Лариса Кириллина

Бетховен и русские меценаты

Развитие искусств и наук всегда было и всегда будет наилучшим средством установления уз между самыми отдаленными друг от друга народами.

Людвиг ван Бетховен – Стокгольмской академии

Поверьте, моя высшая цель состоит в том, чтобы мое искусство находило доступ к благороднейшим и образованнейшим людям.

Людвиг ван Бетховен – князю Н. Б. Голицыну

Государственный институт искусствознания

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Благодарим Центр немецкой книги в Москве за медийную поддержку данного издания

Иллюстративный материал:

© Beethoven-Haus Bonn

© Wien Museum

© Государственный Эрмитаж

© Государственный Русский музей

© Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

Изображения из открытых источников публикуются в соответствии со статьей 1282 Гражданского кодекса РФ «Переход произведения в общественное достояние»

© Кириллина Л. В., текст, 2022

© Оформление. ООО «Бослен», 2022

Будучи слишком мал, чтобы познакомиться со знаменитым Моцартом, и не имея возможности стать свидетелем последних лет жизни Гайдна, которого я в детстве видел в Вене лишь мельком, я счастлив оказаться современником третьего героя музыки, которого по праву можно провозгласить Богом мелодии и гармонии.

Князь Н. Б. Голицын

Предисловие

В 1927 году, к столетию со дня смерти Бетховена, вышла в свет «Русская книга о Бетховене» – собрание исторических очерков под редакцией профессора Московской консерватории Константина Алексеевича Кузнецова (1883–1953). С тех пор прошел почти век, однако то старое издание, отпечатанное тиражом в 2000 экземпляров на недорогой тонкой бумаге под мягкой обложкой, осталось уникальным по замыслу и полноте тематического охвата.

В «Русской книге о Бетховене» имелась, помимо прочего, глава «Русские встречи и связи Бетховена», написанная известным литературоведом Михаилом Павловичем Алексеевым (1896–1981) и содержавшая очень ценную информацию. Однако сам материал уже тогда взывал к более подробному его изучению, которое было вряд ли осуществимо в условиях советской реальности с ее жесткими идеологическими установками и запретами, закрытостью некоторых отечественных архивов и невозможностью работы исследователей с зарубежными источниками.

В последней трети XX века и в наше время заметен рост интереса к теме «Бетховен и Россия».

В 1972 году появился весьма представительный сборник «Из истории советской бетховенианы», составленный крупнейшим отечественным бетховенистом XX века Натаном Львовичем Фишманом (1909–1986). В статьях другого нашего выдающегося музыковеда, Аркадия Иосифовича Климовицкого, освещены начальные этапы проникновения музыки Бетховена в Россию и влияние этой музыки на творчество русских композиторов – Чайковского, Римского-Корсакова, Мусоргского, Стравинского, Шостаковича[1]. Чрезвычайно своеобразное восприятие творчества Бетховена сквозь призму советской идеологии рассматривается в книге Марины Григорьевны Раку[2].

В 2020 году началась работа над коллективным проектом «Личность и творчество Людвига ван Бетховена в зеркалах рецепций и интерпретаций», инициированным Российской христианской гуманитарной академией в Санкт-Петербурге и поддержанным Российским фондом фундаментальных исследований. Содержание проекта выходит за рамки темы «Бетховен и Россия», однако именно этот аспект мыслится здесь ключевым. Уже подготовлена антология различных текстов о Бетховене, публиковавшихся на русском языке в XIX–XX веках, с содержательной вступительной статьей автора-составителя, Георгия Викторовича Ковалевского, «Русский Бетховен»[3]. Мне тоже предложено принять участие в этом проекте, и моя планируемая монография будет касаться рецепции Бетховена в России в XIX–XX веках.

Чем отличается от всех упомянутых здесь трудов эта книга?

Во-первых, она посвящена периоду, четко ограниченному годами жизни Бетховена и временем его общения с русскими меломанами и меценатами, которое началось, возможно, уже в 1780-х годах в Бонне и продолжалось до марта 1827 года (одно из последних писем, продиктованных Бетховеном на смертном одре, датированное 21 марта, было адресовано в петербургский банк «Штиглиц и Кº» и касалось финансовых расчетов композитора с князем Николаем Борисовичем Голицыным)[4].

Во-вторых, речь пойдет только о тех ценителях творчества Бетховена, которые находились в непосредственном контакте с композитором либо, никогда не встречаясь лично, вели с ним переписку (как князь Голицын). Иначе круг персоналий пришлось бы расширить за счет тех русских бетховенианцев, которые появились уже в конце 1820-х годов, но с Бетховеном знакомы не были. Среди них князь Владимир Федорович Одоевский, Александр Александрович Алябьев и юный Михаил Иванович Глинка. Особый случай – графы Виельгорские, братья Михаил и Матвей Юрьевичи. Михаил, находясь в Вене в 1808 году, общался с Бетховеном, но пропагандировал его музыку гораздо позднее, находясь в России, причем не как меценат композитора, а как музыкант, виолончелист и дирижер.

В-третьих, эта книга прежде всего о конкретных людях, через личности и судьбы которых высвечиваются исторические события и художественные явления. Герои книги принадлежали к самым разным сословиям (от бюргеров и мелких дворян до титулованной знати и августейших особ), некоторые из них не были русскими по крови и даже не знали русского языка, хотя находились на службе у Российской империи. Необходимо, впрочем, заметить, что понятие «русские» в ту эпоху имело обобщающий характер и относилось ко всем подданным российских монархов, будь то украинцы, немцы, поляки или жители прибалтийских провинций.

Тем не менее всех персонажей этой книги объединяли любовь к музыке и интерес к творчеству и личности Бетховена.

Понятие «меценат» в данном контексте также следует трактовать расширительно. В обычном смысле меценат – богатый покровитель искусств, щедро тратящий личные средства на заказ художественных произведений и на бескорыстную помощь артистам. Однако в таком случае меценатство ограничивается материальной сферой, что не всегда верно и справедливо.

В широком смысле меценатство подразумевает не только финансовую поддержку творца, но и создание условий, в которых его творчество могло бы находить моральную опору и общественное одобрение. Это было подчас не менее важно, чем денежное вознаграждение. Общественное мнение в XVIII – начале XIX века создавалось не столько прессой, сколько просвещенными и влиятельными знатоками. И эти знатоки отнюдь не всегда были богатыми людьми. Даже не слишком состоятельный ценитель искусства мог содержать салон, организовывать выступления выдающихся артистов, пропагандировать их сочинения. С другой стороны, в Вене был хорошо известен феномен скупого мецената в лице барона Готфрида ван Свитена. Как замечал Герман Аберт, барон с помощью сбора пожертвований, куда вносил и свою долю, собирал значительные средства на важные художественные цели (например, на организацию исполнений ораторий Гайдна и Генделя), «однако непосредственно для музыкантов карманы богача оставались закрытыми»[5]. Тем не менее с ван Свитеном поддерживали отношения и Моцарт, и Гайдн, и молодой Бетховен, посвятивший ему свою Первую симфонию.

Очагами, в которых тогда взращивалось и распространялось высокое искусство, причем самое современное, были небольшие дружеские кружки и частные светские салоны, а не консервативные официальные институты вроде придворных капелл и иных учреждений. С институтами у Бетховена отношения обычно не складывались: он слишком выделялся на общем фоне и не умел ни руководить кем-либо, ни подчиняться. Зато с людьми, способными понимать и ценить его творчество, Бетховен общался охотно, причем не только на сугубо музыкальные темы.

Важно отметить еще одно обстоятельство. С точки зрения истории искусства Бетховен – фигура первой величины, а цари, короли, князья, дипломаты, полководцы, министры и прочие лица, не говоря уже о рядовых чиновниках различных ведомств, – фоновые персонажи, зачастую мелкие до неразличимости. Но в глазах современников все было едва ли не наоборот: сильные мира сего творили историю государств и народов, начинали войны и заключали мир, перекраивали карты Европы и переписывали законы, государственные служащие отвечали за четкое функционирование бюрократических механизмов, а музыканты во всех этих процессах никакой существенной роли не играли. Они лишь привносили в суровую реальность гармонию и красоту – ценности высокие, однако слишком абстрактные, чтобы вершители судеб уделяли им много внимания. «Князей было и будет тысячи, Бетховен же только один» – эти горделивые слова из апокрифического письма композитора к князю Карлу Лихновскому[6] мало кем в то время воспринимались как непреложная истина. Вероятно, большинство аристократов, высокопоставленных чиновников и августейших особ сильно бы удивились, узнав, что спустя двести с лишним лет их имена будут помнить лишь потому, что они каким-то образом соприкасались с незнатным, вызывающе неучтивым и порой весьма неудобным в общении гением.

Вместе с тем далеко не все эти люди – аристократы, дипломаты, военные – были заурядными личностями; скорее, напротив, высокое положение обязывало выделяться на общем фоне. Для того чтобы управлять государством, одерживать победы, вести переговоры, нужно было обладать умом, характером, знаниями и талантами. Чем больше исследователь вникает в документы, в том числе не имеющие отношения к музыке, тем менее однозначным становится взгляд на эпоху Бетховена, которая (не будем о том забывать) была одновременно эпохой великих перемен и великих героев. Подробно прописанный фон позволяет лучше понять и личность Бетховена, и те обстоятельства, в которых он жил и творил.

О некоторых русских почитателях Бетховена существует специальная литература; эти труды по возможности здесь учтены. Больше всего, конечно, написано о графе Андрее Кирилловиче Разумовском и о князе Николае Борисовиче Голицыне. Голицын-музыкант был удостоен целого раздела в фундаментальном исследовании Льва Соломоновича Гинзбурга (1907–1981) «История виолончельного искусства» (1957). Однако некоторые фигуры до сих пор оставались в тени. Их фамилии (Фациус, Струве, Клюпфель, Броун) постоянно упоминаются в литературе о Бетховене, но без каких-либо подробностей.

В процессе работы над материалом мне удалось найти в архивах немало новых фактов и документов, касающихся биографий героев этой книги, хотя множество пробелов не заполнено. К сожалению, сохранность архивных документов в нашей стране оставляет желать лучшего, а системы поиска внутри конкретных архивов зачастую очень несовершенны. Многое, очевидно, было утрачено в ходе бурных исторических событий и всевозможных внутренних реорганизаций. Всякий, кто работал в архивах, знает, что любой обнаруженный там документ тянет за собой цепь вопросов, влекущих к дальнейшим поискам, иногда долгим, а иногда и тщетным. Поиск можно продолжать бесконечно, однако в некий момент нужно было поставить точку, чтобы книга могла обрести завершение.

Бетховенское семилетие 2020–2027 годов – между 250-летием со дня рождения и 200-летием со дня смерти – дает хороший повод подвести некоторые итоги и предложить обобщающий взгляд на историю вопроса, безусловно важного для отечественного музыковедения и для бетховенистики в целом.

Благодарности

В процессе написания книги мне неоднократно доводилось обращаться к коллегам за различными консультациями по конкретным вопросам. Помощь и содействие с готовностью оказывали:

Павел Георгиевич Сербин (Москва)

Ольга Байрд (Яценко) (Прага)

Профессор Стефан Михаэль Неверкла (Вена)

Александр Витальевич Круглов

(Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж)

Наталья Юрьевна Бахарева

(Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж)

Аскольд Владиславович Смирнов (Москва)

Виктор Аркадьевич Лапин (Санкт-Петербург, РИИИ)

Алла Викторовна Абраменкова,

заведующая читальным залом АВПРИ (Москва)

Анастасия Юрьевна Буцко (Бонн)

Доктор Николь Кемпкен, руководитель Дома-музея Бетховена (Бонн)

Приношу мою искреннюю благодарность.

Список сокращений

Учреждения:

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи (Москва).

ВОЛМ – Венское общество любителей музыки (Wiener Gesellschaft der Musikfreunde).

ГАВО – Государственный архив Владимирской области.

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва).

ДБ – Дом Бетховена и Бетховенский архив (Бонн).

КР РИИИ – Кабинет рукописей Российского института истории искусств (Санкт-Петербург).

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки.

ОРИР НМБТ – Отдел редких изданий и рукописей Научно-музыкальной библиотеки им. С. И. Танеева Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского.

РГАДА – Российский государственный архив древних актов (Москва).

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

РГБ – Российская государственная библиотека (Москва).

РГИА – Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург).

РНБ – Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург).

РНММ – Российский национальный музей музыки (Москва).

Издания и условные обозначения в них:

БП – Бетховен Л. ван. Письма. В 4 т. М.: Музыка, 2011–2016 (подробные сведения о каждом томе см. в библиографии).

Львов – Прач – Собрание народных русских песен с их голосами. На музыку положил Иван Прач. СПб., 1790; Собрание народных русских песен с их голосами, положенных на музыку Иваном Прачем, вновь изданное с прибавлением к оных второй части. СПб., 1806.

Месяцеслов – Месяцеслов с росписью чиновных особ или общий штат Российской империи на лето <…> от Рождества Христова. СПб.: Имп. Академия наук, [1805–1829].

AMZ – Allgemeine musikalische Zeitung (Leipzig).

BG – Ludwig van Beethoven. Briefwechsel. Gesamtausgabe. Bd. 1–8. München: G. Henle Verlag, 1996–1998.

BKh – Ludwig van Beethovens Konversationshefte. Bd. 1–11. Leipzig: VEB Deutscher Verlag für Musik, 1969–2001.

BNZ – Baierische National-Zeitung (München).

Kerst – Kerst F. Die Erinnerungen an Beethoven. Bd. 1, 2. Stuttgart, 1913.

KHV – Kinsky G., Halm H. Das Werk Beethovens: Thematisch-bibliographisches Verzeichnis seiner sämtlichen vollendeten Kompositionen. München: G. Henle, 1955.

TDR – Thayer A. W. Ludwig van Beethovens Leben / hrsg. von H. Deiters. Mit Ergänzungen von H. Riemann. Bd. I–V. Leipzig: Breitkopf & Härtel, 1901–1911.

WoO – Werke ohne Opuszahl (произведения без опусного номера в указателях сочинений Бетховена).

Wetzstein – Familie Beethoven im kurfürstlichen Bonn. Neuauflage nach den Aufzeichnungen des Bonner Backermeisters Gottfried Fischer. Übertragen, kommentiert, illustriert und hrsg. von Margot Wetzstein. Bonn, 2006.

WZ – Wiener Zeitung (Wien).

Молодой Бетховен в кругу русских дипломатов

Людвиг ван Бетховен в 1801 году.

Гравюра неизвестного автора по оригиналу Йозефа Найдля

Отчизна моя, прекрасный край, где впервые узрел я свет, стоит перед моими глазами так же отчетливо и явственно, как в момент расставания с вами. Одним из счастливейших в жизни я буду считать тот день, когда снова смогу Вас увидеть и поклониться нашему батюшке Рейну.

Бетховен – Ф. Г. Вегелеру, 1801

Людвиг ван Бетховен в 1801 году. Гравюра Йозефа Найдля по портрету Гандольфа Энста Штайнхаузера

Генрих Антонович Струве, русский дипломат, друг юности Бетховена. С портрета 1810-х годов

Вид на Рейн и Бонн в 1820-х годах.

Акватинта неизвестного автора

Людвиг ван Бетховен в возрасте 16 лет.

Силуэтный рисунок Йозефа Неезена

В маленьком Бонне, где практически все жители знали друг друга в лицо, а общественная жизнь протекала на небольшом пятачке между дворцом, собором и ратушей, социальные барьеры не выглядели непреодолимыми.

Будучи мальчиком, Бетховен благодаря своему выдающемуся дарованию оказался вхож и в резиденцию курфюрста, и в придворный театр, и в светские салоны, и в дома иностранных дипломатов.

Бонн, вид на площадь перед ратушей.

Старинная открытка

Дом в Бонне на Рейнгассе, где семья Бетховен жила в 1775–1785 годах

Страницы письма Бетховена к Г. А. Струве от 17 сентября 1795 года из Вены.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Мне здесь живется пока хорошо, я приближаюсь к намеченным мною целям. Как скоро \я отсюда уеду, определить точно я еще не могу. Мое первое путешествие должно быть в Италию, затем, вероятно, в Россию. Ты, надеюсь, непременно напишешь мне, во сколько обойдется путь отсюда в П[етербург?], ведь я намерен послать туда кого-нибудь как можно скорее.

Бетховен – Г. А. Струве, 17 сентября 1795

Рисунок и записи Г. А. Струве в альбоме Бетховена. 1792

Предназначение человека.

Признавать Истину, любить Красоту, желать Добра, совершать Благое. Думай иногда, даже находясь вдалеке, о твоем верном и неизменном друге Генр[ихе] Струве из Регенсбурга, состоящем на Русской Импер[аторской] cлужбе.

Символ. После цветения юности пожинай в зрелом возрасте плоды мудрости.

Запись Г. А. Струве в альбоме Бетховена, 1792

Бонн.

Вид на резиденцию курфюрста

Вы можете позволить своей маленькой ученице играть где угодно, и, между нами говоря, многих из наших банальных, но чванливых шарманщиков она заставит натерпеться стыда. Еще одно. Не покажется ли Вам неуместным, любезный Штрейхер, если и я приму кое-какое участие в ее образовании, – или, вернее, если я тоже позабочусь о ее успехах?

Бетховен – И. А. Штрейхеру

об игре 13-летней Элизабет фон Кизов

Элизабет фон Кизов, в замужестве Бернхард, дочь «русского агента» Иоганна Эрхарда фон Кизова. Бетховен познакомился с ней в доме дипломата Филиппа Адамовича Клюпфеля. Неизвестный автор.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Герб семьи фон Кизов Вена. Вид на улицу Кольмаркт в 1786 году. Венский музей

Автограф песни «Крик перепела» WoO 129 с надписью «Крик перепела. Сочинено для графа Броуна Людвигом ван Бетховеном, 1803».

Дом-музей Бетховена, Бонн.

Коллекция Х. К. Бодмера.

В издании песни посвящение по неизвестным причинам было опущено

Граф Иван Юрьевич Броун и его жена Анна Маргарета.

Силуэтные изображения конца XVIII века

Титульный лист первого издания Двенадцати вариаций для фортепиано на тему русского танца, посвященных графине Броун.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Музыка молодого Бетховена собирала под окном многочисленных слушателей.

Иллюстрация Виктора Дмитриевича Замирайло. 1910

Страница с перечнем подписчиков на Трио ор. 1.

Дом-музей Бетховена, Бонн.

Коллекция Х. К. Бодмера

Бонн, вид на площадь перед ратушей.

Старинная открытка

Боннские знакомства

Бетховен родился в церковном княжестве, духовным и светским правителем которого был курфюрст-архиепископ Кёльнский. Властители этого ранга принадлежали к числу электоров – князей, имевших право избирать императора Священной Римской империи. Детство Бетховена прошло при патриархальном и просвещенном правлении курфюрста Максимилиана Фридриха (1708–1784) из швабского графского рода Кёнигсегг-Ротенфельс. Именно этому князю посвящены три первые фортепианные сонаты Бетховена WoO 47, изданные в 1783 году с чрезвычайно велеречивым посвящением, составленным, разумеется, не Людвигом, а, скорее всего, его учителем Кристианом Готлобом Нефе. На титульном листе возраст юного автора ради пущего эффекта был убавлен еще на год, однако не исключено, что Бетховен действительно сочинил эти сонаты, будучи одиннадцатилетним мальчиком.

После смерти Максимилиана Фридриха главой княжества стал представитель династии Габсбургов, самый младший из братьев императора Иосифа II Максимилиан Франц (1756–1801), человек просвещенных взглядов, который всецело поддерживал политические, общественные и культурные реформы, проводимые императором. Максимилиан Франц, как и его предшественник, был также князем-епископом Мюнстера в Вестфалии, а с 1780 года еще и Великим магистром Тевтонского ордена – организации отнюдь не всецело декоративной, хотя уже и не столь воинственной, как в Средние века. Столица ордена вплоть до 1809 года находилась в Мергентхайме близ Вюрцбурга.

Резиденция князя-архиепископа располагалась не в столичном Кёльне, а в маленьком уютном Бонне. Владения правителя не ограничивались парадным дворцом, в котором ныне главное здание университета, и прилегающим к нему регулярным парком, а включали в себя также ряд пригородных и загородных малых дворцов, служивших для охотничьих забав и летних развлечений. Давали там, конечно, и концерты. В одном из этих красивых зданий, Редуте в Бад-Годесберге, Бетховен встретился летом 1792 года с Йозефом Гайдном, и тот согласился взять его в ученики.

Хотя Бонн по сравнению с соседним Кёльном выглядел тихим провинциальным городком, именно здесь работали посольства и представительства иностранных государств. Хотя проводить сколько-нибудь независимую внешнюю политику курфюрсты-архиепископы не имели возможности, само расположение княжества на берегах Рейна, причем в относительной близости от Франции, Нидерландов, Фландрии и Пруссии, заставляло всех заинтересованных лиц не упускать эту стратегически важную область из виду и держать здесь своих представителей. Это касалось и таких государств, как Англия и Россия. У обеих держав были свои интересы в Германии: короли Великобритании, начиная с Георга I, в силу личной унии были курфюрстами Ганновера, и в войне за «австрийское наследство» 1740–1748 годов Великобритания поддерживала Марию Терезию. Россия же постоянно заключала династические браки с представителями небольших немецких протестантских княжеств (Шлезвиг-Гольштейн-Готторп, Ангальт-Цербст, Баден-Вюртемберг), но при этом соперничала и даже воевала с Пруссией (Семилетняя война 1756–1763 годов). В Семилетней войне две империи, Россия и Австрия, были союзницами; этот военно-политический союз был упрочен во времена правления Екатерины II и императора Иосифа II, а затем и при Александре I. Тесные связи кёльнских архиепископов с вестфальским Мюнстером и, в случае Максимилиана Франца, с Тевтонским орденом обеспечивали Бонну подчеркнутое внимание со стороны прочих германских князей. Присутствовал среди боннских дипломатов и имперский, то есть фактически австрийский, посол.

В масштабах Священной Римской империи дистанция, отделявшая высокопоставленных особ вроде князей, министров и послов от совсем юного музыканта, сына придворного певчего, показалась бы огромной. Но в маленьком Бонне, где практически все жители знали друг друга в лицо, а общественная жизнь протекала на небольшом пятачке между дворцом, собором и ратушей, социальные барьеры не выглядели непреодолимыми. Будучи мальчиком, Бетховен благодаря своему выдающемуся дарованию оказался вхож и в резиденцию курфюрста, и в придворный театр, и в светские салоны, и в дома иностранных дипломатов. Публикация в 1782 году Десяти вариаций на марш Эрнста Кристофа Дресслера WoO 63, посвященных графине Фелице фон Вольф-Меттерних, а в следующем году трех сонат WoO 47, посвященных курфюрсту Максимилиану Фридриху, принесла ему славу композитора, а таким даром обладал отнюдь не каждый вундеркинд. На него трудно было не обратить внимания, когда он, малорослый щуплый подросток в парике с косичкой и в фирменной зеленой ливрее штатного музыканта княжеской капеллы, усаживался за орган или аккомпанировал певцам на клавесине или фортепиано.

