно назвать комнатами – дворцовые залы с хрусталем и золотом на стенах…

Мебель карельской березы, стол – бронза позолоченная с малахитовой крышкой и куча малахитовых изделий. Эрмитаж! Картины – Николай II, Екатерина II…

Вышел Слава. Принес шампанское, бокалы. А вот и Галина Павловна. Сначала мрачновата, затем как-то разошлась…

Слава показал виолончель, подаренную мастером, ее сделавшим. На боку надпись – 70 лет Славе Ростроповичу. Славин комментарий: “Эти буквы из золота 24 пробы…”

Позвали откушать.

Овальный стол – Эрмитаж!

Над столом водопад хрусталя – Эрмитаж!

На стенах – Русский музей! Справа Репин, Серов, Ал. Иванов. Слева Боровиковский и XVIII век – портреты.

На столе – лобио, фаршированная рыба, кабачки тушеные, перцы, хрен, пирожки. Водка и…

Слава входит с кучей факсов, пьет, ест и рассматривает факсы.

С огромной иронией (почти с неприязнью) об Ире Шостакович. О звонке Ельцина с пересказом: что же ты, Слава, не в России, помаешь, отмечаешь…

Рыжий (Чубайс) не прилетел (27-го – всероссийская забастовка), Лужок был… Много о Ван Клиберне (он прилетал), о Шираке, о Большом театре.

Тут вступила Галя – что началось… “Володька – гениальный был танцовщик, – но как директор – мудак…” И т. д.

И – про коммунистов Галя: “Мы все сделаем, чтобы эта зараза не вернулась, купим оружие…”

И про “Мазепу”, и про оперы Чайковского, и – что пишет книгу. Это и вправду очень интересно. Особенно про “Мазепу” – почему ее не знают на Западе… И темпераментно напевала.

И – Славе: “Ты что, в Америку летишь?” Слава: “Утром”».

Глава двадцать вторая

«Чеховиана» Боровского

Хотя «чеховиана» Боровского разбросана по временному отрезку в четверть века, единственный свой на «Таганке» (удивительно, но это – так!) спектакль по любимому Чехову (по рассказу «Жалобная книга») Давид, по праву считающийся выдающимся интерпретатором драматургии Чехова, создал в 1977 году на малой сцене «Таганки» – новом пространстве театра, объединившем в этой постановке актеров и зрителей и дарившем, по словам художника, «многообещающее будущее» обитателям «Таганки». Давид рассказывал, что идея спектакля принадлежала режиссеру Ефиму Кучеру. Инсценировку по рассказам Чехова сделали Зиновий Паперный и Юрий Любимов, Чехова, как уже упоминалось, не жаловавший и считавший его «плохим, никому не нужным драматургом» – так он, во всяком случае, говорил, по свидетельству Зотовой, Львову-Анохину.

«Иметь зал, где можно ставить спектакль с натуральной фактурой и не разбирать “установку” целый сезон – мечта, – писал в книге «Убегающее пространство» Боровский. – Мечта натуралиста. Земля. Вода. Песок.

“Жалобная книга” очень хороша для этого. Маленькая железнодорожная станция. Люди в ожидании поезда. (Мы так и шутили – в ожидании Годо.)

И, что больше всего меня привлекало, возможность поставить любимый рассказ “Злоумышленник”. Он и подсказал декорацию.

В длинный прямоугольник “зала ожидания” уложили шпалы и смонтировали рельсы специально приехавшие путевые рабочие. По всем правилам железной дороги, костылями. В центре свинтили стык рельсов.

Расставили чемоданы, узлы, коробки, сундуки. Футляр контрабаса. На них будут сидеть зрители.

И все засыпали щебенкой.

Железная дорога. Возможно рядом – имение Раневской.

И уже вырубили вишневый сад. И на его месте Лопахин настроил дачи…

Стены исписали текстами из “жалобной” и записных книжек Чехова.

И самое, самое, что восхищало (по крайне мере, меня), когда мужичонка отвинчивал гайку. “Для чего же тебе понадобилась эта гайка?” – гремит на весь зал голос следователя. “Гайка-то? Мы из гаек грузила делаем…” – “Кто это – мы?” – “Мы, народ… Климовские мужики то есть… Уж сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем… Ежели бы я рельсу унес… Мы ведь не все отвинчиваем… Оставляем. Не без ума делаем…”

Еще меня восхищал семафор начала века. Красивое инженерное творение.

Особенно привлекала скользящая вверх и вниз шторка с двумя кружками.

Красным и зеленым. Эта шторка так похожа на пенсне…»

В антракте открывали станционный буфет с традиционной «железнодорожной» закуской. Идею с чемоданами и другими «креслами» для зрителей принес Алексей Порай-Кошиц. Театр дал объявление о покупке, и среди приобретений попался даже старинный раздвижной кофр. На премьере на чемоданах, кофрах, коробках, сундуках и узлах уютно устроились Сергей Капица, Лев Делюсин, Юрий Карякин…Стены исписали цитатами из «Жалобной книги», козлы с фонариком изображали тупик, деревянная лестница – рельсы, в центре фонтанчик с водой: актеры пили ее, умывались. Боровский пришел в восторг от увиденного. После премьеры рельсы, упиравшиеся в торцевую стену зала – в тупик, застелили фанерой, расставили на ней бутылки и закуски: а как без традиционного в таких случаях фуршета?..

«Жалобная книга» – первый и последний Чехов Боровского на «Таганке». Он ставил чеховские пьесы – дюжину раз – во МХАТе, в Будапеште, в Хельсинки, в Афинах, в Санкт-Петербурге, но только не в своем театре, коим, безусловно, три десятилетия для него являлся Театр на Таганке.

Однажды он был рядом с «Чайкой» на «Таганке». Спустя девять лет после будапештской «Чайки». Но – не сложилось. И вот по какой причине. Это был образцово-показательный пример того, что порой происходило, когда рядом с театром возникал совершенно случайный человек с умопомрачительными режиссерскими замашками, пусть даже человек этот был достаточно известен в кинематографических кругах.

«Мне выпало сделать “Чайку” на “Таганке”. На нашей новой, еще мною не совсем обжитой, сцене, – рассказал Боровский в «Убегающем пространстве». – Любимов находился “там”. В Театре на Таганке – уныние. Актеры маялись от безделья. Днем, в самое репетиционное время, в обоих залах пусто, тихо и темно… В каждом из них горит по одной дежурной лампочке.

Не выдержал Леня Филатов и позвал Сергея Соловьева. Что-нибудь поставить. Соловьев выбрал «Чайку». Глаголин связался с Иерусалимом, и Юрий Петрович с большой, очень большой неохотой согласился: вот уж неймется. Пусть Соловьев. Пусть “Чайка”. И обозвал нас чайниками.

Я встретился с Соловьевым.

– Старик! Никаких концепций. Поп-арт. Эклектика. Ты “Смерть в Венеции” видел? Висконти, Малер – это настроение. Стелется по земле туман… белые платья… Давай сделаем озеро! Я был на вашей новой сцене. Это будет обворожительно! Зальем сцену водой. Тригорин в лодке с удочкой. И никаких концепций! Я покажу тебе свой последний фильм… Эклектика. Озеро. Купальня. Туман. Мне в Америке подарили книгу: Россия начала века в фотографиях. Не знаешь? Я принесу. Ты художника Дельво знаешь? У него потрясающие картины. Ночные вокзалы. Фантастическое пространство. Удивительный художник. Я принесу. Посмотри Дюфи… У воды зажжем много свечей. Перед театром Треплева, как рампу. А у Аркадиной, ревниво бегающей вокруг озера, загорится низ платья. Ты “Смерть в Венеции” знаешь? Висконти, Малер… Ах да, я уже спрашивал. Встретимся завтра.

Я был ошеломлен страстным монологом режиссера. И как чувственно…

Все, о чем он говорил, мне ужасно нравилось. Правда, само по себе.

Нравился и его фильм, такой стильный, художественный, истинно художественный – “Станционный смотритель” по Пушкину.

Я зашел в полутемный зал новой сцены и сел в кресло партера…

Все, что в искусстве нравилось Соловьеву, нравилось и мне. И Висконти, и музыка Малера, и сюжеты Дельво… А что осталось от монолога режиссера?

Загоревшийся подол у Аркадиной. Это очень мне понравилось. Очень…

Соловьев просит воду. Он кинематографист, видит и чувствует фактуру. Но воду я делать не буду. Уже девять лет назад залил водой будапештский театр “Виг”. И свечи вокруг озера зажигал…

Смотрел и смотрел на кирпичную стену.

На несуразное, ускользающее пространство сцены. Не концентрирующее, а убегающее, рассыпающееся. В “Годунове” кирпичная стена с закрытыми ставнями окон играла своей новизной и невинностью. За прошедшие несколько лет ее, конечно же, «поиспользовали». Ну, да попробую…

Интересно, что бы придумал Треплев в этой “окружающей среде”?

А что, если стене “сыграть” озеро? Такое волшебное, такое озеро??? Раскрою все оконные проемы. Пускай чернеют пустыми глазницами, как череп Йорика. Чуть разрушу в центре. Груда ломаных кирпичей. На них и усядется “чайка”. Птицы выбирают такие холмики…

На следующий день Соловьев принес американскую книгу с бородой белых закладок.

– Вот смотрите, замечательная купальня.

И все другие фотографии – тоже про речку и воду, и купальные костюмы.

– Какие лица! Божественные персонажи. И белые платья. А “Смерть в Венеции” вы…

Я попросил для “подумать” тайм-аут. И сделал черновой макет. Стена смотрелась развалиной. Такой Сталинградский “дом Павлова”. Это как-то перекликалось с настоящим нашего театра. Кое-как укротил пространство.

Собрал его деревянными мостками, переходящими в крутую, уходящую в кособокий эркер, лестницу. И навесил над ними льняные, в полоску, маркизы (маркизы должны понравиться Соловьеву). И как-то все образовалось.

Дом-озеро мне нравился все больше и больше.

Роль занавеса в театре Треплева я поручил небольшому французскому гобелену XIII века, прицепив его на штанкет перед холмиком кирпичей.

Так проветривают ковры.

Соловьев посмотрел.

– Очень, очень интересно. Но… это история вашего театра, а я хочу свою историю. Воду, камыши и лягушек…

Давид готов был плюнуть на все и построить для Соловьева “какую-нибудь гадостную усадебку”, сказал ему об этом и добавил: “И не просто усадебку, а – с паскудным тентом и погаными вашими кувшинками на бутафорских зеленых листьях, чего потом буду стыдиться всю оставшуюся жизнь. И дальше уже ни вы, ни я не сможем избавиться от чувства прилюдного срама, ни вообще работать”.

Боровский посоветовал Соловьеву пригласить своих кинохудожников. Соловьев обрадовался, и они расстались.

Соловьев рассказывал, что Давид делал один макет прекраснее другого, но ни один из них не устраивал кинорежиссера, который не собирался “плакать по ‘Таганке’”. «Мы, – вспоминал Соловьев, – уже боялись вдвоем в мастерской быть – действительно просто боялись: или я бы его пырнул ножом, или бы он меня мастихином. И стали брать третьим Леню Филатова, потому что Давид его очень любил, знал, что Леня меня очень любит, а я Леню люблю. Но – не сложилось…»

«Первый» Чехов Боровского – «Три сестры» – датирован 1972 годом. Он волновался. И – радовался. «Хорошо, – говорил, – что не в России, а в Венгрии». В Будапештском театре «Виг». С Иштваном Хорваи. Это обстоятельство – «не в России, а в Венгрии» – делало Боровского свободнее во всех смыслах. Прежде всего – от не всегда понятной ему, чрезмерно пресыщенной от всего увиденного московской театральной публики.

Он вспоминал лучшее из того, что видел. «Дядю Ваню» в декорациях Дмитриева во МХАТе. «Чайку» Эфроса. «Три сестры» и «Иванова» Отомара Крейчи…

Чехов пояснял в письме Алексею Суворину от 24 августа 1893 года:

«…у Вас нервы подгуляли, и одолела Вас психическая полуболезнь, которую семинаристы называют мерлехлюндией».

Этим выдуманным им словом Антон Павлович шутливо называл Лику Мизинову – «моя мерлехлюндия»…

Боровский и Хорваи до этой работы знакомы не были. Режиссер познакомился с таганским художником заочно. «Гамлета» ему удалось посмотреть на сцене «Таганки», а «Дона Жуана» – в форме макета в кабинете Анатолия Эфроса.

Увиденное и сподвигло Хорваи, назвавшего Давида «философом и поэтом» и сказавшего, что он встретил художника «совершенно исключительных способностей», на приглашение Боровского поставить в «Виге» «Трех сестер». Хорваи привлекли в Давиде нетерпимость к блефу, лжи, полное отсутствие стремления к оригинальничанью.

Хорваи приехал в Киев, и первая их встреча произошла в квартире Боровского, который ничего прежде об этом режиссере не слышал.

«В течение нескольких часов, – рассказывал Хорваи об этой встрече, – Боровский допытывался, что я думаю о пьесе, об отдельных персонажах, каким я представляю себе спектакль. Я охотно, подготовившись, изложил ему все и даже показал свои примитивные рисунки – ведь во мне жил замысел, согласно которому спектаклям по произведениям Чехова надо дать новую форму, одновременно показывая “снаружи и внутри”.

Послушав меня, он заявил, что берется за предложенную работу и что это будет первое его оформление чеховского спектакля. Он отправил меня погулять и через три часа, когда я вернулся к нему на квартиру, уже готов был сделанный из бумаги макет».

С Иштваном Хорваи Боровский подружился. За десять лет после киевского знакомства они осуществили в театре «Виг» постановки «Трех сестер», «Вишневого сада», «Платонова» и «Чайки» – Давид отвел душу в работе над пьесами Чехова. Рассказывал Иштвану о том, как, по свидетельству Ильи Эренбурга, на совещании в Кремле с писателями Сталин сказал: «Есть только два способа писать. Как Шекспир или как Чехов. Я не писатель, но если бы я был писателем, я бы писал как Шекспир. А вам я даю совет писать как Чехов. Можете им воспользоваться».

Давид поведал, что именно Иштван научил его сидеть за столиком уличного кафе и смотреть на идущих по улице людей. О таком замечательном времяпрепровождении – из разряда «праздного безделья», очень редкой возможности отключиться от всего, – Давид поведал в «Убегающем пространстве». Да с таким наслаждением, так «вкусно» поведал, что от зависти некуда было деться – так хотелось присоединиться:

«Летнее солнце осеннего дня.

Наш столик в тени открытой террасы его любимого кафе.

Время между дневной репетицией (мы с ним тогда выпускали чеховских сестер) и началом лекций в театральном институте Хорваи проводил за чашкой эспрессо.

И меня приобщил.

И как же это оказалось интересно!

Перед тобой своеобразное дефиле персонажей и костюмов.

Пока шагаешь в толпе идущих, можно обратить внимание на ярких, необычных типов. Но ты сам – тип и несешься вместе с ними.

А так, сидя в полном покое, долго, долго провожаешь панорамой подвыпившего (и в Венгрии “пьют”) и волокущего свою таксу… А вот идет мадам с гигантским…

Прелестное и полезное ротозейство.

Почти не разговариваешь. Только глазеешь.

Созерцаешь.

И совсем не обязательно пить кофе.

Можно и чай.

И принесут кипяток в белом заварном фаянсовом чайнике, два-три пакетика “Твининга” разного сорта и крохотный молочник со сливками.

А можно и с лимоном.

Ломтик с лимоном зажат в металлическом зажиме. Остается только надавить…

И кампари со льдом…

Что кампари – стакан воды подадут. И так же вежливо и красиво.

Тогда нам с Иштваном принесли два капучино. И я закурил.

О капучино! О сигарета! (Я в то время еще дымил.)

Абсолютное расслабление.

Люди мимо, как всегда, спешат. Несутся.

И ладно, что глазеть интересно художникам. Это их ремесло: смотреть и видеть. Времяпровождение сие бесценно и для актерской профессии.

Вот он – театр улиц.

Вот ведь зачем в Париже стулья уличных кафе и ресторанов вынесены на тротуары или на пристроенные террасы. И стоят, развернутые в сторону прохожих-гуляющих.

Как в партере театра.

Парижане толк в жизни понимают.

Они бег жизни – придерживают…»

Давид поражался: в кофейне за границей и кофе могли подать, и просто воду принести. И удивлялся тому, что у нас не было кофеен: «Рестораны и пельменные были, а кофеен не было. И зонтиков с мороженым не было. Ну, чем им зонтики мешали, спрашивается?.. Когда вспоминаешь это, понимаешь, почему так быстро все рухнуло. Что-то нечеловеческое было в этой жизни».

На московской выставке «Итоги театрального сезона 1995/96» макет к афинскому «Вишневому саду», поставленному Любимовым и Боровским в Театре Диониса в 1995 году, произвел шоковое впечатление. Художник Владимир Арефьев, помогавший, годы спустя, Александру Боровскому завершить – после смерти Давида – работу над «Евгением Онегиным» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, отреагировал на макет сверхэмоционально: «Ну, всё! Это как “Черный квадрат” Малевича. После этого – никакая живопись, после этого – никакая прежняя сценография уже невозможны».

Алла Михайлова назвала решение Давидом Боровским «Вишневого сада» в Афинах «тотальным». На это решение «сработал» продолговатый зал Театра Диониса, выкрашенный в черный цвет, окруженный по периметру четырнадцатью строгими черными, не очень толстыми колоннами без капителей и с темно-вишневыми стульями внутри. Боровский использовал его.

«Что сделал художник? – рассказывала Алла Михайлова о работе Давида. – Он промазывает белилами нижнюю часть черных колонн в зале, как белят грубой кистью стволы деревьев в саду. И уже не нужно никаких деревьев на сцене, никаких цветущих вишен. Зритель окружен садом – трагически-обреченным, обугленным садом. И все. Дело сделано. Это ключ к спектаклю Пьеса решена».

Черные с побелкой колонны были и в левой части сцены, словно деревья в саду. На планшете – лепестки отцветших вишен. Вместо мебели – чемоданы и кофры, с которыми в начале спектакля приезжает Раневская, которую играла Катя Дундулаки – по ее просьбе и ставился спектакль, «на нее», а в конце – уезжает. Верх костюмов выдержан в черном, нижняя часть – в светлом. «Только Фирс, – описывала Михайлова, видевшая этот спектакль, – в ливрейном сюртуке насыщенного вишневого цвета, да Раневская во втором акте является в шляпе-клумбе с невероятным количеством бело-розовых цветов, зелеными листочками и тому подобное. А уезжает вся в черном».

«У Кати Дандулаки (она поверила Чехову и Любимову) в Театре Диониса, – записано у Боровского. – Небольшой театр. Вернее – первый этаж жилого дома в центре Афин.

В черном зале четырнадцать черных колонн.

А был прежде классический перестиль с шестнадцатью колоннами и, видимо, украшал когда-то атриум с бассейном в центре. Затем двор перекрыли, две колонны срезали ради подмостков сцены.

Итак, “Вишневый сад”.

А, что там думать?

Четырнадцать колонн, добавить к ним еще две, когда-то убранные.

Это же стволы деревьев.

Целая роща.

Сад.

Остается только побелить основания колонн, как белят деревья фруктовых садов.

Побелить в рост Епиходова.

И одеть всех персонажей можно так же: верх черный, низ белый.

Только один-единственный старый слуга Фирс носит битый молью фрак цвета вяленой вишни. “В прежнее время вишню сушили, мочили, мариновали. Варенье варили…”

К слову, и кресла в партере обиты вишневым бархатом…

Вот еще загадочный тип – Прохожий во втором акте.

Кто он?

Стрелер в своем гениальном «Вишневом саде» придумал: выходит некто в старой шинельке и на чистейшем русском языке (язык, на котором написана пьеса): “Позвольте вас спросить…”

В зале миланского “Piccolo” – шок.

От неожиданности.

Кажется, в каком-то рассказе Чехова один музыкант решил искупаться, а когда вышел из воды, обнаружил, что одежду его украли.

Вот бы выпустить такого голого мужика.

Прикрываясь мокрыми водорослями, он спросит у господ, как пройти к станции…

В финале Фирс в белой ночной рубахе. Обнаружив, что его забыли, подойдет к дереву-колонне и исчезнет в нем – в ней…

Эту веселую пьесу сыграли в первый раз в январе 1904 года.

Через пять месяцев автор умер.

Строй шестнадцати черно-белых колонн.

“Ich sterbe” – последние слова Чехова».

В конце августа 1993 года Давид записал в блокноте:

«Готовность Ю. П. к постановке “Чайки” равна “0”, то есть нулю. Актеры изредка дергают “чайку” Пети (сына Любимова. – А. Г.). Ю. П. привез. Купил в магазине. Чайка деревянная на двух нитках – машет крыльями: или от колебания воздуха, или если дернуть за нитки».

Когда Давид делал макет, Юрий Петрович просил найти местечко и повесить где-нибудь эту Петину игрушку. Боровский, разумеется, интересовался: «Зачем?», а в ответ получал: «Ну, мне хочется!»

«Раз хочется режиссеру, – говорил Давид, – пусть. Других идей вроде бы нет. Ничего из того, о чем договаривались в Москве (об Аркадиной, о зеркале – трюмо – озере), нет. Все артисты выходят и кое-как произносят текст. Мне нехорошо. Во рту кисло. Жутко и печально. Оглядываюсь. У Кати Любимовой в глазах восторг. И гордость. Раз поставил Лю-би-мов (!), всегда найдутся восторгатели.

Поговорили… порисовали… тут же Ю. П. все перестроил. Он репетирует по пьесам Чехова, опубликованным издательством “Детская литература”.

Когда-то много рисовали. Он то загорается, то – полное безразличие… Чаще – безразличие! Ему – без разницы. Привез Петину чайку, и все ее дергают. Вот это – с первой репетиции».

Давид приводит тираду Любимова:

«“Да ‘Чайка’ – комедия! Тригорин просит Аркадину – ну, отпусти меня к другой женщине: это же Шекспир!? Это комедия! А Толстой просил Чехова – не пишите пьес! И не любил Шекспира!”

В книжке пьес Чехова в “Чайке” (по которой репетирует Ю. П.) почти во всех ремарках автора – ПАУЗА – рукой Любимова написано – “комедийная”… Но самое интересное – ничего для этого не делает… Ну, чтобы смешней было…

Я иногда ему: у всех несчастная, то есть безответная любовь. А Ю. П.: это комедия! Комедия! Но ничего или почти ничего для этого не делает… Или же все сваливает на артистов. Это, мол, не англичане! И еще заставляет повторять свои интонации…

Я как можно тише ему: мол, Юрий Петрович, греческая речь не похожа на русскую… другая мелодия, мол… А он: я же заставлял англичан! И добивался, и получалось… Ну, что тут скажешь?.. Как, не зная ни одного слова из чужого языка, заставлять артистов? И злиться на то, что не могут, не понимают…

И еще о чужом языке. Постановка “Преступления и наказания” в Будапеште. На венгерском. Любимов стал просить актера (через переводчика, конечно) произносить «с»: “Ну-с!”, “Господа-с”и т. д. то есть так, как у Любимова написано в русском экземпляре. Переводчик ему вежливо объясняет, что это, мол, невозможно. Юрий Петрович злится и спрашивает: “Что у вас в языке нет буквы ‘с’?” “Есть”, – говорит переводчик. – “Ну, тогда добавьте! Что вам, жалко, что ли?”

Ю. П. записал в студии монтаж музыки Денисова (по экземпляру “Чайки”) и на репетициях стал вводить под артистов. В 3-м акте Аркадина в порыве лести перед Тригориным. И на ее фразу – “Ты – надежда России!” – запустил гимн Советского Союза. Все засмеялись и так дней десять. Я как-то спросил у Ю. П.: это что, временно, мол, “рыба”? Нет, говорит. Я еще раз охерел.

Я промолчал… посмотрим, оставит или… Но, правда, не утерпел. Сказал, что это можно было бы понять, если бы Чехова ставили где-нибудь в Африке, но чтобы русский режиссер!..»

Глава двадцать третья

Первая тройка

Первую тройку – тройку лучших мастеров отечественной сценографии второй половины ХХ столетия – начала столетия нынешнего составляли, вне всякого сомнения, Сергей Бархин, Давид Боровский и Эдуард Кочергин. Они, товарищи по цеху, расставленные в данном случае в алфавитном порядке, с поразительным уважением относились друг к другу, никакого соперничества, искренняя радость от успехов каждого.

Благодаря мастерству этой первой сценографической тройки фигура театрального художника прочно встала рядом с режиссером и превратилась из некогда второстепенной в значимую фигуру художника-постановщика спектакля.

Юрий Рост, которого Давид когда-то познакомил на выставке театральных художников в Вильнюсе с Бархиным и Кочергиным, видит, как Бархин, Боровский и Кочергин расположились на вершине очень высокой и по мировым меркам отечественной сценографии, не соперничая, но уважая и любя друг друга.

Рост считает, что:

– без Давида Боровского не случилось бы на «Таганке» многих любимовских открытий и сценических удач в других театрах;

– без Сергея Бархина не удалась бы лучшая русская театральная провинция, и блистательные премьеры в обеих столицах;

– без Эдуарда Кочергина не мыслим БДТ и десятки удач других сцен страны, где шли спектакли в декорациях, им придуманных.

Они, все трое, не только высочайшего уровня художники, но и литераторы чрезвычайного качества, точности, самобытности и воли русского языка.

Они – дружили. Колоссально умел дружить Боровский.

В «Убегающем пространстве» Давид изящно рассказывает о своих путешествиях с Кочергиным в «Рай»:

«Четыре паломника с рюкзаками за спиной, по всей вероятности, никогда больше не будут вслушиваться в голос вокзального диктора: “Поезд до станции Малая Вишера отходит от платформы”…

Малую Вишеру открыл Эдик Кочергин.

Точнее, километрах в пяти от ее железнодорожной станции – поляну на склоне, у края леса.

И нарек это лоно природы “Раем”.

Открыл в молодые годы, пехом путешествуя по Средней России, когда в одиночку, а когда и вдвоем со своим другом Мишей Николаевым.

Собственно, они-то и позвали нас, Володю Макушенко и меня, чтобы показать свой чертог земной, где они нашли блаженство Рая.

Кто же не мечтает о Рае?

И о блаженстве?

Кочергин ни в чем не преувеличил.

По всем приметам – Рай.

Сходилось все, что о нем веками писали люди, там не побывавшие.

И зеркало реки.

И Храмовая гора.

И Эдемские кущи у ее подножья, откуда струится ключевая, хрустальной чистоты, вода.

И пенье птиц.

И огонь…

Право разводить костер предоставлялось Кочергину.

Во всем, что касалось костероведения, Эдику не было равных.

Начинал он с рытья углубления в земле. Чаще всего отыскивал следы очага прошлых лет.

Особым образом на дне квадратной воронки укладывал нарубленные ветки определенной длины и толщины.

И если кому-либо захотелось подкинуть какой-нибудь сучек, Эдик мгновенно превращался в Эдуарда Степановича, и нам приятно было слушать все то, что знают монтировщики его декораций на многих сценах.

Огонь костра – Эдикина любовь и страсть.

Он разводил огонь.

Он управлял огнем.

Он ревновал, если кто-то ранним утром зажигал костер, не дождавшись, когда он проснется…

Казалось, он только и ждет, когда понадобится костер…

Особой гордостью Кочергина было умение разжигать огонь в дождь.

В день первый, пока Кочергин ворожил над очагом, мы “побрили лужайку” (Набоков) и, устелив ее травой с полевыми цветами, воздвигли на этой “перине” свои шатры.

Весело вспыхивал первый костер, обещая нам 12 праздных дней.

К райским наслаждениям относились и яства.

Мише Николаеву доверялась кухня. Поварское ремесло он любил, и в этом мы убеждались ежедневно.

Кроме кулинарных способностей, важнейшими из Мишиных достоинств были доброта и спокойствие, терпимость и надежность. Что в конечном счете обеспечивало отсутствие малейших конфликтов. А ведь все мы прибывали в ковчег с разболтанными нервами.

Володе Макушенко не сиделось и не лежалось.

Он обожал топор.

И не выпускал его из рук.

Все время что-то строил и обустраивал.

Рубил топливо для костра.

И, ловко орудуя этим универсальным инструментом, мастерил обеденный стол – по традиции и для этикета.

Затем вырубал ступени в нашем холме – для удобного спуска к ручью. Заваливал ствол сухого дерева, чтобы построить мост над ним.

Еще часто надолго отлучался в лес, и тогда к ужину подавалась грибная поджарка.

Что касается меня, то я либо предавался лени, либо ранним утром с удочкой искал удачу у реки.

Все огорчения, накопившиеся за год, уплывали вместе со стелющимся над водой туманом.

Я забывал обо всем на свете, кроме покачивающегося красного перышка…

Кстати, совсем недалеко от нас – Ильмень-озеро, в которое впадает река Ловать. Так вот, вниз по ее течению я с друзьями на байдарках спускался до самого озера. В давней моей киевской жизни.

В этих краях июль был теплым и сухим. Прохладная лесная тень ложилась на поляну.

Не умолкали птицы.

Бла-го-дать.

К наслаждению относилось еще и чтение книг – великих и опальных – не у нас изданных.

Нам было по душе отсутствие всевозможных групповых установлений.

Мы были вместе и каждый сам по себе – отдельно.

И все же наивысшим удовольствием, блаженством Рая, итогом дня был Костер Вечерний.

Им также управлял Кочергин.

Но вечерами Эдик был щедр и великодушен, и делился с нами правом поддерживать огонь, подбрасывая сучки, шишки, ветки, щепки…

К вечернему костру полагалась церемония: чай с дымком и мятной травой, с курением кальяна и тихим… ну, скажем, беседой.

Тогда дымили мы все.

Эдик с Мишей оставались верными “Беломорканалу”. А мы с Володей пижонили припасенным для райских дней дефицитом – сигаретами фабрики “Филипп Моррис”.

А когда опускалась ночь, и угасал огонь в костре, и птиц заменяли сверчки, мы упаковывали себя в спальные мешки, завязывались и застегивались почти до подбородка, превращаясь в погребальный кокон.

Над нами небосвод из черного бархата, усеянный миллиардами мерцающих алмазов…

Постойте!

Не такое ли небо обещала чеховская Соня плачущему дяде Ване в другой жизни?

В жизни райской.

К слову о Чехове.

Он как-то записал, что театр – сыпь, дурная болезнь народов.

И четверо зараженных грешников устремлялись в свой Рай зализывать душевные раны.

Давно уже нет Ленинграда.

Но, бывает, утром, приезжая в Петербург, я слышу, как под куполом вокзального перрона гремит, и кажется все тот же, голос диктора про поезд до станции Малая Вишера.

Малая Вишера…

И слышу я далекое потрескивание костра…»

Из-под пера Эдуарда Кочергина вышел рассказ «Хромыч». Шедевр, на мой взгляд. Он посвящен «Памяти Давида Боровского-Бродского». Об их походах в Рай, о старом вознице, помогавшем добраться до места от станции Верея.

Рай – место, забытое, как говорит Эдуард Степанович, «Богом и советской властью». Давид приезжал в Верею почтовым поездом из Москвы, Кочергин с Николаевым почтовым же – из Ленинграда. Художник-макетчик Михаил Гаврилович Николаев – уникальный, по характеристике Кочергина, «мастер-волшебник, лучший из лучших мастеров этого редкостного театрального делания». Блокадный ребенок. Мэтр. Цеховая гордость. Островитянин – потому что с Васильевского острова.

Первый раз пешком шли шесть километров с 35-килограммовыми рюкзаками за спинами. На следующий год Давид предложил «нанять лошаденку». Нашли старика, местного пастуха, который когда-то владел теми местами. То и был Хромыч. «Мы, – говорит Кочергин, – смекнули его обзовуху, когда он сошел с телеги – он сильно хромал».

«Хромыч, – рассказывает Кочергин, – несмотря на свою никудышность и инвалидность, оказался ловким и опытным возницей. Дорога попросту падала вниз. То есть ее не было. Был песчаный, огромной величины обрыв, по которому дед, взяв под уздцы лошаденку и поглаживая ей морду, чтоб она не боялась, медленно спускался с ней и телегой в далекий низ. Иногда они останавливались, он с ней о чем-то говорил, затем снова, метр за метром, вел ее вниз.

“Фантастика! – воскликнул Боровский. – Такому номеру может позавидовать любой цирк! Старик прямо лоцман какой-то! Смотри, как он аккуратно и точно правит своим кораблем-обозом!” Я вспомнил слова мужика из чайной: “В те места может отвести только один человек в нашей земле – Хромыч”. Так мы обрели себе мстинского ангела-хранителя.

Внизу, у ручья, возница расстался с нами. Добираться оставалось совсем недалеко».

Хромыч сильно помог путешественникам, которые на Мсте отдыхали, по словам Кочергина, «от того ужаса, который зовется театром». Приходили в себя. Опускали руки в воду, в землю, чтобы вся дурная энергия, которая накопилась в этих «подлых театрах», ушла. Кто-то называл театр храмом, а кто и психбольницей. Вспоминали Чехова с его характеристиками театра, с такой, в частности: «Мир бестолочи, тупости и пустозвонства»…

Давид привозил из Москвы огромное количество запрещенной тогда в СССР литературы. У путешественников была градация: за эту книжку можно получить восемь лет, за эту – шесть, а за ту «только» четыре года дадут.

Запрещенную литературу Давид привозил и в Киев. Давал почитать Молостовой. Евгений Каменькович вспоминает, как в один из приездов Боровского ему удалось прочитать «В круге первом».

Запрещенные книги – нельзя это обстоятельство обойти стороной – попадали к Давиду из самых разных источников. Одним из них стали гастроли Театра на Таганке в 1977 году во Франции.

Тогда к сопровождавшему труппу «искусствоведу в штатском» Бычкову – без них, «искусствоведов», представить отправившуюся за границу делегацию было невозможно, ко всем прикреплялись соглядатаи из КГБ, – на добровольных, по зову сердца началах присоединился тогдашний директор Таганки Илья Аронович Коган. Он еще в Москве прямо предупредил Смехова: «Если у вас в Париже появится идея встретиться с нашими “бывшими” – не советую. Это плохо скажется на жизни коллектива, не говоря уже о вас лично».

И когда Смехов, давший Когану новые имя и отчество – «Илья Погоныч», – поинтересовался: «Если вы намекаете на знакомство с Виктором Платоновичем…», тот сразу же признался: «Да, намекаю». «В таком случае, – поделился Смехов с Коганом своими соображениями на сей счет, – пардон: я в 37 обойдусь без советов…»

Смехов признается, что не был смельчаком и сам не стал бы, наверное, разыскивать Некрасова. «Тем более, – говорит, – что и не был уверен в его интересе к моей персоне». Но как-то на ступеньках Дворца Шайо, караван-сарая с металлическими сводами и с нелепым амфитеатром кресел в подземном зале, куда артисты спускались на лифтах, Вениамин услышал: «Веня, не кидайся целоваться, а спокойно повернись ко мне…» Это была Галина Некрасова, они договорились о встрече, и в назначенный день Смехов с Боровским отделились от коллектива, отправляющегося на запланированную экскурсию по городу, и на метро поехали в сторону Монмартра. Выходя из вагона, заметили Бычкова, делавшего вид, будто он читает газету, вздохнули и поднялись к Некрасовым. Филер, судя по всему, знал, где их караулить.

Славно у Некрасовых посидели. Давид и Веня рассказывали о московских новостях, о театре, гастролях, о чекисте в метро, о Киеве. Виктор Платонович им – о своем: что, разумеется, тошно без читателей, а так – жизнь прекрасна на свободе.

Когда Некрасов 3 сентября 1987 года скончался в парижской больнице, имя его, фронтовика, раненного-перераненного на войне, по-прежнему было запрещено упоминать в Советском Союзе. Лишь в номере еженедельника «Московские новости» от 13 сентября опубликовали некролог за подписями Григория Бакланова, Вячеслава Кондратьева, Владимира Лакшина и Булата Окуджавы, что вызвало гневное осуждение партийными начальниками из Политбюро ЦК КПСС.

В гостиницу Боровский и Смехов пробирались с подаренными писателем книгами: Солженицына, Авторханова, своими… Давид «долю» Смехова спрятал у себя на шкафу под запасным одеялом, жестами опытного подпольщика показал, как доставать, читать и прятать обратно, а перед завершением гастролей забрал всю литературу и куда-то вечером унес.

В Москве Смехов ее получил. Книги прекрасно добрались в громоздком багаже постановочной части, в котором Боровский ориентировался лучше, чем где-либо, затерявшись в кубиках от «Послушайте», в складках гамлетовского занавеса и обмундирования из «Десяти дней…» Их надежно спрятали самые немногословные (как и Давид) мужчины «Таганки» – машинисты сцены и монтировщики декораций, «монты», как их звали.

На таможне в Шереметьеве вернувшуюся из Франции «Таганку» шмонали так, будто группа наркокурьеров прилетела из Колумбии. Основной улов на глазах Когана и Бычкова, не скрывавших, по словам Смехова, «чувства глубокого удовлетворения и сопричастности к происходящему», – чемодан Рамзеса Джабраилова, набитый книжками. Даже проверяющие недоумевали: почему все это – на виду, почему – не спрятал? Артист честно признался: «В Париже не было времени, каждый день спектакли, привез домой читать и дочитывать то, что не успел там. А разве нельзя?..» И был прозван в театре «библиотекарем»…

«Все завтраки, обеды и ужины готовил Михаил Гаврилович, – вспоминает Рай Эдуард Кочергин. – Мое дело костер был. Я поджигатель. Но изыски делал Давид. Какие изыски? Ну, вареное яйцо нарезал острым ножом мелкими ломтиками, поджаривал эти ломтики и делал бутерброды, роскошные, это его секрет. Или утром вставал и ловил рыбу и зажаривал. Любил сухую зажарку. Чтобы хрустела.

Он привозил какао, сгущенку. Мы варили манную кашу. И он ее сдабривал какао. Это было вкусно. Привез из какой-то страны пиво в банках. У нас тогда пива в банках не было. Да и пива вообще не было. Мы им лакомились. Потом Давид из этих банок ловко сделал кофеварки. И варил роскошный кофе. Кофевраки эти мы передали музею».

О последней поездке в Рай, случившейся уже без Хромыча, Эдуард Кочергин повествует так:

«Питерский поезд, с которого высадился я (Михаил Гаврилыч не смог в этот год поехать с нами по семейным обстоятельствам), а затем и московский с Давидом никто не встретил. Мы, заподозрив неладное, вынесли рюкзаки с перрона за вокзал, на дорогу, и увидели грузовик, привезший из какой-то деревни людей к поезду. Водителя грузовика уговорили подкинуть нас в конец поселка, к началу Мстинского тракта. Забросив рюкзаки и себя в пустой кузов, довольно скоро оказались у дома Хромычевой бабки. Подъезжая, почувствовали что-то неладное. Скинув с машины рюкзаки и рассчитавшись с шофером, зашли к бабке во двор. Зимовка была заперта, на двери висел старый замок. Мы постучались к хозяйке. Не сразу, минуты через три, дверь открыла сгорбленная, седая, завернутая в черный платок старуха и объявила нам, что по весне Хромыч скончался, царство ему небесное, что телеграмму к нему от нас ей принесли, но ответить на нее она не смогла, ноги не ходят, да и денег нет.

Увидев наши опечаленные лица, старуха предложила зайти к ней в избу выпить чаю. Мы достали из рюкзаков флягу со спиртом, хлеб, колбасу и зашли к ней. За древним деревенской работы столом, подле медного самовара, вместе с хозяйкой помянули Хромыча походной дозой разбавленного спирта и услышали потрясающий рассказ старой крестьянки о последних минутах жизни великого мстинского кулака Хромыча.

Майским утром, перед самым восходом солнца, Хромыч постучал в стену прируба своей клюкой, которой почти не пользовался, разбудил бабкиного внука, спавшего в прирубе, и позвал через него к себе бабку. Объявил ей, что кончает с этим светом – уходит из него. Затем попросил вынести себя на вставшее солнце и положить на край мстинской коровьей дороги, ведущей в Рай, в места его рождения. Она с внуком исполнила наказ пастуха. Его на козьей дохе вынесли на обочину дороги и уложили головою в сторону Мсты.

Умер он под колокольный звон приближавшегося к нему стада. Перед мертвым пастухом стадо вдруг встало. От него отделилась тщедушная ленивая коровенка и поднялась с дороги на обочину. Звякнув медным шейным колокольцем, лизанула морщинистого Хромыча в лоб и вернулась к стаду. Казалось, что мертвый дед, раскинувшийся на дохе, от беззубости, или от лучей солнца, или еще от чего иного, глядя открытыми глазами в небо, – улыбается».

Эдуард Кочергин, родившийся, как он написал в одной из семи своих потрясающих по уровню литературного мастерства прозаических книг – «Крещённые крестами», – «с испугу: отца Степана арестовали за кибернетику, и мать выкинула меня на два месяца раньше», в три с небольшим года попал в Сибири в детский приемник. Отца расстреляли, маму посадили. Из детприемника восьмилетний Кочергин убежал в поисках мамы, попал, проскитавшись по России, в другой детприемник, снова убежал. Выжил и прокормился благодаря умению рисовать игральные карты и создавать из проволоки профили вождей – искусство, которому его обучил «первый учитель рисования» эстонец Томас Карлович, спасло Эдуарда в колонии: юного художника опекали блатные.

Редакция «Сцены» попросила Давида прочитать первую книгу Кочергина – «Ангелова кукла» – и поделиться своим мнением о ней с читателями. Боровский был удивлен и поражен этой книгой, литературным талантом Кочергина: «Любовь к слову и языку проявилась так же, как и любовь художника Кочергина к фактуре на сцене – фактуре подлинной, правдивой… Книга автобиографична и этим особенно интересна. И отличается от “питерской школы” иронией и хорошим чувством юмора».

Поразила Давида «Ангелова кукла» «памятью особой совестливости и доброты» к «бывшим людям», выброшенным «пятизвездным» государством и «гуманным обществом» на помойку. К людям, чудом уцелевшим после сталинского террора, войны и блокады, нищим и голодным, живущим в сырых подвалах и в парадных под лестницами…

«Сцена» «Сценой», Боровский на просьбу редакции с удовольствием откликнулся, но написал после прочтения книги и личное письмо Кочергину:

«Дорогой Эдик!

Читая книгу, я нет-нет да и поглядывал на верх колонки, где на каждой странице (что хорошо) обозначен автор. Мне все казалось, что читаю я Гиляровского или орловского писателя Лескова, а то и новгородца Пешкова Алексея.

Я поражен и потрясен. Собранные вместе твои рассказы о послевоенной жизни “человеков” из подвальных (подвальных “человеков”) действительно удивляют и потрясают.

Если бы не твое имя на странице, мне бы приходилось во время чтения сверяться с титулом – да, точно, это написал Кочергин, мой товарищ по цеху, который давным-давно водил меня по мало кому известным тропам своего любимого Питера, как водят за кулисы людей, впервые попавших в театр.

Твоя книга – это книга писателя Кочергина. Писателя, который умеет еще и рисовать и блестяще сочинять декорации. Скорей всего, прежде ты сочинял декорации, поскольку писательством при Совдепии вряд ли бы прокормил семью. Кому нужны были твои герои. Твой Капитал нужен был стране только тогда, когда на страну напали враги.

Написано (или, как нравится тебе, – нарисовано) замечательным, ярким языком, и, что еще поражает, с горьким юмором. И самое главное – с колоссальным теплом к этому люду, к этой братии никому не нужных человеков.

Если когда-нибудь еще мы соберемся у костра, который ты разведешь, мы вспомним и помянем и твоих родных, и твоих героев.

Рад за твой литературный успех.

Твой Давид Б.»

Давид описывал прогулки по Петербургу с Кочергиным, с которым дружил четыре десятилетия (когда Любимов решил поставить на «Таганке» «Ревизскую сказку» и обратился, конечно же, к Боровскому, Давид сказал Юрию Петровичу, что есть художник, который «сделает Гоголя» лучше его, – Кочергин), не меньше:

«Его маршруты сильно отличаются от всех путеводителей… Но уже минут через пять вам станет ясно, что вы рядом с истинным петербуржцем.

Дворцовый Петербург Кочергин знает хорошо, но душа его отдана хижинам…

…Свернем на Рубинштейна, где обещано показать известный толстовский дом начала ХХ века. И как удачно на пути оказался Театр, известный в Европе и в мире, – МДТ. Именно здесь Кочергин сотворил, возможно, лучшие свои декорации. (Лев Додин, характеризуя работу Кочергина над спектаклем “Дом” по Федору Абрамову, говорил: “Это огромной силы символическая декорация. Но символизм как бы снимается тем, что она абсолютно функциональна”.)

Вообще-то Кочергину повезло с профессией. А профессии повезло с Кочергиным.

(Точно такие же слова Боровский может произнести в адрес Бархина, а Кочергин и Бархин – в адрес Боровского.)

Его сценические композиции, особенно если это Пушкин, Достоевский, Распутин, Абрамов, отразили его жизненный опыт и его художественные пристрастия. Ему удалось соединить театр бытовой и условный, натурализм, сюрреализм, дадаизм и русский лубок в единый сплав. Окружая артистов натуральной фактурой и не скрывая магии открытой сцены, очень точно отобранными фрагментами (в которых угадывается целое) он заряжает атмосферу такой правдой, таким драматизмом и столь чувственно, что сфальшивить бывает исключительно трудно, а скорей – совестно.

Бескомпромиссный характер, страсть, знание множества ремесел и живого русского языка помогают ему добиваться осуществления своего замысла.

Никаких неряшливостей – это Кочергин.

И раз уж речь зашла о театре, можно на время изменить намеченный маршрут, пройти сквозь двор толстовского дома на набережную Фонтанки, где находится другой, тоже знаменитый Театр – БДТ. Здесь ваш Проводник служит главным художником вот уже лет тридцать. И двадцать из них – при абсолютном монархизме или, если угодно, авторитаризме Г. А. Товстоногова (что для Эдуарда Степановича было хоть и торжественно, но мало уютно).

Правда, служил честно и плодотворно…»

Когда в январе 1983 года Кочергин слег на несколько месяцев с инфарктом миокарда, в больницу полетело огромное количество писем. Из многих стран. Какие-то послания Эдуард Степанович опубликовал в очередной своей замечательной книге – «Житие Лидки Петроградской», выделив при этом одно.

«Самое грандиозное лечебное писание-рисование, – сообщил Кочергин, – получил я, будучи еще в реанимации в моей островной больничке, от московского друга-подельника, знаменитого на нашем шарике сценографа-художника театра Давида Боровского. Его образное обращение по поводу моей напасти лучше воспроизвести в подлинном виде».

И – воспроизвел. А мы прочитали:

«Эдик дорогой!

Никак к тебе не вырвусь, все время цейтнот. Но я надеюсь, в апреле повидаемся. Ты будешь дома. Попи…дим про Рай…

Какие планы? Я сейчас за…нный, как ты в декабре. Хочется все бросить и послать… Ты уже не выдержал… Посылай ты всех на х…! Снег. Нева. Питер. “Бабец” и немного капусты и костерок!!!

Очень надеюсь, что мы посидим, поживем в твоем Раю. От Володи и Оли (Владимира Макушенко и Ольги Твардовской. – А. Г.) привет.

Я на месяц уезжаю. Увидимся в апреле. Будь здоров. Не унывай. Все будет окэй.

Целую, твой Давид».

Лев Додин, сравнивая работу с двумя выдающимися художниками – Боровским и Кочергиным, говорил, что Эдуард Степанович более активный человек: «Он иногда вмешивается в репетицию и высказывает артистам прямым текстом, что он о них думает. На последних репетициях “Братьев и сестер” ко мне подходили некоторые артисты, прося расшифровать несколько слов, значение которых они ни в каких словарях не смогли найти…»

В БДТ однажды заместитель директора театра Борис Самойлович Левит так достал Кочергина абсурдными требованиями приходить в театр в определенные часы (с 9.00 до 18.00), как все остальные работники, – требованиями к художнику! – что Эдуард Степанович не выдержал. Для начала он объяснил «этому дуремару», что подчиняется только главному режиссеру, а потом, когда Левит не угомонился и объявил, что намерен наказать художника за прогулы (!), Кочергин, как он рассказывает, «вспомнив свое нехорошее детство, обрушил на него тираду профессиональной воровской ругани и сказал в конце: “А теперь, потрох, беги и стучи высокому начальству на художника”».

Побежал и настучал. Товстоногов вызвал Кочергина к себе и неожиданно спросил: «Эдуард, что на вашем языке означают слова “саловон” и “мандалай”, которыми вы обидели Левита?» «Воры, – ответил Кочергин, – матом не ругаются, а эти слова одни из самых обидных и грязных слов фени. “Саловон” – вонючее сало, “мандалай” – лающая женская писька». Товстоногов рассмеялся, а потом все сделал для того, чтобы не было продолжения.

* * *

1

А вот идет Бархин! Кто-то крикнул за моей спиной.

Через стекло рижского отеля

Я впервые увидел Сергея Бархина,

Медленно идущего в сторону

Нашей гостиницы,

В длинном сером пальто и главное – в шляпе!

(а в семидесятых шляп не носили)

Издали он походил на поэта Серебряного века.

Так мог идти по булыжникам Риги

Игорь Северянин.

А пока Бархин приближается…

Через день открывается триеннале

Сценографии Прибалтийских республик

С приглашенными художниками Москвы и Ленинграда.

1-е триеннале досталось Риге.

В 60—70-х годах сценографический бум.

Театральные художники освободились

от скобок (в рецензиях) и стали

Центральными фигурами в театре.

(о них много писали)

В мире прокатились биеннале,

Триеннале, квадриеннале и…

Но вот Бархин вошел в холл.

Светло-серое пальто – вот уж не упомню

В елочку или букле?

Лучше бы в елочку.

Под полями шляпы тонкая оправа

Круглых очков.

Очень походил на Джона Леннона.

В холле шумно. Журналисты,

Критики, художники.

2

Вот в этой суете я и познакомился

С Сергеем.

В 1967 году в Театре на Таганке, Бархин

С Аникстом и режиссером Шифферсом

Сочиняли «Тартюфа», а я с Любимовым

Переводили для сцены повесть

Бориса Можаева

«Из жизни Федора Кузькина».

Однако встретиться с Бархиным мне

Не довелось. В Москве я бывал

Наездами.

Знал я Сергея Бархина по нарисованным

Им книгам и декорациям, которые

Он в то время придумывал вместе с Аникстом,

Вообще «книжники» стали элитой

Отечественного искусства, вот

Бархин и выглядел подобающим

Образом, или, как говорили

В старину – комильфо.

Его манера поведения оказалась дружеская.

Бархин был вежлив и деликатен и главное,

Ни капли столичного снобизма.

(Он был вежлив и деликатен

Со стеснительной улыбкой)

Периферийные художники, (а я,

Хотя уже достаточно давно

Работал в Москве, оставался

Киевским провинциалом) «остро

Чувствовали» коллег из Москвы.

А спустя дня три, меня с

Сергеем теснее сблизила женщина.

Она была в форме милиционера

И задержала нас как нарушителей

Правил уличного движения.

3

Мы пытались отговориться,

Но строгая представитель власти

Была неумолима – или штраф на месте, или

Следовать с ней в участок.

Идти в милицию нам не улыбалось.

Мы с Сергеем переглянулись.

Идея возникла одновременно.

Я извлек из конверта самую

Крупную на то время банкноту

– Вот пожалуйста, мы готовы

Уплатить за нарушение.

Нет, других денег, к сожалению,

У нас нет.

Как мы получили сдачу?

Рассказывать долго.

Спустя три года, на

II Прибалтийском триеннале

В Вильнюсе, Бархин уже

Был автором экспозиции

Москвы. В Вильнюс, за

Неделю до открытия, мы с Сергеем

Выехали вместе, я в качестве

Его помощника.

Сережа замечательно придумал:

Каждый художник, кроме своего

Эскиза или макета, изготовит и привезет

Стул. Такое авторское, такое,

Автопортретное сидение.

4

Почти все постарались. И даже наш

Патриарх, почтеннейший Александр Павлович

Васильев, привез красиво им

Расписанный венский со спинкой стул, на тему

«Леса» в Малом театре.

Бархин их собрал в центре

Московской экспозиции и

Все коллеги приходили – посидеть и по…

Поболтать

Это стало лучшим местом

Всей выставки – дружеским и веселым.

Или, как сказали бы сейчас, – стало

Артистической акцией.

Неиссякаемый генератор идей,

Сочинитель и выдумщик, при этом

Противник общепринятого, Бархин,

Будучи тонким стилистом, обладая

Абсолютным вкусом, спокойно «играет» в китч,

в эклектику

И всевозможные «измы».

5

Как-то в «перестроечном вихре»

Группа театральных деятелей,

В салоне первого класса

Летела в Рим.

Георгий Александрович Товстоногов

Позвал меня сесть рядом с ним

И объяснить декорацию спектакля

«Кто боится Вирджинию Вулф»

В театре «Современник»,

Придуманную Бархиным.

Я изо всех своих сил пытался

Мэтру фундаментальной режиссуры

передать свое

Восхищение построенным Сергеем

интерьером для

Для четырех персонажей

Знаменитой пьесы Эдварда Олби.

6

Обожатель «Трех мушкетеров»,

Знаток мольеровской эпохи,

Потомственный

Образованнейший архитектор,

Каждая клетка организма которого

Сформирована итальянским ренессансом,

Сочиняет в 1995 году потрясающий

Русский павильон на

Всемирной квадриеннале

Сценографии в Праге.

Как жаль, что эту потрясающую инсталляцию

Не видели на родине.

Квадрат положенных для каждой страны

20 кв. метров

Бархин завесил по всему периметру

сотней черных

Телогреек и бушлатов, к потолку

Прикрепил черную тучу ушанок, а пол усеял

Бесчисленным количеством грубых черных ботинок.

А в самом центре этого мрака

Установил гипсовую (отзвук извести)

Утопическую модель

Дворца Искусств, смахивающую на

Греческий Парфенон. Архитекторов

А. Бродского и И. Уткина.

И по всему этому ристалищу

Белой известью, крупно щеткой из рогожи

Начертал «РОССИЯ» —

Он бы не ошибся,

Если бы вывел

Четыре буквы СССР.

Опубликовано это своеобразное эссе Боровского о Бархине, которого Давид называл «неиссякаемым генератором идей, сочинителем и выдумщиком, наделенным абсолютным вкусом противником общепринятого», в журнале «Сцена» № 4 за 2007 год. Оно было написано по просьбе Виктора Березкина для его книги о Сергее Михайловиче Бархине. Текст незавершенный. Перед вылетом в Боготу Давид сказал Березкину по телефону, что завершит после возвращения. Оставшиеся на письменном столе Боровского страницы Марина передала «Сцене».

Михаил Швыдкой, рецензируя в своей постоянной колонке в «Российской газете» телевизионные новеллы Анатолия Смелянского о Боровском, Бархине и Кочергине, написал:

«В самом начале своего рассказа о Сергее Бархине Смелянский вспоминает строки, написанные Давидом Боровским: “А вот идет Бархин…”, разгадывает в них внутренний ритм белого стиха и с невероятным музыкальным чутьем, умением извлекать поэзию из прозы жизни, выдержит его ритм и энергию во всем своем повествовании».

Все, разгаданное Смелянским, – и в книге Боровского «Убегающее пространство», в каждой новелле, наполненной концентрацией мысли, остротой восприятия и лаконизмом воплощения – Эдуард Кочергин называет все это «характерными приметами творческого почерка мастера». Кочергин считает неслучайным совпадением тот факт, что, учась в Художественной школе, Давид хотел стать именно графиком. Боровский даже записи вел, выстраивая прозаические – зачастую абсолютно бытовые строки – как стихотворные: располагая их посреди блокнотного листа и невольно заставляя читающего искать ритм простых фраз. Поэзия, извлеченная из прозы жизни…

Поэзия и в литературных работах Бархина и Кочергина: писательство для них – своего рода компенсация за их, как бы выразился Кочергин, «изобразиловку»…

На Триеннале в Риге случилось так, что организаторы разместили Боровского и Бархина в одном гостиничном номере. Они взяли за правило каждый день гулять по старым рижским улочкам. Молчаливость Давида известна. Но во время этих прогулок Бархин получал изрядную «дозу» рассказов Боровского о послевоенном Киеве, Театре имени Леси Украинки, Анатолии Петрицком, Сергее Параджанове, Викторе Некрасове, Науме Коржавине, Валерии Лобановском, о поездках в Москву на похороны Сталина и на бруковского «Короля Лира»…

Такая разговорчивость Давида означала одно: Бархин стал для него своим.

Как-то заговорившись, они перешли улицу в неположенном месте. К ним подошла женщина-милиционер и оштрафовала на какую-то не очень большую сумму. У Давида при себе была только сторублевая купюра, самая по тем временам крупная, но сдача у милиционера нашлась.

Бархин и Боровский вспоминали подробности послевоенной жизни: двухцветные, с кокеткой и карманами курточки, футбол и футболистов той поры (Давид помнил все составы киевского «Динамо»), электролампочки с хвостиком, белые парадные шлемы милиционеров, бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани», который оба любили.

«И хотя, – говорил Сергей Бархин, – Давид был уже генерал, первый сценограф, а я только майор, мы подружились… Давид так же выделялся среди своих, как Леонардо или Микеланджело. А все остальные могут быть достойными, хорошими друзьями, но… Лучше Баха не было».

Бархин – выдающийся сценограф, начинавший путь в искусстве с архитектуры, – всегда считал Боровского первым среди тех, кого Юрий Рост величал «президиумом (если бы он был у этой вольной артели) – Боровского, Кочергина, Китаева, Шейнциса, Левенталя, Попова, Мессерера…» Виктор Березкин называл Сергея Бархина уникальным художником, для которого «не существует недоступных изобразительных, пластических, театральных стилей, форм, приемов, средств выразительности. Он не склонен чему-либо отдавать предпочтение».

Бархин вспоминал об идее Боровского (Сергей Михайлович называл ее «гениальной, благородной и социальной»), разумеется со смехом. Состояла она в том, чтобы, набрав в Москве и ее округе, 100–200 самых колоритных и ярких бомжей и оборванцев, заключить с ними договоры, вывезти чартерным рейсом в Париж, арендовать там зал со специальным подиумом, на котором модельеры-кутюрье демонстрируют свои новинки, и устроить дефиле с участием привезенных «моделей». «Уверен, – говорил Бархин, – что эта Давидова идея могла изменить моду, и уж, во всяком случае, произвести сильнейшее впечатление на генералов моды и любителей».

Бархин, утверждавший, что Боровский думал не только в пространстве, но и во времени, считал Давида первым великим художником, лучшим художником театра ХХ века, будучи уверенным в том, что при этом он не обижает ни одного другого художника.

«Боровский, – говорил Бархин, – учился и делу театра, и нравственности у самой жизни. И он – единственен, Вселенная. Как говорила Марина, образцовая жена художника. – Давид пришелец, инопланетянин. Точное определение. Только инопланетянин мог видеть в своем сердце не только декорацию, но и весь спектакль, до подробностей».

«Для меня, – размышлял Бархин, – он в чем-то сходится с Пушкиным. И до Пушкина лет сто была русская литература. Так и театральные художники существовали в России много лет до Боровского. Давид – и начало, и вершина, и, одновременно, конец. Нужно водить всех учащихся художественных школ в его “Музей – мастерскую” по нескольку раз в год. Кто-то должен быть “агитатором”, кто-то должен объяснить, что нужно забыть о компьютере».

До Боровского на наших выставках можно было увидеть эскизы, среди которых одиноко стояли два макета. Сейчас редкие эскизы висят среди макетов. Таково влияние метода Давида. Его макеты – решения сцены стали для множества художников нашего театра примером правильной, углубленной работы над сценой и пьесой. Прежде чем остановиться на решении, Боровский часто делал несколько вариантов макета.

Макеты его – это школа творчества.

Дело в том, что макет, сделанный художником, совершенно понятен режиссеру, который, увидев макет, сразу начинает видеть будущий спектакль. Большинство макетов Боровского дают возможность понять трансформацию макета и сцены и увидеть материал, который несет множество ассоциаций.

Макеты Давида Боровского – спектакли. «Макет, – говорил Давид, когда у него однажды спросили: “А что такое макет для спектакля?” – это игрушка такая, она все покажет… В отличие от слов на бумаге».

«Когда, – вспоминал Бархин, – я увидел макет “Катерины Измайловой”, то даже не мог понять, как он сделал все деревянные части макета. Он ответил, что ходил по разрушенным домам, искал части старого дубового паркета. И другим способом, кроме макета, невозможно было передать чувство ни режиссеру, ни мастерам, воплощающим решение Давида в натуре, на сцене.

Или “Оптимистическая трагедия” с Варпаховским, сделанная дважды – в Киеве и в Малом театре в Москве. Там вроде бы ничего нет: косые металлические ступени двухметровой ширины и лежащие на них металлические винтовки – и больше ведь ничего не надо. Такого минимализма еще не было в нашем искусстве. Сцена казалась более выразительной, чем ступенчатый наклонный круг “Оптимистической трагедии” Таирова-Рындина, тоже очень хорошей. Макет Давида был похож и не похож, он был сильнее.

Когда я сейчас смотрю на фотографии макетов Боровского разных лет и вспоминаю его спектакли, мне кажется, что главное в нашем искусстве он понял уже в пятидесятые и шестидесятые годы. Он, конечно, менялся с годами, но всегда был самим собой. Приходили заказы на гигантские оперные сцены, а Боровский оставался собой. Хотя Давид уверенно занял свое, самое главное место в нашей сценографии, иногда мне кажется, что он больше бы подошел к временам 20-х годов. Всегда говорил, что он – конструктивист, но был чрезвычайно разнообразен. Давид Боровский – классик (не модернист), и метод его классический.

На одной из выставок, организованных И. А. Антоновой в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, была выставлена верхняя часть купола Кафедрального собора во Флоренции – латерна, выполненная из темного дерева. Там, глядя на эту часть купола Филиппо Брунеллески, я вспомнил макеты Давида Боровского и понял, что макет, сделанный мастером или по чертежам мастера, – это и есть метод архитектора всех времен. Я понял, что Давид в своих макетах выступал, как Бог, создавал сценарий пространства, создавал всю будущую жизнь актеров на сцене.

Большинство спектаклей и рассказы про них, в том числе и самого Давида, я помню очень хорошо, так как почтительно дружил с таким великим Мастером со дня его приезда из Киева в Москву. Так как я был знаком со всеми художниками нашего времени (СССР и России), а по работам и всего мира, то тем более удивляюсь, как могло состояться такое явление в нашей убогой жизни, а не в Англии или в Германии».

Сергей Бархин называет «совершеннейшим шедевром» сценографию спектаклей Боровского: «А зори здесь тихие…» с Юрием Любимовым на «Таганке», «Иванов» с Олегом Ефремовым во МХАТе, «Дон Жуан» с Анатолием Эфросом в Театре на Малой Бронной, «Вишневый сад» с Адольфом Шапиро в МХТ. Боровский вместе с коллегами – Даниилом Лидером, Эдуардом Кочергиным, Мартом Китаевым – совершил революцию не только в сценографии, но и в театре. Слово «сценография» пришло вместе с ними.

Сергей Михайлович не раз, когда был главным художником Большого театра, предлагал Давиду поработать там. Боровский неизменно отказывался.

Бархин еще в 1984 году, когда у Боровского был длительный – больше года – простой из-за истории с оставшимся в Лондоне Любимовым, написал «все, что он думает» о Давиде. Получилось 17 пунктов.

1. Влияние Боровского на всех сценографов подавляющее.

2. Художники же не театра едва ли в состоянии понять все достоинства и тонкости Боровского.

3. Боровский – классик (не модернист), и метод его – классический.

4. Боровский – гений, восторженно принятый всеми практиками театра целиком.

5. Боровский царствует уже двадцать лет, он подобен самой красивой женщине, сегодня оставленной, но по-прежнему желанной всем; он как Стрельцов в нашем футболе, только с удачной судьбой.

6. Боровский своей работой и жизнью выявляет неличности в театре.

7. Работать с ним легко и интересно.

8. Боровский – самый лучший архитектор (потенциальный), которого я знаю.

9. Без Боровского было бы скучно и нестолично.

10. Боровский как опытный психотерапевт видит слабости режиссеров и не очень судит их (мудрый).

11. Боровский уже старше Вильямса и Дмитриева – интересно, как они к нему отнеслись бы?

12. Царям явно больше нравился бы Гонзаго.

13. Боровский поднял выклеивание макета до уровня высокого искусства.

14. Боровский рожден для театра и делает его счастливее и богаче.

15. Боровский работает по принципу «будь самим собой», и в этом мы должны были бы взять с него пример.

16. Я лично не думаю, что только его дорога хороша и правильна, но большинство, видимо, считают так.

17. Боровский – настоящий вождь в нашем маленьком деле. Его достоинства видны и приятны всему институту театра.

В советские времена у Бархина был прочный статус невыездного. Его не выпускали за границу примерно четверть века. Алла Александровна Михайлова, работавшая в отделе культуры ЦК КПСС и к Бархину относившаяся с огромным уважением, выведала у одного из своих начальников причины этой дискриминации.

«Оказалось, – вспоминал Бархин, – на мне три “вины”. Первая: крестился в зрелом возрасте. У отца Александра Меня. Вторая: пьяница. Это совершенно неправда. И третья: женщины. Я-то думал, что я антисоветчик, а оказался – Дон Жуан. Причем из произведения Мериме, у которого Дон Жуан религиозен».

Степень «серьезности» выездных комиссий, определявших в советские времена, кому куда ехать можно, а кому куда нельзя, зашкаливала. Беспартийный Михаил Левитин, собравшись за рубеж и представ перед райкомовскими «комиссионерами» – ветеранами КПСС и труда, – на вопрос: «Что вам хочется поставить?» – честно (он тогда увлекался работой Ленина) ответил: «Материализм и эмпириокритицизм». И его выездные бумаги осчастливленные члены комиссии подписали мгновенно.

Однажды поездка Бархина за границу наконец-то должна была состояться. Но Сергея Михайловича сняли, можно сказать, чуть ли не с самолета – на глазах Боровского, побелевшего от волнения. С тех пор Давид привозил Бархину сувениры из всех своих поездок.

«Из Франции, – вспоминал Сергей Михайлович, – металлическую оправу для очков, как у Леннона. С Блошиного рынка. Он одалживал меня то великолепной немецкой рейсшиной, то шикарным флорентийским плакатом с “Юношей с золотой монетой” Боттичелли… И главное, с юмором рассказывал о Западе, жалея меня, невыездного…»

Когда в начале 1990-х годов Давиду заказали работу – концепцию музея-квартиры Мейерхольда, – он, помня, что отец Сергея Бархина, Михаил Григорьевич вместе с Сергеем Евгеньевичем Вахтанговым, делал Театр Мейерхольда, предложил Сергею Михайловичу поработать над заказом с ним. Бархин и Боровский сделали макет (Сергей Михайлович научился у Давида скреплять гофрокартон и пенокартон опасными булавками), но ни идея художников, ни макет в дело по каким-то причинам не пошли.

«Но какое счастье было видеть, – вспоминал Бархин, – как работает, думает и говорит Давид. Каждая встреча с ним, каждый его спектакль, даже каждое его воспоминание и просто слово были всегда школой для меня. Его решения на сцене и в жизни оставались простыми, классическими и современными. Под его настойчивым влиянием изменился и я. Стал делать проще, скромнее по цвету, отказался от вызова, оригинальничанья».

«Один из самых важных театральных мыслителей последней трети ХХ века и первых десятилетий народившегося ХХI, Смелянский своим зорким исследовательским видением определяет тех, кто был вровень режиссерам, преобразившим отечественный театр в минувшие шесть десятков лет, – написал Михаил Швыдкой в рецензии на телевизионный проект Анатолия Смелянского «Изобретение пространства», посвященный Боровскому, Бархину и Кочергину. – Он точно знает, что художники, укорененные в театральном ремесле, не только мастера, но и мастеровые, были свободнее своих великих коллег в волшебстве сценических фантазий. Даже когда растворяли эти фантазии в замыслах Товстоногова, Ефремова, Любимова, Эфроса или Додина. В разговорах со Смелянским эти гениальные (вполне сознательно, без каких бы то ни было преувеличений использую подобный эпитет. – М. Ш.) преобразователи театрального искусства не выпячивают своей творческой роли. Им не надо самоутверждаться. Они самодостаточны. Они с легкостью отдают пальму первенства режиссерам, с которыми они работали. Просто потому, что знают себе цену. Им важно пространство не само по себе, – все они, каждый на свой манер, выражали в нем движение времени и вневременность бытия. Сиюминутность и большие линии истории. Они знают, что коробка сцены способна вместить все. Если к ней относиться честно, она откроет многие из своих тайн. Как, собственно, и человеческая жизнь.

Они не завидовали друг другу. В их общении торжествовала царственная дружественность… Они не боялись соперничества. И щедро делили свою любовь с окружающими их коллегами».