Между 1775 и 1785 годами семья Бетховен жила не в том доме на Боннгассе, где Людвиг родился и где ныне находится музей, а у булочника Иоганна Теодора Фишера на Рейнгассе (этот дом был разрушен при бомбардировке Бонна в 1944 году; сейчас на его месте стоит современное жилое здание). Согласно воспоминаниям сына домовладельца, Готфрида Фишера (1780–1864), основанным не только на личном опыте, но и на сведениях, полученных от его матери Сусанны Катарины (1740–1826), старшей сестры Цецилии (1762–1845) и других очевидцев, семья Бетховен в это время отнюдь не бедствовала. Иоганн с женой Марией Магдаленой, детьми и служанкой занимал просторную шестикомнатную квартиру, в которой часто устраивали домашние концерты, туда приходило множество гостей, преимущественно актеров и музыкантов, но также и представителей благородных сословий[7]. Все это свидетельствует о том, что расхожие представления об Иоганне ван Бетховене как о горьком пьянице, жестоко издевавшемся над гениальным сыном, не совсем справедливы. Выпить он, конечно, любил, но до 1787 года его пристрастие к вину никому не казалось чрезмерным, и Фишер вспоминал, что подвыпивший Иоганн становился веселым и бодрым. Лишь после утраты любимой жены он потерял власть над собой и быстро довел семью до нищеты, так что Людвиг в 1789 году был вынужден взять на себя роль опекуна отца и кормильца двух младших братьев. До этих печальных событий Иоганн считался неплохим музыкантом и опытным преподавателем музыки, которого приглашали давать уроки и музицировать в самых респектабельных домах, в том числе у английского и французского послов. С Людвигом он действительно бывал строг и нередко прибегал к рукоприкладству, но при этом гордился дарованием сына и видел в нем надежду семьи.

Людвиг также с детства зарабатывал на хлеб, давая частные уроки, поскольку его жалованье помощника органиста в придворной капелле, назначенное ему в 1784 году, было очень небольшим, а разраставшаяся семья нуждалась в дополнительном доходе.

Некоторые ученики становились его близкими друзьями, как, например, дети вдовы надворного советника Елены фон Брейнинг, особенно Лоренц (Ленц), Стефан и Элеонора (Лорхен). Но в других случаях он рассматривал преподавание как ненавистную обузу. Франц Герхард Вегелер, впоследствии зять госпожи фон Брейнинг, также общавшийся с Бетховеном в ее доме, вспоминал: «Иногда г-же фон Брейнинг приходилось заставлять его идти давать урок к австрийскому послу графу фон Вестфалену, ныне Фюрстенбергу, жившему напротив нее. Тогда он шел, ut unique mentis asellus[8] (так он сам о себе говорил), но нередко, дойдя до того дома, бежал обратно, пообещав, что завтра даст двухчасовой урок, а сегодня никак не может. Его вынуждало к этому не столько собственное стесненное положение, сколько мысли о семье, особенно о его милой матери»[9]. Мария Магдалена ван Бетховен умерла 17 июля 1787 года, то есть рассказ Вегелера относится к более раннему времени, когда нерадивому учителю было всего лишь от тринадцати до шестнадцати лет (Вегелер вспоминал, что они познакомились, когда Бетховену исполнилось примерно двенадцать, но он уже слыл «сочинителем»). Дипломат, о котором здесь говорилось, – барон Клеменс Август фон Вестфален, получивший в 1792 году титул имперского графа; в течение долгого времени он занимал пост уполномоченного посланника императорского двора при княжествах Кёльнском, Трирском и в Вестфалии. У него было пятеро детей, которых обучал музыке юный Бетховен (возможно, не всех, но подробностей мы не знаем). Нельзя утверждать, что барон Вестфален и другие дипломаты были в полном смысле меценатами Бетховена, однако уроки их детям он давал не бесплатно, и, скорее всего, его выступления в светских салонах также вознаграждались гонорарами или подарками, как это было принято в то время.

Бонн. Площадь перед ратушей.

Фрагмент старинной открытки

«Русский агент» Фациус

В ряду боннских любителей музыки обычно упоминается Иоганн (Иван) Фациус, находившийся на службе у российского правительства. Такие служащие назывались тогда агентами. Они выполняли различные обязанности и поручения, а некоторые могли из агентов стать дипломатами.

Учитель Бетховена, Кристиан Готлоб Нефе, в своем очерке о боннской капелле и городской музыкальной жизни, напечатанном в 1783 году, писал: «Три сына господина Фациуса, здешнего русского агента, весьма музыкальны. Двое старших играют на флейте, а младший – на виолончели»[10]. Готфрид Фишер в одном месте своих воспоминаний писал, что семью Бетховен посещали «господин Фациус, гофмейстер английского посланника, и три его сына и две дочери», а в другом месте сообщал забавные подробности: три сына Фациуса, приходя в дом на Рейнгассе, пристально разглядывали хозяйскую дочку, хорошенькую Цецилию Фишер, всегда одетую как куколка, на что девочка сердилась и возмущалась[11].

Из скупых слов современников, Нефе и Фишера, совершенно неясно, как звали этих сыновей Фациуса, какого они были возраста и кто из них на каком инструменте играл. Между тем вопрос этот не совсем праздный, поскольку семья «русского агента» была весьма многочисленной, а сам он – человеком чрезвычайно интересным и одаренным.

Историей семьи Фациуса в связи с музыкальными связями XVIII века подробнее всех занимался Павел Георгиевич Сербин, продолжающий работать над исследованием об одном из сыновей «русского агента», виолончелисте и композиторе Иоганне Генрихе, который в 1780 году уехал в Россию, служил в капелле графов Петра Борисовича и Николая Петровича Шереметевых в Москве и Петербурге, а с лета 1809 года проживал в глубокой провинции – Краснослободске в Пензенской губернии. После 1810 года его след теряется. Попутно П. Г. Сербин установил даты жизни всех членов семьи Фациус по метрикам, хранящимся в Регенсбурге, Нюрнберге и Кёнигсберге. Этой информации в столь полном виде нет ни в одном из печатных источников, и я выражаю коллеге глубокую благодарность за то, что он разрешил мне ею воспользоваться[12]. Сербин изучил также переписку Иоганна Фациуса, хранящуюся в АВПРИ, и пришел к аргументированному выводу о том, что упомянутыми в мемуарах Нефе тремя сыновьями «русского агента», общавшимися с семьей Бетховена, могли быть Иоганн Кристоф (или Христофор, 1752–1812), Фридрих Вильгельм (1758–1815) и Иоганн Георг Септимус (1762 – после 1791). Вероятно, что среди братьев Фациус, посещавших дом Фишера, был также и Иоганн Леонард (или Леонхардт, 1754–1823). Все названные здесь сыновья Фациуса находились в Бонне в начале 1780-х годов, а Леонард бывал или проживал там вплоть до лета 1794-го. Даты жизни Иоганна Кристофа, Леонарда и Фридриха Вильгельма заставляют думать, что они могли водить дружбу не столько с подростком Людвигом, сколько с его отцом Иоганном (ок. 1740–1792); разве что их младший брат Септимус годился в приятели Людвигу, но все равно был на восемь лет старше него. Однако ощутимая разница в возрасте не исключает вероятного совместного ансамблевого музицирования всех членов обоих семейств.

Из сопоставления свидетельства Нефе с датами рождения сыновей Фациуса явствует, что на флейтах играли Кристоф и Фридрих Вильгельм (возможно, и Леонард), а на виолончели – Септимус, который в отличие от брата Иоганна Генриха профессиональным музыкантом не стал. Готфрид Фишер упоминал в числе частых посетителей квартиры Бетховена не только братьев, но и двух сестер Фациус. Ими, несомненно, были София Генрика Доротея (1765–1814) и Фредерика Луиза (1767–1835), которые по возрасту также могли быть приятельницами Людвига. В 1784 году обе девушки вместе с отцом и матерью покинули Бонн; замуж они не вышли и ничем не прославились, хотя в юности, скорее всего, обучались музыке.

Документы, выявленные и опубликованные в наши дни, помогли уточнить детали биографии и деятельности отца семейства. В отечественных анналах он остался как Иван (Иоганн Кристоф) Фациус (1721–1798). Родился Фациус под Франкфуртом-на-Майне, в молодости жил в Регенсбурге, там же обзавелся семьей, женившись в 1747 году на Элизабете Ауэрнхаммер (дата ее рождения неизвестна, а умерла она, как установил П. Г. Сербин, в 1787 году в Брюсселе). Уже в 1747 году у пары начали рождаться дети, которых всего было двенадцать: три дочери и девять сыновей. Лишь два мальчика умерли в раннем детстве, все остальные росли, радуя родителей, однако постоянно озадачивая отца семейства заботой об их пропитании и образовании.

Несколько лет Фациус служил на скромных секретарских должностях при дипломатах, связанных как с английским, так и с русским дворами. Регенсбург был в то время важным центром европейской политики, поскольку в этом небольшом городе с 1663 до 1806 года действовал постоянный рейхстаг Священной Римской империи, ее высший законодательный и представительный орган. Иметь своих послов в Регенсбурге считали необходимым все европейские державы, включая Россию. И вряд ли случайно многие немцы, поступавшие на русскую дипломатическую службу, происходили из Регенсбурга или работали здесь.

Как описывал Фациус этот период в автобиографии 1783 года, «с начала 1745 до 1755 года я был связан с Гольштейн-Готторпской дипломатической миссией в Регенсбурге, служа под начальством советника юстиции [Клауса] Реймерса, а после его смерти еще более года служил там ради его детей. Благодаря этой службе я снискал благосклонность покойного графа Кайзерлинга, милостивое расположение г-на Симолина и дружбу советника [Антона Себастьяна] Струве»[13]. Эти подробности были бы для нас не очень интересны, если бы перечисленные Фациусом имена не встречались в биографиях великих музыкантов: Иоганна Себастьяна Баха (граф Кайзерлинг) и Бетховена (семья Струве). Иван Матвеевич Симолин (1720–1799/1800[14]), происходивший из балтийских немцев, в будущем видный российский дипломат с длинным послужным списком, в те годы был министром-резидентом российского правительства при имперском рейхстаге в Регенсбурге. Именно Симолин склонил Фациуса, нуждавшегося в увеличении доходов из-за постоянного роста своей семьи, к поступлению в 1765 году на русскую службу в качестве агента по иммиграции. Екатерина II издала 22 июля 1763 года указ, приглашавший немецких колонистов поселиться в Поволжье. Однако для проведения указа в жизнь требовалась пропаганда этой идеи в Германии и организационные меры, обеспечивавшие благополучный переезд желающих. Симолин разработал схему, по которой три уполномоченных комиссара (одним из них стал Фациус) отбирали завербованных переселенцев (преимущественно молодых, здоровых, работящих и желательно семейных), снабжали их документами и деньгами и переправляли в Любек, откуда они морем прибывали в Россию и следовали к месту назначения[15].

Такая деятельность иностранных агентов отнюдь не приветствовалась в германских городах и княжествах, не желавших терять значительное количество трудоспособных подданных, поэтому работа Фациуса оказалась нелегкой и часто сопряженной с неприятностями. Он начал вербовать поселенцев во Франкфурте-на-Майне, но его вынудили оттуда уехать, поставив невыполнимые условия – предъявить аккредитацию от императрицы Екатерины II и разрешение на вербовку переселенцев от императора Франца II[16]. Гораздо лояльнее к деятельности Фациуса отнеслись в графстве Бюдинген, где ему на первых порах оказывали всяческую помощь. Но через некоторое время его попросили покинуть и Бюдинген. В общей сложности Фациус сумел переправить в Россию более 10 000 человек. Несмотря на большой поток проходивших через его руки документов и финансов, Фациус славился исключительной честностью и нисколько не разбогател на своем хлопотном поприще, между тем его семейство продолжало разрастаться.

В Бонне он находился с 1767 года, но уже не занимался делами переселенцев. Формально Фациус должен был помогать российским подданным, оказавшимся на берегах Рейна, – торговцам, путешественникам и прочим. Таких было совсем немного, но в обязанности Фациуса входило также регулярное отправление в Петербург депеш, в которых подробно описывались все важные события, происходившие при дворе курфюрста, в дипломатической среде и в окружающих Бонн землях и городах. При отсутствии нынешних средств информации и коммуникации такие депеши были очень важным источником достоверных сведений о том, что происходило на местах, особенно в периоды военных и политических катаклизмов. В этом качестве Фациус также проявил себя незаурядным, хотя отнюдь не беспристрастным наблюдателем и литературно одаренным человеком. Огромное количество его писем, хранящихся в АВПРИ, еще ждет заинтересованного исследователя; остается лишь мечтать об их переводе на русский язык и научной публикации. Хотя отечественные историки регулярно обращаются к этому богатейшему материалу, фигура Фациуса возникает в их трудах в связи с другими темами, а не как предмет самостоятельного интереса.

В 1782 году Фациус получил формальное назначение русским консулом в Остенде, а с 1784-го – генеральным консулом России в Брюсселе. Однако в 1783–1784 годах два его сына числились в списках студентов Академии Кёльнского курфюрста в Бонне, преобразованной в 1784-м в университет. По мнению П. Г. Сербина, хотя их имена в матрикуле не указаны, это могли быть Иоганн Кристоф и Вильгельм Фридрих, принятые летом 1783 года на русскую службу в качестве секретарей и переводчиков при отце с жалованьем в 200 рублей в год каждому[17]. Видимо, отец счел нужным усовершенствовать их образование, направив изучать курс истории Германии. По этой или по другой причине вплоть до весны 1784 года семья Фациус оставалась в Бонне.

Между тем к этому времени Бетховен уже стал местной знаменитостью. Из печати продолжали выходить его новые произведения: два рондо для фортепиано WoO 48 и 49 (1783 и 1784), песни «Портрет девушки» WoO 107 и «Младенцу» WoO 108 (также 1783 и 1784). Понятно, что сам Фациус, будучи небогатым человеком, содержавшим многочисленную семью, не был собственно «меценатом» Бетховена. Более того, в определенный период времени (до рождения Людвига и в первые три года его жизни) семья Бетховенов занимала в Бонне более заметное и финансово выигрышное положение, чем семья «русского агента»: дед будущего великого композитора, Людвиг ван Бетховен – старший, был капельмейстером курфюрста и получал солидное жалованье, а также имел доходы от виноторговли. Иоганну ван Бетховену не удалось продвинуться выше должности придворного певчего, но благодаря полученному от отца наследству и широкому кругу знакомств он в начале 1780-х годов, как уже говорилось, вел вполне респектабельный образ жизни. Поэтому семьи Фациус и Бетховен могли поддерживать дружеские отношения примерно на равных. Речь о каком-либо покровительстве здесь не велась; к общению их побуждали взаимные симпатии и общие интересы. Правда, Фациус и его сыновья были намного более образованными людьми, чем Иоганн ван Бетховен, который за пределами своего ремесла мало в чем разбирался, да и в музыке его кругозор был весьма ограничен. До появления в Бонне проницательного Нефе, разглядевшего в Людвиге задатки гениального композитора, отец запрещал мальчику играть музыку «из головы», считая это вздорной прихотью; равным образом он забрал Людвига из школы, полагая, что, помимо умения читать, писать и считать, другие знания ему не понадобятся. Творческие же интересы семьи Фациус хотя и включали в себя музыку, в большей мере были связаны с изобразительным искусством.

Старшие сыновья Фациуса, Иоганн Готлиб (1748–1814) и Георг Зигмунд (1750–1819), стали известными художниками-граверами; с середины 1770-х годов они работали в Лондоне и с Бетховеном никак не соприкасались. Еще один брат, уже упоминавшийся Иоганн Георг Септимус, художник-миниатюрист и виолончелист, уехал в Англию примерно в 1784 году[18]. Иоганн Готлиб и Георг Зигмунд до своего отъезда в Англию публиковали в Бонне гравюры, карты и ноты. О художниках и граверах из семьи Фациус существует исследование Ольги Байрд, и далее мы приведем сведения из ее очерка.

Среди продукции Фациусов оказалась, в частности, изданная в 1769 году за подписью обоих братьев «Точная карта части Российской империи и центральной Польши, включая Украину, Подол, Волынь, Русины, Малую Польшу, Мазовию и часть Литвы вместе с небольшой частью Тартарии, Молдавии, Валахии и Трансильвании» (Carte exacte d’une Partie de L’Empire de Russie et de la Pologne meridionale renfermant l’Ukraine, la Podolie, la Volhynie, la Russie, la petite Pologne, la Mazovie, et une Partie de la Lithuanie avec la petite Tartarie la Moldavie la Valaquie et la Transylvanie Suivant). В 1770 году Георг Зигмунд Фациус напечатал награвированную им карту Чесменского сражения, в котором русский флот одержал победу над турецким[19]. Тот же Георг Зигмунд награвировал едва ли не первое в Бонне нотное издание, выпущенное в свет в 1772 году. Это был сборник сонат Андреа Лукези, который после смерти деда Бетховена, Людвига-старшего, занял пост капельмейстера капеллы курфюрста. Чтобы точно награвировать сонаты, нужно было достаточно хорошо разбираться в музыкальных материях.

В Брюсселе Иоганну Фациусу довелось стать свидетелем и отчасти летописцем Брабантской революции 1787–1790-х годов – восстания против политики императора Иосифа II, а по сути против владычества Габсбургов и феодального уклада жизни в Австрийских Нидерландах. Историк Алла Сергеевна Намазова подсчитала, что в АВПРИ хранится около тысячи писем Фациуса, причем «более 500 из них раскрывают события 1787–1790 гг. и представляют собой важный источник для изучения Брабантской революции»[20]. По-видимому, личные письма от Фациуса постоянно приходили также в Бонн, и свежие известия из Брюсселя обсуждались в той самой среде, в которой вращался и молодой Бетховен. Более того, поскольку дед Бетховена был родом из Фландрии, Людвиг, вероятно, принимал поступавшие оттуда вести близко к сердцу. В 1788 году была опубликована трагедия Гёте «Эгмонт», сюжет которой, связанный с борьбой Нидерландов против испанского владычества в XVI веке, оказался необычайно злободневным. Возможно, в боннском Обществе любителей чтения, к которому принадлежали Нефе и другие старшие сослуживцы Бетховена, эту трагедию читали и обсуждали.

Фациус, человек уже пожилой, многое на своем веку повидавший и оставшийся убежденным монархистом, воспринимал любую революцию как катастрофу. Боннская же молодежь, либерально настроенные профессора университета и некоторые коллеги Бетховена по придворной капелле были, напротив, увлечены революционными идеями, которые в тот момент еще не повлекли за собой кровавых последствий и воспринимались как порыв человечества к более справедливому общественному устройству. Среди юношеских песен Бетховена около 1792 года появилась декларативно-плакатная песня на стихи Готлиба Конрада Пфеффеля «Свободный человек» WoO 117; она была напечатана в Бонне лишь в 1808 году во второй редакции 1795 года – в Вене такой текст цензура бы, разумеется, не пропустила. В Бонне же ее, несомненно, распевали друзья Бетховена во время совместных встреч и пирушек.

Иоганн Фациус еще раз появился в Бонне при весьма драматических обстоятельствах в 1794 году, когда Бетховена там уже не было. Хронику событий описал сам Фациус в своих регулярных депешах в Петербург, адресатом которых был тогдашний вице-канцлер Российской империи граф Иван Андреевич Остерман (1725–1811). Письма Фациуса написаны на французском языке очень аккуратным почерком его сына-секретаря Иоганна Кристофора (почерк Кристофора установлен П. Г. Сербиным). Первое письмо Фациуса из Бонна датировано 19 (30) июня 1794 года; в нем сообщается о вынужденном бегстве Фациуса из Брюсселя после начала там боевых действий между французскими и имперскими войсками и об эвакуации из города властей и правительства Австрийских Нидерландов[21]. Не имея возможности заниматься своей основной служебной деятельностью в качестве консула, Фациус фактически стал военным корреспондентом (а в какой-то мере и шпионом), оперативно передававшим в Россию последние сведения о перемещениях враждующих армий, о действиях князей и полководцев, о поступках и передвижениях августейших особ и политически значимых лиц, о настроениях в войсках и в народе.

Каждое письмо снабжено в конце карандашной пометой на русском языке о дате получения. Обычно дипломатическая почта доходила в Петербург за 10–11 дней, иногда чуть дольше; бывали случаи, что два-три письма доставлялись одновременно (видимо, это было связано с датами отправки курьеров). С нынешними темпами распространения информации такие сроки сравнивать невозможно, но для XVIII века они выглядели весьма оперативными – в газетах новости появлялись с куда большим опозданием.

В Бонне Фациус находился до двадцатых чисел июля 1794 года, после чего перевез свою семью вместе со всем имуществом в баварский Ашаффенбург – резиденцию князей-электоров Майнца, откуда продолжал неутомимо слать депеши Остерману. Из этих писем можно извлечь немало подробностей, не имеющих, конечно, отношения к музыкальным материям, но раскрывающих исторический контекст этого бурного времени.

Бетховен, живший тогда в Вене, имел, очевидно, очень смутное понятие о том, что происходило летом 1794 года в его родном Бонне, и его вряд ли можно за это винить: официальная пресса строго цензурировалась, частная переписка также подвергалась перлюстрации, если не была отправлена с оказией. Два письма, отосланных Бетховеном летом 1794 года в Бонн Николаусу Зимроку его старому сослуживцу по придворной капелле, занявшемуся нотоиздательством, выдержаны в жизнерадостном тоне. Первое из них, от 18 июня, вполне безмятежно: Бетховен говорит о гравировке своих Вариаций WoO 67 на тему графа Фердинанда Вальдшейна и предлагает отослать с оказией рукопись этих вариаций из Вены в Бонн «к моему другу, графу Вальдштейну»[22]. Между тем Фациус сообщает Остерману из Бонна 26 июня (10 июля), что страну наводнили многочисленные беженцы из Австрийских Нидерландов: вереницы повозок беспрестанно движутся по направлению к Кёльну, и несчастные люди вынуждены ночевать на улицах, в том числе и в Бонне, а в военных госпиталях, развернутых в Кёльне и близ Бонна, находится 12 000 раненых и больных[23]. Судьбы беженцев явно сильно волновали Фациуса, много работавшего ранее с переселенцами; он постоянно упоминал о бедствиях беженцев в своих посланиях к Остерману, который, разумеется, не мог и не желал ничем помогать этим людям, это было вне его компетенции, полномочий и личных интересов.