Кочергин, называя себя «питерским выкормышем», симпатизировал полной московской свободе самовыражения Бархина, который не придерживался какого-либо направления в театре того времени, не принадлежал ни к суровому стилю, еще господствующему, как говорил Кочергин, «в нашей изобразиловке, ни к “действенной сценографии”, ни к какой другой “фигне-мигне”. Он принадлежал только себе, был сам собой – Бархиным.

Многие изобразительные его работы тогда шокировали, но всегда останавливали внимание смотрящего на серьезности выражения идеи и блистательном мастерстве исполнения.

Он мне был нужен – как аккумулятор культуры… Он был пропитан генным знанием настоящей великой европейской культуры. При этом абсолютно без какого-либо снобизма, наоборот, в простоте душевной, не замечая своего наследственного культурного богатства, не кичась происхождением, как человек настоящей породы».

Бархин говорил, что режиссеру, который приходит с точным знанием, что он хочет от художника, сразу же хочется отказать. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Кто-то из великих режиссеров советовал первые два месяца ухаживать за художником, как за любовницей, а потом его можно и послать. Это, возможно, действительно так, но только не применительно к «первой тройке».

Глава двадцать четвертая

Тандем с Додиным

Лев Додин называл Давида Боровского «великим мэтром современного театра, одним из крупнейших мировых театральных сценографов». Он очень хорошо помнит таганские его работы, которые ему, совсем еще театральному юноше (юноше не по паспорту, а именно по принадлежности к театральному миру: первые спектакли со сценографией Давида Боровского Лев Додин увидел 25-летним), казались «недостижимыми, необъяснимыми, великими свершениями».

Додин говорит, что совсем непросто уместить Боровского и его личность в какую-то одну тему. Если рассуждать на тему «Чехов в связи с Давидом» или «Давид в связи с Чеховым», то, по словам Додина, прежде всего стоит сказать, что «Давид сам был удивительно чеховским человеком: очень стойким, очень хрупким, верным себе и последовательным во всем. Человеком, который на глазах творил себя, превращаясь каждый день во все более образованную и мощную личность. Человеком, который был честен в каждом своем поступке. И человеческом, и художественном. И который умел быть очень твердым и суровым, не обижая людей, с ним связанных, хотя очень часто имел по поводу них довольно непредвзятое и четко сложившееся мнение, но он не скрывал его, он просто умел выражать любую точку зрения не оскорбительно. Мне кажется, все это делали вот эти чеховские черты (не столько черты характера героев, сколько черты самого Чехова) – огромная сознательность и ответственность в подходе к каждому своему жизненному шагу – делало Давида исключительным человеком среди всех нас, делали его действительно интеллигентным среди всех тех, кто иногда порой считался интеллигенцией».

Додин, хорошо знавший все работы Боровского на «Таганке», какое-то время не отождествлял его с именем «Давид». Когда Лев Абрамович начинал работать с Эдуардом Кочергиным, Кочергин, в ответ на предложение что-то уточнить в макете, смотрел на Додина с таким явным неодобрением и, по словам режиссера, «немножко брезгливо и жалостливо» говорил: «Давиду бы это не понравилось». Додин все пытался понять: о каком Давиде – из Библии или из мифологии – идет речь. А потом сообразил, что самый мифологический герой в театре – это Давид Боровский.

В Театре имени Леси Украинки можно было услышать: «Боровский бы так не стал делать» и «Давид бы это забраковал».

«И действительно, – говорит Лев Додин, – все сверяется по нему. Он не просто большой художник, он открыл нам новый мир. Вот как Ван Гог открыл нам новый мир или возможность нового взгляда на мир. Так он открыл нам новый взгляд на мир театра, на его возможности. Заново открыл. Может, благодаря этому сегодня, когда на пути театра заросли сорной травы, все-таки не все зарастает, не вполне, остаются тропинки!»

После того как Боровский ушел из «колхоза» и они с Додиным стали основательно сотрудничать, Кочергин сказал Льву Абрамовичу: «Хорошо, что ты его “подобрал”. В исполнении кого-либо другого это слово, скорее всего, покоробило бы, но только не в исполнении Кочергина, блестяще русским языком владеющего, замечательного прозаика. «Подобрал» у него не имеет ничего общего с «облагодетельствовал» несчастного, оказавшегося не у дел, а означает только одно: Додин понимал (и давно понимал), какой слиток может оказаться у него в руках.

В МДТ тогда появился усталый человек с тихим лицом и медленной речью, во всем внешне контрастный бурному и властному Эдуарду Кочергину.

«Кочергин, – говорит, сравнивая темпераменты художников, Додин, – походил на хулигана, Боровский – на местечкового портного, привыкшего гасить напор клиентов. В важных обстоятельствах он явно предпочитал ватман – разговорам, наглядность чертежа – словесным кружевам. Говорил мало и взвешенно, точно проводил карандашом линию, тщательно выбирал слова и избегал эмоциональных всплесков».

Додин ощущал в Боровском то спокойствие, душевную ясность и силу, которые в совокупности называются мудростью.

Боровский всегда был очень точен в решении формальных проблем, остро их ощущал и не считал возможным хотя бы одну из них оставить нерешенной. В этом смысле он терзал себя до последнего.

«Я помню, – рассказывает Лев Додин, – несколько вариантов «Демона», которые он делал постепенно-постепенно, как бы концентрируя весь материал, отжимая его, как молоко при изготовлении сыра, – все больше, больше и больше. При этом решал и чисто технологические проблемы: где будут появляться артисты, как они будут уходить. То есть то, что многих художников как бы не заботит. Боровский же желает распорядиться пространством сам и, с одной стороны, помочь режиссеру, а с другой – поставить режиссера перед некими очень точными законами, которым нельзя не следовать, потому что тогда все разрушится. И вот в этой истории с “Демоном”, где уже все было красиво, и мне нравилось и, думаю, что театру бы понравилось, но он все еще себя мучил и мучил, потому что оставались не до конца проработанными несколько таких формальных вещей, как появление артистов, уход артистов, смена хора на солистов. Это его очень тревожило, и он не успокоился, пока не нашлось жесткое формальное решение, которое он никогда не оставляет на волю конструкторов…»

К середине 1980-х Давид Боровский уже сделал свои главные спектакли, резко разделившие историю русской сценографии на «до Боровского» и «после Боровского». Объясняя, почему среди коллег-художников Давид занимал место особое и отдельное, Эдуард Кочергин среди прочего выделил как главное: «Он от нашей формы художнической выходит в режиссуру… Я мыслю как художник, конкретно, в смысле изобразиловки, а он мыслит категориями театра уже глобального, он этими категориями владеет».

Додин и Боровский создали вместе («сочинили», как говорит Лев Абрамович) много спектаклей. Став после ухода Давида с Таганки соратниками, соавторами, они поколесили по Европе, ставя спектакли на лучших театральных сценах континента, сотрудничали в МДТ и – подружились.

«Надо сказать, – говорил Лев Додин еще при жизни Давида, – что довольно много поработав и продолжая работать сейчас, мне все равно иногда хочется ущипнуть себя за что-нибудь на теле и проверить: не сон ли это, что я действительно вот так, на короткой ноге, что называется, сотрудничаю с великим мастером нашего времени».

Додина в Боровском привлекало, в том числе, и такое немаловажное в любые времена обстоятельство, как отвращение к заигрыванию с властями. Давид решал только художественные задачи. На них были направлены все его усилия и усилия всех, кто работал рядом с ним.

Льва Абрамовича изумляли познания Давида в том, что имело отношение к большой литературе. Боровский не наизусть, конечно, но осмысленно знал всего Чехова, всего Шекспира.

Боровского и Додина объединяло и то, что учителями обоих фактически были ученики Мейерхольда – Леонид Викторович Варпаховский у Давида и Матвей Григорьевич Дубровин у Додина. Дубровин, по свидетельству Льва Абрамовича, был учеником школы Мейерхольда. Долгие годы говорить об этом и проявлять это было опасно, практически запрещено, а в нем чувство формы было мейерхольдовское. Но эта форма рождалась из какого-то большого, подлинного чувства. «Думаю, – говорит Додин, – он не случайно ушел из профессионального театра в то время, когда так трудно было что-либо делать искренне, он был удивительно искренний человек. Он посвятил себя общению с детьми, которое все определило и в его жизни, и в нашей. А режиссер он был замечательный».

Считается – так повелось считать, – что Додин и Боровский занялись совместным сочинением только после ухода Давида с «Таганки». Это не так. К тому времени тандем, еще, понятно, не сложившийся, сделал семь спектаклей.

Их сотрудничество, надо сказать, могло начаться в конце 1970-х годов, когда Лев Абрамович еще работал в Ленинградском областном театре драмы и комедии. Но Давид тогда от «Нового Дон Жуана» под предлогом занятости отказался.

Так что вместе они начали работать в 1985 году (Додин пригласил тогда Боровского, «Таганку» в связи с невозвращением Любимова покинувшего и работавшего в «Современнике») с постановки спектакля по роману Голдинга «Повелитель мух» (премьера состоялась в 1986 году). Додин вспоминает, что Давиду книга эта – применительно к театру – «решительно не понравилась» (хотя роман он считал замечательным). В отличие от Додина, которому она нравилась очень. Боровский считал, что это «рационально, выстроено, неживое, для театра противопоказано, потому что там дело происходит на тропическом острове, где все проросло лианами», назвал все это «лабудой» и от работы этой резко отказался.

И отказывался несколько раз. А Додин, говоря о том, что он приставал к Боровскому «с ножом к горлу» и называл себя «банным листом», продолжал настойчиво уговаривать, подключив к процессу уговоров работавшего тогда в МДТ завпостом Алексея Порай-Кошица.

И Боровский предложил (для того, скорее, чтобы отстали) идею, – которую он – для себя – считал неосуществимой. «Можно представить, – сказал он в кабинете Додина, – что над Ленинградом, над улицей Рубинштейна, над МДТ пролетел самолет и рухнул прямо на сцену. Осколки разлетелись по сцене (вплоть до торчащего из фасада здания хвоста), и среди них артисты размышляют о написанном Голдингом. А больше я ничего придумать не могу и не хочу».

Ошеломленный Додин согласился через две минуты. «Ищите обломки настоящего самолета», – сказал, улыбнувшись, Давид и уехал.

Через две недели ему позвонил Порай-Кошиц и сказал, что в аэропорту Пулково стоит самолет, на котором он должен будет отметить детали, которые ему пригодятся, и самолет потом разрежут и театру отдадут те детали, которые ему нужны.

«Давид, – рассказывает Алексей Порай-Кошиц, – обругал меня матом, сказав, что надеялся, что мы не такие сумасшедшие, чтобы всерьез принимать его идею».

Но Боровский вскоре приехал. С вокзала отправился в аэропорт и цветным мелом выделил на самолете необходимые ему для постановки детали. Их потом и привезли в МДТ. Так что в «Повелителе мух» Боровский установил на сцене остов настоящего разбитого самолета.

На занятие оперой Додина сподвигнул, надо сказать, Клаудио Аббадо (они дружили), буквально заставив делать с ним «Электру» в Зальцбурге.

Посмотрев несколько спектаклей МДТ, Аббадо стал звать Додина на постановку, был очень настойчив и энергичен и легко отметал все возражения режиссера.

Когда Аббадо предложил Додину, операми до той поры не занимавшемуся, поработать над «Электрой», режиссер первым делом подумал о Боровском. «Может быть потому, – рассказывал Лев Абрамович Виктору Березкину в марте 2004 года, – что я знал, что он уже много опер сделал с Любимовым, а я чувствовал себя абсолютным новичком в этом деле и хотелось опереться на того, кто в этот театр уже входил».

С «Электры» Рихарда Штрауса на Пасхальном фестивале в Зальцбурге, собственно, и началось – в 1995 году, еще до ухода Давида с «Таганки», – «оперное сотрудничество» Боровского с Додиным. Дирижерскую палочку Аббадо Римма Кречетова назвала «дважды волшебной». Ее взмах в 1975 году в «Ла Скала» зафиксировал рождение «оперного союза» Юрия Любимова и Давида Боровского, а 20 лет спустя – Льва Додина и Давида Боровского.

Во время ужина в ресторанчике на Елисейским Полях Додин, как он вспоминает, «с волнением и страхом» рассказал Давиду о возникшем варианте с «Электрой». «Я, – ответил Давид, – не знаю, что, как, я не уверен, давайте, я попробую сделать. Если получится, значит, будем делать».

Спустя несколько недель Боровский, по рассказу Додина, привез туда же, в Париж, три или четыре варианта прирезок (макетов-набросков), и в тесном гостиничном номере режиссер и художник так и эдак эти варианты прокручивали, соединяли и разъединяли. Происходило все это в отеле «Home Plazza Bastille», который Давид назвал «очень интересным», поскольку корпуса его именовались: «Роден», «Ренуар», «Дюфи», «Гоген», «Эйффель», «Шагал»… Давид жил в «Дюфи», потом переехал в «Ренуар». «Живу на мансарде, – записал он. – Из окна виден Нотр-Дам. Крыши Парижа. Сбылась мечта идиота…»

Варианты (не меньше пяти) они обсуждали с Додиным каждый день. Часами. После того как в воскресенье, 20 марта 1994 года, просидели 4 часа 30 минут, Давид записал: «Я – труп. Энергии – ноль… Уже дней пять Додин тянет. Такой тяжелый…Интересно, что Лева скажет?..»

Додин, по его словам, «был в большой растерянности», потому что ему было очень интересно, что это такое – опера. Один из привезенных Давидом вариантов получил развитие, и, говорит Додин, «возник такой замечательный античный театр» на огромной сцене в Зальцбурге, с пространством которой Боровский справился блестяще.

Замысел сценографического решения «Электры» возник у Боровского в Афинах. «Однажды, – рассказывал он, – я проезжал мимо отеля, над которым горела неоновая надпись – «Электра». И живо себе представил, что в нем остановилась группа артистов, они разучивают древний текст Софокла. Ночь. Красный сон. Почти галлюцинация. Или так: снится им (или нам) сон в красном свете. Костюмы артистов тоже красные. Кровавые. Или, скорее, сырая печенка. Сюжет-то кровавый. Красный – как известно – цвет энергичный, звучный. Василий Кандинский слышал в нем звук виолончели».

25 марта 1994 года, за двое суток до вылета в Москву, Додин и Боровский поехали к Аббадо (напротив этой даты в блокноте Давид нарисовал сердечко с пометкой «херово!» – он плохо себя чувствовал). Аббадо жил на крутой вершине в большом и красивом доме, который снимал на время. Давид записал: «На вершине живет вершина современной музыки. Гора живет на горе. Тихо. Солнце. Воздух. Тишина. Лес. Клаудио в джинсах. Тихий, мягкий. Полное умиротворение. Один. Секретарь Франческа. Клаудио увлечен книгой Альберта Эйнштейна. Показывает цитату: “Слава делает человека глупым”».

С макетом «Электры» в багаже Додин и Боровский вылетели по маршруту Ноттингем – Лондон – Вена, куда по местному времени прилетели в 7 вечера. Никто их не встретил. Лев Абрамович разменял имевшиеся у них деньги на шиллинги, и они на трех такси – макет и багаж в отдельной машине – отправились в отель. Поужинали в греческом ресторанчике. В полночь вышли.

Давид зашел в конференц-зал гостиницы. Распаковал все коробки. Стал собирать макет. В половине третьего ночи, как он записал, «сдох: утром доделаю». Доделывал с 8 утра. Стали ждать Аббадо.

Клаудио Аббадо приехал в десять.

«Такой летний, легкий, в хорошем настроении, – записал Давид. – Как только увидел макет, лицо изменилось! Мгновенная концентрация! Глаза впились! Видит, что что-то не так. Еще не совсем понимает… Наконец видит: “А где оркестр? Куда он делся? Зачем? Почему?..”

Начался длинный и долгий разговор…

Да, Аббадо за поиск нового, нестандартного. Идея хорошая, но – акустика! Связь с певцами! Звук! Потеря даже 10 процентов звука исключена!

“Может, – говорим мы с Левой, – попробуем…” Клаудио сопротивляется. Опять – да, опять – он за поиск новых идей в опере. “Но лучше, – сказал, – мне находиться там, где всегда…”

В час дня расходимся. У Клаудио вечером “Фигаро”. Он приглашает нас на спектакль. Мы с Левой выходим на солнечную улицу – прогуляться.

Что делать?

Оркестр в центре конструкции, не в «яме», был «солью» или «изюмом» нашего плана… Аббадо лицом к зрителям и музыканты в черных сорочках – хор и корифей…

Я предлагаю (Клаудио уезжает утром следующего дня – для разговора остается 20–30 минут вечером после “Фигаро”) перестроить, вернуть Аббадо с лабухами на их привычное место и не очень при этом разорвать архитектурные связи.

Лева приходит в 6 вечера (через полчаса нам ехать в оперу), соглашается, что уступка сделана. Если Аббадо на это не пойдет, тогда еще месяц и – новые декорации…

11 вечера – Аббадо! У входа в гостиницу его машина с невыключенным двигателем. Друзья ждут его в итальянском ресторане “Флоренция”.

Клаудио пугливо подходит к макету. Опять – мгновенная концентрация! Доволен, что он на привычном месте. Музыканты в своей яме. Но что-то мешает, что висит над частью ямы… “Ну ладно!” Соглашается. И берет нас собой во «Флоренцию».

Целый следующий день вожусь с ножиками, ножницами и клеем – нужно все переделать: и макет, и чертежи. Еле-еле успеваю к 19 часам, к приезду из Зальцбурга технического директора…

Все-таки легкая досада. Все-таки Аббадо – как бы это помягче и с любовью – мог бы попробовать. А вдруг получилось бы! Ведь отступить, то есть вернуться на прежнее место, всегда можно было бы, если что, через пять-шесть дней. На словах все хотят непривычного, а как только… Изменить, рискнуть можно только с молодыми и смелыми. И – цузаммен, то есть – вместе. А так – закончилась четырехмесячная гонка. Антракт!..»

Клаудио Аббадо был тогда не только дирижером спектакля, но и директором фестиваля, и создал уникальные условия для работы. Оперу, которая идет час сорок, где нет хора, репетировали два с половиной месяца, что для сегодняшнего театра нереально. При этом последние полтора месяца Аббадо лично участвовал в репетициях.

«Это был грандиозный опыт! – говорит Лев Додин. – Я открыл для себя совершенно новых артистов – оперных певцов (я предпочитаю их называть именно артистами, а не певцами). Интеллигентные, мобильные, дисциплинированные люди, с удовольствием погружавшиеся в незнакомый для них способ репетирования и новый для них художественный мир.

Недаром на оперу везде тратятся самые большие деньги, ни с какой драмой не сравнимые. Достаточно посмотреть на состав зала. Дамы в мехах и бриллиантах, мужчины с бабочками и в смокингах. С одной стороны, это красиво. С другой стороны, даже Аббадо, рассматривая макет Давида Боровского, вздыхал: “Они придут в смокингах и фраках, они покупают билеты по запредельным ценам, и это все, что мы им покажем?” А ведь еще в вечерних костюмах и без них в оперу приходят меломаны, желающие услышать ноту и не желающие, чтобы что-то их от этой ноты отвлекало. Их можно и нужно понять».

Предложенный Боровским «бедный театр» смущал Аббадо, поскольку фестиваль в Зальцбурге один из тех фестивалей, на которые приезжают очень богатые люди со всего мира.

«И я, – рассказывает Додин, – чувствовал, что Клаудио тревожится, не оскорбит ли их эта простота и бедность. На самом деле она их захватила, это было видно уже по началу действия, и потом зрители в конце спектакля вели себя, как на стадионе: топали ногами и так далее… Так что оказалось, что и стихии пространства, и стихии живой эмоции фрачная, смокинговая публика подвержена точно так же, как нормальная публика в джинсах или дети в коротких штанишках».

«Клаудио, – вспоминал работу в Зальцбурге Боровский, – обаятельнейший человек, и манера давления у него такая мягкая. Но – сильная. Художником по свету у нас был Жан Кальман, замечательный и веселый профессионал, много работавший с Питером Бруком. В последние годы он все больше ставил свет в оперных театрах Европы. Нередко выступал и как дизайнер. Очень, очень опытный. Он говорил Додину: “Вы должны молиться на Аббадо, вы и не представляете себе, что такое настоящая диктатура дирижера. Они ломают все, даже не спрашивая постановщика”».

Аббадо (кстати сказать, он присутствовал на всех репетициях) мягко так предлагал, мол, может быть, вы чуть-чуть измените мизансцену, чтобы Электра оказалась не в этом месте, а ко мне поближе. Додин очень нервничал. Он ведь что-то конструировал, а тут приходилось ломать, то есть подчиняться. Но, как человек умный, он понимал, что этот блин надо съесть до конца. После премьеры часто на вопросы о том, что он думает о своем новом опыте, он отговаривался известной шуткой, что оперу ставит дважды – первый и последний раз.

Иногда Додин пребывал в отчаянии. К тому же его угостили полной организационной неразберихой. Был момент, когда он хотел порвать контракт. Даже консультировался с адвокатом. И все же решил испить чашу до дна.

«В конечном счете я, имевший какой-то оперопыт, – говорил Давид, – могу сказать, что в обстоятельствах, для драматического режиссера сложнейших (и это при том что в первой его постановке Додина пощадила судьба, уберегла от встречи с хором), он испытание выдержал с честью».

Когда после репетиций в спортивном зале артисты вышли на огромнейшее пространство «Фестшпильхауса», где между порталами 36 метров (а в театре у Додина – восемь), необходимо было корректировать почти все мизансцены. В ограниченном лимите времени это очень непросто. Оперный артист, если он вчера сделал два шага, а сегодня ему говорят – надо пять, он холодеет. Додин каждый день что-нибудь менял. Целая команда ассистентов лихорадочно стирала резинками в своих записях то, что было туда внесено накануне. Ка-та-стро-фа! Стирают и вписывают, стирают и вписывают. Плюс ко всему – бегавшая за режиссером беременная переводчица. Она носилась по ступеням амфитеатра, не жалея себя, и родила раньше времени…

«Додин придумал замечательный, на редкость сильный финал, – рассказывал Боровский. – Он обратил внимание, что в пьесе Гофмансталя, не в либретто оперы, а именно в пьесе, положенной в его основу, не только Клитемнестра и ее муж Эгист погибли, но была жестокая схватка. Сражались сторонники Ореста и стража Эгиста. Десятки жертв, а не просто сухой античный итог: убит тот, убили этого. Додин стал требовать увеличить количество статистов. Аббадо удивлялся: “Я много раз дирижировал этой оперой, там только двоих убивают”. Но Лев проявил львиную твердость и настоял на своем».

Спектакль прошел всего-то два раза в Зальцбурге и два раза – во Флоренции. Такова традиция Пасхального фестиваля.

«Электра» (ее потом повторили во Флоренции) стала для Льва Додина первым «оперным шагом», началом «оперного содружества» с Давидом Боровским. За ней последовали такие грандиозные совместные постановки, как «Леди Макбет Мценского уезда» во Флоренции сначала с Семеном Бычковым, а затем с Джеймсом Конлоном; «Пиковая дама» в Амстердаме с Семеном Бычковым; «Мазепа» с Мстиславом Ростроповичем в «Ла Скала», «Демон» с Валерием Гергиевым в театре «Шатле» в Париже, «Отелло» с Зубином Мета во Флоренции, «Саломея» с Джеймсом Конлоном в Париже. Додин и Боровский несколько раз возвращались к «Пиковой даме» – новые редакции амстердамской постановки в Парижской опере состоялись в содружестве с замечательными дирижерами Владимиром Юровским, Геннадием Рождественским, Дмитрием Юровским.

И все эти оперы поставлены Львом Додиным в счастливом товариществе с Давидом Боровским.

(Нельзя не заметить, что «сотворчество – соратничество – дружба» сопровождает Додина: в 2014 году он поставил в Венской опере «Хованщину» Мусоргского, за дирижерским пультом был Семен Бычков, сценографию и костюмы «сочинил» сын Давида Александр Боровский, а свет поставил Дамир Исмагилов; Боровский-младший и Исмагилов – постоянные соавторы Додина в спектаклях последних лет в Малом драматическом театре.)

Додин в шутку называет спектакли «побочным продуктом нашей жизнедеятельности». Вообще, надо сказать, терминология Льва Абрамовича применительно к театру несколько отличается от общепринятой. Сложно сказать, продуманно он ее – не всю, конечно, – изменял, используя новые (новые, во всяком случае, по сравнению с привычными, устоявшимися) определения, но, так или иначе, артисты и критики к ним быстро привыкали.

Додин, к примеру, всячески избегал слов «замысел» или – тем более – «задумка», заменив их «сговором» и производными от этого существительного глаголами «сговориться, сговариваться».

Слово «репетиция» от Додина можно было услышать лишь на пресс-конференциях. Артисты же и художники, в частности Боровский, привыкли и соглашались с заменяющей «репетицию» «пробой». Нет в лексиконе Льва Абрамовича и одного из самых популярных в мире театра слова «прогон». Для Додина это – «сквозная проба». Он обходится без «антрактов», замена им – «пауза».

Боровский считал, что ХХ век, особенно его конец, – это вообще век синтетического искусства. Соединение того, что прежде казалось несовместимым. Если задуматься, в чистом виде психологический театр вы нигде теперь не найдете. И Додин, который был воспитан в товстоноговской школе, конечно, не был бы таким крупным художником и не был бы так востребован, если бы не впитал все то, что происходит в современном театре в частности и искусстве вообще. В нем есть такая отзывчивость на запросы времени. Он умеет сохранять верность традиции и быть, тем не менее, эстетически актуальным.

Лев Додин полагает, что существуют два основных («коренных», как он говорит) способа совместной работы режиссера со сценографами. И в обоих случаях это – попытка творческого союза с талантливым человеком. Лев Абрамович, надо сказать, вообще убежден: чем больше талантливых людей привлечено в компанию, тем интереснее результат.

Додин призывает не бояться того, что художник слишком самостоятелен. Его удивляют собственные ученики-режиссеры, от которых слышал: «Нет, я с этим художником не хочу работать, он мне будет навязывать свое. Он слишком известный, слишком авторитетный». Додина удивляет стремление режиссеров работать с художниками, которые будут – и должны – им безусловно подчиняться. Удивляет, потому что ему самому с юности «нравилось работать с теми художниками, перед которыми» он «преклонялся». Додин полагает: чем независимее соавтор спектакля, тем больше он режиссера обогатит и будет поднимать его на новый уровень.

«Сейчас я, скажем, – рассказывал Додин 20 мая 2005 года в Брайтоне во время мастер-класса, проводимого им для молодых театральных профессионалов Великобритании, – работаю с Давидом Боровским. Это блистательный художник, мыслитель, умница и мощный артист, художник. И мне важно его мнение обо всем. И о том, как играют артисты. Мы встречаемся и начинаем размышлять. Я никогда не говорю художнику, что мне вот надо, чтобы там были ступеньки, тут – озеро, тут – гора, нет, я так не рассуждаю. Мы пытаемся передать друг другу свои эмоции и свое понимание драматургии, жизни. Поначалу это даже не похоже на профессиональный разговор. Мы разговариваем о жизни, о своих впечатлениях в связи с пьесой. Мы почти не говорим о пространстве, об объемах. Мы говорим о что, а не о как. Хочется как можно больше набрать этого что. Чтобы чрезвычайно усложнить вопрос как. И вот когда набралось это общее ощущение жизни в связи с пьесой, мы вдруг спрашиваем: “Хорошо, а как все это нарисовать?” Тут начинается следующий этап мучений. Вот мы “Дядей Ваней” занимались, и я в какой-то момент сказал Давиду: “Не хочется никакой постановки, такая у Чехова жизнь теплая, понятная. Так не хочется никаких мизансцен. Хочется, чтобы персонажи вышли – и живут”. Казалось бы, не так много сказано, но для хорошего художника это уже хорошая подсказка. Потому что он понимает, что не хочется ни сложных форм, ни активного постановочного театра. Хочется, чтобы звенело пространство, чтобы оно было чистым, чтобы сменялись времена года… Мы с художником постепенно освобождаемся от того, чего не хочется. Тогда постепенно начинает вылезать то, что хочется…

Конечно, вопрос пространства, формы, объема решает очень многое, если не все. Если неправильно угадано пространство, то это – при правильной игре артистов – может все погубить».

Додин и Боровский скорее ощущали то, чего они не хотели. Точно это – «не хотим» – определяли и искали то, чего «хотим».

Додин убежден, что очень важно, чтобы работа художника не заканчивалась в тот момент, когда он сдал макет, или тогда, когда изготовлены декорации. Для него очень важно, чтобы на последнем выпуске спектакля рядом с ним всегда был художник. «Его глаз, – говорит режиссер, – очень важен. Правильно ли используется это пространство? Так ли он представлял себе человеческие фигуры в этом пространстве? Что он еще может предложить? Это очень важный акт сотрудничества».

Художников, которые не принимают участия в репетициях, Додин называет «нетеатральными людьми», потому что «настоящий театральный художник понимает: сценография оживает только в соединении с действием».

Давид Боровский относился к репетициям как к одному из самых важных элементов своей работы. Занимал место в непосредственной близости от режиссерского столика, в «зоне досягаемости уха» режиссера. Никогда, уточняя происходившее на сцене, не говорил громко.

Боровского в Додине привлекало умение слушать, желание это делать, обсуждать любые советы и соображения всех соавторов спектакля, его «родителей» (Додин любит говорить: «Родить спектакль. Родить. Ребенок рождается из любви, живое существо рождается из любви, и живой спектакль рождается из любви»).

Напряжение подготовительных к постановке работ, жесточайший репетиционный график скрашивались порой минутами, которые Давид называл «неплохими».

«Чудеса! – записал он. – Сижу в офисе технического директора [оперного театра] “Bastille”. Альберт (из оперы Амстердама) красавец, вылитый Шон О’Коннери, и руководитель гигантской техники Парижской оперы (между прочим, итальянец) склонились над красивыми голландскими чертежами декораций “Пиковой дамы”… Пулеметный английский. Я отстраняюсь куда-то далеко-далеко… Года два назад что-то шевельнулось в моей голове, и вот, пожалуйста, с таким серьезом итальянский француз с голландцем стараются как можно лучше построить то, что “шевельнулось”…

Неплохие минуты, черт подери!

Или графиня отвлеклась?

Еще очень важно, что на душе полегчало…»

11 марта 2003 года в МДТ возобновились репетиции «Дяди Вани». Они прерывались на «Демона», оперу, которую Додин и Боровский ставили в парижском «Шатле» – премьера проходила в рамках «Русских сезонов», дирижировал Валерий Гергиев.

В Париж, где Додин и Боровский занимались «Демоном», Давид привез прирезку «Дяди Вани».

«Я, – рассказывает Додин, – посмотрел, и мне стало как-то легче на душе, потому что она овеществляла в абсолютно неожиданном виде все наши летучие разговоры. Это было пространство, в котором было очень просто жить. Ничего не надо было мизансценировать».

А «летучими» Додин назвал разговоры, потому что после того, как они договорились о «Дяде Ване», общаться режиссер и художник (в силу того, что в тот период времени у них было очень много работы) могли только в аэропортах в ожидании рейсов, в том числе и пересадочных, и в самолетах.

Тогда же, в марте 2003-го, Додин показал артистам окончательный макет «Дяди Вани». Они высоко оценили свободное пространство деревенского дома, коричневое дерево стен, дерево, пропускающее свет. Немногочисленная мебель – стол, венские стулья, поднос с лекарствами, глобус – легко передвигалась. Было решено отказаться от помощи монтировщиков во время действия, с тем чтобы актеры сами расставляли и переставляли стол и стулья, кресло для Серебрякова. Как сформулировал Додин, «минимум мизансцен, хочется быть в этом смысле максимально свободными». Стеклянная дверь павильона давала ощущение перспективы, через нее в дом врывались ветер и дождь. Над сценой висели три стога сена.

Давид шел от определения Чехова «сцены из деревенской жизни». Он говорил Анатолию Смелянскому: «И я искал то, что отличает “Дядю Ваню” от соседних чеховских пьес, что до того написанных, что после. Искал какой-то другой мотив, ну, запах какой-то особый. Если тебе довелось лежать на лугу после покоса, запах скошенной травы, и смотреть на облачное небо, это не передать, понимаешь?

Но как это сделать в театре, я не знал. Может быть, и сейчас не знаю. И это вот такое соединение, такая попытка уйти от интерьера, от этих комнат… Вот это живое, настоящее сено, мне хотелось, чтобы актеры где-то рядом были с этим сеном. Больше ничего…

Я как-то представлял, что стог опустится, и Соня начнет свой известный монолог “мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах”. Мы это пробовали делать. И это неплохо получалось. Но когда однажды мы попробовали опустить этот стог после всего, как закрыть… (Смелянский: “…могильная плита…”)… да, как закрытый занавес, это было на порядок сильнее».

«Дядю Ваню» в МДТ отличает предельный лаконизм.

«Для психологического спектакля, – считает актриса Мария Львова, – небывало подробно и глубоко (особенно по сравнению с обыкновениями нашего театра) раскрывающего ту самую “жизнь человеческого духа”, художник предложил не каскад метафор, не изощренный монтаж аттракционов, а один-единственный аскетичный, сдержанный образ. Декорация, сочиненная художником для “сцен из деревенской жизни”, непривычно для Боровского статична, просто-таки почти неподвижна и даже отчуждена от сценического действия, но при этом отнюдь не безжизненна».

Одним из самых счастливых периодов работы с Давидом Боровским Лев Додин называет период, когда за короткий срок они должны были сделать два пространства – для «Леди Макбет» и для «Пиковой дамы». «Над нами, – вспоминал Додин, – весь этот ужас нависал».

И они, поняв, что ничего путного в Питере и Москве им не сделать, отправились на десять дней в Финляндию. Они жили в домике на хуторке. Рядом озеро.

«Мама Танюши, – вспоминает Лев Абрамович, – докладывала: сегодня с шести утра Давид удит рыбу. Трудно поверить: всегда интеллектуал, голова патриция – сократовский лоб, римский профиль, и понять, что одно из удовольствий – стоять по щиколотку в воде и удить рыбу, пока его никто не трогает, это трудно представить. Но это – замечательное зрелище».

Первую половину дня они занимались «Макбет», потом обедали. Вторую половину дня посвящали «Даме». Жили насыщенно, но легко и свободно.

Свои записи об этой десятидневной поездке в Финляндию – с 19 по 28 июля 2003 года – Давид называл «вкусными».

«19 июля. Доехали поездом из Питера до Лахти, а затем от Лахти – 16 километров на автомобиле до станции Китее. В 4 дня устроились… Озеро! В 8 – ужин. Достать бы удочку.