Фациус тщательно отслеживает лихорадочные переезды курфюрста-архиепископа Кёльнского, того самого Максимилиана Франца, который отправил Бетховена в Вену совершенствоваться в мастерстве у Гайдна, а с марта 1794 года перестал выплачивать ему полагавшееся содержание. Не зная исторического контекста, трудно удержаться от упреков в адрес князя, который отказал гениальному музыканту в какой-либо поддержке и вообще крайне скептически отнесся к заверениям Гайдна в том, что «самые высокие милости, оказанные Вашей курфюрстской светлостью Бетховену, окупятся с лихвой»[24]. Вероятно, Максимилиан Франц был неплохим правителем для мирного времени, но в военной обстановке его склонность к созерцательной жизни и полное отсутствие боевых качеств сыграли роковую роль в судьбе его княжества. Не обладая ни стратегическим мышлением, ни умением властно вести за собой людей, ни сильной политической волей, курфюрст метался из Бонна в Мюнстер и обратно, заезжая также в Ашаффенбург, но, похоже, его главной заботой было спасение собственной жизни (брату казненной на гильотине королевы Марии Антуанетты, безусловно, было чего опасаться) и сохранение материальных ценностей. В письме от 26 июля (6 августа) 1794 года, написанном уже из Ашаффенбурга, Фациус сообщал, что князь-электор, готовый бежать из Бонна, уже переправил в Мюнстер все драгоценности, архивы и казну[25].

Очень интересно сравнить свидетельства об умонастроениях того времени, зафиксированные в репортажных депешах Фациуса и в письме Бетховена к Зимроку от 2 августа 1794 года, явно отправленном с оказией и потому написанном без оглядки на цензуру. Несмотря на шутливый и даже ёрнический тон, в письме Бетховена проскальзывает его симпатия к революции и революционерам:

«Я посулил Вам в предыдущем письме прислать что-нибудь из своих сочинений, и Вы истолковали это обещание как галантную фразу придворного кавалера. Чем заслужил я такой титул? Тьфу, кто же станет усваивать придворный диалект в наши нынешние демократические времена! Чтобы избавиться от навязанного Вами титула, я сразу же после предпринятого мною и близкого уже к завершению основательного пересмотра своих композиций пошлю Вам нечто такое, что непременно Вами будет вырезано на меди. <…> У нас тут очень жаркая погода; венцы опасаются, как бы не пришлось им в скором времени остаться без мороженого, так как зима была до того мягкой, что стало трудно раздобыться льдом. Здесь взяты под стражу различные видные люди и ходят слухи, будто должна была вспыхнуть революция. Но я полагаю, что покуда австриец располагает темным пивом и сосисками, он на восстание не поднимется. Отдан приказ, чтобы после 10 часов вечера ворота, ведущие в предместья, были заперты. Солдаты зарядили ружья. Громко разговаривать нельзя, а то полиция предоставит квартиру»[26].

Между шутками по поводу гедонизма столичных жителей в письме Бетховена кратко говорится о раскрытии 21 июля 1794 года заговора «венских якобинцев». В ночь на 24 июля начались аресты руководителей тайной организации во главе с обер-лейтенантом Францем Гебенштрейтом. Под «видными людьми», которых Бетховен предусмотрительно не называет по именам, подразумевались сподвижники Гебенштрейта: барон Андреас фон Ридель (бывший воспитатель детей императора Леопольда II, в том числе и правившего с 1792 года императора Франца II), советник магистрата и поэт Мартин Йозеф Прандштеттер и другие[27]. Скорее всего, с некоторыми из этих «видных людей» он был знаком – они вращались в венских литературных, артистических и интеллектуальных кружках, будучи либо поэтами, либо искусными полемистами. В январе 1795 года некоторые венские якобинцы (в первую очередь Гебенштрейт) были казнены через повешение, другие приговорены к длительным срокам тюремного заключения (амнистия, впрочем, последовала в 1802 году, но не все помилованные до нее дожили). Н. Л. Фишман полагал, что эти события вызвали появление второго варианта песни Бетховена «Свободный человек» WoO 117, у которой в Вене 1795 года не было ни малейших шансов на публикацию, но этот внутренний порыв красноречиво запечатлел отношение Бетховена к аресту и казни «видных людей». По мнению Фишмана, «Бетховен не простил этой казни императору Францу до конца своих дней; во всяком случае, его ненависть к императору была столь глубока, что в 1816 году он якобы сказал сыну Николауса Зимрока, Петеру, что такого негодяя, как император Франц, “надо бы повесить на первом хорошем дереве”»[28].

Почему казнь Гебенштрейта и его единомышленников должна была произвести шокирующее впечатление на Бетховена и всех прочих очевидцев, каких бы взглядов они ни придерживались, отчасти проясняется из депеши посла Андрея Кирилловича Разумовского к вице-канцлеру Остерману от 3 (14) января 1795 года. Разумовский сообщил, что казнь состоялась на Глацисе (пустыре под стенами Вены) три дня назад, то есть первого января, сразу же после празднования Нового года или даже одновременно с продолжавшимися праздниками. В Вене этому дню придавали особое значение. Если Рождество отмечали в церкви и у семейного очага, то Новый год непременно сопровождался публичными визитами, приемами, балами, подарками и поздравлениями. На улицах Вены царило веселое оживление, и, хотя многие небогатые люди сетовали на то, что новогодние праздники обходятся им слишком дорого (каждому лакею и посыльному нужно было дать чаевые, не говоря уже о расходах на обязательные подарки родственникам, покровителям и друзьям), обычай соблюдался неукоснительно. Мрачное зрелище казни 1 января 1795 года резко нарушило эту хлопотную, но обычно радостную атмосферу. Более того, Разумовский обратил внимание на то, что смертный приговор был вынесен и исполнен вразрез с действовавшими на тот момент законами покойного императора Иосифа II, который отменил смертную казнь даже для государственных преступников[29]. Следовательно, и Бетховен, и его сверстники успели вырасти и возмужать, не становясь очевидцами публичных казней. На фоне гуманного правления Иосифа II и Леопольда II те реки крови, которые лились в послереволюционной Франции, казались проявлением дикого варварства, и тут почти не было разногласий между поклонниками и противниками революционных идей. Разумовский, нисколько не сочувствуя революционерам, отметил хладнокровное мужество, с которым Гебенштрейт принял свою судьбу. В глазах же своих сторонников вождь венских якобинцев выглядел настоящим героем, а император Франц – предателем заветов Иосифа, поскольку устроил показательно жестокую и беззаконную казнь в качестве зловещего новогоднего «подарка» жителям Вены.

Между тем Фациус занимал другую позицию и вполне одобрял действия императора. В депеше к Остерману от 1 (12) января 1795 года из Ашаффенбурга он сообщал, что туда прибыл некий офицер из Вены, сообщивший о раскрытии нового заговора. «К счастью, зачинщики схвачены, и остается надеяться, что это смертоносное племя будет, наконец, истреблено»[30]. Антиреволюционные и антиреспубликанские взгляды Фациуса – отнюдь не формальная дань его официальному положению русского дипломата и подданного Екатерины II; таковы, по-видимому, были его собственные убеждения, хотя кровожадность ему, безусловно, претила. В депешах за 1794 и 1795 годы Фациус неоднократно именует наступающих на рейнские области французов «варварами», а вождей революции – «чудовищами». Он использует столь экспрессивные выражения, как «опустошительные орды варваров»[31], и называет якобинцев «свирепыми врагами всего сущего»[32], приравнивая их тем самым к дьяволу, «врагу человечества».

Среди его депеш обнаруживается поразительный документ в жанре, совершенно неподходящем для служебной, и тем более дипломатической переписки: сочиненное Фациусом на французском языке весьма длинное (26 катренов) стихотворение «Республика в воздухе», в котором он сравнивает Французскую республику с воздушным шаром и предрекает ей печальную судьбу. Стихотворение, в котором используется весьма специфическая лексика («аэростатический баллон», «газ», «парашюты»), постепенно переходит в жанр политической инвективы против якобинства и внезапно завершается не просто апологией монархии, а дифирамбом в адрес Екатерины II[33]. Никакой фактической информации этот стихотворный памфлет не содержит, видимо, Фациусу требовалось дать выход своим чувствам и заодно заявить о себе как о человеке, наделенном в том числе и литературными талантами (впрочем, по его письмам это и так видно).

При этом никаких иллюзий относительно ума, воли и военных способностей тех, кто противостоял в 1794 году французской «заразе», у честного и трезвомыслящего Фациуса не было. Находясь в гуще событий и будучи одновременно немцем по крови и русским подданным в силу собственного выбора, он мог позволить себе занимать позицию объективного наблюдателя, высказываясь о прусских и австрийских политиках и военачальниках вполне корректно, однако совершенно нелицеприятно. В описаниях Фациуса встречи и перемещения августейших особ, эрцгерцогов, принцев, курфюрстов и генералов выглядят хаотичными и бессмысленными. В письме от 7 (18) августа 1794 года он замечает: «Беда возрастает еще и оттого, что враг действует по единому плану, в то время как союзники (Пруссия и Австрия. – Л. К.), похоже, никакого плана не имеют. У них нет ни согласия, ни энергии. Когда совершаются ошибки, одна из сторон возлагает вину за них на другую. Оставление Трира приписывают нехватке паролей у пруссаков. Смерть Робеспьера рассматривается как несчастье. Он был вроде тех заразных болезней, которые разрушительно действуют на другие, более многочисленные, инфекции и в конце концов уничтожают сами себя. Он представлял якобинскую Францию, но теперь власть там попала в руки бешеных (enragés), с которыми вряд ли стоит ожидать каких-то переговоров»[34].

Столь же честно и с искренней горечью Фациус описывает умонастроения жителей Бонна и его окрестностей, вполне характерные для молодежи из круга общения Бетховена. После сдачи французам Брюсселя и отступления из Рейнской области главнокомандующий австрийскими войсками фельдмаршал Кобург (Саксен-Кобург-Заальфельдский) выпустил 30 июля 1794 года печатное воззвание «Немецкие братья и друзья» (Deutsche Brüder und Freunde), в котором призывал жителей продолжать сопротивление, создавая народное ополчение и присоединяясь к армии: «Вставайте! Вставайте тысячами! И сражайтесь вместе с нами за ваши алтари, за ваше войско, за вашего императора – за вашу свободу!»[35] Однако «братья и друзья» (лексика обращения, заметим, перекликается с весьма популярной тогда «Одой к радости» Шиллера) отнюдь не спешили восторженно откликнуться на эти призывы. Фациус писал: «Эта прокламация вызвала некоторое движение, ибо электор Майнцский (барон фон Эрталь. – Л. К.) приказал поставить под ружье 3000 рекрутов. Электор Кёльнский созвал свое правительство и отдал распоряжение о том, чтобы все его подчиненные и клирики скорейшим образом разъяснили обывателям неминуемую опасность и побудили их взяться за оружие. К несчастью, народ не проявил большого желания прислушаться к этим увещеваниям, и если французы с их превосходящими силами пожелают проникнуть дальше, принцу Кобургу придется противостоять им без подкреплений, со своей единственной армией»[36]. Чуть позже, в депеше от 7 (18) августа 1794 года, Фациус развивает эту же тему: «Электор Кёльнский не встречает больше прежнего рвения в городах своего электората. Там заявляют, что французы ведут войну только против священников, знати и князей, а те не желают участвовать в обороне страны, прежде чем им не гарантируют полного запрета на конфискацию земельных владений знати и церкви. И нет никакой нужды сопротивляться врагу, который не угрожает ни крестьянам, ни горожанам <…>»[37]. Через неделю, 14 (25) августа 1794 года, Фациус сообщает: «В Бонне горожане вооружились, но лишь ради охраны своих собственных очагов, и чтобы их вразумить, нужно, чтобы представители церкви, знать и все привилегированные особы встали на стражу вместе с ними»[38]. Идея вооружить жителей Бонна, раздав им оружие и патроны, обернулась фарсом (именно это слово использует Фациус в своей депеше): два чиновника не поладили между собой, а князь-архиепископ Максимилиан Франц, находившийся в безопасном отдалении, заявил, что ничего не знал о подобных намерениях.

Любопытно читать эти донесения, представляя себе друзей и бывших сослуживцев Бетховена, находившихся в это время в Бонне. Некоторые из них покинули город, когда обозначилась угроза войны или когда война стала реальностью (в частности, вслед за Бетховеном в Вену вскоре перебрались оба его брата, Карл Антон Каспар и Николаус Иоганн). Другие не могли или не хотели уезжать по разным причинам, хотя капелла, естественно, прекратила свое существование и постоянной работы у музыкантов больше не было. Николаус Зимрок остался в Бонне навсегда, будучи обременен большой семьей и, похоже, не ожидая для себя особых неприятностей со стороны французов. Впоследствии он довольно успешно занялся нотоиздательством, не брезгуя в том числе и пиратством (Бетховен смотрел на это сквозь пальцы, а иногда и поощрял старого друга). Семья Рис также пережила самое трудное время в Бонне: скрипач Франц Антон Рис, глава семьи, один из наставников и старших друзей Бетховена, был уже немолодым человеком, а его сыновья, наоборот, еще слишком юны, чтобы попасть в рекрутский набор. Однако эта опасность, которой столь удачно избежал сам Бетховен (в 1790-х годах его вполне могли забрать в ту или иную армию), догнала Фердинанда Риса, ученика Бетховена, в 1805 году в Вене. Поскольку Рис находился в Бонне в момент заключения Люневильского мира 1801 года, когда город был официально объявлен французским владением, он волей или неволей сделался гражданином Франции. Повестка о призыве Риса во французскую армию была получена им осенью 1805 года, когда Австрия и Франция в очередной раз находились в состоянии войны и войска Наполеона приближались к Вене. Для австрийских властей Рис был иностранцем, вражеским подданным, обязанным в военное время немедленно покинуть город, а французы ожидали увидеть его на призывном пункте в Бонне, куда он был вынужден добираться с огромными трудностями[39]. История эта разрешилась относительно счастливо: из-за дефекта зрения его комиссовали и отпустили. Не столь драматично, но тоже переменчиво складывалась судьба близкого приятеля Бетховена, композитора и флейтиста Антонина Рейхи (1770–1836), который после захвата Бонна французами бежал в Гамбург, а в 1799-м решил попытать удачу в Париже, но спустя несколько лет уехал в Вену, где тоже не добился успеха, и лишь после возвращения в Париж в 1808 году занял достойное место на французском музыкальном олимпе.

Судьбы Бетховена и его боннских друзей и знакомых оказались очень различными не только вследствие их профессиональных занятий, но и вследствие личного выбора, который иногда выглядел парадоксальным. Бетховен, невзирая на свои республиканские симпатии, в 1792 году отправился в имперскую столицу Вену, а вовсе не в революционный Париж.

Сыновья русских дипломатов из немецких семей Струве и Фациус пошли по стопам отцов и принесли присягу Екатерине II. Иоганн Кристофор Фациус долгое время служил секретарем отца; в марте 1794 года он был назначен переводчиком при отце[40], а позднее сделал успешную самостоятельную карьеру[41]. Из всей многочисленной семьи «русского агента» Фациуса прочнее всего с Бонном был связан Леонард, несомненно, входивший в круг общения Бетховена. Об этом косвенно свидетельствует запись Леонарда, украшенная его собственноручно выполненным силуэтом[42], сделанная между 1790 и 1794 годами в альбоме их общей приятельницы, первой боннской красавицы Барбары Кох, предмета тщетных воздыханий многих боннских юношей (в 1802 году она вышла замуж за графа Антона фон Бельдербуша). Леонард покинул Бонн вместе с отцом в конце июля 1794 года и затем помогал Фациусу-старшему в его делах, выполняя различные поручения. Осенью 1797 года он приехал в Петербург для сопровождения бронзовой группы для фонтана в Гатчине. Скульптуры были приобретены неутомимым Иоганном Фациусом в Нюрнберге. Фациус-старший получил одобрение вице-канцлера князя Александра Борисовича Куракина и со всеми необходимыми счетами и документами переправил их под присмотром сына в Гатчину, однако там никто не спешил заниматься их установкой, и Леонард Фациус, оказавшись на чужбине без денег и покровителей, жаловался Куракину в письме от 9 ноября 1797 года на свое бедственное положение[43]. Как удалось выяснить П. Г. Сербину, в Петербурге он оставался как минимум до августа 1798 года[44].

После 1794 года никаких контактов Бетховена с членами семьи Фациус не прослеживается. Единственный профессиональный музыкант из этой семьи, Иоганн Генрих, сумевший оставить след в русской музыкальной культуре, вряд ли что-либо знал о Бетховене, поскольку уехал из Бонна, когда Людвиг был совсем ребенком, а в России начала 1800-х годов имя Бетховена еще не было достаточно известно; музыка Бетховена начала публично исполняться в Москве и Петербурге уже после 1812 года[45].

История семьи Фациус интересна сама по себе, даже вне связи с Бетховеном. Но, как уже упоминалось, эта семья много лет дружила с семьей Струве, один из представителей которой был в юности близким другом Бетховена.

Вена. Панорама города в XVIII веке.

Фрагмент

Семья Струве

В 2012 году в Гамбурге было обнаружено неизвестное ранее письмо Бетховена, адресованное из Вены в Санкт-Петербург начинающему дипломату Генриху фон Струве (1772–1850). Письмо датировано «17 сентября», год написания – 1795 – легко устанавливается по содержанию. Столь ранних писем Бетховена сохранилось очень немного. К тому же письмо к Струве содержит чрезвычайно важные подробности, касающиеся личности и биографии Бетховена, так что интерес к находке изначально был очень велик.

Автограф письма Бетховена к Струве был частично опубликован в 2012 году в аукционном каталоге антикварной фирмы «И. А. Штаргардт» в Берлине и продан тогда же с аукциона неназванному покупателю за 140 000 евро[46]. В случаях приобретения того или иного раритета анонимным коллекционером нередко случается так, что документ на долгие годы исчезает из обращения, и лишь избранные специалисты, имеющие личные связи в кругах собирателей автографов, иногда получают доступ к оригиналу на условиях строгой конфиденциальности. В новом боннском собрании переписки Бетховена, выпущенном в свет под редакцией Зигхарда Бранденбурга в 1996–1998 годах, можно обнаружить немало таких примеров: в комментариях говорится, что текст публикуется по оригиналу, хранящемуся в частной коллекции, но местонахождение коллекции никогда не указывается[47]. Видимо, письмо к Струве вызвало такой интерес у всех, кто занимается жизнью и творчеством Бетховена, что владельца, сохранившего свое инкогнито, удалось склонить к передаче ценного документа Дому Бетховена в Бонне. В соответствии с благородной политикой Дома Бетховена оригинал оцифрован, расшифрован и доступен для просмотра онлайн[48].

При публикации в 2016 году четвертого тома отечественного собрания писем Бетховена мне были доступны лишь первая и последняя страницы письма, фигурировавшие в аукционном каталоге. В этом неполном виде перевод письма был помещен в Дополнении к последнему тому этого издания[49]. Перевод полного текста был опубликован мною в 2019 году и подробно прокомментирован в журнале «Старинная музыка»[50], но для ясности дальнейшего изложения приведу его и здесь, опустив немецкий текст подлинника.

Вена, 17 сентября [1795]

Мой дорогой! То, что ты мне написал сюда, бесконечно меня порадовало. Ведь я и предположить не мог, что ты теперь находишься в холодной стране, где людей ценят куда ниже, чем они того заслуживают. Не сомневаюсь, тебе там встретится немало такого, что будет претить твоему образу мыслей, твоему сердцу и вообще всему строю твоих чувствований. Настанет ли время, когда вокруг останутся лишь настоящие люди? Мы, наверное, сможем наблюдать приближение этого счастливого момента лишь в отдельных краях, но повсеместно – нет, такого мы не увидим, для этого, пожалуй, должны пройти еще столетия.

Мне хорошо понятна боль, которую тебе причинила смерть твоей матери. Ведь и я уже дважды оказывался в подобном положении после смерти моей матери и моего отца. Поистине, кому бы не стало больно, когда насильственно изымается часть столь редкостного гармоничного целого? – О смерти можно говорить без неприязни, лишь только если представлять ее себе в виде улыбчивого, мягко влекущего к сновидениям образа, и тогда покорившийся ему окажется только в выигрыше.

Мне здесь живется пока хорошо, я приближаюсь к намеченным мною целям. Как скоро я отсюда уеду, определить точно я еще не могу. Мое первое путешествие должно быть в Италию, затем, вероятно, в Россию. Ты, надеюсь, непременно напишешь мне, во сколько обойдется путь отсюда в П[етербург?], ведь я намерен послать туда кого-нибудь как можно скорее. Твоей сестре я вскоре пришлю кое-какие мои музыкальные произведения. Профессор Штупп из Бонна тоже тут. Привет тебе от Вегелера и Брейнинга[51]. Прошу тебя, пиши мне как можно чаще, и пусть твоя дружба ко мне не уменьшится из-за расстояния.

Остаюсь навсегда твоим, как и прежде, любящим тебя

Бетховеном.

Прежде чем анализировать это письмо, необходимо рассказать о семье Струве, которая оставила заметный след в русской политике, культуре и науке XVIII–XX веков.

Род Струве был весьма многочисленным и разветвленным. Семья, которую Бетховен назвал в письме «редкостно гармоничным целым», происходила из Магдебурга, но с 1747 года была связана с Регенсбургом. Отец семейства, Антон Себастьян Струве (1729–1802), получив солидное университетское образование, поступил в 1755 году на службу к герцогу Карлу Петеру Ульриху Шлезвиг-Гольштейн-Готторпскому – сыну старшей дочери Петра I Анны. Императрица Елизавета Петровна, как известно, избрала своим наследником сына рано умершей сестры, и в 1762 году голштинский герцог стал императором Петром III, а Струве оказался на русской службе: Петр III назначил его секретарем дипломатической миссии при регенсбургском рейхстаге. В Регенсбурге, как мы уже знаем, Струве общался и дружил с Иоганном Фациусом; дружеские отношения сохранялись и после их расставания. По-русски Струве именовался «Антон Севастьянович Штруве», однако русского языка он не знал, при его должности в этом не было необходимости. За долгую и плодотворную службу во времена царствования Екатерины II он стал кавалером Св. Владимира 4-й степени и имел титул статского советника. В 1799 году А. С. Струве вышел в отставку.