20 июля. Утром собрал “Леди”. Достал удочку. В 13 с Левой смотрели и слушали (видео) “Леди” в исполнении Амстердамской оперы. В 16 показал Додину. Все как-то кисловато. Кое-что стал менять. К вечеру понимание улучшилось… Сумерки. Колдовское озеро. Где достать червей?

21 июля. В 5 утра сел “править” пространство Мценска… Лева обещал зайти в 12.30. Пришел в час. Смотрели “Сибирскую Леди Макбет” Анджея Вайды. Затем еще уткнулись в маленький макетик…

Где достать червей?

Кругом березовые рощи, камни и фиолет иван-чая – напоминает поля лаванды в Провансе.

22 июля. В 7 утра решил подойти к озеру. Взял кусок хлеба… И сразу клюнуло! Окунек! О, поплавок! Забываешь обо всем на свете! О Графине, о Катерине… Где накопать червей?

Уже четыре рыбки.

Еще раз сидели у макетика. Лева пристает с подробностями…

23 июля. Встал в 4 утра. Отрыл с трудом 7 червей. Холодный ветерок. Клев не очень… Но на сковородку есть (+ 4 вчерашних).

В 13 смотрели “Даму” (английская версия). Китч! Досмотрел до четвертой картины и ушел. Собирать свои “идеи”. В 16. 30 пришел Лева и как-то откликнулся (вариант Обуховской больницы). Что-то обещающее… Остальное отложили на следующий день.

24 июля. 6 утра. Сна нет. Червей нет. Иду к озеру. Холодный ветерок. Клева нет. Две красноперки.

К 12 должен прийти Лева.

Вчера днем Таня с матерью зажарили сковородку улова. Приятненько!

Как всегда с опозданием из пейзажа должен явиться Додин…

Уж полдень позади, а Додина все нет.

Вот пришел Лева. Не из рощи, а из озера. Показал все другие “идеи” – понравились. Но остановился на вчерашней, то есть – ПАЛАТА.

25 июля. Опять озеро с 5 утра. Прохладно. Ни одной рыбешки… Ушел поспать. Досада…

К 12 возился с “Дамой”. Уже изрядно поднадоела. В 3 пришел Лева. Два часа мурыжили. Кое-как добрались (условно) до конца. Оставили много вопросов на субботу. Я еще часик побросал удочку. У, одну вытащил. Махонькую… Оставил на берегу. Клев прекратился. Хотел унести рыбку, а рыбешки нет… Рыбак я херовый.

26 июля. Утро. На озеро. Чуть-чуть клевало. Но не как в первый раз. Рыбки умные, так тихонечко стаскивают червячка с крючочка… Для сковородки маловато. Червей приходится делить на 2–3 части.

Свежесть утра у озера. Как давно это было… И когда еще будет…

Озеро, окруженное березовыми рощами. Фиолетовыми цветами иван-чая. Тишина. Покрикивают чайки…

Часик поспал. Возился с макетом. К 13 пришел Додин с текстом и мелочами. Фсё! Я уже не могу!

Вечером прощальный ужин. Горели свечи. Хозяева подали копченый лох. После показали способ приготовления. Хозяева показали и свой Музей. Старая утварь. Столярные инструменты. КРАСОТА!

Комната для варки самогона. Это сейчас легально, если не превышает градусы.

С Додиным трепались до 23. Еще светло.

Поздравил Андрея (Варпаховского с днем рождения. – А. Г.).

27 июля. 6.30 утра. Сложил свои игрушки. На озеро посмотрел… Нет! Нет, пойду!..

Сегодня последний день. Вчера досмотрели английскую “Даму”. Первый раз увидел, как Лиза сигает в речку. Бегом, в глубину, со станка. И Герман стреляет в себя. Лежа допевает свою партию… Да и вся картина игорного дома… Может быть, можно сделать лучше? Нет, не знаю. Не нравится. Разрушает картины (4, 5, 6) оперы.

Ожидали вчера Хелену, но она объявилась сегодня. Повезла на свою дачу. Километров 40 ехали до другого озера. К причалу подчалила моторная лодка с мужем Хелены Эрко.

Чудо островок! Восемь скромных домиков и шикарная САУНА. С табличками имен давших деньги на постройку этого храма – сауны».

Додин так привык к сотрудничеству с Давидом, которое он называл не сотрудничеством даже, а – со-жизнью, что признавался после смерти Боровского: «Оказаться одному, в буквальном смысле – одному, очень сложно».

«Он, – говорит Лев Додин, – действительно мудрец, большой Ребе. Я думаю, он таким является для многих своих соратников и для многих своих коллег. Во всяком случае, общаясь со многими из них, в том числе с Эдуардом Кочергиным, тоже очень большим мастером, независимым очень человеком, с которым мы много работаем и дружим, я вижу, что всегда, когда речь заходит о Давиде, сразу возникает особый тон, особая нежность и особое волнение, если Боровский будет смотреть его макет или его спектакль, потому что какое-то ученическое отношение, отношение к Боровскому, как к старшему мастеру, сохраняется даже у такого резко самостоятельного человека с очень нелегким характером, как Эдуард Степанович. Такое отношение к Боровскому я замечаю и когда общаюсь со многими другими художниками.

С ним очень интересно разговаривать – за жизнь, за историю, за политику, за дружбу. Он человек очень любознательный, очень много читающий, слушающий, думающий. И пишущий замечательно.

Его любознательность – замечательное свойство художника. Человек и художник в случае с Давидом понятия неразрывные. Это и делает общение с ним столь значительным. Он до сих пор мечтает все время что-нибудь узнавать. И какую бы работу мы с ним ни начинали, он первый обрушивает на меня через некоторое время после нашего сговора огромное количество информации, которую он срочно вычитал, выглядел, выискал, причем информацию всегда нетривиальную, очень существенную. Я думаю, что многое из того, что он рассказывает, он, конечно, уже давно знает, хранит в своей памяти и извлекает оттуда, когда нужно. Но многое он узнает специально во время работы и в связи с ней, и это его отличает от некоторых других художников, особенно более младшего поколения, которые, к сожалению, становятся, как мне кажется, все более и более самодостаточны. А это страшно антихудожественное свойство, которое разъедает и душу, и профессию.

Так вот, у Боровского абсолютно нет чувства самодостаточности, хотя, казалось бы, по банальному бытовому счету у кого бы и быть этому чувству, как не у него. Но как настоящий художник и настоящая крупная личность, он никогда не теряет состояние ученичества.

Он с восторгом говорит о работах мастеров предыдущего поколения, о Крэге, который все делал лучше нас всех, восхищается спектаклями Брука, рассказывает о многом с каким-то захлебом, интересом, уважением.

Я думаю, что это любопытство, эта огромная познавательная энергия и философский склад мышления очень многое определяют в нем как художнике.

Общение с ним человеческое абсолютно тождественно общению художественному. Когда мы начинаем над чем-то работать, то, по сути, продолжается тот же процесс размышлений».

Боровский любил использовать на сцене «энергию натуры»: от дощатого кузова грузовика до деревенской бороны, от березовых стволов до лязгающего лифта. В свободно передвигающемся по сцене занавесе «Гамлета» видели метафору истории, образ трагедии, сценографический портрет самого Шекспира. Это – эпоха, ее мощь и ее ужас. Боровский размышлял не только в пространстве, но и во времени.

Давид Боровский, предвидя будущую жизнь артистов в спектакле, создавал – и в драме, и в опере – сценический образ «играющего пространства», чьи метаморфозы не менее значимы, чем судьбы персонажей. Предметы в его сценографии обрели собственные сюжеты, насыщенные и символические, как и истории действующих лиц. Макеты Боровского, продукт остроты мысли и наблюдательности, – уже спектакли. Прежде чем остановиться на одном, он почти всегда сочинял несколько, и каждый, как говорит Лев Додин, – «школа творчества».

Уход Давида Боровского из жизни Лев Додин назвал своей «личной непоправимой потерей». Потерей незаменимого друга и абсолютно незаменимого соавтора. У них было много общих планов.

«Если попытаться от совсем личного отойти, – говорит Додин, – то надо сказать, наверное, что от нас ушел навсегда великий художник театра, великий художник XX века. И может быть, уже и XXI, потому что его последние работы дышали новым веком и противостояли ему. Он удивительно мощно сочетал в себе художника, мыслителя, человека. Такое случается редко, хотя, может быть, это единственно возможное сочетание, если думать всерьез о большом художнике. Боровский одним из первых в мире и в России возглавил поиск нового театрального языка. Восприняв все лучшие уроки своих предшественников, он перешел от оформления спектакля, от того, что называлось созданием декорации, к идее сценографии, к идее пространства жизни, которая моделировала будущий спектакль, диктовала ему определенные законы, не была уже просто изображением. Пространство становилось философией жизни. Пространства, даже не поворачивается язык сказать декорации, его всегда красивые и, казалось бы, вполне самодостаточные оживали и расцветали по-настоящему и по-новому в реальном сценическом действии. Они оживали чаще всего в тех театрах, где он полноценно участвовал в осуществлении спектаклей. По сути, он был скрытым сорежиссером каждого из них.

Достаточно вспомнить великие спектакли Театра на Таганке, душой которого был Боровский. Его занавес, сметающий все в вечность в “Гамлете”, увозящий в вечность девушек-солдат военный грузовик в “А зори здесь тихие…”, звонко ввинчивающаяся в вечность карета в спектакле о Пушкине… Можно перечислять бесконечно. И везде будет уместно это понятие – вечность. И еще – совершенство. Собственно, два главных признака великого искусства.

Давид за всю свою жизнь не совершил ни одного сомнительного поступка, он был абсолютно честным человеком, великим российским гражданином, настоящим русским интеллигентом и поэтому, разумеется, подлинным гражданином мира. Постепенно я обнаруживал, что почти все крупные художественные личности XX века так или иначе соприкасались с ним или, вернее, как он считал, он соприкасался с ними. Номера телефонов, адреса в десятках стран – тому свидетельство. И всегда говорил о них с огромным почтением. Вообще способность увлекаться людьми, любить их, уважать была каким-то его удивительным свойством. Я не знаю людей, которые его не любили, и практически не знаю людей, которые его ненавидели».

Глава двадцать пятая

Последние работы Давида Боровского

Последней зарубежной работой Боровского стала – в 2004 году – опера «Отелло» Джузеппе Верди в любимой Италии – во Флорентийском оперном театре. Работали вместе с Львом Додиным.

Для этого спектакля Боровский искал – и нашел – характер такой среды, которая, при всей ее простоте должна была и современной быть, и носить этнический характер.

Алла Михайлова считает, что в отличие от установок минимализма, «произведения Боровского были всегда рассчитаны на возбуждение зрительских ассоциаций и доверия актеров. Он знал, что соприкосновение с натуральной вещью может артистам помочь. Не любил подделок на сцене, а уж если приходилось делать имитацию вещи, то добивался идентичности.

В “Отелло” среда была навеяна древними образцами искусства Черной Африки (надо ли говорить, что Отелло не был загримирован “под негра”). Фронтально, в глубине – темно-коричневая, почти черная стена, два ряда таких же кулис. Под влиянием света стена становилась золотистой, и видно было, что она инкрустирована ценными породами дерева. Иногда выглядела совсем черной, и тогда особенно четко читались перламутровые вставки. Их ломаные линии, как и остроугольные вырезы, создавали некий геометрический орнамент, и вдруг обнаруживалось сходство между африканским неолитом и конструктивистскими формами. На пустой сцене стояла только кровать с высокими столбиками. Впрочем, кроватью эта изящная площадка становилась только в последней картине, а до того она была столом в таверне, постаментом на площади и т. п.

Костюмы приближены по стилю к шекспировской эпохе, но в современной обработке. Мужчины одеты в черную кожу (колеты, жилеты), которая очень по-сегодняшнему сочетается с деталями крупной вязки. Цвет отдан только Отелло. Форма, крой всех его костюмов один и тот же – прямая длинная рубаха. Эта традиционная одежда народов Северной Африки – галабея – тоже подверглась конструктивистской обработке. По жизни (ее носят до сих пор) галабея – одноцветная, преимущественно белая рубаха. У Боровского она полыхает цветом. В одной из сцен красный фон галабеи покрыт крупным черным геометрическим орнаментом… Художник не только постоянно концентрирует внимание зрителя на Отелло, но как бы выводит эмоциональное состояние героя наружу».

Когда Давид пришел в Музей МХАТа, чтобы «подчитать», как он говорил, об «Отелло», первой афишей, увиденной им, была лежавшая на столе афиша «Отелло».

«Очень красивая афиша, – записал он. – И мне – знак… Слово “Moor” у Шекспира допускает, как известно, два толкования: мавр и негр. Для Лоуренса Оливье Отелло – негр, поселившийся в “белой” Венеции и убежденный в том, что вписался в “белый” мир. Как выразился актер – “Никаких компромиссов кофейного цвета”».

Процесс гримирования занимал у Оливье три часа. Сперва кожу актера покрывали слоем тона, затем – черной краской, наконец – специальным составом, придававшим коже блеск.

Макет «Отелло» наряду с тремя другими макетами оперных работ Давида Боровского («Электра», «Леди Макбет Мценского уезда» и «Пиковая дама») был представлен в 2003 году в одном из залов Палаццо Пити на выставке «Музыка и сцена» в рамках празднования семидесятилетия фестиваля «Флорентийский музыкальный май». Давид очень много ставил в оперных театрах Европы (около тридцати спектаклей в Милане, Флоренции, Неаполе, Мюнхене, Гамбурге, Бонне, Зальцбурге, Париже…).

* * *

В 2005 году – и это тоже о последних работах – Боровский с болгарским режиссером Александром Морфовым создал в Ленкоме спектакль «Затмение» (по «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи). Это была единственная постановка Боровского в том году.

На «Затмение» Давид согласился не раздумывая, поскольку постановщиком спектакля намеревались пригласить Милоша Формана (разговор с ним об этом, во всяком случае, по слухам, был), фильм которого – «Пролетая над гнездом кукушки», почти полностью снимавшийся в больничном отделении для душевнобольных, получил пять оскаровских статуэток – за лучшие картину, режиссуру и сценарий и игру двух актеров. Но потом выяснилось, что Формана не будет, постановщиком станет Морфов, и в Ленкоме стали поговаривать о том, что Боровский от этой работы откажется.

Давид не только не отказался, но и проделал ее, как всегда, превосходно. Пространство сцены он хладнокровно превратил в сверкающую психиатрическую лечебницу, привлекающую правдоподобием (точно названным «пугающим») белых кафельных стен, стерильных стекол. Не верилось, что за блеском этим кроется лаборатория фашистского толка, рутинно, бездушно проводящая жестокие опыты над угодившими в медицинский застенок людьми в оснащенной современным оборудованием операционной (лоботомия сродни системе уничтожения людей в лагерях и газовых камерах, разработанной в фашистской Германии).

Давид никогда, начиная с первых своих работ в Театре имени Леси Украинки, не вмешивавшийся в игру актеров, а всего лишь подсказывавший порой артистам удивительные психологические подробности поведения, те, казалось бы, мелочи, которые, по словам Михаила Резниковича, «делали их жизнь на сцене правдивей и объемней», рассказывал мне о состоявшемся у него разговоре с Александром Абдуловым, исполнителем главной роли – Рэндла Макмерфи – и по совместительству сорежиссером спектакля (в афише значилось: постановка Александра Морфова, режиссер Александр Абдулов). Абдулов попросил после одной из репетиций, которую он посчитал неудачной, совета у Боровского относительно подробностей своей роли.

«Саша, – мягко, с привычной для него деликатностью сказал Давид, – сам Бог велел вам в этом спектакле играть самого себя». И Макмерфи стал Абдуловым, ненавидевшим даже попытки давления и любые ограничения. Не полюбить его было невозможно. Александр Морфов, с которым Боровский и Абдулов это обсуждали, говорил потом, что ему было важно, чтобы Абдулов был самим собой на сцене. Давид всегда старался создавать в спектакле максимально удобную для актеров среду. Создал и в «Затмении» – беспощадной декорацией.

«Затмение» отметили двумя статуэтками «Хрустальной Турандот». Одну получил Давид Боровский (посмертно, вручили Марине Боровской), вторую – Александр Морфов. Трагическое совпадение, конечно: «Затмение» – в числе последних работ Боровского и последняя премьера Абдулова.

* * *

Пусть «Игрок» и не из самых последних работ Боровского (но, наверное, – из самых многострадальных), остановиться на этом спектакле необходимо подробнее, поскольку он, во-первых, всего лишь один из двух оперных спектаклей, поставленных Давидом в России (и оба – с Александром Тителем), а во-вторых, его создание сопровождалось весьма интересными событиями.

История с идеей о постановке «Игрока» выглядит так. Александр Борисович Титель в 1998 году поехал на две недели в театральный дом отдыха. Здравница находилась далеко от Москвы: прекрасная природа, замечательная погода, неподалеку Волга. Александр Борисович собирался ставить «Кармен» и в доме отдыха готовился к этому событию, редактировал текст.

Как-то раз он вышел на прогулку и увидел какого-то мужичка в накидке с корзиной с грибами. Пригляделся: это был Геннадий Рождественский. Титель подошел, поздоровался, представился.

Когда-то давно они пересекались в общей компании, но Титель помнил об этом, а Рождественский забыл.

«Геннадий Николаевич, – сказал Титель Рождественскому, – не может такой дирижер оставаться вне российского театра». («А он тогда, – рассказывает Александр Борисович, – с Большим расплевался, жил в Париже, Стокгольме»). И он как-то неожиданно легко откликнулся: «А знаете, что…» И мы так идем, гуляем, и Рождественский продолжает: «А давайте сделаем “Игрока”» – «Здорово! Потрясающе!» – «Первую редакцию» – «А что, есть даже две редакции? Я не знал» – «Да. И первую редакцию никогда, нигде в мире, не ставили. Ноты только у меня есть. От Прокофьева» – «Потрясающе!».

(Было бы ошибочно полагать, будто Рождественский, предлагая Тителю первую редакцию «Игрока», держал в уме сверкавшие титры: «Мировая премьера». Люди, знавшие Геннадия Николаевича, уверяют, что он был совершенно далек от подобного рода проявлений тщеславия. Он, предъявляя публике неизвестные музыкальные страницы, испытывал глубочайшее удовлетворение. И был счастлив предъявить раритет от Прокофьева.)

«Игрока», стоит заметить, Прокофьев начал сочинять в 1915 году. В «Автобиографии» Сергей Сергеевич написал: «Я выбирал для “Игрока” язык как можно более левый. Однажды мать вошла в комнату, где я сочинял “Игрока”, и в отчаянии воскликнула: “Да отдаешь ли ты себе отчет, что ты выколачиваешь на своем рояле?” Мы поссорились на два дня».

Тогда опера света рампы не увидела: сначала музыку встретили в штыки певцы и оркестранты Мариинского театра, потом случилась революция, театр остался без средств, и запланированная постановка, которую должен был делать Мейерхольд, сорвалась.

В 1927 году Мариинский театр все же захотел вновь поставить оперу, и Прокофьев сделал вторую редакцию. В той же «Автобиографии» он пишет: «Десять лет, отделявших от сочинения “Игрока”, дали возможность ясно увидеть, что было музыкой, а что рамплиссажем, прикрывавшимся страшными аккордами».

Во второй редакции оперу поставили, но не в Ленинграде, а в Брюсселе, в 1929 году. Со временем надежд на постановку «Игрока» в СССР становилось все меньше: левый язык был смягчен недостаточно. Только в 1963 году Геннадий Рождественский исполнил вторую редакцию, сохранилась превосходная запись на пластинках.

«Наверное, – предполагает Александр Титель, – доверительность Рождественского была в какой-то мере связана с тем, что он знал и про меня, и про театр, и просто так ничего бы наверняка не сказал. Но с другой-то стороны – встреча случайная…»

Титель пригласил Рождественского познакомиться с театром, посмотреть, что и как там делают. И через какое-то время Геннадий Николаевич позвонил и приехал. Смотрели «Кармен». После спектакля сидели в кабинете директора театра Владимира Урина.

В этом кабинете и договорились ставить «Игрока».

Титель отправился к Алле Михайловой, рассказал ей об этом решении (об «Игроке» мечтал и ее муж, известный режиссер Лев Михайлов, скоропостижно скончавшийся в 1980 году) и попросил совета насчет художника.

«Я, – рассказывает Титель, – работал со многими хорошими художниками – и с Левенталем, и с Устиновым, и с Арефьевым… Но предполагал, что Михайлова назовет либо Боровского, либо Кочергина. Она сказала: “Только Давид!” Я: “Сведите”. Она: “Давайте, я ему скажу и вам дам телефон”. Я позвонил. Потом пришел. Познакомились. Было это в 2000-м. Поговорили. Он… спокойный, неторопливый. Вроде бы собирающий слова в предложения, но при этом, кажется, что – как конструктора собирает в предложения, – но при этом предложения получаются очень точными с точки зрения русского языка ясные, очень точно, в яблочко бьющие».

Боровский и Титель с первой же встречи общались так, словно знакомы были несколько лет. Марина говорила: «Саша очень Давиду понравился». Причин такого практически молниеносного взаимопонимания, мне думается, две.

Первая: они – «земляки». Александр Титель, родившийся в Ташкенте, куда его родители успели эвакуироваться сразу после начала войны из Одессы (и Давид с мамой и сестрой тоже, как известно, отправились в эвакуацию из Одессы, и тоже – в Среднюю Азию, только в Сталинабад), – ученик Льва Михайлова, первого постановщика «Катерины Измайловой» Шостаковича (после реабилитации композитора и его работы) 11 лет он проработал в Свердловском театре оперы и балета. Первый поставленный им спектакль – «Севильский цирюльник». Титель рассказывал, как он со страхом смотрел его с балкона, в антракте вышел в коридор, и какой-то мужчина поинтересовался, не знает ли он, кто это поставил. Он понял, что пора отвечать за все, и произнес не без вызова: «Ну, я!» Мужчина внимательно на него посмотрел и сказал: «Да ничего, мне даже нравится». Когда Титель поведал эту историю Алле Александровне, она засмеялась: «Саша, вы мужественный человек! Точно такая же история произошла со Львом Дмитриевичем в Новосибирске, но он повернулся и сказал: «Не знаю!»

Вторая причина – футбол. «Мне, – рассказывает Александр Титель, – было очень интересно с ним разговаривать. Мы же не говорим только о спектаклях. Всегда ходим кругами. Вокруг да около. Выяснилось, что мы оба болельщики. Что оба обожаем бразильский футбол. И – итальянский. Давид очень любил Италию. Рассказывал мне про нее. А я тогда в Италии практически не был».

Когда Титель с женой переезжали в другую квартиру, они советовались с Давидом: какие сделать стены. Давид отвечал: «Только белий!..» По чертежам Давида была в новой квартире сделана и ниша. Она теперь – имени Боровского. На новоселье Давид подарил Александру Борисовичу и его жене эскиз после «Игрока», кувшин для вина и большие белые бокалы…

И Титель с Боровским стали сочинять спектакль. Перед этим Давид побывал в театре и посмотрел все последние работы Тителя. Тот приходил к нему в мастерскую.

«И так постепенно-постепенно, – рассказывает Александр Борисович, – обрастал спектакль. Давид делал прирезки. Уже было ясно, что будет дорогой отель, что будут круги такие. Есть, кстати, очень красивый макет, который был сделан для “Игрока”. Он – в музее Большого театра… И в центре должна была быть рулетка. И мы уже разыгрывали: вот это тут, вот этот тут, здесь будет стеклянный вход, пальма… и все будет крутиться вокруг рулетки».

А потом Давид сказал Тителю: «Вы знаете, я думаю, не вокруг рулетки. Я думаю, что в центре должна быть та маленькая комнатка, в которой на чердаке живет Алексей Иванович. Потому что отель дорогой, но он только учитель, и у него там, на верхотуре, скромная комнатка».

На последнем этаже. С хорошей деревянной кроватью (потом Титель и Боровский вместе разыскивали эту кровать по антикварным магазинам, нашли на Фрунзенской набережной в Москве), но больше ничего в этом номере не было. Даже рубашка на плечиках висела прямо на стене. Не игра в центре, а Игрок! Человек!

Тем временем внезапно произошло назначение Рождественского главным дирижером Большого театра. Он, согласившись с этим назначением, обратился к Тителю с предложением, весьма настойчивым, перенести “Игрока” в Большой. И предложение свое, по словам Александра Борисовича, объяснил так: «Понимаете, я в этом сезоне могу здесь поставить только один спектакль. У меня все уже расписано. И будет выглядеть очень странно, если я, главный дирижер Большого, единственный спектакль поставлю в Театре Станиславского».

Титель ответил, что он должен переговорить со всеми, кто имеет отношение к созданию спектакля, с директором театра и с Боровским.

«Урин, – рассказывает Титель, – не возражал. Давид же сказал: “О-о-ой… я не хочу, я не люблю Большой, я не люблю это золото, это все. И вообще мне неудобно, потому что меня неоднократно звал туда Бархин”. Бархин в Большом был главным художником при Васильеве, которого “ушли”, о чем Васильев узнал на курорте. И Бархин вместе с ним ушел.

Известна даже шутка Боровского о том, что на его могильной плите напишут: “Здесь покоится художник, не сделавший ни одного спектакля в Большом театре”».

Титель сказал Рождественскому, что он готов, Урин согласен, но Давид Львович не хочет. И попросил Рождественского поговорить с Боровским. Рождественский позвонил Давиду. И тот, в конце концов, нехотя согласился, хотя душа к постановке «Игрока» в Большом не легла.

«Почти весь ноябрь (2000 год. – А. Г.), – записано в блокноте Давида, – ушел на “Игрока”. За исключением четырех парижских дней. В мастерской холодно. Два хилых камина еле греют. Непрерывной работы часа на четыре, не больше. Это раздражает. Клей перемерз. Еле-еле клеит.

26-го смотрела Марина. 27-го приехали смотреть Рождественский с Тителем. Рождественский оставался в дубленке. Уехал, кажется, довольный. Титель задержался еще на час.

Приходил смотреть Саня.

29-го перевезли макет в Станиславского. Как хорошо стало в мастерской. Легко! Освободился! Пусть на время.

Если бы не холод…

Впрочем, кажется, что-то получилось».

Давид сказал Тителю: «Александр Борисович, там покатая сцена, как мы будем это делать? Туда нужны какие-то механизмы – мы сначала думали, что вручную катать будем. Вручную катать очень трудно. Когда по ровному, можно. А так надо заводить … Головная боль. И это золото…»

Рождественский год проработал, продерижировал на двух-трех спектаклях и после премьеры «Игрока» и завершения сезона подал заявление.

«И Давид, – рассказывает Титель, – мне сказал: вот видите, дирижеры все такие, нас с вами “кинули”».

Когда стало ясно, что «Игрок» переместился в Большой, Титель сказал Рождественскому: «Геннадий Николаевич, давайте делать два состава. Один из Театра Станиславского, другой из Большого. Я всех своих лучших, кто должен был принимать участие собрал и сказал: мы делаем “Игрока”, премьеру первой редакции, с дирижером Рождественским, с художником Боровским, поэтому, пожалуйста, вот эти два месяца вы никуда – ни в какую Германию, ни в какую Францию, ни в какую Америку не ездите. А тогда все вышли из нищих 90-х, всем нужны были деньги и платили ерунду, копейки. И все согласились. Рождественский вариант с двумя составами одобрил, но все дело в том, что второй-то состав, тот, что из Большого театра, был малосостоятельным.

И премьеру – все главные роли – пели артисты Театра Станиславского. Игрока пел Миша Урусов – молодой тенор. Полину – Оля Гурякова, которая уже успела в Европе попеть. И даже успела перед этим спеть Полину с Гергиевым в “Метрополитен-опера”. Это была уже ее вторая Полина. И Генерал был наш – Леня Земненко. И Бабуленька – у нас была молодая Лена Манистина, но она крупная, мы ее загримировали. В тот момент, когда круг должен был выезжать на публику, круг должен был ехать в одну сторону, кольцо в другую – вывозить Бабуленьку. Он не поехал. Застрял. Оркестр играет, а она – молодец, умница, она там сзади вступила, поет, как будто она еще только приближается. Потом круг периодически шумел».

Декорацию к «Игроку» сделали плохо. Ее изготовление заказали не какой-то там шарашкиной конторе, а Космическому научно-производственному центру имени Хруничева. Когда Давид узнал, что заниматься установкой механизмов будет такое известное предприятие, он обрадовался. Кто же мог предположить…

Титель с Давидом приезжали на предприятие несколько раз. И робко просили: только, пожалуйста, бесшумно, это должно быть бесшумно, это не должно мешать музыке. В ответ слышали: мы такие изделия выпускаем, что вы даже не сомневайтесь. И – выпустили…

Сделанный в Центре имени Хруничева для спектакля в Большом театре агрегат шумел и периодически останавливался, потому что ему не хватало мощи тащить «в горку», по наклонной сцене, о которой Титель и Боровский, раздосадованные, разумеется, вопиющими неполадками, исполнителей не раз предупреждали.

Лишь спустя годы выяснилось, что легенды о безупречности Центра Хруничева остались далеко в прошлом. Ничего удивительного в его совершенно безобразном участии в работе по созданию спектакля в Большом театре не было. Бывший глава Роскосмоса Дмитрий Рогозин рассказывал, что «Центр Хруничева несменяемые годами мафиозные группы довели к маю 2018 года до дыры (финансовой. – А. Г.) в 117 миллиардов рублей. Завод имени Хруничева лежал на боку. Люди разбегались, аварийность зашкаливала. Причина простая – ворье и тотальная коррупция».

В какой-то рецензии не без запрограммированного сарказма было сказано, что «на сцене по кругу вращались изогнутые сцены какой-то лужковской гостиницы». Критикесса из категории тех, разговоры с которыми Александр Титель называл «времяпрепровождением с дамами просто приятными» и читать которых ему «абсолютно неинтересно», не преминула в заметке о театральной работе напомнить об антилужковской позиции своей газеты и с удовольствием сообщила о том, чем и Титель, и Боровский были весьма огорчены: «Кульминационная сцена в игорном доме вся прошла под шум механизмов сцены. Громоздкие декорации, изготовленные чуть ли не в космических цехах, скрипели на весь зал, заглушая перекрестные реплики солистов». Первая редакция «Игрока», таким образом, ждала своего часа 85 лет – до премьеры в Большом театре 5 июня 2001 года. И – такая вот незадача…

Точнее, впрочем, нежели Боровский, о связанных с «Игроком» коллизиях, сопровождавших работу над спектаклем и саму постановку, единственную постановку Давида в 2001 году, никому и не рассказать:

«Эту махину удалось сделать в минимальные сроки. Все планы и по свету, и по сценографии, и репетиционные были невероятно сокращены, практически ликвидированы. Все заранее красиво набранные на компьютере программы монтировок, монтажа сценографии полетели. Отчасти по вине завода, который взялся изготовить всю механику вместе с электроникой, но у них не хватило времени.

Очевидно, у машинно-декорационного цеха и постановочных служб была своя правда, но что делать? Не режиссер и не художник определяли сроки. Если бы постановочная часть заявила, что изготовление такой декорации в отведенные сроки она не может взять на себя, возможно, и сроки были бы изменены.

Пришлось готовить спектакль фактически менее чем за три месяца, а это, в общем, требует около года. Крупные оперные театры план реализации таких сложных постановок имеют, как правило, за год. Но вот так случилось.

Когда все делается любой ценой…

Встрече с Александром Борисовичем Тителем я очень рад. В предложении сделать “Игрока” все было соблазнительным: и опера Прокофьева, и сроки – практически два года. Я походил в театр, посмотрел его последние спектакли. Очень важно, особенно для первой совместной работы, что было время на подготовку.

Но главное… У некоторых режиссеров есть два периода: пока он с художником работает – все замечательно, полное взаимопонимание, но как только наступает момент осуществления на сцене, когда сводится все хозяйство, возникают ненужные проблемы, напряжение. И в этой работе мне было с режиссером интересно.

Титель взвалил на себя невероятный труд, особенно если учесть, что все посыпалось, что сорвались сроки сценических репетиций, которые ему были обещаны. Поэтому, к сожалению, не все, что мы тщательно отрабатывали на макете, реализовалось. Ведь какая бы ни была выгородка, только на сцене, только в реальных декорациях можно завершить то, что думалось, рисовалось, обсуждалось. Правда, иногда кое-что, придуманное на ночных репетициях, оказывалось неожиданнее и интереснее, чем мы предполагали. А если бы было время… Александр Борисович говорил – вот теперь бы, теперь бы. Особенно когда артисты впервые вышли на сцену в костюмах, мы вдруг почувствовали, что верно избрали время, в котором решили сделать эту оперу».

«Игрок» в Большом продержался лишь один сезон. Из-за качества декораций и из-за ухода Рождественского.

* * *

За первую – и единственную – книгу Давида Боровского «Убегающее пространство», которую ему не удалось подержать в руках (она вышла после его кончины и стала прощальным приветом Давида), но которая, несомненно, входит в список его последних работ, следует сказать отдельное спасибо Зое Борисовне Богуславской и Борису Абрамовичу Березовскому.

Березовский много лет финансировал учрежденную им в 1993 году премию «Триумф» (и идея премии замечательная, и название у нее безупречное). Богуславская же, муж которой поэт Андрей Вознесенский называл Боровского человеком, создавшим на Таганке «давидеоряд» нашей эпохи, не только придумала ежегодную (первую в стране негосударственную) премию «Триумф» для выдающихся деятелей искусства и культуры, но и настояла с момента рождения премии на соблюдении одного очень важного правила: каждый «триумфатор» обязан написать книгу – для серии «Золотая коллекция “Триумфа”», в издании которой создатель «Триумфа» принимал самое непосредственное участие.

Набрасывая в блокноте короткий текст выступления на мероприятии, Давид, в частности, отмечал: «Очень многие мои коллеги-художники театра достойны столь высокой оценки… Я испытываю чувство неловкости, ну, скажем, приятной неловкости. И я скорей отнесу этот выбор к тому театру, где я служил и служу, к театру, который озорничал и безобразничал в той нашей суровой и серьезной жизни».

Василий Аксенов, много лет состоявший в жюри «Триумфа», говорил, что начинание, инициатива появления которой принадлежала не писателям, не творческим людям, а бизнесмену, «играло невероятно важную роль в поддержании, если можно так сказать, жизни, в ободрении людей и как-то отвлекало от ужасов вокруг, от безысходности и мрака».

Деваться Боровскому, ставшему триумфатором в 1994 году и получавшему премию 7 января 1995 года в Бетховенском зале Большого театра – вместе с писателем Виктором Астафьевым, дирижером Евгением Колобовым, актером Олегом Меньшиковым и кинооператором Вадимом Юсовым – было некуда, и в его блокнотах второй половины 1990-х – начала 2000-х годов появились первые зарисовки, вошедшие потом в «Убегающее пространство».

Марина время от времени делилась: «“Какие рассказики я печатаю!..” После выхода книги все, ее прочитавшие, так и говорили – “какие рассказики!”». Рукопись Давид перед тем, как отвезти ее в издательство, давал почитать Юре Росту и мне. Мы – наслаждались. Замечания наши и поправки носили косметический характер. При подборе фотографий для книжки Давид был сам не свой до тех пор, пока не раздобыл в Киеве какими-то невероятными путями фото Николая Саввы, который “приютил” в свое время четырнадцатилетнего мальчугана и определил ему роль ученика декоратора. Фото Саввы нашлось в частном альбоме.

Незадолго до отъезда в Боготу Боровский побывал (1 марта 2006 года) в издательстве. «Сидел, – записал потом в блокноте, – в редакторской комнате “Эксмо”. Мой редактор Корина говорит по телефону – “да, да. Хорошо. Позвоните, пожалуйста, через час. Я занята, у меня автор!” Автор. Это про меня. Ну, бля!»

В книге Давид следовал совету врача, подсказавшего Любимову как можно чаще, ради улучшения двигательно-координационных функций, ходить задом наперед. В Карлсруэ Боровский наблюдал, как режиссер столь необычным способом добирался от отеля до оперного театра.

В книге Давид продвигался «вперед спиной» и делал это, как он сам говорил, «осторожно, чтобы не толкнуть кого-то и не стукнуться обо что-то». Этот способ помог ему «вглядеться в пройденный пейзаж, который при нормальном движении мгновенно остается позади».

Книга «Убегающее пространство» вышла из блокнотов Давида Боровского. Среди промелькнувших в блокноте Давида вариантов названий – «Запах скошенной травы», «Вдоль и поперек», «То да Сё», «Ускользающее пространство».. Одно время у него была идея написать историю театра через историю трех служебных входов, которые, по его мнению, отражали три периода в жизни театра.

«Первым» входом он называл вход с Садового кольца – его порог Боровский первый раз переступил в середине 1967 года, и период этот, обозначенный им «1964–1973», Давид считает лучшим. «Второй» (1973–1981/82) – из Таганского тупика. «Третий» (1982–1992) – с Садового кольца, но ниже, чем первый. Рельеф и расположение служебных входов «Таганки» показывают, говорил Давид, «взлет и снижение жизни театра».

Время от времени Давид делал наброски текстов, которые он никогда не называл «литературными». Записывал так, для себя. Короткие новеллы переписывал, бывало, несколько раз. Что-то публиковал в журналах «Театр», «Сцена», «Театральная жизнь». Вспомнил о них, когда был вынужден заняться книгой. Вынудили обстоятельства, случившиеся в 1995 году. Без них, полагаю, никакой книжки Давида Боровского мы бы не увидели. Не исключено, впрочем, что со временем (вот только когда это время могло наступить?) Боровский написал бы «Убегающее пространство». Он, во всяком случае, – это заметно по блокнотным записям – уже в 2001–2002 годах принялся за наброски к заметкам, книгу – вместе с бесценными, на мой взгляд (бесценными, если говорить об истории театра и биографии Боровского), беседами с Риммой Павловной Кречетовой, постоянно бывавшей в театре, на репетициях и спектаклях, заходившей в мастерскую Боровского и записывавшей разговоры с ним обо всем на свете на диктофон, – и составившим. И название будущего мемуара Давид придумал тогда же.

Кречетовой, надо сказать, присущи твердость характера, точность оценок, глубина анализа, и эти качества одного из самых заметных отечественных театроведов положительным образом повлияли на уровень разговоров 1990-х годов с Давидом Львовичем: эти беседы опубликованы в «Убегающем пространстве» под общим заголовком «Жаль, что на Таганской площади нет фонтана».

Как-то Кречетова, чья книга «Пространство Давида Боровского» больше все же не о Боровском, а о представлении автора о нем, посоветовала Давиду Боровскому ставить (для себя) «воображаемые спектакли, разрабатывать всякие варианты по стилям, по писателям, по эпохам: вот Эсхил, вот Шекспир, вот Чехов – разные подходы, идеи, пространственные решения, все проблемы, весь механизм, и издать потом книгу «Трактовки». «Трактатом о трактовках» назвал эту книгу Боровский, отвечая: «Нет, я как попал когда-то в театр, так в нем уже и останусь. Кроме всего прочего, оказалось, театр – это такое спасительное место… В нем можно укрыться от Времени. Что бы ни происходило, ты вошел, закрыл за собой дверь служебного входа, и… Будто ничего, кроме сцены, нет. Вокруг События, Катаклизмы, а тут взрослые люди, седые уже, лысые, с утра до ночи что-то изображают, притворяются…»

На предложения написать «что-нибудь театрально-прозаическое» Боровский неизменно отвечал: «Чукча – не писатель, чукча – читатель», примеряя на себя фразу из известного анекдота.

И это было правдой: Давид читал очень много, книги выбирал сам, прислушивался к рекомендациям друзей, был благодарен им за точную «наводку». За границей (в советские, понятно, времена) Боровский почти все свободное время буквально поглощал продукцию «тамиздата», не всю, разумеется, выборочно, поскольку и мусора, издававшегося там под видом запрещенной в Союзе литературы, хватало.

«Когда читаешь тексты Давида Боровского, Сережи Бархина или Эдика Кочергина, это всегда зримо и очень чувственно, – оценка Камы Гинкаса. – Ясно, что писали художники. Все трое написали замечательные книжки, и каждая похожа на своего хозяина. Уж вы мне поверьте, я со всеми троими много работал. Они помнят всё: цвет, фактуру, детали, поворот головы, как тень упала, как солнце светило или не светило…»

Наталья Казьмина заметила после выхода «Убегающего пространства», что «театр нас давно не ошеломляет» так, как книги Бархина, Боровского и Кочергина.

* * *

Еще одна из последних работ Боровского – моноспектакль Александра Филиппенко – родился после того, как Библиотека иностранной литературы предложила артисту почитать на запланированном там, в Овальном зале, тематическом вечере повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Директор библиотеки Екатерина Юрьевна Гениева делала тогда проект под названием «Одна книга – два города». В двух крупных публичных библиотеках – за океаном в Чикаго и здесь, в Москве, – в одни и те же дни читали и обсуждали произведения классиков. Сначала – Фолкнера, потом – Солженицына.

Филиппенко был знаком с Боровским, в начале 1970-х он играл в Театре на Таганке и первое, что сделал после предложения Гениевой, – обратился к Давиду с просьбой оформить для спектакля зал. Давид был тогда страшно занят, но имя автора повести стало паролем, произнесенным Филиппенко.

Боровский сразу вспомнил многочасовой полет с Дальнего Востока. В самолете Давид, замерев, сидел рядом со знаменитым литературным и театральным критиком Владимиром Лакшиным и слушал его рассказ о появлении «Ивана Денисовича» на страницах «Нового мира». О том, как Твардовский передал Лакшину тонкую папку с рукописью, взял с него слово никому об этом не говорить и вернуть через день-другой. О восторге Лакшина, прочитавшего рукопись с названием «Щ-854» на заглавном листе. О страстном желании Твардовского напечатать повесть. О написанном поэтом предисловии к «Ивану Денисовичу». О появившейся возможности передать рукопись вместе с предисловием помощнику Хрущева Владимиру Семеновичу Лебедеву.

Боровский был поражен рассказом о том, как шло продвижение страничек повести, написанных рязанским учителем, к напечатанию в журнале, номер которого – 11-й за 1962 год – стал, без преувеличения, бомбой, заставившей забыть, и не только в Советском Союзе, о многих тогдашних событиях. Давид запомнил слова Лакшина: «Сразу о повести заговорила Москва, в библиотеках устраивались очереди. Через неделю – страна. Через две недели – весь мир».

Давид хорошо помнил, как он «добывал» одиннадцатый номер в Киеве. Костя Ершов, прочитав, принес Давиду «на ночь» с обязательным возвратом рано утром.

А продвижение к печати – литературного произведения! – шло так. Текст и предисловие Твардовского – Лебедеву. Текст и письмо Твардовского (Лебедев посоветовал непременно написать письмо) – Хрущеву. Нервные недели ожидания. Чтение Лебедевым повести вслух Хрущеву (и Микояну). Указание Хрущева напечатать 25 экземпляров повести для партийных руководителей страны, которые до прочтения уже знали, что Никите Сергеевичу она понравилась.

«Сам себе не верю», – говорил Твардовский, когда Хрущев разрешил печатать «Ивана Денисовича»…

На встречу с артистом в библиотеке Боровский приехал ночью. В другое время, вспоминал Филиппенко, «он просто не мог». В зале Давид посмотрел на сцену, улыбнулся и сказал: «А давай рояль колючей проволокой обмотаем». Потом помолчал и предложил другую метафору: на табуретке свеча и бутылка из-под кефира и в ней как букет – три нитки колючей проволоки. И – добавил: «И никаких бушлатов! Только строгая черная тройка». Потом спросил у Филиппенко: «Тебе стул нужен?» Артист мысленно пролистнул текст и понял: нет, не нужен – Иван Денисович как утром встал, так и не присел за весь день.

А за спиной актера – самое важное! – Боровский разместил – три на четыре метра – карту ГУЛАГа. Карта ГУЛАГа – карта страны. Она высвечивается в финальной сцене моноспектакля. На ней черными квадратиками отмечены лагеря, где содержалось не более пяти тысяч человек, белыми – где число заключенных неизвестно. Один квадрат на карте обозначает тот лагерь, где Иван Денисович провел один день… «Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов – три дня лишних набавлялось…»

У Солженицына сказано: «Разверните на большом столе просторную карту нашей Родины. Поставьте жирные черные точки на всех областных городах, на всех железнодорожных пунктах, где кончаются рельсы и начинается река, или поворачивает река и начинается пешая тропа. Что это? Вся карта усижена заразными мухами? Вот это и получилась у вас величественная карта портов Архипелага».

Спустя время Александр Боровский придумал оригинальную световую партитуру – потухающие и внезапно вспыхивающие лагерные фонари внесли дополнительное напряжение в спектакль (два часа десять минут без антракта), премьера которого состоялась 25 мая 2006 года. В финале Александр Филиппенко всегда спускался в зал, в каком бы городе страны действо ни происходило (а моноспектакль вошел в репертуар артиста, он играл его в театре «Практика») и из зрительного зала смотрел на карту. И публика на местах не оставалась. Вставали все: минута молчания.

* * *

Последней премьерой своего спектакля, на которой Давид Боровский присутствовал, стал «Король Лир» в МДТ: совместная работа со Львом Додиным, называющим Давида «великим художником, потому что ему удавалось создавать мистические пространства существования». Боровский и Додин всегда помнили – и это их объединяло, – что в хорошую литературу входить страшно, а в плохую – неинтересно.

О степени «доброжелательности» внутри театрального мира когда-нибудь, несомненно, напишут серьезную исследовательскую работу. Небольшой штришок для нее – запись Давида Боровского в блокноте, сделанная в португальском Порту в ноябре 2004 года в дни Ассамблеи Союза театров Европы. Утром он встретил в отеле Анатолия Васильева. «Что, Додин ставит “Лира”»? – спросил Васильев. – «Ну да. А что?» – «Ему бы Колобка лучше ставить!..» Только и оставалось после такого суждения руки в стороны развести. Васильеву, надо полагать, и наплевать было на то, что он не только коллегу-режиссера репликой своей, не совсем, мягко говоря, умной, унизил, но и Боровского, художника-соавтора Льва Додина, ставившего «Лира» вместе с ним.

На «Короля Лира» у Додина и Боровского ушли годы. Практически раз в месяц Давид предлагал свои варианты. «При блистательном таланте, – говорит Додин, – он человек высокой профессиональности». И Додин поясняет, что есть «профессиональность» Боровского. Это – ежедневный приход в мастерскую. Были у него идеи, не было у него идей, – он каждый день, как писатель, который садится за письменный стол, или как танцовщик, который каждый день становится к станку, приходил в мастерскую и начинал клеить макет.

Раз в месяц – звонок Додину: есть вариант. И ехал с макетом в Петербург. Или Додин приезжал в Москву. Додин рассказывает, что с каждым разом ему все труднее было говорить Боровскому: «Вы знаете, нет». Давид спрашивал: «А почему – нет?» Уже и Марина говорила режиссеру: «Лева, ты все-таки прими какой-нибудь вариант у Давида, варианты ведь все хорошие». «В этом, – соглашается Додин, – она была абсолютно права. И это, конечно, не каждый бы выдержал».

Додин с Боровским в Палермо, куда они возили «Дядю Ваню», составили список всех фактур, которые можно использовать в «Короле Лире». И оказалось, что все эти фактуры уже были использованы. «Мы, – рассказывает Додин, – только понимали, что должно быть что-то очень простое и очень концентрирующее на человеке, то есть на артисте, и дающее возможность тому, чтобы все происходило не вчера, не сегодня, не когда-то, а всегда. Ответ вроде очень простой, но пойди его найди. В этом и мистика Шекспира, что – “всегда”».

Додин видел, что Давиду иногда – в операх, в которых он находил фантастические решения именно этого «всегда», – это удавалось замечательно.

Как-то Додин пребывал по делам в Италии. Давид собирался на операцию в Германию. Додин позвонил Боровскому узнать, как он себя чувствует, и услышал: «Знаете, завтра я улетаю, сегодня работал, и что-то вдруг перед отъездом возникло. Почему-то мне кажется, что это правильно. Я оставляю все, как есть. Когда вы вернетесь, и я вернусь, если вернусь (Давид опасался предстоявшей операции. – А. Г.), то вместе посмотрим». Только и оставалось на «если вернусь» отреагировать стуком по дереву…

Операция тогда прошла успешно. Додин из Италии прилетел в Москву. Давид показал ему макет и сказал (Лев Додин назвал эту фразу «потрясающей»): «Если это то, я не буду делать другого макета, потому что я не знаю, как это получилось. Это склеилось. Так я все привезу, и пусть прямо с этого снимают все размеры и прочее, потому что, если я сейчас начну делать официальный макет, то что-то уйдет».

«В этом, мне кажется, и есть, – говорит Лев Додин, – весь Боровский, для которого макет был способом самовыражения, как для большого художника – кисти, краски. Он не знает, почему так ложится мазок, хотя он долго готовится, чтобы он так лег. Вот Давид Львович не знал, почему так склеился макет. Другое дело, что это самовыражение готовилось мощной интеллектуальной атакой».

Давид прочитывал огромное количество книг по искусству. Додин вспоминает о постоянных звонках Боровского: «Вы знаете, я нашел такую (!) книгу, там…»

«Даже цвет костюмов в нашем спектакле, – говорит Лев Абрамович, – тоже возник из его погружения в учебники по комедии дель арте. Он вдруг прочел, что у артистов комедии дель арте почти белые костюмы. Не потому, что их делали белыми, а потому что они в основном играли на улице днем (при освещении играть было дорого), и костюмы выжигались солнцем. Поэтому это не белый цвет, это обесцвеченный цвет. И Давид пытался найти этот обесцвеченный цвет, потому что понимал: все должно быть очень просто и реалистично, но вне театра Шекспир невозможен, и комедия дель арте служила здесь каким-то основанием».

В блокнотных записях Давида к «Лиру» ключевые слова: раздел, распад, дележ. Раздел королевства, распад СССР, дележ МХАТа и «Таганки»… «Дележ чего бы то ни было, – пометил Боровский, – становится главным событием и меняет характер персонажей».

В «Короле Лире», репетиции которого в МДТ шли три с лишним года, счастливо сошлись высочайшее мастерство Льва Додина, оправданно в процессе репетиций отказавшегося, снизив градус лирики и романтизма, характерный для переводов, сделанных прежде для русской сцены, – спектакль подтвердил правоту режиссера – от поэтического перевода пьесы и предложившего играть по специально сделанному для постановки точному и лапидарному переводу Диной Додиной; гений Давида Боровского, с потрясающей элегантностью оформившего сцену, выдвинув сценический помост в маленький, тесный зальчик (первый ряд пришлось снять), оставив ее пространство почти пустым, без реквизита, и забив черные стены белыми досками крест-накрест; блестящая игра артистов, в частности, – Петра Семака – Короля Лира и Сергея Курышева – Глостера (лучшей сценой спектакля называет Ольга Егошина встречу Лира с ослепленным Глостером: «Мягко-мягко Лир касается изувеченного лица и объясняет, что самое главное в мире глазами не увидишь. Додин обращается со своими любимыми героями жестче, чем Шекспир»).

«Давид Боровский, – пишет Марина Токарева, наш самый, пожалуй, яркий театральный критик, – давно впал “как в ересь, в неслыханную простоту”: его сценография построена на опровержении “большого шекспировского стиля”. Из восьми обсуждавшихся вариантов избран самый лаконичный. Черные кирпичи, накрест прибитые выбеленные доски, шляпки гвоздей (цирк, брошенный дом, напоминание распятия?..) Набедренные повязки, сменяющие наготу героев, – как у Гольбейна в “Снятии с креста” – полотне, о котором Достоевский сказал: оно испытывает веру…»

* * *

В числе последних работ Давида Боровского – созданный вместе с режиссером Александром Тителем «Евгений Онегин» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко.

Когда театр Станиславского закрылся на реконструкцию, Александр Титель предложил Давиду сделать этот спектакль. Боровский ответил: «Знаете, если бы мне предложили “Пиковую даму”, я с удовольствием, с ходу. И “Игрока” – это мне близко. А вот “Онегин” – это такая чистая лирика, я не очень это понимаю. Поэтому давайте не будем вступать ни в какие контрактные отношения, а давайте немножко поработаем, поразговариваем».

И первое, что предложил Давид, – сходить в Дом-музей Станиславского в Леонтьевском переулке. Потому что считается, что это – место рождения спектакля «Евгений Онегин». Пришли, сели, никого не было, они сидели вдвоем, смотрели этот зал…

И вот так постепенно Титель с Боровским «вживались» в «Онегина». Давидом…

«Давид, – рассказывает Александр Титель, – только-только начал перебираться в мастерскую в Афанасьевском переулке. Я туда поднимался. Пространство там обрастало полками. Потом Марина пошила светлые холщовые занавески. Много окон. Много света. Море света. Напротив входа какое-то время стояла прирезочка с зеркальцем, оно пускало зайчики, подмигивало входящим. Пили чай с баранками или тонким пресным печеньем, с галетами.

И Давид предложил мне какой-то вариант “Онегина”. Я сразу почувствовал, что это не мое. Но как ему сказать? Он все равно мэтр. И я тогда: “Давайте, я поживу с этим. Но уже видел все проблемы, которые у меня там бы были. Мне было бы очень неудобно лепить мизансцены, и это превращалось бы в какую-то техническую вещь”… И я пожил-пожил. Набрался смелости. Пришел и сказал: “Давид Львович, не обижайтесь только, но это не мое”.

Я думал, что он скажет: “Ну, мы же контракт не заключали и потому давайте разойдемся”. Но он спросил: “А вот что вам хочется?” – “Воздуха хочется. Воздуха. Ощущения воздушности пространства. Свобода. Что-то там есть. Едва-едва”. После слова “воздух” он так: “М-м-м… Ну, хорошо”. И мы стали пить чай и разговаривать».

Отвергнутые решения Боровский не превращал в пуп земли, принимал в большинстве случаев возражения-просьбы режиссеров, коривших себя при этом за «наглость», и находил новые решения. Ему было несложно это делать – что в работе с Тителем, что с Додиным, что с Левитиным, что с Резниковичем, то есть с людьми, понимавшими, что он мыслит объемом жизни, и верившими в его способность все знать про будущий спектакль.

Через некоторое время Давид позвонил Тителю: «Заезжайте, поговорим». Разговариваем. «Посмотрите, я что-то сделал». И опять такой маленький макетик.

«И он, – рассказывает Титель, – увидел, что мне понравилось. И дальше мы стали сочинять спектакль. Многие идеи на этой основе я предлагал, а он их брал».

Макет был готов. Для нескольких человек Боровский сделал костюмы. Главных. Для Онегина, Ленского, Ольги, мамы, няни.

Работа Боровского над костюмом порой уходила в тень его мощных сценографических решений. А он владел не только стилем, но и звучной декоративностью, мощью обобщенных форм, что особенно важно в опере (он превосходно учитывал всё: от эмоциональных обязательств перед музыкой до размеров оперных залов).

Когда французская исследовательница Беатрис Пикон-Валлен поинтересовалась у него, о чем он прежде всего договаривается с режиссером, приступая к новому спектаклю, он ответил: «Это не вопрос, какая будет декорация или какое будет пространство. Нет. Декорация может быть такая или такая. Ее может вообще не быть. Первый вопрос – как будут выглядеть персонажи». Он считал, что если решить, как артисты будут одеты, то пространство решится само собой. И даже говорил, что, приступая к новому спектаклю, он вначале ставит главный для себя вопрос: «во что будут одеты эти люди»? И только решив эту проблему, начинает работу над декорациями…

Давид приглашал делать костюмы к «Онегину» Элеонору Петровну Маклакову, признанного мастера костюма, профессора школы-студии МХАТ. Порекомендовал Маклакову Бархин. Она показала свои наброски Боровскому, и тут выяснилось, что они намного более подробны, чем того требует решение пространства. Маклакова принялась дорабатывать костюмы по советам Давида. Но после Боготы Элеонора Петровна, предприняв еще несколько попыток-редакций, пришла в театр и сказала: «Если бы был жив Давид Львович, я бы довела свою работу до той степени обобщенности, которая нужна в этом спектакле. Но без него я не могу продолжать». И она передала костюмы своей ученице Ольге Поликарповой, которая достойно справилась с задачей. Это был поступок учителя.

Спектакль должен был выйти в год открытия театра после реконструкции. Открытие планировалось в 2005-м. Но случился пожар.

Он так хотел увидеть этого Онегина…

«После Боготы я думал, – говорит Александр Титель, – что спектакль, наверное, не выпущу. Я не понимал, как я буду делать спектакль без Давида. Считал это каким-то даже предательством.

Прошло какое-то время. Я живу, понимая, что не буду ставить. И потом жена говорит: ты не прав, наоборот, предательство, если ты не выпустишь этот спектакль. И Марина, когда уже можно было как-то с ней общаться и как-то говорить, она стала говорить: да, он очень ждал этого “Онегина”, хотел, чтобы это состоялось, и я подумал: так это же будет единственный посмертный спектакль, у нас последний, я должен это сделать…»

Премьера состоялась весной 2007 года. Завершал работу сын, никогда не работавший вместе с отцом над каким-либо спектаклем («К счастью, – говорит Александр, – папа в силу своего характера этого не допустил бы»). Сотрудничество оказалось вынужденным. По словам Боровского-младшего, «это было безумно тяжело. Прежде всего потому, что прошло слишком мало времени – рана была свежа».

То, что сценография «Евгения Онегина» воспринималась как итоговая работа Давида Боровского, связано, конечно же, с Сашиным «вмешательством» в нее, «вмешательством» деликатным, ювелирным, ни на йоту не вторгающимся в первоначальную задумку отца, но в то же время проникнутым «свежестью раны».

«Тягостно было, – говорит Александр Боровский. – Я понимал в то же время, что если я откажусь, то это будет неправильно. Все равно выпустят. Деньги затрачены, запущено. Я благодарен художнику по костюмам Ольге Поликарповой. Она сделала просто папины костюмы. По этим фигуркам. Папа же делал эти фигурки – в “Онегине” было огромное количество фигурок, и они все были в определенных цветовых гаммах, из цветных бумажек сделаны. И Володе Арефьеву, главному художнику Театра Станиславского, благодарен.

Мы обсуждали все. Меня Титель позвал, потому что там надо было решать по выкраскам, материалам, решалось: какой паркет, из чего паркет, чем обтягивать карету, колонны черно-белые – как это делать. И я больше контролировал, то, что называется авторский надзор.

Потом мы уже сидели с Дамиром Исмагиловым на светомонтировках…»

Давид успел не только озвучить свои идеи по работе над «Евгением Онегиным» (и Саша о них знал), но и сделать макет и чертежи. И все же…

«В профессии театрального художника, как, впрочем, и режиссера, – говорит Александр Боровский, – путь от идеи до результата настолько долог и извилист, столько всего приходится менять в процессе работы! От чего-то отказываться, что-то сочинять заново… Ты зависим от многих факторов… Спектакль создает целая армия людей, и каждый на него влияет. Поэтому иногда бывает так сложно довести первоначальную идею до премьеры. Ведь потом не выйдешь к зрителю со словами: “Знаете, задумывалось одно, получилось другое… Не обессудьте”».

На афише «Евгения Онегина», номинированного в 2008 году на «Золотую маску» сразу по четырем разделам – «Лучший спектакль в опере», «Лучшая работа режиссера», «Лучшая работа художника в музыкальном театре» и «Лучшая мужская роль» (увы, премии получили другие номинанты), – Александр Боровский значился в совершенно неожиданном качестве: «Реализация сценографии».

30 октября 2013 года в Мемориальном музее-мастерской Давида Боровского открылась экспозиция, посвященная работе художника в опере.

Центральное место было отдано макету «Евгения Онегина». Вот как описывала этот спектакль Алла Михайлова: «…Открытая сцена. Белый горизонт. На его фоне – восемь, чуть сближенных попарно, высоких белых колонн, лишенных украшений. Ни каннелюр, ни капителей. Они строги, стройны, идеально сомасштабны габарита. Рассекая пространство по диагонали, колонны как бы висят над полом (внизу чуть видны черные цилиндры опор). В левой глубине – белый античный портик. Кулисы: черные – слева, белые – справа… И все это так лаконично и мощно, что здесь можно играть любую античную трагедию».

Отличие «Евгения Онегина» от того, что Давид Боровский делал прежде, относилось, по мнению Виктора Березкина, в первую очередь к содержанию. Березкин считал, что содержанием «основных работ Боровского – и ранних киевских, и знаменитых московских, и зарубежных оперных – было воплощение средствами сценографии коренных обстоятельств жизни и судьбы персонажей, драматического конфликта спектакля. Это личная тема искусства Боровского…

В “Евгении Онегине” Боровский как бы поднялся над произведением Чайковского-Пушкина. Ранее так художник никогда не работал. Все его сценографические решения, сколь бы обобщенный образ они ни создавали, произрастали из конкретного содержания пьесы, из литературного и музыкального материала. Визуальная “музыка” уходившей вдаль диагонали вертикалей была о вечном, и в этом виделся итоговый смысл созданного художником сценографического образа».

Феликс Коробов называет оперу «Евгений Онегин» такой же «визитной карточкой» русского искусства, как «Лебединое озеро», романы Достоевского или «Черный квадрат» Малевича, и считает, что макет к ней – один из лучших макетов Боровского, всегда помнившего наставление Чайковского: «В опере необходима сжатость и быстрота действий». Он говорит именно о макете только потому, что готовых декораций Давид так и не увидел. В «Онегине» Боровского, по мнению Коробова, «очень много света, воздуха, декорации изысканно классичны и в то же время очень живые. Если сравнивать их с иллюстрациями к поэме, то – с лучшими, каковыми, несомненно, остаются легкие, иногда в один росчерк пера, рисунки самого Пушкина. Декорации Боровского такие же легкие, графичные и очень поэтичные».

Давид выписал суждение Чайковского: «Какая бездна поэзии в “Онегине” Пушкина. Я не заблуждаюсь, я знаю, что сценических эффектов и движения будет мало в этой опере. Но поэтичность, человечность, простота сюжета в соединении с гениальным текстом заменят с лихвой эти недостатки».

Новая премьера неизбежно должна была отдать прощальный долг классической версии с ее знаменитыми барскими колоннами и мхатовской достоверностью. Это и произошло: сначала в оформлении Боровского, выстроившего на сцене колонны, но уже по диагонали, а затем в мизансценировании Тителя: вся первая картина идет в подчеркнуто фронтальных композициях. На этом сходство заканчивается: перед нами спектакль стилистически современный и потому лаконичный.

«Разговор о “Евгении Онегине”, – говорит журналист и театральный критик Валерий Кичин, – надо начать с художника. Это последняя работа Давида Боровского, одного из величайших сценографов века, – поэтому вычерченный на сцене изумительно прозрачный графический рисунок рассматриваешь с особой грустью и нежностью: он хрупок, как человеческая жизнь. Здесь сама цветовая гамма музыкальна: мерцающие переливы различных оттенков белого, серебристого, пастельного. Единственное, что не мерцает и что, безусловно: черное, знак омертвления любого чувства… И Александр Титель ставит спектакль как дань памяти великого художника».

«В русском менталитете – “счастье в несчастье”, – говорит Александр Титель. – Легкая, ровная счастливая судьба – неинтересна, неуважаема. История в “Онегине” грустная. Почему умный, неординарный молодой человек не любит замечательную девушку, тонкую, поэтичную натуру? И почему потом он ее полюбил?.. Я прочел Давиду Львовичу Боровскому Пастернака: “Существованья благодать меня волнует и печалит…” Он ответил анекдотом про два поезда, которые вышли навстречу друг другу по одной колее и неминуемо должны были столкнуться, но не столкнулись, потому что “не судьба”. Мы поняли друг друга. А потом я нашел у Бродского:

Значит, нету разлук.

Существует громадная встреча.

Значит, кто-то нас вдруг

в темноте обнимает за плечи,

и полны темноты,

и полны темноты и покоя,

мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

И мне очень хотелось прочесть это Давиду Львовичу, я был уверен, что он поймет, почему эти стихи тоже включены в спектакль. Не успел…»

* * *

«Вишневый сад» во МХАТе. Финал работы Боровского в этом театре Анатолий Смелянский называет «фантастическим». Решили поставить «Вишневый сад». Режиссер Адольф Шапиро. Давид сделал макет.

И надо же было так случиться, что этот «Вишневый сад» оказался его последней работой во МХАТе, что в этих декорациях его будут провожать из театра и жизни.

«Кто мог предположить подобное в час, – рассказывает Адольф Шапиро, – когда мы зашли поговорить о пьесе в известную комнату, где когда-то заседало правление МХТ, позже худсовет. Она была свеженькой после ремонта и неузнаваемой. Вместо доброго старого стола – что-то по-плебейски полированное, на окнах портьеры с кистями. Мельком глянув на это богатство, Давид проронил: “Тут нельзя разговаривать, пойдем в фойе”.

Мы примостились на диванчике на час, два, три? Вряд ли надолго, но оказалось – навсегда. Там, в тишине и таинственной полутьме шехтелевского фойе, начался отсчет дней, ставших одной из главных удач моей жизни. Иначе как подарком судьбы их не назовешь. Звучит банально, но истина, оттого что она банальна, не перестает быть истиной.

Хорошо было! Это не дымка памяти, не патина времени, придающая изображению особое обаяние. Так было – обмен репликами, междометиями, впечатлениями о вишневых садах – натуральных и сценических, молчание, что-то о Чехове, чуть о театре, чай-кофе, рассматривание картинок и движение от многого к малому».

Режиссера поразила включенность Давида в спектакль. И еще – чувство надежности, возникавшее от его присутствия в зале, на примерке костюмов, от общения художника с артистами. Рената Литвинова, раньше мало знакомая с Боровским, а значит, и с театром, в начале работы заявила, что у нее есть свой художник по костюмам. Но после того как увидела Давида и один раз поговорила с ним, отказывалась идти к портным без него. Шапиро полагает, что особый интерес к спектаклю у Давида возник как раз тогда, когда он озвучил ему решение пригласить Ренату играть Раневскую.

Эту идею, – говорит Адольф Шапиро, – не все, а точнее сказать, – большинство приняло… как бы помягче сказать… а вот просто: не приняло. На одной из первых проб в репетиционном зале Боровский наклонился ко мне и прошептал на ухо: “Она лучше всех”. Раневскую Давид называл “одной из страннейших героинь Чехова, которую в любом театре играли и играют либо примы, либо жены главных режиссеров”.

В Литвиновой Боровского привлек – в первую очередь – ее странный образ, сделанный ею самой, странную маску… И это – при наличии бесконечного количества стертых лиц вокруг. “Ее, – говорил Давид, – выделяешь. Как живую”».

При всем уважении к Ренате Муратовне стоит заметить, что в театре она человек совершенно случайный, никогда на сцене не игравший, даже в художественной самодеятельности. На роль Раневской Адольф Шапиро пригласил ее, увидев как-то по телевизору и, услышав несколько слов, произнесенных Литвиновой, позвал ее в «Вишневый сад». Приступив к репетициям, Литвинова заявила в интервью, что у нее «много претензий к Чехову»…

Когда наступил срок сдавать работу, Давид тянул время. Театр настойчиво просил привезти макет. Давид не соглашался: «Пусть приходят в мастерскую». В театре еще не знали, что пространство подготовленного режиссером и художником «Вишневого сада» практически пусто. В макетной коробке дюжина стульев с пюпитрами. Над ними свисают три большие лампы. Все это прикрыто картонкой, имитирующей занавес с чайкой.

Приехал Табаков. Давид долго усаживал его в кресло перед макетом, подкладывал какие-то альбомы, чтобы удобнее было смотреть. Потом торжественно поднял картонку. Увидев макет, Олег Павлович доиграл сцену уже без Шапиро и Боровского. Долго, подробнейшим образом рассматривал пустую сцену, а потом вымолвил: «Вполне!..»

Спектакль принимался трудно, вернее – не принимался. После генеральной репетиции до глубокой ночи руководители МХАТа и авторы спектакля заседали в кабинете Табакова. «В Камергерском переулке, – вспоминает Шапиро, – прохаживались перед театром Марина Боровская и моя жена».

Давид больше молчал. На вопрос – почему у вас дворянин Гаев весь спектакль не снимает шляпы? – он ответил: «Это не шляпа. Это костюм». На восклицание – вы что, сговорились?! – «Конечно, сговорились!» «Когда же, – рассказывает Адольф Шапиро, – напряженный разговор достиг кульминации, долго молчавший Боровский сказал… (та-а-ак, что делать с ненормативной лексикой? Попробую соблюсти закон.) Боровский произнес: «Я все понял. Ни члена не видно, ни члена не слышно. Что дальше?..»

А дальше… Спектакль пошел. И шел долгие годы.

Задолго до премьеры «Вишневого сада» Алла Михайлова спросила Боровского, что у него будет на сцене?

«– А у меня вообще на сцене ничего не будет.

– Как это?

– Ну, что я могу “изображать” на сцене, где работали такие художники, как Симов и Дмитриев?! Вот ничего и не будет. Пустая сцена».