В 1756 году Антон Струве женился на Софии Доротее Реймерс (1735–1795) – старшей дочери секретаря Гольштейн-Готторпского посольства в Регенсбурге Николауса (Клауса) Реймерса – начальника Фациуса до его назначения «русским агентом». В этом браке родилось двенадцать детей; взрослых лет достигли три дочери и шестеро сыновей. В момент написания комментируемого письма мать семейства, София Доротея, уже умерла (это случилось 21 мая 1795 года). Из сестер Генриха Струве здравствовали тогда старшая, Катарина Элизабет (1759–1838), которая была замужем за Кристофом фон Зельпертом, и младшая – Филиппина Розина Элизабет (1775–1819), вышедшая замуж за Франца Фердинанда фон Грюна. Скорее всего, именно ей Бетховен обещал прислать из Вены ноты своих новых сочинений. Возможно, подразумевались три Трио ор. 1, вышедшие в свет в Вене летом 1795 года, или более ранние публикации произведений, не обозначенных опусами, – таковыми были вариационные циклы WoO 40, WoO 66, WoO 67.

Еще одна сестра Струве, Сусанна Мария, скончалась в Бонне в марте 1789-го (дата ее рождения неизвестна). В первом браке, заключенном в 1777 году, она носила фамилию Кауфман, а овдовев, стала в 1782 году женой дипломата Иоганна Людвига Дёрфельда (1744–1829), секретаря британского посла в Бонне[52]. Дёрфельд также входил в круг общения молодого Бетховена, хотя был намного старше композитора.

Практически вся семья Струве, не только отец и его сыновья, но и дочери, благодаря их мужьям или детям, имела отношение к дипломатии. Все пятеро сыновей Катарины Элизабет и Кристофа фон Зельперта поступили на службу в российскую Коллегию иностранных дел[53].

В 1787 году на дипломатическую службу были приняты трое сыновей Антона Себастьяна, которые находились еще в очень юном возрасте; к своим должностным обязанностям они приступили, завершив университетское образование.

В Регенсбурге долгие годы служил старший сын Антона Себастьяна Струве – титулярный советник Иоганн Густав (Густав Антонович) Струве (1763–1828)[54]. Следующий по старшинству брат, Георг Струве (1766–1831), работал в русских дипломатических миссиях при немецких дворах, в частности был советником русского посольства в Веймаре (напомним, что супругой наследного принца, впоследствии великого герцога Карла Фридриха Саксен-Веймарского, с 1804 года была великая княгиня Мария Павловна, сестра императора Александра I). Еще один брат, Кристиан Струве (1768–1812), в 1805 году отправился в составе русского посольства во главе с графом Юрием Александровичем Головкиным (1762–1846) в Китай, однако по ряду причин миссия не увенчалась успехом и даже не была доведена до конца: делегация добралась лишь до Монголии и вернулась обратно[55]. Наконец, Август Вильгельм Струве (1770–1838) служил в Петербурге в государственном почтовом ведомстве в невысоком чине коллежского асессора; насколько нам известно, дипломатом он не стал.

На этом фоне биография друга Бетховена, Генриха фон Струве, выглядит вполне характерной для этой семьи, причем одной из самых удачных в карьерном отношении. Познакомимся же с этим человеком поближе.

Генрих (Генрих Антонович) фон Струве (1772–1850) родился в Регенсбурге, изучал право в Эрлангене и в Бонне. Предполагается, что в Бонн он приехал в начале 1789 года, затем задержался в связи с кончиной сестры Сусанны и по каким-то причинам решил остаться в городе и завершить свое образование в местном университете. Не исключено, что там он и познакомился с Бетховеном. Ведь Бетховен под влиянием друзей тоже записался в 1789 году в студенты Боннского университета (на философский факультет). Хотя он вряд ли имел возможность посещать занятия из-за своих многочисленных служебных и семейных обязанностей, сама атмосфера боннского университета оказала на него очень сильное и благотворное влияние. Под покровительством князя-архиепископа Максимилиана Франца этот новый университет, основанный в 1784 году и торжественно открытый в 1786-м, оказался очагом вольнодумства, процветавшего как среди профессоров, так и среди студентов. Первое здание университета располагалось на Боннгассе, недалеко от дома, в котором родился Бетховен, хотя в 1780-х годах он там уже не жил. С профессорами и студентами Бетховен общался не только в стенах университета и в находившейся рядом с ним церкви иезуитов (она считалась университетской), но и в целом ряде публичных мест: в Обществе любителей чтения, в придворном театре, в винном погребке и книготорговой лавке вдовы Анны Марии Кох на Ратушной площади, в домах видных боннских жителей, собиравших у себя любителей музыки и литературы.

Струве оказался в ряду близких друзей Бетховена, провожавших его в конце октября 1792 в Вену. Время было очень тревожное: ожидали, что Бонн вскоре будет захвачен французскими войсками; двор Максимилиана Франца покинул город 22 октября; по-видимому, уехали и члены придворной капеллы (в альбоме Бетховена совсем нет записей его коллег по капелле, что в иной ситуации выглядело бы очень странно). Прощание Бетховена с боннскими друзьями длилось с 29 октября по 1 ноября 1792 года; 2 ноября он отправился в Вену и больше никогда на родине не был.

Струве оставил в альбоме Бетховена следующую запись, датированную 30 октября:

Предназначение человека.

Признавать Истину, любить Красоту,

желать Добра, совершать Благое.

Думай иногда, даже находясь вдалеке, о твоем верном и неизменном

друге Генр[ихе] Струве из Регенсбурга, состоящем на Русской Импер[аторской] cлужбе.

Ниже помещалось символическое изображение двух переплетенных венков (первого – из роз, второго – из виноградной лозы) и объяснение рисунка:

Символ. После цветения юности пожинай в зрелом возрасте плоды мудрости[56].

Запись Струве была полностью выдержана в традициях своего жанра; большинство памятных напутствий в альбоме Бетховена примерно таковы и включают в себя некое красивое изречение (иногда это поэтические строки), символическую миниатюру (при умении автора записи рисовать), несколько слов «от себя» и подпись. Бетховен сам неоднократно создавал подобные записи в альбомах своих подруг и друзей, особенно в юности – с поэтическими цитатами, но без рисунков. Сохранились, в частности, его запись в альбоме Жаннеты (Иоганны) Хонрат из Кёльна (датируется периодом до октября 1792 года) с цитатой из стихов Готфрида Августа Бюргера, запись в альбоме венской любительницы музыки Теодоры Иоганны Вокке (22 мая 1793 года) с цитатой из «Дона Карлоса» Фридриха Шиллера, запись в альбоме любимейшего из боннских друзей Лоренца фон Брейнинга (1 октября 1797 года) с еще одной цитатой из «Дона Карлоса»[57]. При всей этикетности подобных альбомных сувениров по ним можно понять, какие идеи считались у молодежи 1790-х годов достойными цитирования и каков был круг излюбленных авторов.

В первых строках своего напутствия Струве привел изречение философа Моисея Мендельсона (1729–1786) – деда композитора Феликса Мендельсона-Бартольди (1809–1847). Это изречение к 1790-м годам превратилось в крылатое выражение и часто приводилось либо с кратким указанием авторства, либо вообще без ссылки на источник, как и сделал Струве. Бетховен в своих альбомных записях также обычно не указывал авторов цитируемых строк, рассчитывая на полное понимание адресатов, читавших те же самые книги. Между тем напутствие Струве явно перекликается со второй частью записи Бетховена в альбоме Вокке: «Творить добро, где только можно, любить свободу превыше всего; за правду ратовать повсюду, хотя бы даже перед троном» (Wohl thun, wo man kann, Freiheit über alles lieben, Wahrheit nie, auch sogar am Throne nicht verleugnen). Первая часть этой записи давно уже идентифицирована исследователями как цитата из «Дона Карлоса» Шиллера, явно истолкованная молодым Бетховеном как его собственный портрет: «Поверьте мне, пылающая кровь – мое злонравье, юность – преступленье. В чем грешен я? Пускай я бурным вспышкам подвержен, все ж я сердцем добр»[58]. Но относительно процитированного выше продолжения, говорящего о свободе и правде, никаких гипотез пока нет. Эта сентенция явно не придумана самим Бетховеном, а тоже является цитатой, очень близкой по смыслу высказыванию Мендельсона, приведенному в записи Струве. Говоря в своем письме о «строе мыслей» и «чувствований» Струве, Бетховен, несомненно, имел в виду те самые прекраснодушные идеалы, которые распространялись в виде звонких цитат в среде боннских мечтателей эпохи Просвещения – ученых, студентов, артистов, интеллектуалов, молодых свободомыслящих аристократов.

Упомянутый в комментируемом письме боннский юрист Иоганн Райнер Штупп (1767–1825), который по возрасту был немногим старше Бетховена, уже имел ученую степень, но, вероятно, был со студентами на дружеской ноге. Имя Штуппа в опубликованной до сих пор переписке Бетховена встречается лишь однажды, и то не в письме самого композитора, а в письме Вегелера к нему из Кобленца от 28 декабря 1825 года. В этом письме Вегелер, в частности, сообщал Бетховену: «Из наших знакомых: три недели тому назад умер советник Штупп; Фишених – государственный советник в Берлине; Рис и Зимрок – два милых старика, однако здоровье второго куда хуже, нежели первого»[59]. Бартоломеус Фишених, как и Штупп, принадлежал к молодой боннской профессуре прогрессивных убеждений (Фишених был другом семьи Шиллера). О контактах Бетховена со Штуппом мы ничего конкретного не знаем, однако то, что композитор счел необходимым сообщить в 1795 году Струве о его приезде в Вену (к тому же выделив фамилию подчеркиванием), а через тридцать лет Вегелер, в свою очередь, сообщил Бетховену о смерти Штуппа, свидетельствует о том, что между ними могли существовать довольно теплые отношения. Так что это письмо позволяет протянуть еще одну сквозную нить от молодости Бетховена к его поздним годам.

На родине, несмотря на все трудные обстоятельства его юности, Бетховен ощущал себя в кругу единомышленников и мог откровенно делиться с ними своими мыслями и чувствами, как и они с ним. Это показывает краткий, но выразительный пассаж из комментируемого письма, в котором речь идет об утрате родных и об отношении к смерти. Семью Бетховена, в отличие от дружной и любящей семьи Струве, трудно назвать «гармоничным целым». Но вряд ли он был неискренен, признаваясь другу, что горевал не только после смерти матери, но и после смерти отца. Иоганн ван Бетховен умер 18 декабря 1792 года, когда Людвиг уже находился в Вене. Биографы, полагающие, что Бетховен на всю жизнь сохранил стойкую неприязнь, если даже не ненависть к отцу, превратившемуся к концу жизни в жалкого опустившегося пьяницу, не дают себе труд представить, что могло твориться в душе юноши, который в 22 года остался круглым сиротой в чужом городе – без родных, без денег, без близких друзей и поначалу без покровителей[60]. Ведь Бетховен помнил Иоганна и другим, каким тот был в свои лучшие годы. Детство Людвига отнюдь не было сплошь безрадостным. Дом, полный музыки и друзей, веселые семейные праздники, прогулки и игры на берегах Рейна, летние странствия вместе с отцом по живописным окрестностям Бонна – их с удовольствием принимали в небольших замках и усадьбах, где они давали концерты на радость провинциальным аристократам. Нет оснований не доверять свидетельству Фанни Джаннатазио дель Рио, которая много общалась с Бетховеном в 1816 году: «О своих родителях он говорил с большой любовью и уважением, и особенно о деде, которого называл человеком чести»[61]. Что касается отношения к отцу, то о вероятном посмертном примирении с ним может свидетельствовать карандашная помета Бетховена, сделанная на копии партитуры «Утренней песни» (Morgengesang) К. Ф. Э. Баха, выполненной Иоганном: «Написано моим дорогим отцом»[62].

Рассуждения молодого Бетховена о смерти («О смерти можно говорить без неприязни, лишь только если представлять ее себе в виде улыбчивого, мягко влекущего к сновидениям образа») кажутся в гораздо большей мере общим риторическим местом, чем предыдущее признание в своей скорби по утраченным родителям. По крайней мере, в ранних сочинениях Бетховена мы никакого «улыбчивого» и «влекущего к сновидениям» образа смерти не найдем, хотя эта тема возникает в его творчестве уже в 1790-е годы, прежде всего в вокальной музыке. Самое значительное из написанного в Бонне – Кантата на смерть императора Иосифа II WoO 87, 1790, – обрамлена мрачно-величественным оркестрово-хоровым порталом: «Мертв! Мертв!» (Todt! Todt!). Начальные аккорды вступления, звучащие как траурный набат, отозвались позднее в самых знаменитых произведениях «героического периода»: опере «Фиделио» (вступление ко второму акту) и увертюре «Кориолан» ор. 62.

Интересно, однако, сравнить процитированную сентенцию о «мягкой» смерти с высказываниями других современников, чтобы понять, насколько она была в духе эпохи позднего сентиментализма, причем независимо от того, принадлежали ли такие суждения католикам или протестантам (семья Струве исповедовала лютеранство). Так, Антон Себастьян Струве, потеряв в 1795 году любимую жену, принялся записывать для себя самого морально-философские рассуждения на латинском языке, которым он с юности мастерски владел, будучи страстным поклонником античных авторов. В биографии, составленной его сыновьями, приводятся некоторые из таких высказываний:

«Мудрец не находит ничего ужасного в смерти, которая может случиться в любой день из-за житейских случайностей и которую из-за краткости нашей жизни долго ждать не придется. Я осознал, что никогда не был особенно привязан к жизни.

Самое желанное – воссоединиться с усопшими, которых мы любили в этой жизни, и радоваться вместе с ними вечному существованию, уготованному нам, если мы жили славно и умерли охотно. О поистине блаженная жизнь, о желанная смерть, открывающая нам врата к счастливейшей жизни!»[63]

Сравним эти записи с известными фрагментами из писем Моцарта к отцу, в которых он говорит о смерти матери (к отцу из Парижа, 9 июля 1778 года) и рассуждает о смерти вообще (к отцу из Вены, 4 апреля 1787 года). В обоих случаях Моцарт уверяет отца, что мысль о смерти нисколько его не страшит («когда угодно господу, тогда угодно и мне»[64]), напротив, он считает ее «истинным, лучшим другом Человека», и в ней нет «не только ничего пугающего, – но очень много успокоительного и утешительного!..»[65]. Возможно, эти высказывания Моцарта были призваны смягчить горе Леопольда от утраты любимой жены и примирить его с неизбежностью собственной смерти (второе из писем был написано в период неизлечимой болезни Леопольда). Но Моцарт, очевидно, желал бы относиться к смерти именно так, хотя, судя по горестной и страстной музыке его «Реквиема», ему не всегда это удавалось.

Бетховен, конечно, не знал ни приведенных здесь высказываний Моцарта, ни записей Струве-отца, но пытался смягчить скорбь своего друга в сходных выражениях. Как и цитаты из стихов любимых поэтов или крылатые афоризмы популярных философов, подобные мысли были общим местом культуры конца XVIII века. В молодости, да и позднее, гораздо более характерным для Бетховена было не смиренное принятие смерти, а героическое противостояние ей. «Жалок тот, кто не умеет умирать! Я знал это еще пятнадцатилетним мальчиком», – сказал он однажды Фанни Джаннатазио дель Рио[66]. В самом проникновенном и тщательно отделанном в литературном отношении документе из эпистолярия Бетховена, «Гейлигенштадском завещании» 1802 года, обе моральные парадигмы – принятие смерти и противостояние ей – естественным образом соединяются. В конце этого исповедального письма, обращенного к братьям Карлу и Иоганну, Бетховен писал: «Итак, решено: с радостью спешу я навстречу смерти. <…> Явись когда хочешь, я тебя встречу мужественно»[67].

В 1795 году Бетховен, утешая друга, еще не подозревал, какой страшный недуг ему уготован и насколько скоро ему придется стать героем настоящей трагедии: трагедии гениального музыканта, постепенно теряющего слух. Его карьера шла в гору, и слова из письма к Струве – «Мне здесь живется пока хорошо, я приближаюсь к намеченным мною целям» – полностью отражали реальное положение дел. Несколькими месяцами позднее, 19 февраля 1796 года, Бетховен писал брату Иоганну из Праги: «Дела мои идут хорошо, как нельзя лучше. Своим искусством я обретаю друзей и уважение, чего же большего мне еще желать?»[68] Еще чуть более года спустя Бетховен почти в тех же словах сообщал о своих успехах Вегелеру в Бонн в письме от 29 мая 1797 года: «Дела мои идут хорошо, и я могу даже сказать – всё лучше»[69]. К занятию какого-либо официального поста он в это время, по-видимому, не стремился. Напротив, завоевав репутацию «короля пианистов» в Вене, он строил планы больших гастрольных поездок, которые отчасти освещены в комментируемом письме к Струве. Только из этого письма и больше ни из какого другого источника мы узнаём, что, оказывается, осенью 1795 года Бетховен обдумывал планы возможных поездок в Италию и в Россию. Об Италии мы говорить здесь не будем, поскольку в дальнейшем у Бетховена не сложилось прочных взаимоотношений с итальянскими музыкантами, меценатами и дипломатами. С Россией же дело обстояло иначе: хотя посетить нашу страну Бетховену не довелось, количество русских почитателей у него постоянно возрастало.

При чтении письма возникает еще один парадокс: как сочетаются негативные высказывания Бетховена о «холодной стране, где людей ценят куда ниже, чем они того заслуживают» с выраженным на последней странице намерением поехать в эту неприятную страну и с просьбой к Струве сообщить примерную стоимость путешествия из Вены в Петербург? Интересно также замечание о том, что Бетховен намеревался послать кого-то в Россию заранее, чтобы этот человек подготовил почву для его приезда. Выглядела такая предусмотрительность очень разумно, если учесть, что концертных агентов в то время не существовало и все организационные хлопоты ложились на самого гастролера. Можно осторожно предположить, что он собирался использовать в качестве импресарио одного из своих братьев, вероятнее всего, Карла Антона Каспара, который вплоть до 1806 года помогал Людвигу вести переписку с издателями и был его правой рукой в других музыкальных делах. Следовательно, Бетховен обдумывал планы поездки вполне серьезно, намечая практические шаги к их осуществлению и желая заранее уменьшить возможные риски. Дорогу в Россию уже проторили итальянские музыканты, но для немцев и особенно для австрийцев этот маршрут был пока что относительно новым; на работу или на гастроли туда отваживались поехать на свой страх и риск немногие.

Столь внезапная модуляция от абстрактного неприятия русского климата и русских нравов к предполагаемому плану поездки в Россию может быть объяснена одновременным присутствием в сознании молодого Бетховена как расхожих стереотипов, так и гораздо более прагматических взглядов на карьерные и материальные перспективы, ожидавшие иностранных музыкантов в России.

Австрия была политической и военной союзницей России в период Русско-турецкой войны 1787–1791 годов и последующих войн против Наполеона. Но отношение к России в Австрии по-прежнему оставалось неоднозначным. На протяжении всего 1795 года обсуждались и нередко категорически осуждались действия России в Польше: взятие А. В. Суворовым варшавского предместья Прага (4 ноября 1794 года) и жестокое подавление восстания поляков под предводительством Тадеуша Костюшко (которое, в свою очередь, сопровождалось резней русских, живших в Варшаве). Обо всем этом периодически писала официальная Wiener Zeitung, которую Бетховен читал, да и в венских салонах новости из Польши, несомненно, циркулировали – многим они были весьма небезразличны. Об этом довольно подробно говорится в мемуарах пианиста и композитора Людвига Вильгельма Теппера де Фергюсона, уроженца Варшавы, который с 1793 по 1796 год находился в Вене и общался как с Бетховеном, так и с польскими аристократами, проживавшими в имперской столице[70]. Несмотря на то что Теппер де Фергюсон испытывал по отношению к России весьма горькие чувства, вплоть до ненависти, в 1797 году он прибыл в Петербург и, к собственному удивлению, был принят там с невероятной теплотой и сердечностью.

Однако в ту эпоху была возможна и совершенно иная точка зрения на польский вопрос. Так, Иоганн Фациус в своем письме к Остерману от 23 ноября (4 декабря) 1794 года восхвалял Екатерину за мудрость и решительность, с которой она подавила очаг революции в Польше, и утверждал: «Как Франция принесла Европе и человечеству зло, так Россия сотворила благое дело, и да восславится наша августейшая Государыня за то, что она смогла вернуть человечеству покой и уничтожить гидру, терзавшую его столько времени»[71]. Какую позицию по этому вопросу занимал Бетховен, мы не знаем, но, вероятно, его критические высказывания о России в письме к Струве могли возникнуть под впечатлением от событий в Польше.

К сожалению, неизвестно, каким был ответ Струве, который, как явствует из первых строк письма, являлся инициатором переписки с Бетховеном, а значит, должен был откликнуться на его послание. Но логично предположить, что Струве не мог гарантировать своему другу никакого содействия в Петербурге, поскольку его собственная карьера выглядела в то время не очень определенно.

В 1796 году Струве стал секретарем своего прославленного земляка, уроженца Регенсбурга, писателя, журналиста и дипломата барона Фридриха Мельхиора фон Гримма (1723–1807), которого императрица Екатерина II назначила русским посланником в Гамбурге. После смерти Екатерины (6 (17) ноября 1796 года) император Павел I подтвердил это почетное, но обременительное для пожилого дипломата назначение. Так Струве вместе со своим патроном оказался в Гамбурге – городе, с которым потом был связан долгие годы, хотя работал также в других русских посольствах и миссиях (в Штутгарте и Касселе). В 1815–1820 годах он был поверенным в делах в Гамбурге, в 1820–1843 годах – министром-резидентом там же, в 1843–1855 годах – чрезвычайным посланником, после чего ушел в отставку. К тому времени Генрих Струве давно уже обзавелся семьей: в 1801 году он женился на графине Элизабет Вильгельмине фон Эксле-Фридеберг (она умерла в 1837 году). В силу этих причин личный архив Генриха Струве остался в Гамбурге, где и было обнаружено комментируемое письмо Бетховена.

Помимо дипломатической работы, Струве успешно занимался научной деятельностью. Сферой его интересов была минералогия, где он достиг впечатляющих результатов. В 1816 году он был избран членом-корреспондентом Российской академии наук, а описанный им в 1845 году минерал был назван в его честь «струвитом». Часть огромной коллекции минералов, собранной Струве и насчитывавшей примерно 9000 образцов, хранится в Москве, в Минералогическом музее имени А. Е. Ферсмана при РАН[72].