Алла Александровна не поверила. 28 мая на первой генеральной репетиции она увидела это «ничего».

Давид записал:

«В Камергерском переулке. Ну, знаете!

На сцене, где сто лет назад, в январе 1904 года, состоялось первое представление последней пьесы Чехова.

Последний год жизни писателя…

100 лет со дня смерти…

“Гаев: …Неделю назад я выдвинул нижний ящик, гляжу, а там высечены цифры. Шкаф сделан ровно сто лет тому назад. Каково? А?”

Таким образом, и у “многоуважаемого шкафа” юбилей – два по 100!

А сам-то театр, построенный для Станиславского и Немировича-Данченко в 1902 году промышленником Морозовым и архитектором Шехтелем, “существование которого вот уже более 100 лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости”…

Можно ли сегодня от этих “100” отмахнуться?

Можно. Конечно же, можно.

Но я вряд ли сумею.

Вот и думаю…

В сотый раз изображать детскую комнату в имении Раневской?

Сто, если не больше, окон выходили в вишневые сады во всем мире. И так же сотни веток в белых цветочках заглядывали в окна усадеб…

Первая идея отличная – отказаться.

Вторая – попытаться.

Попытка не пытка. И еще – “Бог любит троицу”, два “Сада” я уже “посадил”.

А в этот раз “Сад” с подтекстом. Или, как говорят французы, “l’homage!” (“в честь”).

Павильоны чеховских спектаклей на этой сцене Симова и Дмитриева превзойти трудно.

Вернее, невозможно…

Нам досталась пустота.

Но зато какая!

Пол сцены так же вращается, как и сто лет назад.

Занавес цвета сухой травы с двумя чайками в центре, так же раздвигается, как и на первом представлении “Сада”.

Это уже богатство!

А что, если “это” и есть родовой дом Раневской, куда она возвращается из сиреневого далека, из Парижа… А затем навсегда покидает?..

Вот два важных для меня персонажа – старик Фирс и Прохожий.

Когда-то мой Фирс, единственный из всех черно-белых протагонистов, был одет в цветное. Старая, битая молью ливрея была вишневая. Цвета подгнившей вишни.

На этот раз хорошо бы его “окунуть” в цвет занавеса, чтобы слился с ним. Фирс – слуга, лакей. Незаметен, но всегда есть. И служит…

А Прохожий?

А Прохожий может исполнить, кроме той цели, ради которой он появляется в сюжете пьесы, еще одну роль – явить в своем облике грядущее, о котором вряд ли догадывался фантазер Петя Трофимов.

Эдакий пожилой матросик в коротком бушлате и босой. За спиной котомка и ботинки. Навестил в деревне родственников и заблудился…

На бескозырке что-то не потемкинское и не аврорское. Вполне достаточно, что “братишка”…»

Боровский говорил, что вообще-то хотел просто поклониться истории МХАТа, пьесе и Шехтелю (здание было построено в 1902 году, премьера «Вишневого сада» состоялась в 1904-м).

«Вишневый сад» вызвал в театральной Москве волну злорадства. Она коснулась и Давида Боровского. «Зритель, – говорит Анатолий Смелянский, – недоумевал: а что это Боровский придумал? Где же усадьба Раневской? Она что, из Парижа вернулась на сцену Художественного театра?»

Именно это – возвращение Раневской в Художественный театр – и было Боровским задумано. Задумку свою Давид объяснял сразу несколькими столетними юбилеями. Во-первых, столетие со дня смерти Чехова. Во-вторых, сто лет назад впервые сыграли «Вишневый сад» – последнюю пьесу Антона Павловича. И наконец, сто лет назад Художественный театр переехал в это здание.

Любой человек, разумеется, мог сказать: ну и что, какое отношение все это нагромождение столетий имеет к пьесе?

«Может быть, – говорил Давид Боровский, – любой человек и имеет право это сказать, но я не мог мимо этого пройти. Мне казалось, что сегодня нельзя сыграть на том, что Раневская из далекой эмиграции вернулась в свой родной дом. Где этот дом? А родной дом – это там, где родился, ну, скажем, этот спектакль. Это последняя пьеса Чехова. И что она тут в нем увидела? Ничего ее не зацепило, кроме каких-то воспоминаний. И печальных, и светлых. И мне показалось – при всей условности, – что это возможно – вернуться на сцену МХТ».

«Когда, – говорил Давид, – уходят люди, люди построившие, создавшие этот театральный дом, то оказывается, что ничего не остается, кроме этого самого дома. Больше ничего нет. И это самое главное наследие. Не надо искать стиль. Он уже найден. Надо только тем, кто здесь служит, по возможности сохранять этот стиль живым, потому что театр, как известно, не музей. Во всяком случае, декорации созвучны вот с этим сюжетом».

* * *

Из последних (самый, получается, последний) и «Дон Кихот. 1938 год»: спектакль, сочиненный Михаилом Резниковичем по произведениям Булгакова и Сервантеса. Резникович учился у Давида не только постижению меняющегося от замысла художника театрального пространства, хотя это была великая, потрясающая школа, но и учился нравственному отношению ко всему, что касалось жизни в мире людей и искусства театра.

В 20-х числах марта 2006 года, незадолго до вылета в Боготу, Давид приезжал в Киев (это была последняя его поездка в город, ставший для него родным), побывал на репетициях, ходил по цехам, справлялся о готовности декораций и костюмов.

«Дон Кихот. 1938 год», премьера которого состоялась 28 октября 2006 года, кардинально отличается от всех, наверное, спектаклей художника. Сцена настолько плотно была заставлена кабинетной мебелью 1930-х годов, что персонажи, появлявшиеся из дверей, шкафов, окон, с огромным трудом втискивались в организованный Боровским «хаос тесноты».

Так судьба распорядилась: первый и последний свои спектакли – с интервалом в 50 лет – Давид Боровский сделал в Театре имени Леси Украинки, который он называл своим домом, всегдашним, если что, прибежищем.

Магическая связь.

* * *

И к последним работам Давида Боровского стоит, несомненно, отнести с любовью подготовленные Александром Боровским (он – составитель и автор макета) и превосходно изданные три огромных альбома: «Давид Боровский. Костюмы», «Давид Боровский. Макеты» и «Давид Боровский. Рисунки».

Сергей Бархин был убежден, что эти книги могут быть «так же важны для всей культуры, как десять книг Витрувия, или четыре книги Палладио об архитектуре, или большой альбом Адольфа Аппиа».

Глава двадцать шестая

Выставка в Боготе

Весьма показателен диалог между Давидом Боровским и Риммой Кречетовой. Римма Павловна, полагая, что вопрос ее – «на засыпку», спросила:

«– Почему за всю вашу такую перенасыщенную творческую жизнь вы не сделали ни одной персональной выставки? Ни одной. Это как-то даже дико выглядит. Почему?

Ответ от Давида Львовича последовал максимально простой:

– Не знаю.

– Все делают и по несколько раз…

– Ну, во-первых, не все. А во-вторых, для этого надо год заниматься неизвестно чем.

– Почему неизвестно, в вашем случае очень даже известно: выгребать из разных углов, где у вас все понапихано, замечательные макеты, стирать с них пыль, уничтожать следы дурного с ними обращения.

– На это потратить время?

– Но ведь выставка – тоже некое произведение искусства. Персональная выставка художнику нужна, чтобы…

Он за голову схватился.

– Да. Чтобы со стороны посмотрел на самого себя.

– А я и так смотрю. У театрального художника, в отличие от живописца, не может быть чувства одиночества. По вечерам у него выставки-спектакли с его декорациями. На премьерах режиссер выволакивает художника перед аплодирующей публикой. Чего еще? Какие еще выставки? А в своей мастерской – своя работа, она домашняя. Знаете, как чашка. Своя. Но когда вы ее приносите туда, где есть другие чашки, вот тогда… испытание для любого художника. Поэтому принести холст, макет, какое-то свое рукоделие, куда и другие свое принесут, – это важнее. А если стоят одни твои работы… ну и что?

– Когда вы их будете отбирать, сравнивать, вы лучше себя поймете.

– А зачем мне себя понимать?

– То есть?!

– Нет, я этого не могу. Я видел, как мои друзья такие выставки делали, сколько им пришлось затратить трудов, чтобы расставить по стенкам свои работы. Я с этим не справлюсь. Хотя есть вещи, которые мне бы хотелось выставить среди других. К этому я отношусь вполне нормально. Только чтоб не персональная выставка. Лучше всего “на троих”».

Эдуард Кочергин говорит, что у Давида, не считавшего себя «рисовальщиком», полностью отдававшегося театру и не подписывавшего свои работы (только скромно ставил иной раз начальную букву своей фамилии с точкой в правом нижнем углу работы – «Б.»), «были проблемы со стенкой, он комплексовал». То есть проблемы с экспозициями, выставками.

Он всю свою творческую жизнь уклонялся, несмотря на огромное количество предложений, поступавших, в том числе из-за рубежа, от персональных выставок. «На троих» – не шутка. У него вместе с Сергеем Бархиным и Георгием Месхишвили состоялась однажды выставка «На троих» – в Западном Берлине. Специальной выставки там не было, всего лишь – составная часть мероприятий, приуроченных к объявлению в 1988 году Берлина «Городом Европы». Это такая европейская культурная программа, через каждые два года города меняются. Берлинский вариант для Боровского организовал тогда итальянский композитор Луиджи Ноно, покоренный личностью художника, когда они работали над оперой «Под солнцем яростным любви». Давид Ноно поблагодарил, но тут же пригласил на предназначенную для него выставочную территорию Бархина и Месхишвили.

Троим художникам была предоставлена галерея и сказано: делайте, что хотите.

«Мы, – рассказывал Давид, – поделили “жилплощадь” на троих (это уж как у нас принято), и каждый придумал свое. Я сделал инсталляцию “Деревня”. Привез (с помощью Союза художников) добытые в Подмосковье опять тем же верным способом, что и 15 лет назад (с помощью привычной валюты – водки: для спектакля “Деревянные кони”), бороны. Борон было пять. Соответственно – пять бутылок. И постарался передать весь драматизм советской деревни. Это был не повтор декораций спектакля “Таганки”, а вполне законченный, самостоятельный “объект”».

Так что происходившее в Берлине под определение «персональная выставка», конечно же, не подходит. В «выставочных коллективах» Давид участвовал и во всевозможных квадриеннале и триеннале. Не мог Боровский, разумеется, уклониться и от смотра «Гамлетов» в Париже – своего рода гамбургского счета.

Но категорически отказывался, как только они поступали, фактически в момент поступления, от всех предложений по персональным выставкам.

Римма Кречетова называет эти отказы «упрямством» и пытается понять, что стояло за такой реакцией Давида на предложения о личных выставках: «Привычка избегать персональной публичности, изначальная замкнутость, прикрываемая внешней общительностью. Или же неуверенность большого художника, ощущающего себя затерянным в огромности великого творческого пространства».

Виктор Березкин в 1984 году, когда у Давида из-за лондонской истории с Любимовым случился простой – он за год не сделал ни одного спектакля где бы то ни было, – долго убеждал Боровского согласиться все же на организацию персональной выставки. Давид Львович вежливо, но твердо говорил, отвечая на это и другие подобные предложения: «Нет».

Лишь однажды, когда к Боровскому обратились французы, предложившие сделать выставку в Центре Помпиду в рамках «Экспозиций выдающихся современных сценографов», Давид заметил в разговоре с Березкиным: «Вот только если одни чеховские работы, как вы думаете?»

Начало совместной работы зависело только от того, когда у Боровского появится свободное время. Накануне вылета в Колумбию он позвонил Березкину и сказал, что после его возвращения можно будет приступать…

На участие же в одном из самых крупных в мире театральных фестивалей – десятом Иберо-Американском, проходившем под девизом «Мир на сцене» – согласился. Россию тогда пригласили в Боготу в роли почетного гостя, туда привезли три спектакля и персональную выставку Давида Боровского «Давид Боровский. Избранное». Россию, если быть точным, представлял Московский международный театральный фестиваль имени Чехова с тремя спектаклями: «Три сестры» в постановке Деклана Доннеллана, «Война и мир», поставленный Петром Фоменко и «Невский проспект» – работа режиссера Руслана Кудашова в Санкт-Петербургском кукольном театре «Потудань».

Корни согласия Давида следует, полагаю, искать в фигуре Валерия Шадрина, генерального директора Чеховского фестиваля, его, собственно, создателя. Шадрин, надо сказать, принадлежал к очень редкой в советские времена породе чиновников, остававшихся прежде всего людьми, театрам, в частности театру на Таганке, сочувствовавших и старавшихся в меру сил и возможностей театрам помогать, защищая их от беспардонных «наездов» своих случайных «коллег» и облегчая людям жизнь.

Шадрин сам просил Боровского. Давид, всегда к нему относившийся с уважением, отказаться от предложения отправиться в составе представительной российской делегации в Колумбию не мог. Он дал ему обещание. И слово сдержал. Хотя в блокноте затем записал: «Я уступил, проявил слабость, изменил себе, поддавшись настойчивым уговорам давно мною уважаемого обаятельного Валерия Ивановича Шадрина и умаляющим глазам Лизы Глаголиной. Все, что представлено на этой небольшой выставке, я назвал обычно знакомым по литературе термином “Избранное”. Шесть драматических работ и пять оперных. Но совершенно случайно среди драматических Шекспир и Чехов, а оперные – Мусоргский, Чайковский, Прокофьев и Шостакович. Вот так сложилось, сошлось. Меня это примеряет с фактом случившегося…»

Накануне вылета в Колумбию Давид позвонил Кречетовой попрощаться. И сказал, по словам Риммы Павловны, нечто странное: «Поручаю вам Марину». Странным Кречетовой это показалось, потому что было «так неожиданно, серьезно. И, главное, так на него не похоже. Предчувствовал? Или знал?»

На мой взгляд, в «поручаю вам Марину» ничего странного и неожиданного не было. И не было тем более никакого «предчувствия» и «знания». Саша улетал вместе с ним, и он очень не хотел, чтобы в дни их отсутствия Марина ощущала себя одинокой, и просил потому многих людей позванивать ей, куда-то приглашать (2 апреля мы с Мариной были, например, в Ильинке на пятидесятилетии Юры Борисова, и Давид накануне вылета говорил мне: «Лучше бы я с вами в Ильинку поехал…»), встречаться.

В Боготу отправились макеты одиннадцати спектаклей, сделанных Давидом. Шести драматических (таганские «Гамлет» и «Высоцкий», мхатовский «Иванов», афинский «Вишневый сад», «Плаха» и «Аномалия» из театра «Современник») и пяти оперных («Борис Годунов», поставленный в миланском «Ла Скала», «Пиковая дама» из Оперного театра Бонна, «Игрок» из Большого театра, «Катерина Измайлова» и «Демон». Спустя год все эти макеты были представлены в специальном разделе Квадриеннале в Праге, а в 2009 году – выставлены в Музее Бахрушина в Москве.

Давид предложил Саше поехать вместе с ним в Боготу. Он показывал сыну придуманную им самим композицию выставки и сказал: «Хочешь – поехали со мной. Будешь мне помогать собирать подмакетники, макеты, ну, и как-то проведем время».

«И я, – рассказывает Саша, – конечно, согласился. С удовольствием. Я был бы счастлив тогда. Даже представить себе не мог, что я могу девять дней провести с папой. Там должно было быть больше, под две недели».

Не было, пожалуй, среди друзей и знакомых Давида, о предстоявшем путешествии в Колумбию осведомленных, ни одного человека, кто бы не стал сомневаться: а надо ли ему, с его-то проблемами с сердцем, туда лететь? Отговаривали, приводя неоспоримые аргументы.

Моим, к примеру, аргументом был рассказ выдающегося футболиста и тренера Никиты Павловича Симоняна о поездке «Спартака» в Колумбию в 1959 году: «Богота находится на высоте почти 2700 метров над уровнем моря. Влияние высоты мы (они – тренированные и подготовленные к подобным перепадам спортсмены! – А. Г.) ощутили с первой же минуты. Дышать тяжело. Поднимаешься по лестнице – дыхание резко учащается, чувствуется легкое головокружение. Мало кто из гостевых команд выигрывал в Боготе из-за тяжелых климатических условий».

Александр Боровский хорошо помнит – это было за день-за два до премьеры «Короля Лира» у Додина (премьера состоялась 17 марта). Они сидели в служебной квартире додинского театра на Крылова, где Давид всегда жил, когда приезжал в Питер. В квартире этой Боровский-старший проживал столь часто, что в блокнотных записях именовал ее не иначе как «отель Крылоff, apt. 33», и на дверях этой комнаты впору устанавливать памятную табличку, как это сделано в одном из мадридских отелей, в котором часто останавливался Эрнест Хемингуэй.

«Сидели, – вспоминает Саша, – на кухне вдвоем. Он мне говорит: “Знаешь, Саня, наверное, лучше тебе не лететь”. Я: “Не понял”. Мы уже оформлялись. И спрашиваю: “Почему, что случилось?” Он: “Ты знаешь, мне тут сказали, что с гипертонией туда не надо лететь”. А у меня гипертония. Годом раньше был гипертонический криз, лежал в больнице, я – на таблетках… И я говорю: “Пап, а тебе с твоим сердцем можно?”»

Посмотрели друг на друга. И без паузы: «А чай будешь?..» Перебросились: тебе вроде нельзя, да и мне нельзя. И хер с ним. И улетели».

В блокноте Давида строки о Саше: «Я благодарю сына, который бросил свою работу, свой напряженный график, чтобы помочь мне и руками, и главное – духом поддержки»…» (в набросках к выступлению на вернисаже). И еще: «Я рад, что Саша отсыпается. Такой колоссальный недосып накопился».

«Мы с мамой, – вспоминает Александр Боровский, – настояли на том, чтобы был первый класс. Мы летели до Парижа, а потом до Боготы. От Парижа до Боготы почти одиннадцать часов лету. И был первый класс. То есть он поставил, по нашей с мамой просьбе, условие. И папа был счастлив. Я помню, что папа не очень ориентировался в этих расписаниях, гейтах, и он был счастлив, что я рядом. Я как-то тоже слабо, но более-менее. И мы с ним замечательно долетели. С пересадкой, с недолгим ожиданием.

Он, я не знал этого, уже летал когда-то с Левитиным на гастроли в эту Америку Южную, будь она неладна».

У левитинского «Эрмитажа» есть почетное звание – Театр Латинской Америки. «Эрмитаж» объездил ее со спектаклями вдоль и поперек. Левитин мечтал жить и умереть в Латинской Америке. Но после того, как Давид умер в Боготе, Левитин объявил труппе: «В Латинскую Америку мы больше не поедем, поскольку там умер Давид». Ему в ответ: «Но континент же не виноват». Левитин сказал: «Континент как раз лично передо мной виноват».

Поездка в Колумбию стала второй поездкой Давида Боровского в Южную Америку. Первая состоялась в 2000 году – в Уругвай с поставленным Михаилом Левитиным в «Эрмитаже» спектаклем «Эрендира и ее бабка» по Габриэлю Гарсия Маркесу (прикосновение к Колумбии?..).

«В Уругвае, – рассказывал Левитин, – я увидел Давида оживленного. Оживленный Давид – это целое событие: Давид в предпраздничном состоянии, с новыми впечатлениями, о которых он, возможно, мечтал в детстве».

Левитин вспоминал, что в Уругвае, конечно же, ничего не было готово, не было никакого оформления. Но Боровский, как всегда, моментально нашел общий язык с рабочими сцены, быстро – как ему это везде удавалось делать? – заставил их работать, и они за ночь соорудили все, что положено. Все его понимали без переводчика. «Эрендира…» шла три вечера: 24, 25 и 26 апреля. В Монтевидео жили в отеле «Columbia»…

Выставка – ящики – сама по себе добиралась до Боготы. Прилетели, разместились в гостинице, Давида и Сашу удивили военные, которые стояли в отеле с автоматами. Участников фестиваля предупредили, можно даже сказать – напугали: кругом – воры, криминал. На второй день кто-то из артистов чуть-чуть в сторонку с фотоаппаратом отошел, руину сфотографировать, артиста этого оглушили, все забрали. Под пистолетом отдашь.

Первые колумбийские записи Давида:

«Гуляем, смотрим дождь, гуляем, спим. 30-го марта: собрали с Сашей стойки. Устал. В груди неважно. 31-го марта: распаковали макеты, починили сломанные и установили. Вроде бы смотрятся. Установили и прожектора.

1-го апреля (“Шутка такая…”) открылась моя персональная выставка. Напоминает “персональное дело”. Гром барабанов по случаю открытия Х театрального фестиваля в Боготе. Суета, фотографирование… Успокаивает только Саша. Что бы я без него делал?

2-го апреля (воскресенье): утро серенькое. Куда подевалось солнце? Завтрак. Спешить некуда. Вот и погуляем…

Вечер. Израильский балет “Кибуцц”. Отличный балет. Отличный свет. Отличный хореограф.

3-го апреля: пустой серенький день. Лолита Торрес принимает в своей квартире артистов (человек 60) и кормит на балконе всех очень вкусным колумбийским супом (картофель с кукурузой) плюс авокадо и рис. Квартира в элитном районе на птичьей высоте над Боготой.

4-го апреля: ускорить вылет в Москву пока не удается».

Из семи оставшихся до вылета (10 апреля) дней пометка только напротив одного – «6-го апреля. “Лекция”». Давид должен был в этот день встретиться с художниками: мастер-класс.

Поначалу они ходили только на выставку. Если надо было еще куда-то – их возили.

Когда напротив экспозиции Давида начали монтировать выставку Йозефа Свободы, он сказал: «Это счастье, почетно, что я – рядом с ним. Я могу гордиться тем, что я с ним под одной крышей». К Свободе, одному из величайших сценографов мира, Давид относился с безмерным уважением. Он помнил, как был ошеломлен «Ивановым» Свободы и его ретроспективой на возобновившейся в 1995 году Пражской квадриеннале.

«Меня, – рассказывает Саша, – врачи потом спрашивали: разве никто не предупреждал, что надо колоть или пить разжижающие кровь таблетки? Никто и ничего.

У меня не было там никаких проблем с гипертонией. Папа не говорил, что у него сердце болело или же что хреново себя чувствовал. Не делился. И незаметно было. Он вел себя как вел.

Совсем рядом с гостиницей был потрясающий блошиный рынок. Огромный. На той стороне гостиницы. Просто переходишь, и – огромный рынок. Фантастические вещи и копеечные цены. У папы где-то в блокнотах есть: был рынок».

Когда Саша улетел домой, экспозицию Боровского демонтировал макетчик Андрей Рыжий, который в последнее время делал все макеты Давиду.

Еще одна пометка в блокноте: «Не успел к Аксенову и Пушкарю». Аксенов – известный кардиолог, у которого Давид наблюдался, а Пушкарь – известный уролог.

«Папа должен был, – разъясняет Александр Боровский, – побывать у них на плановом осмотре, обследовании. А он не успел. Я думаю, и тот и другой уговорили бы его не лететь. Аксенов, занимавшийся папой в Москве после шунтирования в Германии, ему бы точно не разрешил. Март же у папы выдался таким напряженным – Турин, Петербург, Киев, Богота, что, конечно же, у врачей следовало побывать».

С врачами у Давида отношения были сложные. Однажды они с Мариной по совету Александра Галина отправились отдыхать в эстонский городок Пярну. Хороший отель в центре города, уютные номера, прекрасная погода. В первый же день в гостиничном ресторане Давид нос к носу столкнулся с московским кардиологом, который незадолго до этого объяснял Боровскому, что ему необходима операция. Встреча в Пярну – случайная, но Давид не захотел тогда ежедневно видеть в гостинице врача, одним своим присутствием напоминавшего о недуге и операции, и они с расстроившейся Мариной из Пярну уехали.

«Здесь – Деклан» – продолжение пометок. Всемирно известный английский режиссер Деклан Доннелан, которого называют самым «русским иностранным режиссером» и который ставил спектакли в Москве и Санкт-Петербурге. Говорил о своем любимом Чехове: «Я думаю, одна из особенностей его пьес – это то, что в той или иной степени все они предостерегают от самообмана».

Давид и Деклан были знакомы. Во время гастролей в Англии, куда МДТ привозил «Дядю Ваню», Додин и Боровский ужинали дома у Деклана. Он жил тогда рядом с домом, в котором Оруэлл написал «Скотский хутор» («Скотный двор») и «1984».

«Завтракали мы, – вспоминает Саша, – в отеле. А потом нашли такую забегаловку, где на решетке жарили мясо. Очень вкусное. Там овощи, мясо… Забегаловка не туристическая. Просто мы гуляли и нашли. Потом попали в какой-то ресторан, кто-то посоветовал, нам что-то не очень понравилось…

Страна какая-то запущенная. Это при том, что мы жили в центре. Но чуть в сторону, и уже – катастрофа. А когда мы поехали к Торрес в гости, увидели, какие там районы есть, какие домища, фантастика…»

Колумбия, мировой поставщик изумрудов, – страна Габриэле Гарсия Маркеса, известного всему миру писателя, и Пабло Эскобара, известного всему миру мафиозного главы Медельинского наркокартеля.

«Те, кому повезло побывать в старом центре Боготы и при этом не нарваться на неприятности, вспоминают об этом месте с нескрываемым восхищением, – рассказывает журналист Петр Романов, возглавлявший бюро Агентства печати «Новости» (АПН) в Колумбии. – Что и понятно – великолепный памятник колониальных времен. Да и уличная преступность здесь не больше, чем в таких же старых центрах многих других латиноамериканских городов. Более того, сама мафия старается эту уличную преступность контролировать, она ей не нужна, у нее другие, куда более крупные интересы, чем кошелек иностранного туриста… В Боготе, если не лезть в определенные места и в определенное время, турист рискует не больше, чем в других экзотических странах».

«На сердце папа не жаловался, – рассказывает Саша. – 4-го мы пошли гулять. Он говорит: давай маме купим изумруд – изумрудная же страна. Изумрудный рынок. Магазинчики, магазинчики, магазинчики. И вдруг – это на моей памяти было второй раз (в Праге так было). У папы вдруг земля стала уходить из-под ног, и он начинает падать. Просто падать. Я его подхватил. А он белый. Я его посадил на землю. Сразу прохожие. Какие-то женщины. Там – какой-то колодец, рядом нечто вроде земляного стула. Мы посадили его, и он вроде отошел. Сидел. В одну точку смотрел. И какая-то женщина потрогала ему голову, а потом почему-то взяла ногу, за пальцы, ботинок, и подняла ногу. Затем опустила. Ну, все, мол, нормально. Я не понял. Я сказал адрес. Они вызвали такси, и мы приехали в гостиницу. Я поднял его в номер и остался. Там был какой-то диванчик. Он говорит: “Я хочу поспать”. И лег на правый бок лицом к стене. И вдруг говорит: “Чего-то мне давит, чего-то мне давит, ой, чего-то мне плохо”. Я, испугавшись, вскочил, побежал на ресепшн и, не зная никакого языка, закричал: “Медицина!.. Машина!.. Врач, врач, врач!!!” Не понимают. У меня истерика началась. Я там матерился, орал. И они как-то вызвали “скорую”. И приехала “скорая”. Врач осмотрел папу, вызвал меня в коридор и говорит… Почему я понял это? Он сказал: обширный инфаркт. (Может, какие-то слова созвучные.) Ну, инфаркт понятно, а что обширный – жестом показал, и я понял. Папа у меня: “Что там?” – “Пап, все нормально. Сейчас мы тебя отвезем”. И мы в “скорую”. И сирена. А там машин… Папа лежит. Капельница. И сразу в госпиталь. А этот госпиталь…

Еще такая связь интересная. Незадолго до этого папе звонила знакомая Бори Заборова, критик, жила в Боготе. И Боря папе говорил, если какая проблема… И у меня тоже был номер ее телефона. Я ей сразу позвонил и рассказал, что папу повезли в такую-то больницу. Немного по-русски говорили, немного по-английски. Она мне перезвонила и сказала, что у нее в этой больнице друг, потрясающий врач-кардиолог. Когда мы туда приехали, нас встретили, уже знали, что мы туда приедем. Папу увезли. А папа всегда с собой возил папку с СD-дисками сердца. Там все: какую ему операцию делали, какие стенты стояли, названия, со всеми показателями. И я схватил в отеле эту папку, когда мы уже в машину стали спускаться, и в больнице передал врачу эту папку.

Ночью мне позвонили. Сообщили, что сделали папе операцию, прошла она нормально, и поставили точно такие же стенты, поменяли. Папа ведь пропустил и поездку в Берлин. На осмотр. Не из-за выставки, а из-за распи…йства. Успеется… Так же, как к Аксенову и Пушкарю “не успел”. Как все мы, собственно…

И мне сказали, что я могу прийти к папе. Еще сказали, что надо памперсы купить. Потому что он в реанимации. Я купил памперсы, воду, приехал в больницу и в реанимацию, он с трубкой. Позвонил – из гостиницы – маме. Мама сказала, что вылетает. Сказал папе, что мама скоро прилетит. А он: “Чего это она прилетает, ведь все в порядке”.

Потом я встретился с врачом. Он мне рассказал, что операция прошла, все отлично. Мы разговариваем вдвоем, без переводчика. Я – в экстремальной ситуации – все понимал, что он говорил по-английски. Он сказал: “Вы должны быть готовы к тому, что ваш папа будет овощ. Вы не сможете сейчас улететь с ним. Вы должны на протяжении трех месяцев потихоньку его вводить в состояние, которое поставит его на ноги”. Еще я помню, что подумал: хорошо, что мама приезжает, что мы можем меняться, то есть я продумывал план действий (в ответ на это сообщение врача), хотя слово “овощ” меня просто… Я понимал, что… И я вот помню, что приехал в гостиницу. Как был, так и лег в постель. Лежал, лежал и заснул. В 6 утра (в Москве было два часа дня) мне позвонила знакомая Бори Заборова и сообщила…

В секунду я понял смысл словосочетания “мир перевернулся”. В одну секунду. Я лежал и думал: да пусть хоть овощ, хоть кто… Это же было не то, что он болел и на моих глазах хирел, а он был нормальным, мы сидели в ресторане – за день до этого – с Фокиным, с которым обсуждал назначение нового главного тренера сборной России по футболу (голландца Гуса Хиддинка, – А. Г.), Шадриным, хохмили, он выпил рюмку водки, удивлялся тому, что колумбийцы ходят на его выставку и просят автографы…

Часов в 5 вечера я вышел… Что я хотел спросить на ресепшн? Я вообще не понимал, как дальше быть.

Самое потрясающее, что жизнь фестиваля продолжалась. Шли люди, которые вместе с нами прилетели – привет, они кто-то не знает, кто-то… Невесомость абсолютная.

Маме я сразу позвонил.

На оформление необходимых документов требовалось время. Несколько дней. Мама уже не летела. Я не помню деталей: как я двигался, что-то ведь я, наверное, ел. Я только одно помню. Точно помню, как я летел в самолете, а у нас было два места, и место около меня пустое. Туда мы летели рядом, обратно я лечу один. И еще какой-то мужик сидел там и говорил: странно, что пустое место в первом классе. Оно не должно было быть пустым.

Я прилетел, и, по-моему, все документы эти еще оформлялись. 12-го папу в Москву привезли. Мы с Ленькой Ярмольником получали в Шереметьеве. Леню везде все знают, он там быстро все, что нужно, оформил. Хорошо помню, что я 5-го числа видел папу, и еще врач сказал, что хорошо прошла операция. Почему он сказал, что еще три месяца? Может, я путаю что-то? Просто, видимо, три месяца необходимы были для полного (насколько это возможно) восстановления.

А 13-го апреля – похороны…»

Как и у всех, кто часто ездит, у Давида накануне поездки в Боготу шел привычный – неизбежный – процесс накопления послеприездных дел, всегда заставлявший надолго уезжавшего человека хвататься за ручку и блокнот – записать, чтобы ничего не забыть и накануне отъезда непременно о делах этих переговорить.

После выставки Давид собирался ехать в Киев. В оперном театре он планировал – с Адольфом Шапиро – заняться подготовкой посвящения годовщине трагедии Бабьего Яра, о котором он впервые узнал после выступления на этом месте Виктора Платоновича Некрасова. Надо было успеть сделать это к 27 сентября, к премьере.

«Есть, – говорит Шапиро, – на Большой Ордынке особняк, через решетку которого москвичи могут видеть работу Эрнста Неизвестного, выполненную по заказу хозяина дома. Как-то он, хозяин, позвал и предложил сделать в Киевском оперном театре спектакль-вечер, посвященный событиям в Бабьем Яре. Мы с Давидом сочинили, как это сотворить. Собрать лучших музыкантов мира и поэтов, обожженных темой, а актеров – двое: украинский – Богдан Ступка и израильский – Шмулик Ацмон (с ним, свободно говорящим на русском, польском, немецком, идише, венгерском, английском, иврите, узбекском и других языках, мне довелось репетировать в Израиле).

Ступка и Ацмон немедля согласились, а всемирно известные дирижеры и музыканты стали менять графики давно запланированных гастролей».

Это должен был быть спектакль о величайшей трагедии, о тысячах убитых при молчании мира.

«При всей публицистичности темы, – говорит Адольф Шапиро, – мы хотели избежать пафоса, отдающего фальшью… Лучшие дирижеры, музыканты, поэты, читающие свои стихи. Хоры, на пюпитрах свечи, зажигаемые музыкантами… Давид предложил, чтобы в какой-то момент действия музыканты надели на фраки желтые звезды. Так мыслил еврей и русский интеллигент Боровский».

Давид прикипел к этой работе. Киев, театр, с которым он сотрудничал в киевские годы. Они с Шапиро вспоминали Виктора Платоновича Некрасова, в свое время пострадавшего за упоминание о Бабьем Яре на литературном собрании, с новым удивлением знакомились с долго скрываемыми фактами и деталями трагедии.

Все это – несмотря на то, что в самом начале возникли трения с инициатором идеи. На вопрос Шапиро, как будет отражено самое разнообразное поведение местного населения? – последовал резкий ответ: «Никак!» При этом, по его распоряжению, Боровского и Шапиро снабдили многими материалами, среди них пленки с празднованием дня освобождения Освенцима, и в них заказчик принимал деятельное участие.

Смотря пленки, Давид вдруг спросил Шапиро: «Помнишь мой “Эшелон” во МХАТе?» Показал эскиз: «Смотри!» Соавтор подпрыгнул. Все, что в Польше делал модный гламурно-попсовый московский художник, было содрано у Боровского. «Давид, ты должен подать в суд!» – «Нет, к чему? Лишь бы он не называл меня своим учителем».