Жизненные пути Бетховена и Струве, насколько нам это известно, больше не пересекались, хотя в принципе могли бы пересечься как прямо, так и косвенно. В 1809 году Струве сопровождал другого дипломата, о котором мы будем говорить далее, Филиппа Адамовича Клюпфеля, в его служебной командировке в Вену[73]. Была ли у него возможность повидаться с Бетховеном, трудно сказать. Никаких следов дальнейшей переписки двух друзей юности пока не обнаружено. Однако Бетховен никогда не забывал своих боннских друзей и знакомых. Имя Генриха Струве упоминается в 6-й разговорной тетради за январь 1820 года. Бетховен записал для себя: «Струве в Гамбурге. – Поверенный в делах. 1820»[74]. Может быть, Бетховен думал о возможном возобновлении утраченного контакта, а может быть, просто с любопытством следил за карьерой видного дипломата, с которым некогда по-братски общался на «ты».

Вена. Панорама города в XVIII веке.

Фрагмент

Русские дипломаты в Вене

Русское посольство в Вене играло во второй половине XVIII века весьма значительную роль, что было обусловлено как политическими интересами обеих империй, так и выдающимися личностями послов: князя Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793), занимавшего эту должность в 1761–1790 годах, и сменившего его графа Андрея Кирилловича Разумовского (1752–1836). Оба этих незаурядных человека были знатоками искусства и меценатами.

Мог ли Бетховен встречаться с Голицыным, неизвестно. По мнению Михаэля Ладенбургера, у Бетховена имелась потенциальная возможность попасть в музыкальный салон Голицына через рекомендацию их общей знакомой, графини Анны Марии Гортензии фон Хатцфельд (1760–1813), великолепной певицы и пианистки, тесно связанной как с Веной, так и с Бонном, где она жила с 1783 по 1794 год[75]. Графине Хатцфельд было посвящено самое масштабное и сложное фортепианное произведение Бетховена, написанное им в Бонне: Двадцать четыре вариации на тему ариетты Винченцо Ригини Venni Amore WoO 65. Вполне логично предположить, что накануне отъезда Бетховена из Бонна его покровительница могла дать ему рекомендательные письма к влиятельным венским меценатам, одним из которых был князь Голицын, регулярно устраивавший концерты в своей резиденции. Однако в 1792 году Голицын был вынужден уйти в отставку, а 8 (19) сентября 1793 года скончался, так что, даже если Бетховен был ему представлен, вряд ли у них было время установить сколько-нибудь прочные отношения.

С преемником Голицына графом Разумовским Бетховен общался в течение многих лет. О Разумовском подробнее будет сказано в специально посвященном ему разделе нашей книги. Здесь же пойдет речь о людях не столь высокого ранга, но далеко не безвестных, с которыми Бетховен познакомился в 1790-х годах в Вене.

Дипломат Филипп Адамович Клюпфель (ок. 1753–1823) не принадлежал к титулованной знати, хотя в аннотированном указателе к авторитетному отечественному изданию он назван бароном, и эта информация повторяется в ряде других публикаций[76]. Как барон он значился лишь в адресной книге Регенсбурга за 1804 год – в этом городе он тогда служил министром-резидентом Российской империи[77]. Однако в официальной дипломатической переписке Клюпфель всегда называет себя и именуется другими лицами просто по фамилии (сам он писал ее как Klüpffell), даже без частицы «фон», между тем к чинам и титулам тогда относились чрезвычайно щепетильно, и опускать их не подобало ни в обращении, ни в личной подписи. Ни в одном из официальных адрес-календарей, выпущенных в Петербурге при жизни Клюпфеля, он не именуется бароном, хотя дворянином он, безусловно, был. Позднее герб Клюпфелей вошел в указатель балтийского дворянства в разделе «Эстляндия», но также без баронского титула[78].

Дата рождения Клюпфеля, фигурирующая в печатных справочниках (1756), явно неверна. В письме Клюпфеля к Ф. В. Ростопчину от 11 января 1799 года он жалуется на то, что в свои 45 лет находится на должности, подобающей 18-летнему юноше, и не имеет ни наград, ни денежных премий[79]. Поскольку мы не знаем месяца, в котором он родился, то датой его рождения мог быть 1753 год или самое начало 1754 года, вероятнее 1753-й.

О его семье сохранилось очень мало сведений. Мне не удалось выяснить, где родился Филипп Адамович и кем были его родители. Отец мог носить имя Адам, однако это могла быть русская модификация какого-то другого имени. Скорее всего, Клюпфель происходил из Эстляндии. Известно, что супругу Клюпфеля звали Барбарой, но откуда она была родом, неизвестно[80]. Гораздо более знаменитой личностью стал их сын Владислав Филиппович Клюпфель (1796–1885), участник войны 1812 года и Заграничных походов русской армии 1813–1814 годов, а впоследствии генерал и инспектор военных учебных заведений России. Однако дипломат Филипп Адамович Клюпфель был сугубо мирным человеком.

Клюпфель работал в Вене переводчиком еще при Дмитрии Михайловиче Голицыне. В адрес-календаре (Месяцеслове) за 1779 год он значится в штате посольства в Вене как «титулярный советник Филипп Клюпфель»[81]. Это был один из низших чинов в табели о рангах.

В первый период службы Разумовского в Вене, то есть с начала 1790-х до 1799 года, Клюпфель – секретарь, переводчик, а с 1793 года заведующий канцелярией посла – был его правой рукой и совершенно незаменимым помощником, о чем Разумовский неоднократно писал своему начальству, упорно добиваясь для Клюпфеля повышения в чине и увеличения жалованья. Чрезвычайно лестные характеристики Клюпфеля, его деловых способностей, человеческой надежности и высоких моральных качеств, содержатся в депешах Разумовского к графу А. А. Безбородко (1796) и князю А. Б. Куракину (1797)[82]. Поскольку, очевидно, эти ходатайства не возымели желаемого действия, Разумовский, над головой которого уже сгущались тучи царской немилости, упорно добивался повышения для Клюпфеля в своих депешах от 1799 года к вице-канцлеру В. П. Кочубею и графу Ф. В. Ростопчину[83]. Более того, из депеши к Ростопчину от 20 (31) июля явствует, что Разумовский в начале 1798 года не преминул сообщить о заслугах Клюпфеля самому Павлу I, однако ходатайство каким-то образом ускользнуло от внимания императора (Андрей Кириллович приписывал это случайности и уповал на августейшую справедливость). Эти настойчивые просьбы содержат некоторые штрихи не только к богатому на разные оттенки портрету Разумовского, но и к загадочному во многих отношениях образу Клюпфеля.

Через руки Клюпфеля проходили все документы канцелярии посла, в том числе самые секретные шифрованные документы. Большинство депеш было на французском языке, но сохранилось также несколько «цидул» (служебных записок) на русском, подписанных Клюпфелем также по-русски. Русским языком он, в отличие от Фациуса и Струве, владел хорошо, и это был официальный язык со своим строгим речевым этикетом[84]. Отсюда можно сделать вывод, что Клюпфель, в отличие от Струве и Фациуса, получил образование в России. Когда летом 1796 года Разумовский тяжело заболел и некоторое время не мог заниматься делами, его фактически замещал Клюпфель, отправлявший официальные депеши Остерману.

Разумовский настойчиво просил, чтобы Клюпфеля наградили орденом Св. Владимира и увеличили ему жалованье на 300 экю. Посол без обиняков сообщал, что жизнь в имперской столице обходится дорого и Клюпфель вынужден придерживаться строжайшей экономии, дабы содержать семью, которая увеличивается с каждым годом. К сожалению, никаких подробностей о составе этой семьи Разумовский не сообщил, но даже из этой фразы ясно, что знаменитый в будущем сын Владислав, родившийся в том самом 1796 году в Вене, был не единственным ребенком Филиппа Адамовича. Сам Клюпфель в уже упомянутом письме к Ростопчину от 11 января 1799 года сообщал, что у него двое детей, и они с женой ожидают третьего, поэтому жалованья в 1200 экю им совершенно недостаточно. В депеше от 20 (31) июля 1799 года Разумовский писал Ростопчину, что ему чрезвычайно больно видеть, как многолетнее усердие Клюпфеля не находит достойного вознаграждения: все его ровесники и сослуживцы уже обошли его в карьерном росте. Из этих слов можно заключить, что у Клюпфеля, очевидно, не было ни знатных родственников при дворе, ни влиятельных покровителей в Коллегии иностранных дел, кроме его непосредственного начальника Разумовского.

С преемником Разумовского, старым кадровым дипломатом Степаном Алексеевичем Колычёвым (1746–1805), у Клюпфеля доверительных отношений не возникло. Колычёв пробыл в Вене недолго, с 1799 по 1800 год, и был крайне холодно встречен как Разумовским, отнюдь не желавшим покидать свой пост и сдавать преемнику дела и архивы, так и австрийским двором, долго тянувшим с принятием у нового посла верительных грамот. Показательно, что депеши Колычёва к Ростопчину явно миновали канцелярию Клюпфеля – многие из них писались Колычёвым собственноручно, из чего следует, что Клюпфелю он не доверял. Тем не менее Клюпфель все это время оставался в Вене в чине советника посольства.

Недолгим звездным часом Клюпфеля стало исполнение им обязанностей российского посла в Вене вместо отозванного с этой должности 14 апреля 1800 года Колычёва, который получил назначение в Париж. Тем не менее настоящим полномочным послом, а не временным поверенным в делах Клюпфель не стал. Причина, вероятно, заключалась не только в его неродовитости, бедности и отсутствии связей при русском и венском дворах, а еще и в свойствах его натуры: от посла великой державы требовалась внешняя представительность и инициативность. Клюпфель же привык быть старательным исполнителем приказов высокопоставленных лиц.

30 июня 1800 года он с семьей покинул Вену, отправившись к новому месту назначения в Регенсбург[85]. К этому времени Клюпфель уже был награжден орденом Св. Анны 2-й степени (указ от 7 января)[86]. В 1801–1810 годах Клюпфель занимал должность министра-резидента, то есть посла Российской империи при Германском союзе, имея титул действительного статского советника. Интересно отметить, что секретарем посольства при Клюпфеле некоторое время служил Иоганн Георг Струве – один из братьев Генриха Струве, друга Бетховена[87]. В этот период Клюпфель иногда посещал Вену (в частности, как минимум дважды в 1808 году[88], а также в 1809-м).

В 1810–1811 годах он продолжал числиться в министерстве иностранных дел, однако без конкретного назначения[89]. Около 1812 года Клюпфель был отозван в Россию и сменил род деятельности. С 1812 года Клюпфель фигурирует в адрес-календарях как управляющий Петергофским управлением Гоф-Интендантской конторы (то есть управляющий Петергофским императорским дворцом); он по-прежнему остается в чине действительного статского советника, и лишь в конце жизни становится кавалером орденов Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 3-й степени[90]. Русский период жизни Клюпфеля мы оставим в стороне, хотя стоит упомянуть о том, что его сын Владислав и члены его семьи по-дружески общались с Карамзиным, Петром Вяземским, Пушкиным, Лермонтовым и другими представителями Золотого века русской литературы.

Часть служебной переписки Филиппа Адамовича Клюпфеля хранится в АВПРИ, но его служебные депеши далеко не так ярки в литературном отношении, как аналогичные послания Фациуса, и за их строками не прочитывается ни яркого характера, ни личных политических убеждений, ни оригинальных суждений, хотя Клюпфель был весьма добросовестным наблюдателем и аккуратным корреспондентом.

О том, что Клюпфель любил музыку и между 1796 и 1800 годами часто принимал в своем доме Бетховена, известно из уникального источника – воспоминаний Элизабет Иоганны фон Кизов (в замужестве фон Бернхард, 1783–1868), которыми она, будучи уже в весьма почтенном возрасте, поделилась с музыковедом и биографом Бетховена Людвигом Нолем. Ноль познакомился с нею в Аугсбурге в 1864 году; его запись мемуаров фрау Бернхард была сначала опубликована в журнале Europa (1867) и в том же году – во втором томе биографии Бетховена.

Ноль писал: «Первый взгляд на эту даму восьмидесяти с лишним лет в бесформенном или по меньшей мере совершенно немодном наряде и в большом старинном белом фетровом капоре не внушал особых надежд. Но при более близком общении она обнаружила полную сохранность ума, причем этот ум оказался необычайно живым, проникнутым ясным и простым отношением к реальности, а ее нрав был исполнен прекраснейшего чистосердечия и той естественной любезности, которая обязывает к особому почтению. Она – дочь некоего господина фон Ктиссова (Ktissow), который долгое время проживал в Ревеле в Эстляндии, затем в начале 80-х годов переселился в Аугсбург и там женился. Поскольку она рано обнаружила музыкальное дарование, а отец очень любил это искусство, то он решил развить ее артистические способности и воспользовался для этого своим знакомством с другом юности Шиллера – Иоганном Андреасом Штрейхером, который незадолго до этого женился в Аугсбурге на известной по письмам Моцарта Нанетте Штейн, дочери знаменитого фортепианного фабриканта, и переехал с нею в Вену, где занялся преподаванием музыки. Он устроил девочку (Элизабет фон Кизов. – Л. К.), которой в 1795 году было двенадцать лет, на пансион к первому секретарю русского посольства, господину фон Клюпфелю, который занимал известное положение в вышеупомянутых великосветских кружках»[91].

Ноль называл даты и имена, основываясь лишь на устных воспоминаниях фрау Бернхард, поэтому кое-что требует комментариев и уточнений. Прежде всего, ее девичья фамилия была не «Ктиссов», а Кизов (Kiesow). К настоящему времени выявлены точные сведения о ее родственниках и о жизненном пути[92].

Отцом Элизабет был Иоганн Эрхард фон Кизов (1731–1797), уроженец Саарбрюкена, который осенью 1783 года был назначен русским агентом в Аугсбурге, где жили его родственники[93]. В бумагах, сопровождавших назначение Кизова, он именуется «иностранцем» (то есть российским подданным, в отличие от Клюпфеля, он не был), и указывается, что до возвращения на свою «первую родину», в Аугсбург, Кизов пятнадцать лет работал в Ревеле (Таллине) в качестве секретаря городской консистории и эконома Домского собора[94]. Помимо жалованья русского агента (оно составляло 600 рублей в год), Кизов имел и другие доходы. В 1786 году он унаследовал дело своего старшего брата Иоганна Георга (1718–1786) – известного аугсбургского фармацевта, изобретшего и запатентовавшего весьма популярную тогда и приносившую немалую прибыль «Живительную эссенцию Кизова».

Иоганн Эрхард Кизов был связан с Россией в течение многих лет еще до официального поступления на русскую службу. Еще в 1773 году он основал в Ревеле масонскую ложу «Исида» (Isis), посетив перед этим Петербург и войдя в контакт с местными масонами[95]. Работая русским торговым агентом в Аугсбурге, он не только обеспечивал торговые связи местных предпринимателей с Россией, но и способствовал приглашению в Россию ценных специалистов[96]. В 1795 и 1796 годах Кизов значился в должности русского агента, исполнявшего обязанности консула, и имел чин коллежского асессора[97]. Потому его связь с Клюпфелем выглядит совершенно естественной: они являлись в определенной мере сослуживцами и, вероятно, были лично знакомы. Скорее всего, состоятельный торговец Кизов оплачивал пансион своей дочери в доме небогатого дипломата Клюпфеля, так что ее пребывание там оказалось на пользу обеим семьям.

Возможно, отправка юной Элизабет в Вену могла быть вызвана не только заботой о ее образовании и приобщении к светской жизни, но и тревожными внешнеполитическими обстоятельствами. Когда Кизов получал в 1783 году патент русского агента, подразумевалось, что он будет способствовать торговым связям вольного имперского города Аугсбурга с Россией, а также подробно описывать в своих депешах местные новости и «недреманным оком охранять интересы Ее Императорского Величества, противное оным отвращать, всякие происходящие иногда не основательные разглашения опровергать, и доносить сюда неукоснительно»[98]. Однако после 1792 года, когда начались военные действия Австрии, Пруссии и некоторых мелких немецких государств против французов, пространные депеши Кизова превратились в сводки с фронтов. После того как летом 1796 года генерал Моро перешел через Дунай, Аугсбург оказался под непосредственной угрозой захвата. В этих условиях Вена выглядела более безопасным местом, тем более что Клюпфель обладал дипломатическим иммунитетом.

Благодаря этому аугсбургскому сюжету пересекаются две линии в венском окружении Бетховена: музыкальная (семьи Штейн и Штрейхер) и дипломатическая (русский агент Кизов и советник русского посольства Клюпфель).

Семья Штейн пользовалась широкой известностью, причем не только в Аугсбурге: фортепиано, производимые Иоганном Андреасом Штейном (1728–1792), высоко ценились и в Вене; об одном из таких инструментов восторженно отзывался Моцарт, который, бывая в доме Штейна, познакомился с его дочерью Нанеттой, пианисткой-вундеркиндом (но игра восьмилетней девочки тогда не сильно его впечатлила)[99]. Концертирующей пианисткой Нанетта так и не стала, однако ей было суждено сделаться чем-то большим: после смерти отца она унаследовала его фабрику и стала главой фирмы, переместившейся в Вену и получившей название «Нанетта Штрейхер». В 1794 году она вышла замуж за Иоганна Андреаса Штрейхера (1761–1833) и сменила фамилию. Штрейхер всячески помогал супруге в семейном бизнесе, занимаясь также преподаванием музыки. Бетховен дружил с обоими супругами с юных лет и практически до конца своей жизни; Штрейхеры прислушивались к его советам и пожеланиям, совершенствуя свои инструменты.

События, о которых поведала Нолю фрау Бернхард, относились к 1796 году. «Однажды, – рассказывала она, – ее учитель, тогда еще мало кому известный, принес ей вещи, которые, по его словам, не желала играть ни одна из молодых дам, которым он давал уроки, поскольку им эти вещи показались слишком трудными и непонятными. Не соблазнилась бы она попробовать сыграть их? То были первые фортепианные сонаты Бетховена [ор. 2], вышедшие в свет в марте 1796 года у [Доменико] Артариа в Вене. Девочке показалось, что она сможет их осилить, и вскоре она разучила также и другие фортепианные произведения молодого маэстро, причем столь успешно, что ее стали приглашать выступить на музыкальных собраниях у Лихновского и Разумовского»[100].

После одного из таких выступлений 13-летней Элизабет фон Кизов Бетховен написал восторженное письмо Штрейхеру: «Ваша маленькая ученица, дорогой Штрейхер, – не говоря уже о том, что на моих глазах выступили слезы, когда она играла мое Adagio, – привела меня поистине в изумление. <…> Поверьте, дорогой мой Штрейхер, я впервые испытывал удовольствие от прослушивания своего терцета, и право же, это побудит меня писать для фортепиано больше, нежели доныне. Если даже хоть немногим моя музыка понятна, то это меня удовлетворяет. <…> Попутно замечу, что Вы можете позволить своей маленькой ученице играть где угодно, и, между нами говоря, многих из наших банальных, но чванливых шарманщиков она заставит натерпеться стыда. Еще одно. Не покажется ли Вам неуместным, любезный Штрейхер, если и я приму кое-какое участие в ее образовании, – или, вернее, если я тоже позабочусь о ее успехах?»[101]

В письме Бетховена речь шла, очевидно, об исполнении Элизабет фон Кизов фортепианной партии в одном из его Трио ор. 1, опубликованных годом ранее, – вероятно, первого, Es-dur, поскольку именно в нем медленная часть обозначена темпом Adagio. С учетом того, сколь неохотно Бетховен занимался преподаванием, его добровольно высказанное желание присоединиться к Штрейхеру в пестовании таланта юной пианистки выглядит совершенно необычным. Штрейхер, очевидно, получал плату за уроки от отца девочки (напрямую или через посредничество Клюпфеля), Бетховен же, вовсе не пытаясь переманить к себе его ученицу, заботился о ее музыкальном развитии иначе – как именно, она также рассказала Людвигу Нолю, признавшись попутно в своем давнем детском легкомыслии, не позволившем ей понять, с кем она, собственно, имела дело. Бетховен, говорила она, «настолько ценил ее талант, что постоянно посылал ей экземпляры своих новых фортепианных сочинений, едва они выходили из печати, и сопровождал их короткими, по большей части шутливыми записками, наподобие тех, что нам уже известны. К сожалению, ни одна из этих записок не сохранилась. По словам старой дамы, в доме тогда бывало так много красивых русских офицеров, что невзрачный с виду Бетховен не производил на нее никакого впечатления. Тем не менее она часто встречалась с молодым маэстро. Ведь господин фон Клюпфель был тоже очень музыкален, и Бетховен часто играл там часами, причем “без нот”, что воспринималось окружающими как чудо и совершенно всех завораживало»[102].

Воспоминания госпожи фон Бернхард – единственный источник, из которого мы узнаём о пристрастии Клюпфеля к музыке; жаль только, что она не сообщила, принимал ли он сам участие в музицировании, а если да, то на каком инструменте. Под игрой «без нот» подразумевалось, скорее всего, не исполнение Бетховеном неких произведений наизусть (хотя и это не составляло для него труда), а его знаменитые импровизации, восхищавшие всех, кто имел счастье их слышать.

Общение Бетховена с Клюпфелем и завсегдатаями его салона поначалу было весьма дружеским, несмотря на то, что облик и манеры композитора оставляли желать лучшего. «Когда он приходил к нам домой, – вспоминала фрау фон Бернхард, – он первым делом просовывал голову в дверь и убеждался, что среди присутствующих нет никого из тех, кто ему ненавистен. Он был малорослым и невзрачным, с некрасивым красноватым лицом, испещренным оспинами. У него были очень темные волосы, почти неряшливо обрамлявшие его лицо. Одевался он неброско и далеко не изысканно, что, впрочем, в те времена иногда было принято и в нашем кругу. К тому же он изъяснялся на диалекте и выражался несколько просторечно, что не только свидетельствовало об изъянах его воспитания, но и приводило к демонстрации дурных манер в обществе. Он был очень горд. Я однажды видела, как мать княгини Лихновской, старая графиня Тун, встала на колени перед ним, сидевшим вразвалку на софе, и умоляла его сыграть, но Бетховен не соизволил это сделать. Впрочем, графиня Тун была эксцентричной дамой».

Одна из дерзких эскапад Бетховена стала причиной его разрыва с Клюпфелем. На музыкальном собрании у Клюпфеля композитор Франц Кромер (1759–1831) исполнял свое новое сочинение. Бетховен сначала слушал, сидя рядом с Элизабет фон Кизов на софе, потом ему стало скучно, он подошел к фортепиано и начал листать лежавшие на крышке ноты. Клюпфель, проявив дипломатический такт, попросил друга Бетховена, барона Николауса фон Цмескаля, внушить тому, что неприлично проявлять такое неуважение к старшему коллеге. После этого нравоучения Бетховен больше никогда не бывал у Клюпфеля.

Неизвестно, в каком году произошла эта размолвка. Возможно, с нею каким-то образом могло быть связано раздраженное и запальчивое высказывание Бетховена из письма к Цмескалю, которое датируется приблизительно 1798 годом: «Пропадите Вы пропадом со всей этой Вашей моралью, я ничего не желаю о ней знать. Сила – вот мораль людей, возвышающихся над остальными, она же и моя мораль»[103].

В июне 1800 года из Вены уехали как Клюпфель с семьей, так и его подопечная Элизабет фон Кизов, и отношения между всеми этими людьми и Бетховеном в любом случае должны были оборваться. К тому времени отца Элизабет уже не было в живых, а ее старший брат Иоганн Георг, возглавивший семейную фирму в Аугсбурге, счел за благо поскорее выдать сестру замуж. Ее чувствами, очевидно, никто не интересовался. 6 июня 1800 года 17-летняя Элизабет была обвенчана в Вене с 40-летним коммерсантом Карлом Бернхардом (1760–1826) и вскоре покинула город. В этом браке родился лишь один сын, Фридрих Людвиг фон Бернхард (1801–1871), который впоследствии сделался профессором Мюнхенского университета и получил титул барона[104].

Музыкальную карьеру Элизабет фон Кизов сделать в любом случае не могла: для девушки и тем более молодой дамы дворянского сословия это было практически исключено. Остается лишь догадываться, каким ярким талантом должна была обладать дочь русского агента из Аугсбурга, чтобы вызвать восторг Бетховена.

Подписчики на Трио ор. 1

В перечне подписчиков на первое крупное сочинение Бетховена, изданное им в 1795 году за свой счет в Вене, – три Трио ор. 1 для фортепиано, скрипки и виолончели – присутствует несколько русских фамилий, и это не только известные нам дипломаты.

Трио ор. 1 символизировали настоящий композиторский дебют Бетховена, причем третьим трио, написанным в «фирменной» бетховенской тональности c-moll, он особенно гордился, невзирая на критику этого сочинения со стороны Гайдна. В силу такого отношения посвятить первый опус учителю, как полагалось бы, Бетховен счел невозможным, и посвящение было адресовано князю Карлу Лихновскому. Композитор решил распространять экземпляры по подписке, и цена их была заметно выше издательских издержек.

Некоторые меценаты, чтобы поддержать молодого автора, покупали по несколько экземпляров. Больше всего экземпляров приобрели члены семьи и родственники князя Лихновского, однако в подписном листе дебютного опуса Бетховена на удивление много русских. Помимо Разумовского (он приобрел два экземпляра и еще один – графиня Разумовская) и Ивана Юрьевича Броуна (также два экземпляра и один для супруги), в списке присутствуют имена людей, о личном знакомстве Бетховена с которыми ничего не известно. Возможно, в их решении стать подписчиками сыграла роль «пропаганда» со стороны Разумовского, Броуна и Клюпфеля. Интересно, однако, что в дальнейшем каждый из них сыграл определенную роль в русской истории или культуре.

Григорий Александрович Строганов (1770–1857), барон, с 1826 года граф, стал впоследствии дипломатом и служил начиная с 1804 года в столицах разных стран, от Мадрида до Стокгольма[105]. В юные годы, в 1788–1789 годах, он совершил образовательную поездку в Западную Европу, но путь его лежал не в Австрию или Германию, а в Швейцарию и во Францию, где он оказался незадолго до революции и был вынужден в марте 1789 года срочно уехать в Петербург, узнав о смерти отца Александра Николаевича[106]. В Вене он оказался в 1793 году, где его портрет написала известная художница Элизабет Виже-Лебрен. Сколь долго Строганов пробыл в Вене, установить не удалось, однако Теппер де Фергюсон упоминал в своих мемуарах о встрече в Петербурге в 1797 году с бароном Строгановым, «которого я недавно видел в Вене»[107]. Слово «недавно» могло относиться к 1796 году, когда Теппер покинул Вену.

Судя по подписному листу, Григорий Строганов приобрел шесть экземпляров Трио ор. 1 – факт поистине примечательный и свидетельствующий либо о необычайной щедрости Строганова, либо о его интересе к венским музыкальным новинкам. Возможно, в Петербурге он намеревался преподнести бетховенские трио в подарок знакомым меломанам. В любом случае Строганов способствовал раннему проникновению музыки Бетховена в Россию независимо от его собственных вкусов.

Другой русский подписчик – князь Василий Сергеевич Трубецкой (1776–1841), впоследствии участник Аустерлицкого сражения, в 1812 году – генерал-адъютант императора Александра I. В послужном списке Трубецкого годы 1793–1796 значатся как проведенные на военной службе в Петербурге. Непонятно, мог ли он появиться в Вене в начале 1795 года, а если его там не было, то каким образом он мог узнать о выходе в свет первого опуса пока еще не очень известного за пределами Вены молодого композитора.

Обращает на себя внимание, что почти все русские подписчики на Трио ор. 1 (кроме Разумовского) были ровесниками или сверстниками Бетховена. Именно им была адресована его смелая, дерзкая, отнюдь не салонная музыка. Это было то поколение, которое в юности увлекалось идеями Просвещения и Французской революции, затем сплотилось вокруг реформаторских устремлений царя Александра I и, наконец, участвовало в освободительных войнах 1812–1814 годов и победило Наполеона. Более того, по словам князя Адама Чарторыйского (1770–1861), близкого друга Александра, особенно в его молодые годы, «по своим воззрениям Александр являлся последователем 1789 года: он всюду хотел бы видеть республики и считал эту форму правления единственной, отвечающей желаниям и правам человечества», – при этом сам польский князь занимал в 1790-х годах гораздо более умеренную позицию[108]. Жизнь, разумеется, внесла коррективы в эти идеалистические представления, но именно поколение Бетховена разительно отличалось по своим взглядам и поведенческим установкам от поколения «отцов», к которым принадлежали, если говорить об упоминавшихся здесь русских дипломатах, и Разумовский, и Фациус, и Клюпфель.

Традиционное для популярной литературы, особенно отечественной, противопоставление «демократа» Бетховена и «напыщенных» аристократов во многом неверно. Как раз в среде высокообразованных и свободомыслящих представителей тогдашней элиты его искусство ценили за ошеломляющую новизну и мужественную силу.

Интересно также проследить причудливое переплетение польских и русских политических и культурных связей, отразившихся в составе подписного листа на Трио ор. 1. После Русско-польской войны 1792 года и дальнейших трагических событий (подавление Суворовым восстания 1794 года) поляки, в том числе польская аристократия, относились к России враждебно, но это не исключало самых неожиданных поворотов судьбы, что особенно ясно видно на примере семьи Чарторыйских.

Из воспоминаний князя Адама Чарторыйского известно, что в 1790-х годах он посещал Вену дважды. Первый раз – в 1794 году, после кровавой трагедии в Польше. Тогда его целью было поддержать отца, князя Адама Казимира, в его хлопотах о возвращении конфискованных русскими властями родовых имений Чарторыйских. И зимой 1798–1799 годов, когда князь Адам получил должность посла России в Пьемонте и был официальным лицом весьма высокого ранга. Как писал Чарторыйский в мемуарах, «зимние месяцы 1798–1799 годов, проведенные в обществе моих сестер в Вене, я считаю самыми счастливыми в моей жизни»[109]. Сестры князя – Мария Анна и София – блистали в свете, общаясь в том числе с семьями Разумовских и Лихновских, а тетка Чарторыйских, княгиня Изабелла Любомирская, держала в Вене открытый дом, где собиралось самое изысканное общество: «Тут были и женщины, прославленные красотой и умом, и иностранные путешественники, толпами съезжавшиеся в австрийскую столицу»[110]. По-видимому, в тех же кругах мог вращаться и Бетховен, но, поскольку Чарторыйский не проявлял особенной склонности к музыке, имя композитора в мемуарах князя не упоминается. Тем не менее в подписном листе на издание бетховенских Трио ор. 1 (1795) значится имя сестры князя, Марии Анны, принцессы Вюртембергской, урожденной княжны Чарторыйской[111]. Вероятно, она могла быть знакома с Бетховеном или, по крайней мере, интересовалась его творчеством.

Вообще в подписном листе на Трио ор. 1 польских фамилий немало, и это вызывает некоторое удивление. Публикация трио была, по-видимому, инициативой не только самого Бетховена, но и князя Карла Лихновского, который оплатил большую часть издательских расходов и вместе со своими родственниками выкупил заметную часть тиража[112]. Если Разумовский, в свою очередь, мог пропагандировать творчество Бетховена среди русских и австрийских аристократов, то его общение с польской знатью было не столь доверительным. В служебной переписке Разумовского этого времени попадаются письма от польских аристократов, примкнувших к восстанию Костюшко и после его поражения лишившихся своих имений и состояний; в письмах обычно содержатся просьбы о ходатайствах перед императрицей Екатериной II по поводу возвращения конфискованных земель. Разумовский, естественно, проводил политику своего правительства, и поляки должны были воспринимать посла как часть государственной машины. Вряд ли они общались с ним на другие темы.

Тем не менее жившие тогда в Вене польские аристократы активно подписывались на Трио ор. 1, и это были весьма известные люди, судьбы которых нередко так или иначе оказывались связанными с Россией.

Князь Юзеф Понятовский (1763–1818) сражался против русских войск в 1792 и 1794 годах; император Павел I пытался привлечь этого храброго генерала на свою сторону, вернув ему конфискованные имения и пригласив на русскую службу, однако Понятовский предпочел жить в Вене, дожидаясь своего часа; в 1812 году он участвовал в походе Наполеона на Россию, командуя польским корпусом. Экземпляр Трио ор. 1 приобрела также графиня Мария Тереза Тышкевич (1760–1834), урожденная Понятовская, – сестра князя, жившая при нем в Вене.

Подписался на первый крупный опус Бетховена и некий «граф Огинский». Графским титулом в это время обладал Михаил Клеофас Огинский (1765–1833), композитор-любитель, автор знаменитого «Полонеза Огинского». Он также участвовал в восстании 1794 года, но в 1802 году был амнистирован, а в 1810-м переехал в Петербург и стал сенатором Российской империи. После разгрома восстания Костюшко граф Огинский, вынужденный бежать из Польши, обзавелся фальшивым паспортом и в ноябре или начале декабря 1794 года приехал в Вену, чтобы забрать оттуда свою жену Изабелу и вместе с ней перебраться в Венецию[113]. В столь трудный период вряд ли граф Огинский мог интересоваться музыкой, а в 1795 году его в Вене уже не было. Однако с 1793 года в Вене находился его дядя, князь Михаил Казимир Огинский (1729–1800), личность не менее выдающаяся: военный, политик, меценат, литератор, музыкант-любитель. В 1795 году князь Огинский присягнул на верность Екатерине II. В венском доме Михаила Казимира Огинского на правах земляка и протеже некоторое время жил Теппер де Фергюсон. В мемуарах Теппера де Фергюсона старший из представителей рода Огинских называется графом, а не князем, возможно, это ошибка памяти[114]. Однако кто именно из Огинских, дядя или племянник, подписался на трио Бетховена, остается не совсем ясным. Семья Огинских была связана родством с Чарторыйскими (Александра, жена Михаила Казимира, была урожденной княжной Чарторыйской, сестрой князя Адама).

Еще одна примечательная личность в листе подписчиков на Трио ор. 1 – Михаил Михайлович Виельгорский (1754 или 1749–1808), польский граф, умерший в Венгрии, племянник князя Юзефа Понятовского и дядя братьев Михаила и Матвея Юрьевичей Виельгорских, ставших выдающимися деятелями русской музыкальной культуры и пропагандистами творчества Бетховена в России. В 1808 году Михаил Юрьевич, 21-летний юноша, довольно долго пробыл в Вене по пути из Парижа в Петербург, и во время своего пребывания там старался как можно больше общаться с Бетховеном. Согласно сведениям Александра Николаевича Серова, полученным от самого Виельгорского, эти встречи происходили в салоне графини Элеоноры Фукс; Михаил Юрьевич присутствовал также на историческом концерте Бетховена 22 декабря 1808 года в театре Ан дер Вин, где впервые исполнялись Пятая и Шестая симфонии и ряд других крупных сочинений[115].

Со всеми польскими подписчиками на Трио ор. 1 Бетховена близко общался Теппер де Фергюсон. Возможно, он мог сыграть роль посредника между Бетховеном и этими меценатами, однако в его мемуарах ни слова об этом нет, хотя о своей дружбе с Бетховеном он пишет охотно[116]. Положение Бетховена и молодого польского пианиста и композитора в 1795 году было несопоставимым: Теппер де Фергюсон никак не мог найти для себя ни щедрого покровителя (даже среди вышеупомянутых аристократов), ни издателя, ни твердого заработка, и в итоге решил покинуть Вену, попытав счастья сначала в Гамбурге, а затем в России. Карьера же Бетховена как раз в это время резко пошла вверх. Этому способствовали не только его действительно выдающиеся таланты, но и деятельная поддержка венских меценатов.

«Первый меценат моей музы»

В феврале 1795 года в Вену из Риги приехал бригадир русской армии граф Иван Юрьевич Броун-Камус (1767–1827) вместе с молодой супругой Анной Маргаретой (Аннеттой), урожденной фон Фитингоф-Шель (1769–1803), и родственником, графом Иоганном Фридрихом фон Медемом (1722–1785), женатым на сестре Броуна Элизабет. Об их приезде посол А. К. Разумовский лаконично сообщал в депеше вице-канцлеру Остерману от 21 февраля (4 марта) 1795 года: «Граф Броун и граф Медем уже три дня как здесь; они намерены заявить о правах на наследство покойного генерала Броуна»[117]. Это свидетельство позволяет установить дату появления Броуна в Вене и сугубо частную цель его приезда.

Для понимания личности и дальнейшей судьбы графа Броуна необходимо проследить довольно запутанную сеть семейных связей, сыгравшую для него в какой-то мере роковую роль.

Иван Юрьевич Броун, которого по-немецки называли Иоганном Георгом, происходил из старинного ирландского рода. Он родился в Риге 20 сентября 1767 года в семье рижского губернатора Юрия Юрьевича (Джорджа) Броуна-Камуса (1698–1792), который в 1730 году поступил на русскую службу и участвовал во многих войнах, в последний раз – в Семилетней (1756–1762), где получил семнадцать ранений. С 1762 года до конца жизни Юрий Юрьевич занимал должность губернатора Риги; за свои административные заслуги в 1774 году он был возведен в графское достоинство. Первым браком Юрий Броун был женат на своей кузине Хелен Ласси (1717–1764), дочери русского полководца ирландского происхождения фельдмаршала графа Петра Петровича Ласси (1678–1751). После смерти Хелен граф Броун женился на Элеоноре Кристине фон Менгден (1729–1787), вдове Петра Фитингоф-Шеля (1713–1756). Именно от этого брака родился Иван Юрьевич Броун, оказавшийся в тесном родстве с семьями Ласси и Фитингоф.

Поскольку Броуны, Ласси и Фитингофы были в основном военными деятелями или, по выходе в отставку, крупными администраторами, то их деятельностью интересовались преимущественно историки, и только Иван Юрьевич Броун – меломан и меценат – иногда привлекал внимание музыковедов. Самые подробные сведения о нем на русском языке содержатся в статье Гунара Мелдера «Бетховен и Латвия», причем сведения о деятельности семей Броун и Фитингоф в Риге основаны на местных архивных документах[118]. В более поздней литературе о Бетховене имя графа Броуна непременно упоминается, но обычно вскользь, в ряду прочих меценатов композитора. Лишь в 2019 году была опубликована важная статья австрийского историка Стефана Михаэля Неверкла, очень подробно освещающая историю семей Броун, Ласси и Фитингоф, включая жизнеописание графа Ивана Юрьевича[119]. В дальнейшем изложении фактов я буду опираться в основном на статьи Мелдера и Неверкла, делая более конкретные ссылки там, где это необходимо. Часть материалов была добыта мною самостоятельно, и упоминания о них будут сопровождаться ссылками на документы.

Приезд графа Броуна в Вену имел интересную предысторию. Брат покойной Хелен Броун, граф Франц Мориц фон Ласси (1725–1801), родился в Петербурге, но был послан отцом учиться в Вену, и в 1743 году отказался от российского подданства и перешел на австрийскую службу, где проявил яркий полководческий талант и большую личную храбрость. В 1780-х он стал ближайшим военным советником императора Иосифа II и сохранил безупречную преданность своему патрону. За день до смерти, 19 марта 1790 года, император продиктовал трогательное прощальное письмо к Ласси, завершавшееся словами: «Единственное, о чем я сожалею, покидая этот мир, – небольшое количество моих друзей, среди которых Вам, несомненно, принадлежит первое место. Вспоминайте обо мне, Вашем истинном друге, преданном Вам Иосифе»[120].

После смерти императора пожилой фельдмаршал Ласси впал в меланхолию. Не имея ни жены, ни детей, он вел уединенный образ жизни преимущественно в своем замке Нойвальдегг, или Ной-Вальдек, под Веной (пригород Хернальс). Некоторое время его опорой был племянник, Иоганн Георг фон Броун-Камус (1742–1794), старший сын Юрия Броуна от брака с Хелен Ласси – полный тезка Ивана Юрьевича. Этот граф Броун родился в Москве, но поступил, как и дядя, на австрийскую службу, где удостоился звания фельдмаршала-лейтенанта. Австрийский граф Броун, как и фельдмаршал Ласси, не был женат и не оставил потомства, поэтому на его наследство претендовали единокровные брат и сестра, Иван Юрьевич и Элизабет, в замужестве графиня Медем. Мне не удалось выяснить, приезжала ли она в Вену или ее интересы представлял муж. Важно то, что граф Медем в Вене не задержался надолго, а Броуны, напротив, остались фактически насовсем. Дни фельдмаршала Ласси явно клонились к закату, и присутствие рядом с ним самого близкого на тот момент из родственников, пусть и не родного по крови, было очень желательно.

Ирландцы Броуны были католиками, и отец Ивана Юрьевича желал, чтобы его сын воспитывался в духе католицизма. Г. Мелдер обнаружил в Рижском государственном архиве завещание графа Броуна, составленное еще в 1771 году, в котором предписывалось, что его сын по достижении шестилетнего возраста должен был получить образование в католической стране[121]. Поскольку родственники, фельдмаршал Ласси и старший единокровный брат Ивана Юрьевича, уже связали свою жизнь с Австрией, младшему отпрыску семьи выбрали в наставники ученого иезуита Иоганна (Яна) Дисбаха (1729–1793), чеха по происхождению, который преподавал разные науки в Праге, в Линце, а затем и в Вене. Дизбах был необычайно разносторонней личностью, и его интересы охватывали не только богословие, догматику и историю церкви: он был сведущ в античной и новой философии, физике, математике, астрономии, филологии, изящных искусствах[122]. Малолетний граф Броун обучался у Дисбаха с 1776 по 1778 год; затем отец призвал мальчика к себе, и Дисбах взялся сопровождать его, проделав непростое, но очень познавательное путешествие через огромную часть территории России, с юга (включая Херсон) на север (Санкт-Петербург)[123]. Вернувшись в Вену с рекомендательным письмом от Екатерины II, Дисбах был благосклонно принят императором Иосифом II, который в 1784 году назначил его учителем будущего наследника престола, эрцгерцога Франца. Последние годы жизни Дисбах провел в родной Праге[124]. Таким образом, Иван Юрьевич Броун оказался своего рода однокашником императора Франца II, взошедшего на трон в 1792 году.

По семейной традиции Броун очень рано поступил на военную службу, но ничем особенным здесь не отличился, хотя дослужился до чина полковника кексгольмского полка и бригадира, а во время царствования Павла I вступил в Мальтийский орден. 22 августа 1790 года Броун женился в Риге на Анне (Аннетте) Маргарете фон Фитингоф. Жених и невеста были близки по возрасту, они нравились друг другу, принадлежали к знатным и богатым семьям, причем состояли между собою в отдаленном родстве.

Отец Аннетты, Иван Фёдорович (Отто Герман) Фитингоф-Шель (1722–1792), сенатор и тайный советник, был не только богатым вельможей, но и известным меценатом. Он учредил в Риге немецкий театр и содержал собственный оркестр из 24 человек. Один из современников, П. А. Левашев, приехавший в 1786 году в Ригу из Петербурга, описывал, как он за три дня посетил концерт, вечер в клубе и представление комедии в немецком театре: «Всеми этими общественными собраниями и зрелищами сей город одолжен господину Фитингофу. <…> Дом его здесь первый и для всех отверстый»[125].

Некоторые из детей Фитингофа обнаружили незаурядные дарования в разных областях: Аннетта Броун, судя по всему, была неплохой пианисткой; ее сестра Варвара (Барбара) Юлиана, в замужестве баронесса фон Крюденер, сделалась знаменитой писательницей и мыслительницей мистического направления, оказавшей сильное влияние на императора Александра I в последнее десятилетие его жизни. Их брат Борис Иванович Фитингоф-Шель, напротив, проявил склонность к естественным наукам и стал известным ботаником, почетным членом Академии наук в Санкт-Петербурге.

Склонность Ивана Юрьевича Броуна к меценатству коренилась не только в его собственных художественных пристрастиях, но, как мы видим, и в семейных традициях, и в наглядном примере в лице его тестя Фитингофа.

Бетховен мог познакомиться с супругами Броун либо у графа Разумовского, либо у Клюпфеля, либо в каком-то другом аристократическом салоне. Имя Броуна и его жены значится в перечне подписчиков на Трио ор. 1, и, хотя для этого личное знакомство было не обязательно, в данном случае оно, вероятно, уже состоялось, коль скоро граф находился в Вене с конца февраля 1795 года. Наивысшей интенсивности их общение достигло, однако, в 1796–1803 годах.

Супругам Броун посвящен целый ряд ранних произведений Бетховена. По количеству названий больше посвящений – одиннадцать – адресовано лишь членам семьи Лихновских (братьям, князю Карлу и графу Морицу, их сестре Генриетте и супруге Карла – княгине Марии Кристиане), но эти посвящения охватывают куда более длительный период (1795–1814), и далеко не все произведения, посвященные Лихновским, равноценны по значительности. Рекордное количество посвящений – четырнадцать – предназначалось эрцгерцогу Рудольфу, но здесь ситуация была несколько иной: зачастую августейший ученик Бетховена учтиво намекал композитору, что желал бы получить посвящение, и отказать ему было невозможно.

Среди произведений Бетховена, посвященных супругам Броун, практически нет случайных вещей. Это либо крупные опусы, либо музыка более развлекательного плана, но очевидно связанная с личностями графа и графини и написанная специально для них.