«Как-то вечером, – рассказывает Адольф Шапиро, – позвонил Боровский. По голосу было ясно – с чем-то серьезным. «Знаешь, мы не должны брать деньги за эту работу. Ты согласен?» Разумеется, ответил «да». И, чтобы не расстраивать его, не сказал о том, что я в тот же день слышал от хозяина особняка: «Для меня это бизнес». Имя его не называю по одной причине: достойно забвения.

Наш последний разговор с Давидом состоялся за день до его отлета в Колумбию. Он просил на 16-е или 17 апреля заказать билеты в Киев для встречи с работниками театра.

Я возразил – надо отдохнуть после Колумбии, я там бывал, сказал что-то о высокогорье, кислородных приборах за кулисами в театрах и т. д. Он ответил: “Пару дней хватит. Бери на 16-е или 17-е”.

У меня сложные отношения с датами (заполняя анкету, с удивлением обнаруживаю, что по несколько лет сидел в одном классе), но!.. 16-е или 17 апреля – время нашей несостоявшейся поездки в Киев отлично запомнил. Навсегда».

Накануне отъезда в Боготу Давид позвонил Виктору Березкину, и они договорились по возвращении художника приступить к работе. Незадолго до этого условились время от времени встречаться, вспоминать каждую работу Боровского – одну за другой.

«Без пропусков, – рассказывал Виктор Иосифович о задуманном. – Хотелось услышать, зафиксировать рассказы художника не только о том, что предстало перед зрителями, но и о процессе создания сценографического решения. О рождении замысла. О его истории, мотивах. О вариантах, которых у Боровского всегда было много, причем не менее содержательных, нежели итоговый. О проблемах воплощения и реализации сценографического решения режиссерами».

Речь, словом, шла о создании летописи творчества Давида Львовича. Виктор Иосифович не стал говорить Боровскому о намерении рассмотреть его творчество как центральное явление «современной мировой сценографии» и – тем более – о его «единственности». Березкину хорошо была известна исключительная скромность и его щепетильность в подобных вопросах. Он помнил, как Давид Львович, получив книгу «Искусство сценографии мирового театра. Мастера XVI–XX вв.», где Боровский был единственным из современных российских художников, в этой работе представленным (и очерк о нем занимал самое большое место), сказал: «Мне, конечно, лестно, но как-то неловко».

Начало совместного труда Боровского с Березкиным над летописью откладывалось из-за постоянной занятости Давида Львовича: работы у него в пятидесятый его театральный сезон тогда следовали одна за другой: «Затмение» в Ленкоме, «Король Лир» у Додина в МДТ, «Под кроватью» у Левитина в театре «Эрмитаж», моноспектакль Александра Филиппенко «Один день Ивана Денисовича», «Евгений Онегин» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, «Дон Кихот, 1938 год» с Михаилом Резниковичем в Театре имени Леси Украинки. Премьеры «Онегина» и «Дон Кихота» состоялись уже после смерти Давида.

Последней премьерой своего спектакля, спектакля, который он видел, стал для Давида «Король Лир» в Санкт-Петербурге в театре Льва Додина. 17 марта 2006 года. Между первой – «Ложь на длинных ногах» в Киеве, состоявшейся 7 мая 1956 года, – и «Лиром» прошло без малого 50 лет, а если точнее, то – 18 213 дней.

Александру Тителю Давид позвонил за два дня до отъезда в Боготу:

«Александр Борисович… Ярошенко приглашает смотреть колонну… Я думаю, давайте уже по приезде. Я вернусь, и мы спокойно поглядим. Согласны? Не хочется в спешке…» – «Конечно, Давид Львович! Звоните сразу, как вернетесь, я пристроюсь к вашему времени (речь шла об изготовлении колонны для будущего «Евгения Онегина». – А. Г.)».

Это был последний разговор создателей «Евгения Онегина».

«Хорошей вам Колумбии», – сказал Александр Титель.

«Да ну ее к черту… Вы знаете, столько возни с этой выставкой…»

Никакого предостерегающего предчувствия у Давида перед поездкой в Боготу не было, о мере риска, о котором его предупреждали все, наверное, кто узнавал о предстоящем вылете в Колумбию, он если и задумывался, то ненадолго («А чай будешь?» – это после обсуждения с Сашей, кому в такую даль да еще с таким климатом можно лететь, а кому нельзя…), и о том, что может не вернуться обратно, никому не говорил, потому что такой исход и в мыслях не держал.

Перед поездкой Давид Боровский вычитал гранки «Убегающего пространства», очень хотел подержать книгу в руках, собирался побывать 15 апреля в «Современнике» на пятидесятилетии театра (из «Современника» Давиду в Боготу звонили постоянно, напоминая о юбилее), написание названия которого – коричневой краской на белом – Боровский и придумал, оно теперь на здании и на афишах; в котором сделал одиннадцать спектаклей; который приютил его в дни, когда пришлось уйти из «Таганки».

…На мхатовской сцене лежал человек с древним царским именем Давид, похожий на Леонардо да Винчи на автопортрете, с его морщинами и широким лбом. Леонардо нашего театра.

«Когда, наконец, дрогнул шехтелевский занавес в начале “Вишневого сада” в МХТ, я, – вспоминал Александр Титель, – вздохнул вместе с ним; потому что дрогнул он как-то не так… И в следующую секунду не раздвинулся по традиции в стороны, а распахнулся в глубину, открыв пустую затемненную сцену и всю столетнюю жизнь – историю Московского художественного театра – “Вишневого сада” нашей культуры от Станиславского до Ефремова. Теперь вот до Боровского».

«Тихо звучала подобающая моменту музыка, тусклый свет еле сочился из шехтелевских светильников, – записал Анатолий Смелянский. – Давид лежал посреди сцены в декорации, придуманной им для “Вишневого сада” – занавес с “Чайкой” распахнулся по диагонали и образовал как бы стены дома, в который должна была возвратиться Раневская.

Я тупо смотрел на разрезанный мхатовский занавес, а в оглушенном мозгу все время крутился рассказ про спектакль в Праге, в котором тень будущего входила в сюжет чеховской пьесы. Его поразило изобретение. Невольно он повторил его, придумав заблаговременно пространство для своих похорон…»

Глава двадцать седьмая

Продолжение последовало…

Давид по отношению к Саше никогда не был «детсадовской воспитательницей», рассказывающей, «что такое хорошо, что такое плохо», поучающей, как себя вести, что нужно делать. «Эту функцию, – рассказывает Александр Боровский, – брала на себя мама (уж не знаю, насколько ей удавалось это делать). А папа… Театральный художник, он ведь как ребенок: целыми днями переставляет миниатюрные стульчики, столики, “играет” с макетами. И папины “игрушки” не могли, конечно же, не привлекать моего внимания».

Макетные столики, стульчики, лесенки становились игрушками для маленького Саши. В магазинах такого не было. В киевских магазинах той поры вообще было скудновато с игрушками. Давид привозил из Москвы любимую Сашину кукурузу в банках и фабричных оловянных солдатиков.

Давид дружил с Сергеем Параджановым. Они жили в соседних домах. Встречались. Гуляли по бульвару Шевченко.

На велосипеде Саша, двухколесном, научился, можно сказать, ездить «под присмотром» Параджанова. Параджанов часто приходил во двор дома, где жили Боровские, благо – рядом. Кататься Саша уже мог, но не мог сам стартовать и останавливаться.

«И вот, – рассказывает Саша, – очередная учеба. Папа меня сажает, я делаю круг, потом второй, а когда пошел на третий круг, они с Параджановым за разговорами скрылись за домом. И где-то после восьмого круга я понял, что “нету папы”. И сам как-то на бок упал. И, видно, понял, что надо делать, сообразил, но все равно упал. Сидел и ждал папу. Чтобы он меня опять “запустил”. Папы не было. И я поехал сам».

Давид ежедневно наблюдал за маленьким сыном. Подмечал главным образом не столько способности, сколько отношение к делу. «Следил, – вспоминает Александр Боровский, – получаю ли я удовольствие от того, что сам что-то склеил или нарисовал».

При переезде в Москву некоторые сложности у Боровских возникли только с Сашей, который учился в киевской художественной школе и уезжать из Киева не хотел. Давид знал, что Саша обожал Чарли Чаплина и Чаплиным его «купил». В Киеве посмотреть Чаплина – событие было: не найти! А в Москве Давид сыну буднично: «А ты знаешь, тут показывают Чаплина месяцами, и у тебя абонемент будет, я куплю. В кинотеатр “Иллюзион”, а он недалеко от дома. Будешь сам ходить и возвращаться».

Так что переехал Саша благодаря Чаплину. Он до сих пор помнит, как вечерами возвращался домой: «Страшно. По Воронцовской улице. Это сейчас она красивая, а тогда – развалины. Я ходил вечерами. Когда туда шел, еще ничего, а обратно – трясся. Темно. Один раз ко мне вышел мужичок подозрительный: “Пацаненок, не подскажешь, который час?” У меня часы были. Я говорю: “Щас!”, и как рванул, только в подъезде пришел в себя».

Первую неделю в Москве Саша не мог толком заснуть. В Киеве Боровские жили на четвертом этаже, рядом – трамвайное кольцо. И треск трамваев убаюкивал. А здесь – пятнадцатый этаж, окно на Москву-реку выходит. И тишина мертвая. Машин тогда особо не было. Корабли не гудели. И трамвайчиков не слышно…

Возникли сложности с переводом из одной художественной школы – киевской, имени Т. Г. Шевченко, – в другую, московскую, имени В. И. Сурикова. Переводом занялась Марина, и ей сказали: пусть поступает. «Как поступает?» – удивилась Марина. «Очень просто, – ответили ей, – пусть сдает экзамены».

И Марина добилась справедливости. И много лет гордилась тем, что без помощи Давида доказала, что это перевод, а не поступление.

Суриковскую школу Александр Боровский не окончил. В десятом классе у него во всех четвертях по всем предметам были только пятерки и четверки. И по общеобразовательным предметам, и по специальным (живопись, композиция, рисунок, наброски…).

И вдруг в четверти он выставляет, как всегда, свои работы, и ему ставят все двойки. И исключают из школы. Марина – в обмороке. А Давид… Он всегда говорил, что человек может получить двойку, если ничего не сделал. Если он хоть что-то сделал, то двойки быть не может. И, естественно, узнав об оценках Саши, Давид позвонил в школу. И сказал: «Завтра я приду в школу с тремя или четырьмя народными художниками СССР, и у меня к вам большая просьба объяснить нам, почему работы Саши заслуживают двойки». Часа через четыре ему перезвонили и сказали, что вышла ошибка и Саша восстановлен.

Давид позвонил сначала Марине, успокоил ее, а потом нашел Сашу. Саша, не зная еще про восстановление, пришел к отцу в мастерскую, и Давид обо всем ему рассказал.

«История эта, – вспоминает Саша, – сильно папу зацепила. Мы сидели в его мастерской в театре вдвоем. И он сказал: “Ты восстановлен и можешь идти заниматься, но это твое право – возвращаться туда или нет”. И я ответил, что не хочу туда возвращаться». И – не вернулся. Одиннадцатый класс оканчивал в школе рабочей молодежи.

Боровский-старший, надо сказать, приобщить сына к профессии и не пытался. Никакого насилия над ребенком, который поначалу, как, наверное, и все советские дети, мечтал стать космонавтом и танкистом, а потом (не как все) – клоуном. Давид был сторонником метода самовоспитания. Александр Боровский трактует его просто: «Если ты должен обжечься, ты обожжешься. И только тогда поймешь, что это – больно». Видя интерес сына к тому, чем он занимался, говорил: «Тебе интересно? Смотри и занимайся». Не запрещал, но и не поощрял. Более того, советовал Саше не связываться с театром. Говорил: «Иди в кино. Там больше народу. Там интереснее, разнообразнее. Или в полиграфию, оформлять книги». И объяснял, почему – в полиграфию: «У тебя, во-первых, хорошая рука. Во-вторых – и это главное! – такое счастье: сидишь дома, за столом, один. Рисуешь, и никто тебе не мешает!»

Мечта Давида: дом, стол, один, никто не мешает. А может быть, когда советовал сыну не связываться с театром, настроение у Давида было такое, что он мог дать только такой совет.

Советовав Саше, он между тем ни на чем не настаивал. Настаивать – не в его характере, не в его природе. Он высказывал свое мнение (и не только тогда, когда дело касалось Саши), а дальше – так, во всяком случае, понимал отца Саша, – хочешь – слушай, хочешь – нет. И поступай как знаешь.

Совет Давида относительно кинематографа и полиграфии Саша услышал, но, вспоминает, «в первый и последний раз не послушал. Потом пробовал работать и в кино, и в полиграфии, и каждый раз убеждался: в этом одном-единственном сыновьем «неповиновении» я все-таки был прав».

Александр Боровский называет «счастьем» быть сыном такого отца. Счастьем для Боровского-младшего была прежде всего возможность в редкие для Давида свободные минуты находиться рядом, смотреть, слушать, советоваться, молчать.

«С раннего детства, – говорит Александр, – папа был для меня беспрекословным авторитетом. То ли благодаря маминому воспитанию, то ли само собой так сложилось. Редкие – отец все время на работе – минуты общения воспринимал как подарок судьбы, и после его ухода не отпускает осознание того, как безумно мне его не хватает. В профессии он всегда остается для меня эталоном. Все свои работы я продолжаю проверять “через папу”, мысленно с ним советуюсь.

Делая что-то, все время думаю: а папа бы одобрил, что бы он сказал? Меня это спасает. Я по нему себя проверяю. И это не пустые слова. Почему я так делаю? Только потому, что он всегда был прав. Даже когда юношеский мой максимализм зашкаливал (а как без этого?), и возникало недоверие к папиному восприятию, спустя какое-то время, к удивлению для себя, убеждался: папа не ошибся.

Я мог не сразу осознать свою неправоту, мог не признавать этого вслух, но где-то там, внутри, каждый раз мучился вопросом: разве бывает так, чтобы человек всегда точно знал, как надо?!

Бывает.

Стиль папин – он всегда был виден: это – Боровский. Я не могу это сформулировать, но понимаю, что все, скажем, “Вишневые сады”, что он поставил, они все разные, но все – его.

Может быть, я его и цитирую. Не знаю в чем. Но точно могу сказать, что я все делаю, разговаривая с папой. Когда ведет рука линию, то в подсознании: а папа бы так провел или не так? Одобрил бы горизонталь или диагональ лучше?

Генетика ли это? Попытка подражания с детства? Но я вижу иногда, что у меня и рисунок похожий… Я не пытался срисовывать или подражать, это рука у меня, видимо, так поставлена.

Папа – единственный человек, которому я абсолютно доверял. Даже когда я был не согласен с ним, я соглашался. Мы мало, к сожалению, в профессии чего-то с ним обсуждали – только вот в последние годы. Когда говорят, что я его ученик, я этого о себе сказать не могу. Я ученик подглядывающий: как он работает, что ему нравится, что не нравится».

В киевской квартире Боровских комнаты были проходные. Сашина – дальняя. Часто он встречался с папой на кухне ночью, потому что приходил туда заглянуть в холодильник – котлетку взять или еще чего-нибудь. А Давид за кухонным столом работал. Кухня служила ему мастерской, макетной. И Саша за работой папы наблюдал. Он запомнил прирезки к «Живому», макет «Бесприданницы», которую Давид делал с Резниковичем, «Гамлета»… Все это сочинялось на кухне киевской квартиры Боровских.

Саша сидел тихо и смотрел. Хотя понимал, что папа дискомфортно себя чувствовал. От того, что кто-то во время его работы находился рядом. Это передалось и самому Саше.

«Я вообще могу, – говорит Александр Боровский, – только один работать. И музыки чтобы не было, шумов вообще, чтобы тишина была. И папа без музыки. Только когда он оперу делал, он мог эту оперу поставить и слушать.

Возникало подчас ощущение, что ты просто не можешь с ним общаться: обращаешься – один раз, другой, третий, а он тебя не слышит. Сейчас-то я не сомневаюсь, что он пребывал в состоянии особой сконцентрированности, когда вообще отрешаешься от внешней жизни. В такие минуты даже на оклик, обращенный к тебе, можешь не отозваться, потому что подключен к своему делу».

В блокноте Давид зафиксировал дату первого прихода Саши в Малый театр – 23 июня 1999 года, среда.

«Сегодня, – записал он, – Саня в качестве художника-постановщика посетил старейший Малый театр.

Его привел с собой режиссер Сергей Женовач. Будут они ставить “Горе от ума”. Более тридцати (!) лет тому назад привел меня в Малый Леонид Викторович Варпаховский. Мне было 33. Я был провинциал из Киева. Садился в буфете театра всегда к квадратному окошку – до фронтона Большого театра можно дотянуться рукой… К тому же в буфет заглядывали Игорь Ильинский, Жаров и Любезнов…

Рисовал на лице Царева бородку. Прикасался к истории, к театру Мейерхольда. Эти лицедеи учились в гимназиях при царе. Прошли школу Мейерхольда, Таирова, Дикого.

А что досталось Сане? Ему 38. Малый в руках средних и серых личностей – уже нашего, советского поколения. В утешение остается только одно – всматриваться повнимательнее в лица, глядящие со стен старейшего театра».

Когда Саше было 16 лет с небольшим, к Давиду в Москве пришел Иосиф Райхельгауз и сказал: «Сейчас вот друг мой приезжает, режиссер из Красноярска. Он с театром едет на гастроли в Подольск. Везут с собой спектакль “Пять вечеров”. Хотят новые декорации. У тебя нет какого-нибудь дешевого художника, за три рубля сделать спектакль». Давид, не задумываясь: “Есть!” И зовет Сашу: “Саня!”».

И Александр Боровский сделал этот спектакль с Павлом Аркадьевичем Цепенюком. Свой первый мой спектакль.

С володинских «Пяти вечеров», уже в Театре на Малой Бронной, в апреле 1997 года зародилось – совместной работой над спектаклем – беспрецедентное, пожалуй, для театрального мира многолетнее плодотворное сотрудничество двух мощнейших фигур – художника Александра Боровского и режиссера Сергея Женовача, переросшее затем в крепкую дружбу, удивительное творческое содружество, готовность постоянно заниматься театром.

Весной 2005 года в ГИТИСе прошел фестиваль дипломных работ мастерской Сергея Женовача – «Шесть спектаклей в ожидании театра». Название фестиваля оказалось символичным. По окончании фестивальной недели прошла пресс-конференция, на которой студенты мастерской и Сергей Женовач объявили о том, что остаются вместе и продолжают играть на московских площадках дипломные спектакли мастерской. В июле 2005 года в Москве появился новый театр – Студия театрального искусства (СТИ). Сергей Женовач стал художественным руководителем.

Студия не государственная, не муниципальная – частная. В марте 2008 года у нее появился свой дом. Само здание театра имеет уникальную историю. В XIX веке на этом месте находилась знаменитая на всю Россию золотоканительная фабрика семьи Алексеевых, семьи, где в 1863 году родился Константин Сергеевич Алексеев, в мировом искусстве известный под фамилией Станиславский. В 1904 году Станиславский, становясь руководителем фабрики, открывает на ее территории театр, где идут спектакли для рабочих. Здание этого театра сохранилось и, отреставрированное – по проекту Александра Боровского, – стало домом для студии. Хозяин, взявший на себя все расходы по обеспечению жизнедеятельности коллектива, в том числе финансирование реконструкции здания бывшего клуба при семейной золотоканительной фабрике К. С. Станиславского, предпочел оставаться неизвестным. Никоим образом не вмешивался в работу режиссера, в формирование репертуара. Случай уникальный, не имеющий прецедента.

«Замечательный человек, фантастический, – рассказывает Александр Боровский. – Он не хотел, чтобы его имя называлось. Категорически. Такими были условия наших отношений. У него бизнес. Искусство для него – такая отдушина, о которой он, как я понимаю, мечтал. И вот все совпало. Он платит зарплату труппе и все остальное. То, что должно делать государство, делает один человек. История такого не помнит. Улицу он переименовал (она была Малая Коммунистическая) в улицу Станиславского. Покупает архив о жизни Станиславского, его письма и тому подобное, – хочет организовать свой музей Станиславского.

Во дворе стояло здание, которое было театром при фабрике. Для народного творчества. Поэтому, когда думали, как назвать, хотели: “Фабрика театрального искусства”. Но в это время был, к сожалению, расцвет “фабрик звезд” по всем телеканалам. Я пытался сохранить “фабричный” стиль, но утеплить его. Хотел, чтобы был не просто театр, а театр-дом. Чтобы там было уютно, комфортно. Чтобы не было ощущения государственного учреждения. Надеюсь, что-то получилось. Приходят люди. Буфет как домашняя столовая, все сидят за одним обеденным столом. Это некое единение.

Строительство шло почти три года. Работать было безумно интересно. Это редкий случай, когда практически не было никаких запретов и никаких ограничений. Все предложения обсуждались. Конечно, много спорили, как и положено, но все разумное принималось».

Спустя время все узнали, что учредителем и меценатом СТИ стал российский предприниматель Сергей Гордеев. В конце 2016 года театр стал федеральным. А здание СТИ было передано Сергеем Гордеевым в дар РФ. Формально – продано. За один рубль.

«Ваш театр, – сделал как-то интервьюер комплимент Сергею Женовачу, – пожалуй, один из немногих, если не сказать единственный театр, который впускает в театральное пространство вкус».

«Прежде всего, – заметил Женовач, – это заслуга Александра Давидовича Боровского, нашего художника. Горжусь тем, что я с ним дружу и тружусь. Мне повезло. Я работаю с большим художником. Остается только придумывать, как соответствовать. Александр Боровский – подлинный камертон. Он один из тех талантливых театральных художников, которые не просто “оформляют” спектакль, а придумывают сценическую идею, вокруг которой и режиссер, и артисты сочиняют спектакль. Мне очень трудно представить наши работы без его вкуса и чувства юмора, требовательности и самоотдачи.

Александр Давидович – человек, для меня незаменимый. Он не только обладает режиссерским мышлением, уникальным чувством театра, чувством пространства. Он не просто выдумывает пространство спектакля, театра. Он еще и задает правила игры в этом пространстве. На репетициях решает, определяет развитие пространства. Более того, если это композиция по литературному произведению, то я начинаю организовывать литературный материал, зная, какое будет пространство. Он всегда – зачинщик. Вокруг него всегда много театрального народу, не столько артистов, сколько технических людей, которые его уважают, ценят. С ними он все выдумывает. Он – человек команды. С таким человеком работать в радость. По-другому я уже не могу. Его вкус, его такт, его чутье определяют работу людей, которые вместе с ним.

Я очень многому у него учусь. Конечно, до всего бы руки не дошли, а когда рядом человек с безупречным вкусом и безмерным талантом! Это просто радость и счастье – работать с ним».

Сергей Женовач произнес в адрес Александра Боровского слова, которые, полагаю, должен был произносить (и не раз на протяжении десятилетий совместного творческого труда) в адрес Давида Львовича Юрий Любимов, но так ни разу и не произнес, не решился на это. Более того, он старательно его имя в последние годы даже не упоминал.

Сергея Женовача, режиссера в высшей степени тонкого и интеллигентного, не могло, несомненно, не привлечь такое удивительное качество Александра Боровского, как умение творить другую реальность, хранить целостность создаваемого им мира, чувствовать режиссера, природу его индивидуальности.

Нельзя не согласиться с теми сценографоведами, которые полагали (и полагают), что Александр Боровский, на котором природа не стала брать перерыв («не отдохнула», как говорят в таких случаях), занял место в первом ряду наиболее востребованных художников современного мирового театра, театра ХХI века.

Он обладает удивительным даром, исключительно редким качеством – выдумывает пространственную театральную идею. Не только пространство спектаклей, но и пространство вокруг театров и внутри них, со своим в этом пространстве ритмом, – так, как он это сделал, оформив с нуля Студию театрального искусства с удивительным уже при подходе к ней предчувствием театра («То, как он обустроил наш дом – Студию театрального искусства, – восхищается Сергей Женовач, – просто слов не хватает, Центр Мейерхольда, открытый для самых новейших театральных экспериментов, Театр наций, реконструировал “Другую сцену” “Современника”…

Александр Боровский говорил после появления СТИ на московской театральной карте: «Мне очень нравится момент заполнения театра зрителями. Три человека, десять, сто… Кто-то на диване беседует, за столом пьют чай с булочками, вот молодой человек открыл книжный шкаф, а вот девушка надкусила яблоко… Есть ощущение праздника. Каждый вечер в этом доме как будто день рождения. И каждый спектакль – как новоселье. Интересно, как долго все это продержится?..» Не только продержалась СТИ, но и заняла – по праву – одно из первых мест среди театров столицы.

Тандем художник – режиссер на сегодня – редкость, но, по мнению Александра Боровского, это «самое правильное. Художник – зависимая профессия, и режиссер должен быть близок по взглядам, подходить по темпераменту, быть твоей группы крови».

Виктор Березкин, знавший про сценографов и сценографические работы, пожалуй, все, не мог припомнить, чтобы один художник – в данном случае Александр Боровский – мог длительное время плодотворно быть важным звеном в тандемах с такими разными режиссерами, как Валерий Фокин, Сергей Женовач и Лев Додин, не подлаживаясь ни под кого из них, а меняя при необходимости облик (у Женовача, скажем, размягчался, а у Фокина становился жестким), но при этом «оставаясь самим собой, и в этом качестве – нужным и тому, и другому, и третьему. Не просто нужным, а во многом определяющим не только форму, структуру спектакля, но его решение в целом».

Саша между тем не хотел идти в МХТ, когда художественным руководителем этого театра назначили Сергея Женовача, который не мыслил себе идти туда без Боровского. Но Саша умолял Женовача не брать его с собой не потому, что предчувствовал ход дальнейших событий (хотя, зная обстановку внутри МХТ и вокруг этого театра, можно было, наверное, и предчувствовать, и безошибочно спрогнозировать клубок интриг, кляуз и доносов со стороны «местных»), а потому только, что реально представлял, насколько в МХТ невозможно что-то сделать. Не о спектаклях речь. Со спектаклями проблем не было: Александр Боровский готов был, продолжая работать в СТИ, делать – вместе с Женовачем – спектакли в МХТ. Но – только спектакли, не прикасаясь к стенам театра, его внутреннему убранству, к околотеатральной территории. Ни к чему, словом, что не имело непосредственного отношения к спектаклям. Видеть же запущенное состояние МХТ Саша не мог.

У Саши есть любимая фотография: «2004 год, “Белая гвардия” в МХТ, мы с Сергеем Васильевичем Женовачем сделали. Мы с папой вдвоем сидим, он мне что-то советовал… Я был счастлив».

Года за два до переезда Давида в последнюю мастерскую, он стал звонить Саше и приглашал смотреть свои работы. И Саша тогда сказал маме: «Мне кажется, что папа признал во мне коллегу…» Для Александра Боровского было очень важным не самоутверждение себя в профессии, а признание отцом того факта, что они – коллеги.

Обучением сына, в привычном смысле этого слова, Давид не занимался. Хотя был и остается первым и главным его учителем. На глазах Саши – и на киевской кухне, и в московской квартире – рождались многие макеты Давида Боровского. Он помнит о параллельной работе отца над таганковскими спектаклями «А зори здесь тихие…» и «Гамлет». Ну, как помнит? Саша был еще в таком возрасте, когда не подмечал подробностей, и в памяти его остались лишь вспышки воспоминаний, обрывки фраз: четкости – был, дескать, белый лист бумаги, а потом мальчик увидел, «как на нем появилось…», – не зафиксировано. Не мог он, «включив» память, сказать, например: «Захожу на кухню и вижу: мама вяжет занавес к “Гамлету”». Хотя так оно и было: занавес – на кухне! – вязала Марина.

«Можно сказать, – говорит Александр, – что я, как и папа, – самоучка. Но самоучка с хорошим примером рядом. С грандиозным примером! Он всегда со мной. И я думаю: вот тут бы меня папа, конечно, не похвалил – надо работать дальше. Он был и будет всегда моим самым требовательным и значимым зрителем. Хотя у меня масса друзей, мнение которых важно и дорого. Но главный вердикт – самый честный и безоговорочный – всегда выносит он. Стараюсь не терять эту связь – как-то соответствовать».

Став постарше, Александр Боровский наблюдал зарождение многих пространственных идей отца. Он отчетливо помнит, с чего все начиналось, какие версии возникали в ходе работы и во что все это вылилось. Сложнейший путь художника. Эволюция идеи.

«Наблюдал, – вспоминал Александр Боровский, – как, казалось бы, совершенно фантастические идеи обрастали “мясом”, как они видоизменялись, сколько труда требовала эта работа. Для меня это была очень мощная школа».

В Италии спустя некоторое время после похорон была организована небольшая выставка работ Давида Львовича. Марина ездила на ее открытие. Цветы ей прислали из разных итальянских городов. Вице-мэр Флоренции сказал, что Давид знал Флоренцию лучше его.

«Так хорошо все о нем говорили, так его все там любят, – рассказывала Марина. – Я думала, он хуже…» Привычная для Марины оценка. Она частенько в разговорах с друзьями и коллегами мужа и сына за глаза нарочито ругала Давида и Сашу в ожидании искренних опровержений, мгновенно поступавших и Марину радовавших. От услышанного в ответ («Да что ты, Марина, говоришь?!. Давид – он!.. Саша – он!..») глаза ее светились, и она соглашалась с суждением о том, что два самых близких ее человека – гении.

В «Ла Скала» через несколько дней после прощания с Давидом был объявлен траур. Гордость музея великого театра – макеты и эскизы к ним, выполненные Боровским.

Гений, постоянно, как говорит Юрий Рост, «летавший над Давидом Боровским», проявлял несомненный интерес – время подтвердило это – к Саше. Большего успеха себе, чем одобрение отца, Саша никогда не желал. Был в жизни Боровского-младшего один день, собственно, миг, когда отец позвонил и сказал: «Я закончил работу, хочу тебе показать». «Впервые, – говорит Александр Боровский, – он обращался ко мне как к коллеге – это было признание!»

Давид как-то во время привычно неспешного с ним разговора на кухне нашей квартиры в Конькове, когда я поинтересовался его мнением о работах Саши, довольно буднично, без восклицательных знаков, но с затаенной за сына гордостью сказал мне: «Саня сильнее меня». Произнес он это в присутствии наших жен, и слова его особенно были приятны Марине. Для нее, быть может, они и предназначались.

«Преемственность сценографического поколения в случае Александра Боровского, – настаивал Виктор Березкин, – проявилась самым непосредственным и естественным образом: на генетическом уровне. Сын впитал коренные качества Давида Боровского». И в то же время Березкин считал, что Боровский-младший – «мастер с творческим лицом и эстетическими принципами, отличными от тех, что утверждал отец».

Первая заграничная поездка Давида – в 1967 году. В Прагу. На Квадриеннале-67. Поезд Москва – Прага. «Говорят, – записал Давид, – есть примета: для кого Прага первая, тому ездить «за пределы» и ездить. Примета верная. Подтверждаю».

Ехал поездом в составе делегации. Поезд миновать Киев никак не мог. В шесть утра на перроне – Марина с семилетним Сашей и жареной курицей. Через десять минут стоянки они помахали Давиду вслед. «Наши сценографы крепко спят, – пометил в блокноте Давид. – Ту-ту. И поезд медленно набирает скорость…»

В Прагу же, на Квадриеннале-95, Давид отправился вместе с Сашей.

«Самолет Аэрофлота, – записал Давид. – Я – с Сашей! В толпе провожающих Марина машет нам ручкой. 27 лет спустя испытываю редкий душевный подъем. Он равен высоте нашего полета – 10 тысяч метров.

Мы вырвались из ошалелой Москвы… Тихая Прага. Солнце. Прохожих мало. Почти пустая улица. Похоже на отдыхающий воскресный город.

Такси. Гостиница. Комната по-чешски – “покой”. “Покой”… Бросили сумки и глянули друг на друга (с редким пониманием отца и сына) и рухнули на койки. Приятная прохлада подушки.

А как же выставка? Никуда не убежит. Полчасика… Короче – покой! Моментальное сладкое глубокое погружение…

Заснуть – это умереть.

Так, ненадолго…

Раз в сутки человек умирает. И когда-нибудь он не проснется. Идеальная смерть!»

Ездили Давид с Сашей и на Квадриеннале-99.

У Музея имени Бахрушина было восемь филиалов. Потом появился девятый, но он же – первый: первый в истории страны филиал, посвященный театральному художнику, Музей-мастерская Давида Боровского. Эпопея с его созданием, продолжавшаяся четыре с лишним года и сопровождавшаяся, разумеется, казавшимся бесконечным обиванием порогов чиновников, заседавших в десятках различных инстанций, заслуживает отдельных страниц. Здесь же скажу, что появлением своим уникальный музей обязан проявившим чудеса настойчивости и терпения директору Бахрушинского музея Дмитрию Родионову, Алле Михайловой, всегда помогавшему коллегам и друзьям артисту Леониду Ярмольнику, который в свое время помог Давиду получить эту мастерскую в Большом Афанасьевском переулке и о настойчивости в хлопотах которого ходят легенды, являющиеся на самом деле не легендами, а правдой.

И конечно, Марине Боровской, о музее мечтавшей и положившей много сил на то, чтобы он появился. Марина отдавала музею энергию, дарила ему бесконечное количество работ Давида, систематизировала его наследие. В день неофициального открытия музея, в конце декабря 2011 года, она очень плохо себя чувствовала, но все равно пришла. Не могла не прийти, она должна была увидеть музей. Спустя несколько дней после его открытия Марина скончалась.

Делами музея занялся Саша.

«Мы, – говорила Алла Михайлова, – получили замечательное пространство. Сто квадратных метров. Пол из лиственницы. Белые оштукатуренные стены. Огромные окна, из которых видна старая Москва и храм Христа Спасителя. И очень широкие подоконники, на которых у Давида Львовича стояли макеты к спектаклям». Десять подоконников Саша расширил, превратив их в экспозиционные витрины, необходимые для реализации идеи посвященных творчеству Давида Боровского сменных выставок, начало которым положила экспозиция о спектакле “Король Лир” – одной из последних работ Боровского-старшего, состоявшейся на сцене МДТ – Театра Европы в постановке Льва Додина.

После реконструкции музея (первого и единственного в стране и в мире музея театрального художника) было запланировано превращение его в центр сценографии, занятия по которой будут организованы для взрослых и детей, и в театральный клуб, который должен стать местом встреч режиссеров, сценографов, композиторов, артистов…

К месту, наверное, будет вспомнить о тех мастерских, в которых Давид Боровский трудился до получения своего будущего музея.