Анне Маргарете Броун посвящены:

1.    Двенадцать вариаций для фортепиано WoO 71 на тему русского танца из балета Павла Враницкого «Лесная девушка» (1796, изданы в 1797).

2. Три сонаты для фортепиано ор. 10: № 5–7 (1796–1798, изданы в 1798).

3. Шесть вариаций для фортепиано WoO 76 на тему терцета из зингшпиля Франца Ксавера Зюсмайра «Три султанши» (1799).

Графу Ивану Юрьевичу Броуну посвящены:

1.   Три трио для скрипки, альта и виолончели ор. 9 (1796–1798, изданы в 1798).

2.  Соната для фортепиано ор. 22 № 11 (1799–1800, издана в 1802).

3.   Шесть вариаций WoO 46 для фортепиано и виолончели на тему из «Волшебной флейты» Моцарта (ок. 1801, изданы в 1802).

4.  Шесть песен на стихи Кристиана Фюрхтеготта Геллерта ор. 48 (1803).

Кроме того, из воспоминаний Фердинанда Риса известно, что Три марша для фортепиано в четыре руки ор. 45 (1802–1803) возникли по заказу графа Броуна, однако были изданы в 1804 году с посвящением княгине Марии Герменегильде Эстергази. Передачи посвящений другому лицу в практике Бетховена встречались неоднократно и обычно согласовывались с заинтересованными лицами. В 1803 году Бетховен сочинил для Броуна песню «Крик перепела» WoO 129 на стихи Самуэля Фридриха Заутера, о чем свидетельствует собственноручная надпись композитора на автографе, однако из печати эта песня вышла в 1804 году по каким-то причинам без посвящения.

Мы не знаем, исходила ли инициатива появления перечисленных посвящений от композитора или от супругов Броун, но граф неизменно вознаграждал Бетховена за все музыкальные преподношения. Благодарность Броуна не всегда выражалась именно в денежных суммах. В 1796 году он порадовал Бетховена необычным подарком, который обернулся немалыми хлопотами. Об этом забавном эпизоде рассказывал Рис: «Бетховен нередко бывал очень забывчив. Однажды за посвящение Вариаций на русскую песню A-dur (№ 5) он получил в подарок от графа Броуна прекрасную ездовую лошадь. Он катался на ней несколько раз, но вскоре забыл про нее и, что было хуже, забыл, что ее надо кормить. Его слуга это вскоре заметил и начал сдавать лошадь внаем, присваивая полученные деньги, а чтобы не привлекать внимания Бетховена, долгое время не подавал ему счетов за корм. Но в конце концов, к величайшему своему изумлению, Бетховен получил огромный счет, сразу заставивший его вспомнить и о лошади, и о собственной безалаберности»[126].

В анекдоте Риса, если вдуматься, отнюдь не все комично. Вариации считались тогда милой салонной музыкой, и Бетховен вряд ли рассчитывал получить за них крупный гонорар, даже если они возникли по просьбе графини. Некоторые подобные прихоти прекрасных дам он выполнял совершенно бесплатно, из чистой любезности. «Прекрасная ездовая лошадь» выглядела явно преувеличенным эквивалентом композиторского труда, потраченного на вариации. Вместе с тем, делая такой подарок, граф Броун подчеркивал, что относится к Бетховену как к равному, поскольку содержать собственную лошадь и выезжать на ней верхом могли себе позволить лишь состоятельные аристократы. Само собой подразумевалось, что владелец породистой лошади должен был располагать местом, в котором она содержалась бы, конюхом или грумом, который бы за ней ухаживал, а также упряжью, седлом, стременами и всеми аксессуарами для верховой езды, включая надлежащий костюм, сапоги со шпорами, перчатки, хлыст и прочее. Все это соответствовало определенному образу жизни, а не просто высокому уровню доходов. Искусство изящно и ловко держаться в седле и разбираться в лошадях постигалось аристократами с детских лет. Бетховена, естественно, в Бонне никто этому не учил. В Вене же, стремясь вписаться в светское общество, он некоторое время брал уроки танцев и верховой езды, хотя не преуспел ни в том, ни в другом. Возможно, он предпочел «забыть» о лошади, поскольку обращаться с нею так и не научился, побаивался ее или стеснялся ездить верхом и не чувствовал потребности в конных прогулках. Однако сам жест графа Броуна говорил о том, что он воспринимал Бетховена как равного.

Броун, видимо, вскоре понял, что ошибся с выбором подарка, и в дальнейшем вернулся к денежной форме выражения своей благодарности. Мы не знаем, насколько гонорары от Броуна превосходили привычные суммы, которые Бетховен требовал от своих издателей. Но в том, что граф действительно был по натуре великодушен и склонен к широким жестам, сомневаться не приходится. В апреле 1797 года, когда Вене угрожала опасность стать объектом военных действий, поскольку французские войска двигались на имперскую столицу из Италии, в городе было созвано ополчение и объявлен сбор средств в его пользу. Самые большие суммы (вплоть до 12 000 гульденов) жертвовали венские банкиры, владельцы крупных фирм и богатые аристократы. Броун в качестве иностранца не обязан был принимать в этом участие. Но, как писала Wiener Zeitung, «русский императорский бригадир, граф фон Броун, будучи владельцем дома в нашем городе и постоянно проживающий в Ной-Вальдеке, с достохвальным великодушием также внес свою лепту в то усердие, которое воодушевило всех жителей столицы принять участие в ее защите. Он не только учредил весьма плодотворный сбор средств для вдов и сирот доблестных тирольских ополченцев, пожертвовав 1000 гульденов, но и предоставил в распоряжение ополчения 24 пехотинца с полным снаряжением и вооружением, снабдив каждого 25 гульденами на расходы и выплачивая каждому ежедневное содержание в 20 крейцеров, а также предоставил 10 годных лошадей в полной амуниции и назначил ежедневные выплаты в 10 крейцеров каждому жителю Ной-Вальдека, который предоставит себя в распоряжение ополчению»[127].

Из этого сообщения можно также заключить, что граф Броун взял под родственную заботу престарелого фельдмаршала Ласси, уединившегося в Ной-Вальдеке, и действовал как фактический хозяин этого имения и патрон всего городка. Бетховен также не остался в стороне от патриотических порывов того времени и написал две песни для австрийских ополченцев на стихи барона Йозефа фон Фридельберга: «Прощальную песню венских граждан» WoO 121, в ноябре 1796 года, и «Военную песню австрийцев» WoO 122, в апреле 1797-го. Тексты обеих песен носили ярко выраженный антифранцузский характер, что отвечало злобе дня, но несколько озадачивало позднейших исследователей творчества Бетховена, убежденных в прочной приверженности композитора идеям Французской революции. Однако, как мы могли убедиться на приведенном здесь историческом и биографическом материале, симпатии к революции, популярные среди молодых аристократов конца XVIII века, совсем не исключали активного участия этих людей в войнах против Франции и особенно против Наполеона.

Мы ничего не знаем о политических взглядах графа Броуна, но, судя по его взаимоотношениям с Бетховеном, между ними не было никаких трений или размолвок. Манифестом этой почтительной дружбы стал текст посвящения Броуну очередного крупного произведения Бетховена – трех Трио ор. 9 для фортепиано, скрипки и виолончели, созданных в 1796 – начале 1798 года и изданных в Вене в июле 1798 года.

Милостивый государь!

Глубоко тронутый Вашей щедростью, обусловленною тонкостью и широтою Вашей натуры, автор искренне рад возможности осведомить об этом публику посвящением Вам данного сочинения. Ежели создание произведений искусства, удостаиваемых Вашим просвещенным покровительством, обязано не столько вдохновению гения, сколько доброй воле к усовершенствованию, то автор рад преподнести свое лучшее произведение первому из Меценатов его Музы[128].

Последняя фраза посвящения может показаться не вполне отвечающей истине, ведь еще до знакомства с графом Броуном покровительство Бетховену оказывали и другие знатные любители музыки. Справедливости ради первым его меценатом следовало бы именовать графа Фердинанда фон Вальдштейна (1762–1823), обратившего внимание на Людвига еще в Бонне и постоянно его поддерживавшего. Но в 1795 году граф Вальдштейн надолго покинул Австрию, поступив на военную службу в Англию, и за успехами своего протеже мог следить лишь издалека (Вальдштейну Бетховен впоследствии посвятил Сонату ор. 53, изданную в 1805 году). Другим претендентом на роль «первого мецената» молодого гения по праву мог бы считаться князь Карл Лихновский, взявший его под покровительство в 1793 году, когда о Бетховене в Вене никто еще не знал. Но в случае с Лихновским существовали важные психологические нюансы: князь желал, чтобы Бетховен воспринимал его как друга, а не как вельможного заказчика, и в течение ряда лет их отношения складывались именно в таком ключе. В «Гейлигенштадтском завещании» от 6 октября 1802 года Бетховен, обуреваемый мыслями о своей скорой, как ему тогда казалось, смерти, писал: «Я благодарю всех друзей, особенно князя Лихновского и профессора Шмидта» (Иоганн Адам Шмидт тщетно пытался помочь Бетховену побороть его глухоту)[129]. В более раннем письме от 1 июля 1801 года к Карлу Аменде одержимый меланхолией Бетховен негативно и даже цинично отзывался о своих венских друзьях, делая, однако, исключение для князя Карла: «Самым испытанным из всех, могу сказать, оказался Лихновский»[130]. Годом ранее Лихновский назначил ему ежегодную субсидию в 600 флоринов, что вместе с доходами, поступавшими от других меценатов и от издателей, позволяло Бетховену не думать о куске хлеба. Однако в конце 1790-х годов первым по значимости меценатом Бетховена действительно, по-видимому, был граф Броун.

Немаловажно, что вместе с четой Броун в музыку Бетховена вошла «русская тема». Притом что ни сам Броун, ни его супруга не были русскими по крови, они воспринимались как русские с куда большими основаниями, чем Фациус, Струве или Клюпфель.

Уже первое сочинение Бетховена, посвященное Аннетте Броун, – Двенадцать вариаций для фортепиано WoO 71 на тему русского танца из балета Павла Враницкого «Лесная девушка» – декларировало эту связь Броунов с Россией. Тема, как известно, была вариантом плясовой «Камаринской», завоевавшей широкую популярность в Западной Европе задолго до того, как эту мелодию увековечил в своей увертюре М. И. Глинка. Предыстория проникновения «Камаринской» в западноевропейскую музыку была подробно освещена в фундаментальном исследовании Виктора Абрамовича Цуккермана[131]. Можно лишь добавить, что в 1780–1790-х годах «Камаринскую» знали и во Франции, и в Германии, и в Австрии, так что Павел Враницкий (чех, работавший в Вене) оказался далеко не первым зарубежным композитором, использовавшим ее в своей музыке. Балет «Лесная девушка» (Das Waldmädchen) был поставлен 23 сентября 1796 года в Кернтнертортеатре с прима-балериной Марией Казентини в главной роли. Балет имел успех, хотя сейчас о нем вспоминают лишь в связи с вариациями Бетховена на тему, которая Враницкому, собственно, не принадлежала – он сам в издании клавира обозначил ее как Russe par Jarnovich[132]. Действительно, в Вену «Камаринскую» привез хорватский скрипач и композитор Иван Ярнович (1747–1804), который в 1783–1786 годах работал в Петербурге. Эту тему Ярнович использовал в виртуозном финале своего скрипичного концерта № 14, с которым, очевидно, не раз выступал перед публикой.

Пройдя через несколько рук, «Камаринская» в вариациях Бетховена утратила фольклорную аутентичность и даже ярко выраженную танцевальность. Тема приобрела женственную мягкость и салонную грациозность (впрочем, возможно, что именно такой образ создавала на сцене Мария Казентини); в мажорных вариациях она украсилась изящными пассажами в стиле «жемчужного» пианизма галантной эпохи. Но в минорных вариациях в этот стилизованный пасторальный мирок вторгается меланхолия и даже драматизм, а в развернутой коде Бетховен дает волю собственной фантазии, уже совсем не заботясь о верности первоисточнику.

Другой вариационный цикл, посвященный графине Броун, – Шесть вариаций WoO 76 на тему терцета из зингшпиля Франца Ксавера Зюсмайра «Сулейман II, или Три султанши» (1799) – с фольклором никак не связан, но имеет некоторое отношение к ориентальной тематике, очень популярной в Вене с 1780-х годов в связи с политическим и военным союзом Австрии и России против Турции. Как известно, премьера первой оперы Моцарта, написанной в Вене в 1781 году по заказу императора Иосифа II, – «Похищение из сераля» – должна была состояться во время неофициального визита великого князя Павла Петровича с супругой Марией Фёдоровной, и выбор такого сюжета явно был не случайным[133]. В музыке «Трех султанш» Зюсмайра много прямых перекличек с «Похищением из сераля» его учителя Моцарта, вплоть до откровенного подражания, хотя жанр зингшпиля вполне соответствовал симпатичному, но скромному дарованию Зюсмайра и раскрывал его с самой выгодной стороны.

Тема Tändeln und Scherzen («Играть и забавляться») ничего турецкого в себе не заключает. Этот терцет исполняют три европейские пленницы из гарема Сулеймана Великолепного: немка Марианна, испанка Эльмира и черкешенка Делия[134]. Как и в случае с вариациями на русскую тему, Бетховен сумел превратить милый пустячок в маленький шедевр салонной музыки, отточенный во всех деталях и даже претендующий на поэтическую содержательность образов.

Шесть вариаций WoO 46 для фортепиано и виолончели на тему из «Волшебной флейты» Моцарта, посвященные И. Ю. Броуну, могли быть адресованы в равной мере обоим супругам, поскольку они написаны на тему дуэта Памины и Папагено Bei Männern, welche Liebe fühlen, в котором говорится о супружеском счастье, основанном на сердечном согласии. Если предположить, что Броун мог играть на виолончели, то идея семейного исполнения вариаций напрашивалась сама собой.

Фортепианные сонаты ор. 10, как и вариационные циклы, посвященные Аннетте Броун, возможно, учитывали ее пианистические возможности. За исключением Сонаты ор. 10 № 3 (№ 7 по общей нумерации) это произведения умеренной трудности, рассчитанные преимущественно на отточенную мелкую технику и искусное владение фразировкой, туше и педализацией. При этом они не отличаются облегченным содержанием: Соната ор. 10 № 1 (№ 5) принадлежит к числу «взрывчатых» произведений Бетховена в его любимой тональности c-moll, а пасторальная по складу Соната ор. 10 № 2 (№ 6) включает в себя сумрачное Allegretto f-moll в духе старинной баллады. Обе эти сонаты трехчастны, в отличие от третьей (№ 7), которая возвращается к бетховенскому типу «большой сонаты» в четырех частях, подобной классической симфонии. При этом самая выдающаяся часть сонаты, знаменитое скорбное Largo e mesto d-moll, в техническом отношении отнюдь не слишком трудна; здесь перед исполнителем ставятся прежде всего выразительные задачи.

Учитывая, что сонаты ор. 10 были закончены в первой половине 1798 года, естественной кажется мысль о том, что Largo e mesto стало музыкальной исповедью Бетховена, отражавшей отчаяние, воцарившееся в его душе при ощущении надвигающейся глухоты. Словами он не мог поведать о своей беде никому, кроме безуспешно лечивших его врачей, и лишь в 1801 году решился открыться ближайшим по духу друзьям, жившим, однако, не в Вене: Вегелеру, находившемуся в Бонне, и Карлу Аменде, служившему пастором в Курляндии (в местечке Вирбы недалеко от Риги). «В течение двух лет я избегаю всякого общества, потому что не в силах признаться людям: я глух, – писал он в 1801 году Вегелеру, исповедуясь в немыслимом для верующего человека богохульстве: – Я уже часто проклинал Создателя и свое существование. Плутарх мне указал стезю смирения. Но ежели окажется возможным избрание другого пути, то я брошу судьбе своей вызов, хоть и ждут меня в жизни минуты, когда я буду себя чувствовать несчастнейшим из божьих Творений»[135]. Вся эта гамма чувств, от противостояния с высшими силами до стоического смирения, слышится в Largo e mesto. Однако в раннем творчестве Бетховена подобные трагические откровения обычно не влияли на драматургию цикла, и за Largo в сонате следовали грациозный менуэт и прихотливо-изысканный финал.

Три Трио ор. 9, посвященные графу Броуну, написаны для сугубо струнного состава, что накладывало свой отпечаток на их характер и предназначение. В Вене классической эпохи камерные ансамбли для струнных были преимущественно «мужской» музыкой, поскольку дамы крайне редко играли на таких инструментах, хотя присутствовали среди публики, если она вообще предполагалась. Зачастую музицирующие обходились без слушателей, собираясь в совсем узком кругу, который мог включать в себя как профессионалов, так и дилетантов. Камерная музыка Бетховена для струнных инструментов была рассчитана на очень умелых музыкантов, прежде всего на лучший в Вене квартет под руководством Игнаца Шуппанцига (1776–1830), который содержал князь Лихновский. Однако к Шуппанцигу и его коллегам нередко присоединялись и барон Цмескаль – виолончелист и композитор, и граф Разумовский, игравший на скрипке. Сам Бетховен не принимал прямого участия в таком музицировании или делал это редко, в сугубо дружеской компании, поскольку скрипачом был неважным и если уж играл, то, скорее, на альте[136]. Стилистика струнных ансамблей Бетховена варьировалась от галантной (нередко в ироническом преломлении) до «ученой», то есть насыщенной различными кунштюками, оценить которые по достоинству могли лишь знатоки.

Называя Трио ор. 9 «своим лучшим произведением», Бетховен вряд ли кривил душой: в этом опусе заразительная увлекательность тематизма сочетается с искусностью его развития и мастерской выделкой всех деталей фактуры с соблюдением баланса и равноправия трех инструментальных голосов. Четырехчастность трио не превращает их в воображаемые симфонии для струнных; это настоящая камерная музыка, подобная умному и искреннему разговору понимающих друг друга с полуслова благородных собеседников. От Трио ор. 9 Бетховену оказалось нетрудно перейти к еще более серьезному и ответственному жанру – струнному квартету. Первый квартетный цикл ор. 18 был создан в 1798–1800 годах и вышел в свет в 1801 году с посвящением князю Францу Йозефу Максимилиану фон Лобковицу. Однако Трио ор. 9 – не просто «проба пера» накануне сочинения квартетов. Это совершенно самостоятельные произведения, ставящие перед исполнителями очень серьезные задачи, но вместе с тем проникнутые духом доверительной дружеской беседы, составлявшим тогда суть камерного музицирования.

Военное поприще графа Броуна, обусловленное как его чином бригадира, так и родством с прославленным фельдмаршалом Ласси, могло сказаться на стилистике посвященной ему фортепианной сонаты ор. 22 – последней из ранних «больших сонат» Бетховена. Это еще не героический стиль, характерный для произведений, написанных после 1802 года, а, скорее, воплощение рыцарственной галантности, чуждой драматическим потрясениям. Наиболее ясно это выражено в первой части с ее наступательной энергией, отзвуками фанфар и барабанов в главной теме, стилизацией воинской походной песни в побочной партии и отдаленными раскатами грома орудий в разработке. Однако в трех других частях воинственность отсутствует: в Adagio царит возвышенная лирика (если это признание в любви, то очень целомудренное), менуэт несколько насмешлив и задирист, а финал в равной мере виртуозен и грациозен. Бетховен был очень доволен своим детищем и, предлагая сонату издателю Ф. А. Гофмейстеру, писал: «Эта соната получилась весьма удачной, господин собрат!»[137]

Еще очевиднее батальные ассоциации в трех маршах ор. 45, созданных в 1802 году. Связь этих маршей с графом Броуном несомненна, о чем свидетельствуют мемуары Риса, который по рекомендации Бетховена с 1802 года служил домашним пианистом в доме графа и присутствовал на всех проходивших там музыкальных собраниях. Но с маршами случилась какая-то странность, вызванная недоразумением или чьими-то интригами: два из них без ведома Бетховена летом 1802 года были переданы в венское издательство Индустриальной конторы, и Бетховен заподозрил, что это сделал граф Броун[138]. Вскоре выяснилось, что Броун был в этом неповинен, но в итоге три марша вышли в свет в 1804 году с посвящением даме, не имевшей никакого отношения к истории их создания, – княгине Эстергази. Возможно, она участвовала в их исполнении на одном из приватных музыкальных вечеров у графа Броуна, поскольку была хорошей пианисткой, ученицей Гайдна, и высказала пожелание получить их в подарок.

После 1802 года характер произведений Бетховена, посвященных графу Броуну, резко меняется. На то имелись веские причины. Гармоничная супружеская жизнь Ивана Юрьевича и графини Аннетты не была свободной от печальных событий. Их первенец, девочка, появившаяся на свет в Риге в 1794 году, умерла через десять дней после рождения. Сын Мориц родился в Вене 22 июня 1798 года и рос, насколько можно заключить из имеющихся скудных документов, болезненным. Сама же графиня внезапно скончалась в Вене 13 мая 1803 года в возрасте 34 лет.

Слова Бетховена из посвящения Трио ор. 9, касавшиеся «тонкости натуры» Ивана Юрьевича, были, по-видимому, не светским комплиментом, а чистой правдой. Граф перенес утрату жены очень тяжело. При ее жизни он был веселым, дружелюбным, очень общительным и энергичным человеком, развернувшим в Вене и в имении Ной-Вальдек бурную хозяйственную деятельность. После смерти Аннетты эти планы отчасти продолжали осуществляться, но в душе графа начали происходить перемены, которые настораживали окружающих.

Шесть песен ор. 48 на тексты духовных од Геллерта, вышедшие в свет в августе 1803 года, всего несколько месяцев спустя после смерти графини Аннетты, можно считать выражением сочувствия и моральной поддержки со стороны Бетховена. Однако этот жест имел сложную предысторию, показывающую, насколько много личного оказалось вложено в посвящение Броуну. Ведь первый вариант ключевой и центральной песни цикла, «О смерти», возник в эскизах Бетховена еще в 1799 году, когда ничто не предвещало кончины графини, зато сам Бетховен переживал тяжелый внутренний кризис, связанный с развивавшейся у него глухотой. Первый вариант песни «О смерти» был в тональности d-moll – той самой, в которой написано Largo e mesto из фортепианной сонаты № 7, посвященной Аннетте Броун. Смягченным и более сдержанным воплощением сумрачной меланхолии стало Andante quasi Allegretto (также в d-moll) из второго трио ор. 9, а в струнном квартете ор. 18 № 1 сходная музыкальная образность приняла облик траурной элегии, вдохновленной, по собственному признанию Бетховена и согласно ремаркам в его эскизах, сценой смерти влюбленных в финале «Ромео и Джульетты» Шекспира[139]. Казалось бы, вернувшись к тексту Геллерта весной 1803 года, Бетховен мог бы доработать свой прежний эскиз с учетом всего, что он уже написал на эту тему. Однако у него возник другой вариант в гораздо более редкой тональности fis-moll, с иной мелодией и гармонией, хотя и в сходном трехдольном ритме.