В Театре на Таганке мастерской Боровского служили две небольшие комнатки. У впервые попавшего в эти комнатки глаза лезли на лоб. На фоне всегда царившего на сцене порядка здесь – невообразимый беспорядок. Только потом начинаешь соображать, что хаос этот – организованный, тотальный, как придуманный голландцами тотальный футбол, в котором все, если приглядеться, находится на своих местах, все понятно хозяину – Боровскому, как в футболе тотальном все понятно тренеру.

В рамках кажущегося “бардака”, будто бы бессистемного завала – на полу, столах, стульях, кресле – порядок работ, зафиксированный Давидом на каждодневно меняющихся специальных листочках, прикрепленных над столом, соблюдался неукоснительно, с немецкой пунктуальностью. Редкостное сочетание хаоса художественного творчества с железной самодисциплиной. Степень “организации” хаоса, заполняющего пространство мастерской годами, когда все заставлено и нагромождено, такова, однако, что Боровский признавался, что иногда ему самому не удавалось найти что-то, в сей момент понадобившееся, и потому приходилось делать заново. Но это – в редчайших случаях. У Давида все в мастерской было подчинено сегодняшней работе, требовавшей порядка: каждая касающаяся “текущего” спектакля вещь всегда перед глазами, в зоне видимости и досягаемости.

Была и “холодная мастерская”, в которой, когда Боровский показывал макет “Игрока” Александру Тителю и Геннадию Рождественскому, они сидели в дубленках при температуре +1: повсюду иней, масляные обогреватели из-за невысокого напряжения не грели.

Когда Давид рассказал мне в начале июля 2003 года о том, что из мастерской на Верхней Радищевской его, мягко говоря, попросили, я сказал ему: “А ты бы, когда Госпремию вручали, пожаловался Путину, и не было бы никаких проблем”. Давид ответил: “Да неудобно было. Сейчас же времена другие. Это в советские позвонили бы и все” – “И сейчас позвонили бы. Они же из тех времен все. И звонить не разучились. И правильно реагировать на подобные звонки – тоже” – “Надо нам было десять лет назад приватизировать. А у нас не хватило…” Чего у них не хватило, Давид уточнять не стал, но добавил: “Художники”…

С людьми, положившими на мастерскую глаз и залившими ее сверху горячей водой (приходилось сушить намокшие книги, альбомы, ватманские листы, разглаживать уцелевшие страницы утюгом…), залившими, судя по всему, специально, чтобы художники-постояльцы включили “скорость” и “исчезли” с понадобившейся новым русским территории, пытался разговаривать Леонид Ярмольник – Давид позвонил ему, как последней своей надежде. Ярмольник, прекрасный артист, огромной души человек, помогавший, не афишируя благие дела, очень многим актерам, людям театра, оказавшимся в беде, в непростой ситуации (“Он мне помогал, когда я подыхал”, – говорил Леонид Филатов), разъяснял недоумкам, кто такой Давид Боровский. Бесполезно. Ничего нельзя было поделать. Дом уже купил банк, и Давиду и работавшим там вместе с ним Ольге Твардовской и Владимиру Макушенко дали короткий срок для того, чтобы все из помещения вывезти (вот только заливать-то было зачем?..)

Боровского тогда накрыла “отчаянная тоска переезда”. Так он говорил о возникшей ситуации: “Хлам… Бумаги, книги, журналы, планшеты, старые макеты. Все оставить? Взять Романова в роли Феди Протасова, Вику Некрасова, Фолкнера на своем ранчо, Костю Ершова, Володю Высоцкого, еще вырезать из журнала бородатого Леню Ярмольника (речь о фотографиях. – А. Г.). И хлам, нет – пол-хлама сжечь и в путь, в сторону нового Храма, спешно отстроенного. Насколько было бы хуже – в сторону бассейна…»

В сложившейся ситуации Союз художников – по закону (есть такая графа, что если из мастерской выселяют или дом, в котором она расположена, сносят, должен предоставить равноценную площадь в том же районе. Давид с Сашей ездили. В одном из предложенных помещений – Союзом художников предложенных! – прежде была бойлерная. Посреди комнаты большая труба. Нужно было либо подлезать под нее, либо переползать через нее.

Леонид Ярмольник пробился на прием к мэру Москвы Юрию Лужкову. Вот с того-то момента и ведет свое начало нынешний Музей-мастерская Давида Боровского в Большом Афанасьевском переулке… Саша тогда подключил ремонтников, в мастерской постелили пол, сделали туалет, покрасили стены…

Вместе с Давидом, как и прежде (он их вновь приютил), работали Ольга Твардовская и Владимир Макушенко. После того как не стало Макушенко и возник вопрос с музеем, Ольга Твардовская, естественно, сказала, что она ни на что не претендует.

Одной из первых выставок, организованных в Музее-мастерской Давида Боровского, – выставка работ Твардовской и Макушенко.

Евгений Каменькович, Юрий Борисов, Александр Боровский – «дети Театра Леси Украинки» – в Москве общались и помогали друг другу, когда возникала необходимость.

Юра Борисов рассказывал, как он звонил Саше:

«– Саша, нужен макет! Только это будет не драма, а опера. Я ведь на музыкальной режиссуре учусь…

– Это неважно. А как называется?

– “Травиата” Верди. Понимаешь, это курсовая работа, а не спектакль. И, конечно, бесплатно.

– Поскорей приезжай. Надо все обсудить.

Мы работали так, будто ставили настоящий спектакль. И появились на свет пять “идеальных” макетов Боровского-младшего с “идеальным” видением (или слышанием?) “Травиаты”, “Свадьбы Фигаро”, “Шинели”, “Мавры” и “Макбета”. Идеальных в том смысле, что нам никто не мог помешать – ни дирижер, ни завпост.

Мое отношение к этим макетам – как к китайским шкатулкам, не имевшим цены. Я привозил их из Москвы, завернутые в таганковские афиши и заклеенные редким по тем временам “скотчем”. К ним прилагалась коробочка с микроскопическими пюпитрами, стульчиками, лампочками, человечками. Когда человечки помещались в рамку, когда “врубались” домашние “рампа”, “прострелы” и “контровые”, идеальный мир Боровского становился и притчей, и зодчеством. Я торжествовал – несмотря на падающие оценки экзаменационной комиссии: от “четыре с минусом” до…

“Он вас погубит!” – резюмировали оперные режиссеры, увидев очередной макет, и настоятельно рекомендовали сменить художника».

Дипломный спектакль Юрий Борисов ставил в Камерном театре. Обещал Борису Александровичу Покровскому, знаменитому руководителю этого театра, что приведет художника, который сделает декорации к «Бедной Лизе» «из ничего», на пустом месте: куб, доска, проволочка…

Занавес, сделанный из темно-зеленого сукна, открывал уголок комнаты. В ней жил-поживал барин Эраст. На фоне персидского ковра, украшенного оружием, стояло бюро под красное дерево, огромный диван с подушками (проходивший в театральный подвал только через пожарную лестницу)… Уголок забытой, почти музейной жизни, он должен был «помозолить глаза», создать некую иллюзию. И Эраст, и весь оркестр – девять музыкантов – в зеленых военных кителях. А на авансцене – две лодки, это мир бедной Лизы: ее колыбель, дом и могила.

Покровский принять макет отказался: «Барствуешь! Где ты видел, чтобы на диплом столько денег давали? А лодки в наше бомбоубежище ни за что не пройдут!»

И тогда Юра позвонил Саше, и они, по словам Юры, «решились на аферу».

Отправились – зимой! – на лодочный склад в Парк культуры имени Горького, сторожа за трешку взяли в «партнеры», нашли две лодки старого образца (чтобы не современные плоскодонки!) и с помощью сторожа и водителя погрузили их в грузовик. Отсыревшие, набухшие от снега и испражнений, они были совершенно неподъемны. Привезли их в театр ночью и установили на сцене.

«Утром, – рассказывал Юра, – на Покровском лица не было. Сначала он рассвирепел, но потом сменил гнев на милость: “Ну, если вы такие стервецы, то разрешаю оставить не две лодки, а одну! Только отмойте ее как следует – вонь как из общественного сортира!”

Так, первый из многочисленных наших замыслов (проектов – как сейчас говорят) материализовался. А макет “Бедной Лизы” вместе с эскизами отправился сначала в Манеж, потом в Прагу на очень важную выставку и зажил он своей, отдельной от спектакля, жизнью».

Когда Юрий Борисов задумался о создании своего театра, он, конечно же, сразу вспомнил о Саше. Под Ленинградом, в Пушкине, Юра присмотрел пустующий особняк в стиле ампир.

«Шло время, – вспоминал он, – но никто, кроме меня, с открытием театра не торопился. Я ломился во все двери и в какой-то момент – уже от отчаяния – написал своему художнику, что я эту затею бросаю.

Вот какой ответ получил. Он многое объясняет в характере того человека, который в самое ближайшее время начнет строить театр О. П. Табакова: “Юра, Пушкин – это грандиозно!!!!!! У меня нет слов! Надо, очень надо бороться за этот желто-белый “ампир”!!! Это – цель жизни! У меня все дрожит и клокочет! Хочу в Пушкин навсегда!!! Хочу на маленькую сцену на втором этаже и на свою раскладушку на третьем!!! Юрка, я не могу удержаться, я сдвинулся по фазе! Возьми меня, я – хороший!!!”».

С Каменьковичем, игравшим в Киеве на кухне с маленьким Боровским в хоккей (сам, десятилетний, представлял сборную СССР, с клюшкой, а четырехлетнему Саше, назначавшемуся канадцем, выдавался веник) и всегда, понятно, побеждавшим, всегда, причем, на последней минуте, Боровский-младший сделал, не считая мхатовской дипломной работы, с десяток спектаклей.

Когда Евгений поступил на режиссерский факультет ГИТИСа, мастер курса Андрей Гончаров потребовал от каждого слушателя найти «своего художника».

«Я, – рассказывает Каменькович, – конечно, позвал Сашу. – Сперва мы придумали шекспировскую “Бурю”. Все было в песке. Я очень этим гордился. Теперь так делают многие, но тогда казалось, что мы авангардисты.

Потом был рассказ Аксенова “Победа”. Сначала содержание рассказа мне, студенту ГИТИСа, пересказал Давид Боровский, сыгравший в моей жизни колоссальную роль. Жлоб выигрывает в поезде у гроссмейстера. Когда партия заканчивается, гроссмейстер достает чемоданчик, где лежит много медалей. На них написано: “Податель сего выиграл у гроссмейстера такого-то”. Но главное произошло во время моей дипломной постановки “Иван-Царевич” (сказка Ю. Кима) в Театре Маяковского. Думаю, что в процессе работы над этим спектаклем Саша прошел фантастическую школу выживания. Андрей Александрович Гончаров поломал штук двадцать наших макетов. Мне казалось, что все, что Саша придумал, замечательно. Почему Гончарову не нравилось, я не понимал. В какой-то момент мы почувствовали, что больше не выдержим. Когда наше отчаяние достигло кульминации, решили посоветоваться с Давидом Львовичем. Он нас успокоил. Объяснил, что все у нас хорошо. И чуть-чуть подсказал. На каком-то этапе Гончаров сдался. Так случился наш первый спектакль. Сначала он шел в филиале Театра Маяковского, потом на большой сцене, прошел около двух тысяч раз. Играли 19 лет. На афише наши фамилии с Сашей были рядом. Для меня это было важно, потому что я все время помнил, что Давид Львович первый свой спектакль сделал с моей мамой».

Каменькович говорит, что благодаря Давиду Боровскому он прочитал и посмотрел половину из всего прочитанного и просмотренного.

Александр Боровский не исключает присутствие у отца какого-то гена, сделавшего из сына художника.

«Этот ген, быть может, – говорит Саша, – сделает художниками моих дочерей. Маша стала хорошо рисовать в юном возрасте, Лиза – в четыре года. Папа тогда взял себе ее рисунок. На рисунке – какая-то голова… Очень занятная, необычная форма!»

В 2019 году Александр Боровский в Мастерской Петра Фоменко сделал вместе с Марией Боровской, художником по костюмам, первый совместный спектакль, – «Король Лир», режиссер Евгений Каменькович. Каменькович, правда, поначалу выступал против такого дуэта, поскольку ничего не знал о возможностях Маши. Саше пришлось долго его убеждать. Аргумент – «если что тебе не понравится, все претензии ко мне» – сработал.

И Каменьковичу работа Марии Боровской настолько понравилась, что он пригласил ее и на другой спектакль. Его она делала уже без отца. А потом уже в театре Табакова, вместе с ним. Спектакль «Страсти по Бумбарашу» поставил Владимир Машков, высоко оценивший работу Маши.

Мария, родившаяся в 1983 году, окончила текстильную академию, хорошо знает крой, ткани, замечательно рисует, у нее есть вкус. Саша объясняет дочери, что с какого-то момента она должна стать автором. Не исполнителем, а автором, способным заражать режиссера своей идеей.

В феврале 2021 года в «Табакерке» Сергей Газаров поставил – по пьесе Михаила Булгакова «Полоумный Журден» – спектакль «Мольер, avec amour» («Мольер, с любовью»). Это еще одна совместная работа Александра Боровского с дочерью. Внучка Давида Львовича дала, по словам Марины Токаревой, «себе волю – избыточность в ее костюмах слита с иронией». Несколько работ у Марии – в Театре сатиры.

Еще одна дочь Александра Боровского – Лиза – родилась в 1996 году. Она работает по специальности, а специальность у нее – после окончания академии в Вене – полиграфия и дизайн.

Третья дочь – Варвара – появилась на свет в 2014 году. Спустя три года родился сын – Давид. Давид Боровский.

У Давида Львовича Боровского на момент написания этой книги было трое правнуков – Полина, Филипп и Кирилл.

Продолжение последовало…

Основные даты жизни и творчества Д. Л. Боровского

1934, 2 июля – в Одессе в семье Льва Давидовича и Берты Моисеевны Боровских-Бродских родился сын Давид

1941, июль – Берта Моисеевна с детьми Давидом и Таней отправилась из Одессы в Сталинабад.

1943, декабрь – возвращение семьи из эвакуации на Украину, в Киев.

1947 – поступление Давида в Художественную среднюю школу имени Тараса Шевченко в Киеве.

1948 – в киевском госпитале смерть отца – Льва Давидовича.

10 ноября – начало работы в Театре имени Леси Украинки учеником декоратора.

1950 – перевод на должность декоратора.

1954 – назначение художником-декоратором.

1956, 7 мая – в Театре имени Леси Украинки премьера спектакля «Ложь на длинных ногах» (режиссер Ирина Молостова) – первой постановки, оформленной Давидом Боровским.

1959, 24 января – в Киеве регистрация брака Давида Боровского с Мариной Писной, взявшей фамилию мужа.

1960, 10 августа – рождение сына Александра.

Назначение художником-постановщиком 2-й категории Театра имени Леси Украинки.

1961 – в Театре имени Ивана Франко выход спектакля «Оптимистическая трагедия» в оформлении Давида Боровского (режиссер Леонид Варпаховский).

1963, 23 марта – в Театре имени Леси Украинки премьера спектакля «На дне» в оформлении Давида Боровского (режиссер Леонид Варпаховский), макет этого спектакля вошел в число лучших театральных макетов второй половины ХХ века.

Назначение исполняющим обязанности главного художника Театра имени Леси Украинки.

1965, 26 марта – в Национальной опере Украины премьера оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова» в оформлении Давида Боровского (режиссер Ирина Молостова).

1967 – в Москве знакомство Давида Боровского (в то время – главного художника Театра имени Станиславского, работавшего там в период командировок из Киева), с возглавлявшим Театр на Таганке Юрием Любимовым при посредничестве Леонида Варпаховского. Начало их первой совместной работы над спектаклем «Живой».

1968, 2 июля – в Киеве смерть матери, Берты Моисеевны.

1971 – макеты спектаклей «А зори здесь тихие…» и «Час пик» отмечены в Праге на Квадриеннале сценографии золотыми медалями.

6 января – в Театре на Таганке премьера спектакля «А зори здесь тихие…» в оформлении Давида Боровского (режиссер Юрий Любимов).

29 ноября – в Театре на Таганке премьера спектакля «Гамлет» в оформлении Давида Боровского (режиссер Юрий Любимов).

1972 – макет спектакля «Гамлет» в городе Нови-сад на Триеннале сценографии награжден золотой медалью.

1973 – назначение главным художником Театра на Таганке. Получение от «Таганки» квартиры на Котельнической набережной.

1975, 4 апреля – в Милане в театре «Ла Скала» премьера оперы Луиджи Ноно «Под солнцем яростным любви», первого оперного спектакля, оформленного Давидом Боровским, (режиссер Юрий Любимов).

1976 – оформление в МХТ спектакля «Иванов» (режиссер Олег Ефремов).

1977, 6 апреля – в Театре на Таганке премьера спектакля «Мастер и Маргарита» в оформлении Давида Боровского (режиссер Юрий Любимов).

1978 – участие в выпуске неподцензурного литературного альманаха «Метрóполь».

1979, 7 декабря – в театре «Ла Скала» премьера оперы Мусоргского «Борис Годунов» в оформлении Давида Боровского (режиссер Юрий Любимов).

1983, 11 августа – рождение первой внучки Марины и Давида Боровских Маши.

7 сентября – премьера в Лондоне спектакля «Преступление и наказание», после которого Юрий Любимов не стал возвращаться в Советский Союз.

1984, март – приход в Театр на Таганке Анатолия Эфроса в качестве главного режиссера.

Июль – приостановление работы Давида Боровского в Театре на Таганке. Переход на должность главного художника в театр «Современник».

1989, 23 февраля – премьера в Театре на Таганке спектакля «Живой», который был запрещен к показу два десятилетия.

1991, январь – в Мюнхене в Баварской опере выпуск оперы Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» в оформлении Давида Боровского (режиссер Юрий Любимов).

В Городском театре Аахена работа над сценографией оперы «Любовь к трем апельсинам» (режиссер Вениамин Смехов).

1992, ноябрь – окончательный раскол коллектива Театра на Таганке.

1995, 7 января – вручение Давиду Боровскому премии «Триумф».

В Зальцбурге работа над оформлением оперы Рихарда Штрауса «Электра».

1996, 4 августа – рождение второй внучки Марины и Давида Боровских Лизы.

22 декабря – в Мюнхене в Гертнерплац-театре премьера оперы Эрманно Вольфа-Феррари «Кампьелло» в оформлении Давида Боровского (режиссер Вениамин Смехов).

1997, май – в Германии постановка оперы Гаэтано Доницетти «Дон Паскуале» в оформлении Давида Боровского (режиссер Вениамин Смехов).

1998, 11 декабря – в Театре на Таганке премьера спектакля «Шарашка» – последнего в этом театре спектакля, оформленного Давидом Боровским (режиссер Юрий Любимов).

1999, 27 марта – в Милане в театре «Ла Скала» премьера оперы Петра Чайковского «Мазепа», оформленной Давидом Боровским (режиссер Лев Додин).

16 ноября – заявление об увольнении из Театра на Таганке.

26 ноября – знаменитое письмо Давида Боровского Юрию Любимову о выходе из «колхоза».

2001, 7 марта – избрание членом-корреспондентом Российской академии художеств.

5 июня – в Большом театре премьера оперы Сергея Прокофьева «Игрок» в оформлении Давида Боровского (режиссер Александр Титель).

2004, 19 апреля – присвоение президентом Украины Леонидом Кучмой Давиду Боровскому звания «Народный художник Украины».

Июнь, начало – в МХТ имени Чехова премьера спектакля «Вишневый сад» в оформлении Давида Боровского (режиссер Адольф Шапиро).

Во Флорентийском оперном театре последняя работа Боровского за рубежом – опера «Отелло» (режиссер Лев Додин).

2005 – в Ленкоме работа над оформлением спектакля «Затмение» (постановка Александра Морфова, режиссер Александр Абдулов).

2006, 17 марта – премьера спектакля «Король Лир» в Малом драматическом театре – Театре Европы (МДТ) – последнего «своего» спектакля, который видел Давид Боровский.

26 марта – подписание в печать книги Боровского «Убегающее пространство», которую ему не доведется подержать в руках.

1 апреля – открытие в Боготе (Колумбия) 10-го Иберо-Американского театрального фестиваля, в рамках которого проходила персональная выставка «Давид Боровский. Избранное».

6 апреля – в Боготе смерть Давида Боровского.

13 апреля – похороны в Москве на Троекуровском кладбище.

* * *

28 октября – в Киеве в Театре имени Леси Украинки премьера последнего, оформленного Давидом Боровским спектакля: «Дон Кихот. 1938».

2007, май – в Москве в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко премьера оперы «Евгений Онегин», работу над которой Давид Боровский не успел завершить при жизни.

Литература

Боровский Д. Л. Убегающее пространство. М.: Эксмо, 2006.

Боровский Д. Л. Убегающее пространство. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2012.

Давид Боровский. Костюмы: Альбом / Сост. А. Д. Боровский. М.: Новости, 2010.

Давид Боровский. Макеты: Альбом / Сост. А. Боровский; текст С. Бархина. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2015.

Давид Боровский. Рисунки: Альбом / Сост. и автор макета А. Боровский; текст Э. Кочергина. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2019.

Абелюк Е., Леенсон Е. [при участии Юрия Любимова]. Таганка: Личное дело одного театра. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Азизян М. Ц. Четвертая четверть. СПб.: Вита Нова, 2021.

Аксенова Г. Г. Театр на Таганке: 68-й и другие годы: Сборник. М.: Библиотека журнала «Огонек». 1991. № 5.

Бакин В. В. Неизвестный Высоцкий: Жизнь после смерти. М.: Эксмо; Алгоритм, 2011.

Бархин С. М. Ламповая копоть: Театр и архитектура, книга и иллюстрация, живопись и графика: Воспоминания, герои, пьесы, путевые записки. М.: Близнецы; ГИТИС, 2007.

Безирганова И. А. Партитура судьбы: Леонид Варпаховский: К 170-летию русского театра в Грузии. Тбилиси: Международный культурно-просветительский союз «Русский клуб», 2015.

Березкин В. И. Искусство сценографии мирового театра: Т. 6.: Сценографы России: Давид Боровский. Даниил Лидер. М.: URSS, 2019.

Березкин В. И. Открытая сцена Давида Боровского: Летопись творчества в контексте сценографии мирового театра второй половины XX – начала XXI века. М.: URSS; Либроком, 2009.

Богданова П. Б. Режиссеры-семидесятники: Культура и судьбы. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Богданова П. Б. Режиссеры-шестидесятники. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Богуславская З. Б. Невымышленное: Сборник: В 2 т. М.: Плюс-Минус, 2009.

Варпаховский Л. В. Наблюдения. Анализ. Опыт. Киев: Дух i лiтера, 2012.

Вишневская Г. Галина. История жизни // La Presse Libre – Континента. Париж, 1985.

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М.: Прогресс, 1989.

Гаевский В. М. Флейта Гамлета: Образы современного театра: Сборник. М.: Союзтеатр, 1990.

Гершкович А. А. Театр на Таганке (1964–1984). М.: Солярис, 1993.

Гинкас К. М., Яновская Г. Н. Что это было? Разговоры с Натальей Казьминой с ней и без нее. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2014.

Глэд Дж. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. М.: Книжная палата, 1991.

Губенко Н. Н. Театр абсурда: Спектакли на политической сцене. М.: Алгоритм, 2020.

Гундарин М. В., Попов Е. А. Фазиль: Опыты художественной биографии. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2022.

Демидова А. С. Бегущая строка памяти: Автобиографическая проза. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000

Демидова А. С. Омут времени. М.: АСТ, 2019.

Додин Л. А. Путешествие без конца: Погружение в миры: «Три сестры». СПб.: Балтийские сезоны, 2009.

Егошина О. Театральная утопия Льва Додина. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Заборов Б. А. То, что нельзя забыть: Автобиографическое повествование / Предисл. Э. С. Кочергина. СПб.: Вита Нова, 2018.

Захаров М. А. Суперпрофессия. М.: Вагриус, 2000.

Звезды московской сцены: Чертова дюжина из «Табакерки» и художник / Ред. – сост. А. Ю. Шполянская. М.: Центрполиграф, 2000.

Зимна М. Высоцкий, которого мы потеряли. Новосибирск: НГОНБ, 2014.

Золотухин В. С. Таганский тупик: Кн. 1: Бумбараш и другие: Роман. М.: Zebra Е, 2005..

Золотухин В. С. Таганский тупик: Кн. 2: Помню и люблю: Роман. М.: Zebra Е, 2005.

Зотова Л. В. Дневник театрального чиновника: 1966–1970 М., 2003.

Иваницкая Я. Анна Варпаховская: История семьи. Киев, 2018.

Казьмина Н. Ю. Свои и чужие: Статьи, рецензии, беседы. М.: Прогресс-Традиция, 2016.

Книга об отце и его времени / Сост. И. В. Попова, И. В. Попов, Ю. В. Попов. М.: Индрик, 2014.

Комаров О. В. Свiтлi душi театру: Театральнi спогади. Оповiдання. Київ: Фенiкс, 2014.

Котова Е. И. Воспоминания счастливого человека / Лит. запись Е. Кузнецова. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2013.

Кохановский И. В. «Всё не так, ребята…»: Владимир Высоцкий в воспоминаниях друзей и коллег. М.: АСТ, 2017.

Кочергин Э. С. Записки планшетной крысы. СПб.: Вита Нова, 2018.

Кречетова Р. П. Пространство Давида Боровского. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2018.

Кречетова Р. П. Трое: Любимов. Боровский. Высоцкий / Под ред. Б. М. Поюровского. М.: АСТ-Пресс СКР, 2005.

Кречетова Р. П., Михайлова А. А. Давид Боровский. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2002.

Курицын Б. Невыдуманные истории из жизни Леонида Варпаховского. М.: Журнал «Театр»; Центр им. Вс. Э. Мейерхольда. 2003.

Левитин М. З. Невероятная легкость и ужасное любопытство. М.: Текст, 2021.

Левитин М. З. После любви: Роман о профессии. Москва: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Левитин М. З. Чужой спектакль. М.: Искусство, 1982.

Лошак В. Г. Наивные годы: Егор Яковлев и его газета. М.: ПРОЗАиК, 2021.

Любимов Ю. П. Во фронтовой «культбригаде». М.: Алгоритм, 2019.

Любимов Ю. П. Рассказы старого трепача: Воспоминания. М.: Новости, 2001.

Любимов Ю. П. Сценическая адаптация «Мастера и Маргариты» М. А. Булгакова / Вступ. ст. А. Дравича. London: OPI, 1985.

Мальцева О. Н. Юрий Любимов: Режиссерский метод: Спектакли Московского театра драмы и комедии на Таганке: 1964–1998. М.: АСТ, 2010.

Михайлова А. А. Слова про картинки. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина; Navona, 2015.

Михайлова А. А. Сценография: Теория и опыт (очерки). М.: Советский художник, 1989.

Млечин Л. М. Екатерина Фурцева: Ткачиха на советском олимпе. М.: Молодая гвардия, 2022 (ЖЗЛ).

Млечин Л. М. Комитет-1991: Нерассказанная история КГБ России. М.: Центрполиграф, 2017.

Млечин Л. М. Тайная дипломатия Кремля. М.: Аргументы недели, 2019.

Николаевич С. И. Театральные люди. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2019.

Петров Д. П. Аксенов. М.: Молодая гвардия, 2012 (ЖЗЛ).

Покровский Б. А. Когда выгоняют из Большого театра:: Кирилл Кондрашин, Мстислав Ростропович, Галина Вишневская, Борис Покровский. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992.

Прокофьев С. С. Автобиография. М.: Классика-ХХI, 2007.

Райхельгауз И. Л. Мы попали в запендю: Жизнь в театре, театр в жизни. М.: ЭКСМО, 2009.

Режиссерский театр: Вып. 1: От Б до Ю: Разговоры под занавес века / Авт. проекта и ред-сост. А. Смелянский, О. Егошина. М.: Московский художественный театр, 1999.

Резникович М. Ю. Записная книжка режиссера. Киев: Антиквар, 2014.

Рост Ю. М. Рэгтайм: В 2 т. М.: Бослен, 2016. Т. 1.

Рудницкий К. Л. Театральные сюжеты / Вступ. ст. А. М. Смелянского. М.: Искусство, 1990.

Савченко Л. В. Я такая. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2014.

Сидорина С. Л. В кругу «Шарашки»: Документальные записки: Книга-альбом. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2018.

Сидорина С. Л. Таганский Гамлет: Реконструкция легенды. М.: Родина, 2023.

Синицин И. Е. Андропов вблизи: Воспоминания о времени «оттепели» и «застоя». М.: Российская газета, 2004.

Смелянский А. М. Междометие времени: Кн.1. М.: Искусство, 2002.

Смелянский А. М. Наши собеседники: Русская классическая драматургия на сцене советского театра 70-х годов. М.: Искусство, 1981.

Смелянский А. М. Предлагаемые обстоятельства: Из жизни русского театра второй половины ХХ века. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1999.

Смелянский А. М. Уходящая натура: Голос из нулевых. М.: АСТ, 2013.

Смехов В. Б. Жизнь в гостях: Воспоминания. М.: Старое кино, 2020.

Смехов В. Б. Записки на кулисах. М.: Старое кино, 2016.

Смехов В. Б. Золотой век Таганки (восемь вечеров). М.: Старое кино, 2012.

Смехов В. Б. Скрипка Мастера. М.: Правда, 1988.

Смехов В. Б. Та Таганка. М.: Время, 2008.

Соловьев С. А. Асса и другие произведения этого автора: Кн. 3: Слово за слово. СПб.: Амфора, 2008.

Станцо В. В. То был мой театр: О Театре на Таганке. М.: ГКЦМ В. С. Высоцкого, 1996 (Библиотека «Ваганта»).

Степанов (Мамаладзе) Т. Г. Новая оттепель? Фрагменты из дневников 1985–1988 годов / Публ. Г. Степанова // Знамя. 2023. № 4.

Сушко Ю. М. Марина Влади, обаятельная «колдунья». М.: ЭКСМО, 2012.

Таривердиев М. Л. Я просто живу: Автобиография. М.: ЭКСМО, 2011.

Твардовский А. Т. Новомирский дневник: В 2 т. / Подг. текста, коммент., указ. имен В. А. и О. А. Твардовских. М.: ПРОЗАиК, 2009. Т. 2: 1967–1970.

Филатов Л. А., Шацкая Н. С. Биография любви. М.: Зебра-Е, 2021.

Художник, сцена, экран: Сборник статей: Вып. 1 / Авт. – сост. Е. Б. Ракитина. М.: Советский художник, 1975.

Чепуров А. А. Валерий Фокин. М.: Молодая гвардия, 2001 (ЖЗЛ: Биография продолжается…).

Черняев А. С. Совместный исход: Дневник двух эпох: 1972–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2008.

Чичерина В. В. Театр на Таганке, 1990-е… Люди, события, мнения. Воронеж: Эхо, 2016.

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001 (Мой 20 век).

Шварц Е. Л. Московская телефонная книжка: Дневники 1942–1956. М.: АСТ; Времена, 2020.

Швидлер М. Жизнь как детская рубашка… Киев: НАИРИ, 2013.

Эфрос А. В.: Сочинения: В 4 кн. М.: Фонд «Русский театр»; Панас, 1993. Кн. 1: Репетиция – любовь моя; Кн. 2: Профессия: режиссер.

Юрский С. Ю. Игра в жизнь. М.: АСТ, 2008.

Яковлева О. М. Если бы знать… М.: АСТ; Астрель, 2003.

Примечания

1

Союз европейских футбольных ассоциаций.

2

Годы спустя, когда «Архипелаг ГУЛАГ» находился еще под жесточайшим запретом, Давид рассказывал мне, что отец Езепова был следователем, который после войны вел дело Солженицына; «Высок, просторен, светел, с пребольшим окном был кабинет моего следователя И. И. Езепова», – вспоминал Александр Солженицын допросы на Лубянке.

3

Родилась в Магадане. Ее мама – вторая жена Леонида Викторовича, Ида Зискина, оперная певица, с которой Варпаховский познакомился на Колыме, когда ставил в Магадане «Травиату»: Варлам Шаламов называл их «колымскими Ромео и Джульеттой». Первая жена Варпаховского, мать Федора, – известная пианистка Ада Миликовская, молодая ученица Нейгауза, была после возвращения в Москву с международного конкурса обвинена в шпионаже и расстреляна, и от Леонида Варпаховского близкие долгое время скрывали эту жуткую правду.

4

Шлимазл – еврейский неудачник, человек, которому хронически не везет. Так зачастую еврейские матери и бабушки называют, веселясь, своих детей и внуков, когда они хулиганят. – Прим. авт.

5

Более двадцати лет Нонна Михайловна Скегина заведовала литературной частью в театрах, где служил Анатолий Эфрос, будучи его верным другом и помощником. После кончины Эфроса все усилия легендарного завлита были направлены на сохранение наследия и памяти о выдающемся режиссере XX века и его супруге Наталье Крымовой, Скегина была ответственным секретарем комиссии по творческому наследию Эфроса и Крымовой при Союзе театральных деятелей РФ. – Примеч. авт.

6

Данное лицо внесено в реестр граждан и организаций, признанных иностранными агентами.

7

Арьерсцена – задняя часть сцены. Является продолжением основной сцены и служит резервным помещением для установки декораций, создающих иллюзию пространства большой глубины.

Content

Александр Горбунов
Давид Боровский

Предисловие

Глава первая Одесса – Сталинабад – Киев

Глава вторая Прикосновение к театру

Глава третья Поездка в Москву

Глава четвертая Судьбой подаренные люди

Глава пятая Леонид Варпаховский

Глава шестая Неизбежность перемен

Глава седьмая «Живой»

Глава восьмая Шедевры «Таганки» (начало)

Глава девятая Шедевры «Таганки» (продолжение)

Глава десятая Шедевры «Таганки» (окончание)

Глава одиннадцатая Страсти по «Пиковой даме»

Глава двенадцатая Достоверность в заданном пространстве

Глава тринадцатая Дальний Восток

Глава четырнадцатая Лондонская история

Глава пятнадцатая Любимов и власть

Глава шестнадцатая Приход Эфроса

Глава семнадцатая Возвращение Любимова

Глава восемнадцатая Выход из «колхоза» (начало)

Глава девятнадцатая Выход из «колхоза» (окончание)

Глава двадцатая Театральный авторитет

Глава двадцать первая Оперные волны

Глава двадцать вторая «Чеховиана» Боровского

Глава двадцать третья Первая тройка

Глава двадцать четвертая Тандем с Додиным

Глава двадцать пятая Последние работы Давида Боровского

Глава двадцать шестая Выставка в Боготе

Глава двадцать седьмая Продолжение последовало…

Основные даты жизни и творчества Д. Л. Боровского

Литература

Примечания