Из довольно длинного стихотворения Геллерта композитор взял лишь первую строфу, в которой, собственно, и выражен основной смысл (процитирую эти стихи в оригинале и в моем переводе):

Meine Lebenszeit verstreicht,

Stündlich eil’ ich zu dem Grabe;

Und was ist’s, das ich vielleicht,

Das ich noch zu leben habe?

Denk, o Mensch! an deinen Tod;

Säume nicht, denn eins ist Not.

Жизнь моя к концу течет,

Каждый час к могиле ближе.

Что меня в сей жизни ждет,

Цель вдали какую вижу?

Знай о смерти, человек,

Будь готов к ней весь свой век

Хоть и Бетховен, и Броун были католиками, они оба хорошо знали поэзию лютеранина Геллерта, одного из самых популярных немецких поэтов и писателей старшего поколения. На стихи его сборника духовных од писали музыку многие композиторы XVIII века, включая высоко почитаемого Бетховеном Карла Филиппа Эмануэля Баха. Поэтому вряд ли можно сомневаться в том, что граф Броун представлял себе также содержание остальных строф песни «О смерти», включая последние, в которых суровость первоначального настроения сменяется ободрением и надеждой.

Daß du dieses Herz erwirbst,

Fürchte Gott und bet und wache.

Sorge nicht, wie früh du stirbst;

Deine Zeit ist Gottes Sache.

Lern nicht nur den Tod nicht scheun,

Lern auch seiner dich erfreun.

Чтобы сердце обновить,

Бога чти, молись, готовься.

Рано ль дней прервется нить —

Не твоя забота вовсе.

Страх пред смертью позабудь,

В миг урочный рад ей будь.

Überwind ihn durch Vertraun;

Sprich: Ich weiß, an wen ich glaube,

Und ich weiß, ich werd’ ihn schaun

Einst in diesem, meinem Leibe.

Er, der rief: Es ist vollbracht!

Одолей ее, сказав:

Верой сердце укрепилось,

Знаю я: воскреснет плоть,

И предстанет мне Господь,

Сам воскликнувший: «Свершилось!».

Стихи Геллерта близки по смыслу тем сентенциям о «желанной» и «дружественной» смерти, которые присутствовали в письме Бетховена к Струве.

Другие песни из цикла ор. 48 носят более светлый, а иногда и гимнический характер. Минор, но уже не такой «замогильный», как fis-moll, а мягкий и человечный a-moll, появляется в первом разделе последней песни – «Песни покаяния». Однако завершается она в A-dur выражением надежды и благодарности Богу.

С геллертовским циклом, несомненно, связана и песня «Крик перепела» WoO 129, написанная для графа Броуна, но, как уже говорилось, опубликованная без посвящения. Каждая строфа стихотворения Заутера содержит различные подтекстовки характерной ритмической фигуры, подражающей перепелиному крику: fürchte Gott, liebe Gott, lobe Gott, bitte Gott, traue Gott («бойся Бога», «люби Бога», «хвали Бога», «моли Бога», «вверься Богу»). Перепелиная попевка еще раз отчетливо возникнет у Бетховена во второй части Пасторальной симфонии – в коде, где над строками трех солирующих духовых инструментов рукой композитора обозначены голоса соответствующих птиц: соловья (флейта), перепела (гобой) и кукушки (кларнет). Учитывая религиозную символику песни WoO 129 и весь контекст, в котором формировался бетховенский натурфилософский пантеизм, можно предположить, что и в «концерте птиц» из Пасторальной симфонии композитор не просто наивно изображал пернатых певцов, а вкладывал в их голоса более глубокое и очень значимое для него содержание. К тому же первые эскизы второй части симфонии, «Сцены у ручья», возникли примерно тогда же, когда была сочинена песня «Крик перепела».

Едва ли не в последний раз имя Броуна как человека, с которым Бетховен активно общается, упоминается в письме, относящемся, по мнению Зигхарда Бранденбурга, примерно к осени 1803 года[140]. Обращаясь к барону Цмескалю, встречи с которым обычно происходили в популярном венском ресторане, Бетховен сообщал: «Завтра не могу быть в “Лебеде”, так как обедаю с Иог. Броуном». Неизвестно, был ли этот обед сугубо дружеским или деловым (в том же письме Бетховен жаловался, что у него много долгов и мало денег) и по чьей инициативе он состоялся.

В более поздние годы имя «первого мецената» совершенно исчезает из переписки Бетховена, хотя композитор продолжал дружить со швейцарцем Иоганнесом Бюэлем (1761–1830), протестантским священником и литератором, который приехал в Вену в 1803 году и стал воспитателем единственного сына графа Броуна, Морица. Сохранился текст записи Бетховена в альбоме Бюэля, сделанной 29 июня 1806 года, очевидно, накануне отъезда из Вены воспитателя вместе с воспитанником:

Дружба – это и тень, укрывающая нас от зноя, и защита от непогоды. Мое воспоминание о тебе, дорогой мой Бюэль, будет омрачено единственно тем, что мы слишком мало с тобой встречались. Прощай и не забудь своего искреннего друга

Людвига ван Бетховена[141].

О графе Броуне здесь ничего не говорится. Слова, очевидно, были излишними, поскольку печальное душевное состояние графа в Вене было всем известно. В 1805 году окружающим стало ясно, что его разум помутился, и он больше не мог отвечать за свои поступки. Броун продолжал удивлять общественность широкими жестами (в Wiener Zeitung от 5 июня 1805 года появилось сообщение о пожертвовании им суммы в 1300 флоринов в пользу приютов для бедствующих ткачей и прях в Чехии; всего на эти цели удалось собрать 8784 флорина и 42 крейцера, то есть его взнос был одним из самых крупных)[142]. Однако месяцем позже в той же газете сообщалось, что 17 июля 1805 года Нижнеавстрийским земельным судом установлена опека над графом Броуном вследствие его невменяемости; его куратором был назначен придворный и судебный адвокат Йозеф Франц Омайер[143].

Безумие графа Броуна обсуждалось и в 1803–1806 годах в переписке между генерал-губернатором Риги графом Ф. Ф. Буксгевденом и А. К. Разумовским, частично сохранившейся в АВПРИ. 20 июля (1 августа) 1805 года Разумовский направил Буксгевдену письмо и пакет документов, касавшихся плачевного состояния Броуна, и генерал-губернатор ответил ему 19 августа, что поручил учредить комиссию по управлению движимым и недвижимым имуществом графа в Ливонии (Латвии)[144].

Об этих прискорбных обстоятельствах и о его взаимоотношениях с Бетховеном в литературе о Броуне не говорится ничего или почти ничего, так что можно подумать, будто связь композитора с его «первым меценатом» оказалась прерванной по причине отъезда Броуна или вследствие какой-то размолвки. Гунар Мелдер, очевидно, не нашел в рижских архивах соответствующих документов, и потому об опеке над Броуном не упоминал вовсе. Стефан Михаэль Неверкла упустил из виду газетные сообщения 1805 года и предположил, что на Броуна повлияли потрясения военных лет и ранняя смерть единственного сына, из-за чего он закончил свои дни в клинике для душевнобольных в январе 1827 года – примерно за два месяца до смерти Бетховена[145]. Но, как мы видим, все было еще печальнее: в умственном помрачении граф Броун прожил как минимум 22 года. Вероятно, не всегда он пребывал в невменяемом состоянии и не всегда находился в закрытых лечебницах. В частности, 30 сентября 1812 одна из венских газет сообщала о его приезде в Вену из Карлсбада[146]. А в 46-й разговорной тетради Бетховена за ноябрь 1823 года имеется заметка композитора: «Попросить Шиндлера написать графу Броуну насчет квартиры»[147]. Неизвестно, была ли эта просьба выполнена и подразумевался ли сам Броун или его официальный опекун.

В воспитании своего сына Броун в полной мере участвовать не мог. Мориц был поручен заботам Бюэля, который относился к нему совершенно по-отечески. Летом 1817 года Бюэль счел свою миссию выполненной и уехал на родину, в Швейцарию. Мориц сначала решил записаться в Венский университет, однако уже в 1818 году поступил на русскую военную службу, что, видимо, оказалось для него непосильной тяготой. Он скончался в 1820 году в возрасте 22 лет, и вместе с ним русская линия графов Броунов пресеклась.

Вернемся к мысли о том, что самыми активными почитателями Бетховена были, за некоторыми редкими исключениями, в основном его сверстники – представители поколения 1760–1770-х годов или несколько младшего возраста. Волею судьбы, воспитания и призвания многие из них, как и Бетховен, оказались героями своего нелегкого времени и ярко проявили себя на военном и дипломатическом поприще. Однако к тому же самому поколению принадлежали и первые романтики – люди иного склада и куда более ранимой душевной организации. Их судьбы чаще всего складывались печально и даже трагически: уход в безумие (Фридрих Гёльдерлин, 1770–1843), болезненность и ранняя смерть (Новалис, 1772–1801), самоубийство (Генрих фон Клейст, 1777–1811, Каролина фон Гюндероде, 1780–1806). Вероятно, граф Иван Юрьевич Броун принадлежал к личностям романтического типа, которые были не в силах выдержать столкновение с беспощадной реальностью. Бетховенское кредо – «Я схвачу судьбу за глотку, совсем меня согнуть ей не удастся»[148] – не могло быть принято им за непреложную максиму. Однако тонкость натуры помогала таким людям (в частности, графу Броуну) понимать и ценить музыку Бетховена, которая многим профессиональным музыкантам того времени казалась слишком сложной и вычурной.

Бетховенские посвящения остались лучшим памятником супружеской чете Броун, которая в ином случае не привлекла бы к себе столь пристального и сочувственного внимания потомков.

Вена. Панорама города в XVIII веке.

Фрагмент. Венский музей

Бетховен и Андрей Кириллович Разумовский

Вид Вены в 1792 году.

Литография. Венский музей

Таким увидел город молодой Бетховен, прибывший сюда в конце 1792 года

Вена, Михайловская площадь в 1784 году. Венский музей.

Слева – Бургтеатр, в котором состоялся пианистический и композиторский дебют Бетховена в 1795 году

«Мюллеровский дворец» в Вене.

Гравюра 1801 года. С «художником Мюллером» (графом Йозефом Деймом) были хорошо знакомы А. К. Разумовский и Бетховен. Здесь в 1816 году состоялся прощальный концерт участников струнного квартета Разумовского

Вид на Вену со стороны дворца Бельведер.

Художник Бернардо Беллотто. 1759–1760

Вена. Панорама города в XVIII веке

Людвиг ван Бетховен.

Портрет работы Йозефа Виллиброрда Мэлера.

1804–1805. Венский музей

Андрей Кириллович Разумовский.

Портрет работы Иоганна Батиста Лампи-старшего.

1805

Если поместить два этих портрета рядом, то они образуют своеобразный диптих. Хотя оба изображения создают идеализированный образ модели (на бетховенском портрете он даже несколько театральный), суть схвачена художниками верно. Бетховен действительно претендовал на роль «нового Орфея», способного заклинать фурий и проникать в запредельные миры.

Разумовский же после возвращения в Вену осознавал себя не только дипломатом на государственной службе, но и чем-то большим: творцом собственного земного рая или воображаемого Элизиума. Именно в таком пространстве могли \естественно пересекаться пути русского вельможи и «нового Орфея» в лице Бетховена.

Титульный лист первого издания трех квартетов ор. 59, посвященных графу А. К. Разумовскому. Дом-музей Бетховена, Бонн.

Поскольку издание вышло в свет в 1808 году, когда Разумовский уже не являлся послом Российской империи, в посвящении он назван «действительным тайным советником Его Величества Императора Всея Руси»

Николай Александрович Львов, «русский Леонардо», – архитектор, художник, поэт, дипломат, фольклорист.

Портрет работы Дмитрия

Григорьевича Левицкого. 1789.

Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Титульный лист первого издания сборника русских народных песен, составленного Н. А. Львовым (1790).

Гармонизации песен принадлежали Ивану Прачу. Из этого издания Бетховен почерпнул русские темы, использованные в квартетах ор. 59

Письмо А. К. Разумовского графу Платону Александровичу Зубову от 25 ноября (6 декабря) 1794 года о музыкальных новинках Вены. Автограф Разумовского на французском языке

Андрей Кириллович Разумовский в 1801 году. Портрет работы неизвестного автора.

Государственный Эрмитаж

Елизавета Осиповна (Элизабет) Разумовская, урожденная графиня фон Тун. Портрет работы Генриха Фридриха Фюгера.

1787. Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина

Князь Карл Лихновский, меценат Моцарта и Бетховена, создатель струнного квартета Игнаца Шуппанцига (в 1808–1816 годах квартет находился на службе у графа Разумовского).

Портрет работы неизвестного автора. Ок. 1800.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Княгиня Мария Кристиана Лихновская, сестра Елизаветы Осиповны Разумовской, покровительница Бетховена

Титульный лист первого издания (1799) Патетической сонаты Бетховена с посвящением князю Лихновскому на французском языке. Музей музыки, Москва

Вступление французских войск в Вену 13 ноября 1805 года. Венский музей

Жан-Батист-Жюль Бернадот (будущий король Швеции Карл XIV Юхан), в 1798 году – посол Французской республики в Вене. В посольстве бывали Бетховен и братья Карл и Мориц Лихновские

Титульный лист первого издания (1809) Пятой симфонии Бетховена, посвященной князю Францу Йозефу Максимилиану Лобковицу и графу А. К. Разумовскому.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Граф Андрей Кириллович Разумовский в 1810-х годах

Людвиг ван Бетховен.

Гравюра Блазиуса Хёфеля по рисунку Луи Летронна. 1814.

Это изображение широко распространялось во время Венского конгресса (1814–1815)

Личность Андрея Кирилловича Разумовского (1752–1836), который до 1815 года носил титул графа, а затем светлейшего князя, слишком незаурядна и значительна, чтобы считать его всего лишь одним из меценатов Бетховена и оценивать только с этой точки зрения. Выдающийся русский дипломат, начинавший свою карьеру при Екатерине II и завершивший ее при Александре I, человек огромного ума и энциклопедического образования, знаток изящных искусств, Разумовский играл важную роль в европейской политике наполеоновской эпохи и был очень влиятельной фигурой в венской общественной и культурной жизни. Биография Разумовского богата неожиданными поворотами судьбы. При этом всякий раз выявлялись самые разные грани его сложной натуры, сформировавшейся под воздействием причудливых исторических обстоятельств, которые на языке культуры XVIII века нередко назывались кратким и ёмким словом «случай».

Самую подробную биографию Андрея Кирилловича написал историк Александр Алексеевич Васильчиков (1832–1890), род которого по материнской линии восходил к Разумовским. Эта биография составляет бóльшую часть пятитомного труда «Семейство Разумовских»: тома 3 и 4 (1882 и 1887), а также том 5 – приложение (1894). Некоторые новые подробности можно почерпнуть из книги Марии Андреевны Разумовской «Разумовские при царском дворе» (2004), в которой использованы документы из семейного архива в Вене[149]. Существуют отдельные исследования, касающиеся генеалогии рода Разумовских и дипломатической деятельности А. К. Разумовского. Имеется даже художественная литература о нем (новелла Марка Алданова «Десятая симфония», опубликованная в 1931 году, героями которой являются стареющий Разумовский и Бетховен). Роли музыки в жизни А. К. Разумовского посвящено несколько работ Ларисы Васильевны Ивченко, которая также реконструировала по рукописным каталогам XVIII века нотное собрание семьи Разумовских, хранящееся в Национальной библиотеке Украины в Киеве. Основным объектом этой реконструкции стала библиотека старшего брата Андрея Кирилловича, Алексея, однако о музыкальных интересах Андрея и о его взаимоотношениях с Бетховеном говорится в исследовании, предпосланном каталогу[150]. Любопытно отметить, что в каталоге нет ни одного произведения Бетховена, что может быть объяснено либо разницей в музыкальных пристрастиях братьев, либо тем, что речь идет не о целостном семейном собрании (оно, к сожалению, не сохранилось), а только о его описании по историческим источникам преимущественно украинского происхождения. Труд Л. В. Ивченко тем не менее позволяет составить достаточно полное представление о том, какая музыка окружала Андрея Кирилловича с самого детства и какими авторами и произведениями увлекались его ближайшие родственники.

О графе Разумовском непременно говорится в любой биографии Бетховена, и особенно в статьях и книгах, посвященных струнным квартетам ор. 59. Существует обширная литература на эту тему, как отечественная, так и зарубежная. Так, в чрезвычайно содержательной книге «Beethoven 1806» американского музыковеда Марка Феррагуто, который опубликовал ранее ряд статей о Разумовском, вопросу взаимоотношений Бетховена с Разумовским посвящена вся третья глава[151]. Но Феррагуто, тщательно изучивший все, что было написано по данной теме на английском и немецком языках, совсем не ссылается на русскоязычные публикации, не говоря уже об архивных источниках. Наряду с очень ценными мыслями и важными открытиями, в его книге встречается и немало такого, что вызывает вопросы и возражения (далее, в разделе о квартетах ор. 59, мы к вернемся к этой теме). Некоторые замечания можно сделать и в адрес других зарубежных музыковедов, в том числе весьма авторитетных, писавших о квартетах Бетховена, посвященных Разумовскому (среди них, в частности, Джозеф Керман и Уильям Киндерман). Зарубежные исследователи обычно учитывают лишь западноевропейский музыкальный контекст, пренебрегая собственно русским. Возможно, это происходит не от предвзятости, а от незнания ими русского языка и русской музыкальной культуры. Ракурс, избранный мною, призван скорректировать эту искаженную перспективу.

В настоящее время выявлены, изучены и опубликованы далеко не все источники, касающиеся разносторонней деятельности Разумовского. Бумаги Андрея Кирилловича рассредоточены по самым разным российским и зарубежным архивам[152]. Подавляющее большинство сохранившихся документов не имеют никакого отношения к музыке и носят деловой, семейный или официальный характер. Однако знакомство с ними для историка музыки отнюдь не бесполезно: меценат уже не воспринимается как абстрактный заказчик, а превращается в живого и очень интересного человека.

Семья Разумовских и юность Андрея Кирилловича

Между Бетховеном и Разумовским, несмотря на очевидные различия в их происхождении и общественном положении, существовало нечто общее. Бетховен с самого начала жизни в Вене держал себя как ровня аристократам и гордился тем, что всем достигнутым обязан только самому себе, а не случайности рождения в знатном семействе.

Андрей Кириллович всегда вел себя как аристократ из аристократов, за что заслужил от венцев ироничное, но при этом почтительное прозвище «эрцгерцог Андрей». На самом деле семья Разумовских имела плебейские корни и возвысилась благодаря совершенно сказочному «случаю», хорошо известному, но достойному того, чтобы лишний раз о нем вспомнить, поскольку вознестись на самый верх социальной иерархии Разумовским помогла именно музыка.

Родоначальником будущей графской фамилии был житель хутора Лемёши в Черниговской губернии, регистровый казак Григорий Яковлевич Розум, отец шестерых детей, рожденных в браке с казачкой Натальей Демьяновной, урожденной Демяшко. Из-за упорной тяги к учению, вызывавшей у малограмотного отца приступы ярости, старший из братьев, Алексей Григорьевич (1709–1771), подростком ушел из дома и поступил в ученики к дьячку в селе Чемер. Обладавший необычайно привлекательной наружностью и великолепным басом, Алексей был замечен проезжавшим столичным вельможей и вскоре принят в придворную церковную капеллу, где его услышала и увидела цесаревна Елизавета Петровна[153]. Пленившись молодым казаком, она взяла Разумовского (теперь его фамилия звучала на благородный лад) в свой «малый хор», сделала его своим фаворитом и, как считается, в 1742 году, уже будучи императрицей, тайно обвенчалась с ним в подмосковном селе Перово, где находилось имение, пожалованное ею Разумовскому. К тому времени Разумовский значился уже не простым певчим и бандуристом, а царским обер-егермейстером. Хотя предполагаемый мезальянс императрицы никогда не предавался огласке, она позаботилась о том, чтобы превратить бывшего пастуха в знатного вельможу. В 1744 году Алексей Григорьевич указом императора Карла VI был пожалован титулом графа Священной Римской империи (якобы в качестве потомка знатного польского рода Рожинских)[154], а несколько позднее Алексей и его младший брат Кирилл стали графами Российской империи.

Алексей Григорьевич, сибарит по натуре, не стремился к реальной политической власти. Зато его брат Кирилл Григорьевич (1728–1803), отец нашего героя, был выдвинут на весьма высокие посты. В детстве он рос неграмотным и, подобно отцу и брату, пас волов на хуторе Лемёши. Вместе со всем семейством Розумов он был приглашен в 1741 году на коронацию Елизаветы Петровны в Москву и остался при старшем брате. Алексей Григорьевич решил дать Кириллу европейское образование; он отправил его за границу в сопровождении писателя, музыканта и полиглота Григория Николаевича Теплова (1717–1779). Они посетили ряд стран, включая Италию, Францию и Германию. Кирилл слушал лекции в Страсбургском и Гёттингенском университетах, а в Берлине несколько месяцев жил в доме выдающегося философа и математика Леонарда Эйлера, который лично занимался его обучением. В Россию шестнадцатилетний Кирилл вернулся хорошо образованным молодым человеком, свободно владевшим иностранными языками.

В 1746 году восемнадцатилетний Кирилл Григорьевич был назначен президентом Академии наук и художеств в Петербурге. Понятно, что, при всех природных талантах, у столь молодого человека не могло быть ни опыта, ни знаний для реального руководства Академией (за его спиной стоял Теплов, репутация которого в академической среде была неоднозначной). Разумовский оставался на своем посту до 1798 года, хотя рутинную работу выполняли подчиненные.

Следующим этапом в головокружительной карьере Кирилла Григорьевича стало его назначение в 1750 году гетманом Украины, куда он также отправился вместе с Тепловым (последний в 1754 году женился на двоюродной сестре братьев Разумовских, Матрёне Герасимовне). Оба брата, Алексей и Кирилл, на всю жизнь сохранили любовь к своей родине, что выражалось и в их сугубо личных пристрастиях – музыкальных, кулинарных, бытовых. Кирилл, кстати, принципиально вел переписку с сыном Андреем на русском языке, а не на французском, как тогда было принято.

У Алексея в силу его тайного союза с императрицей не могло быть другой семьи и официального потомства. Кирилл же вступил в 1746 году в брак с Екатериной Ивановной Нарышкиной, фрейлиной и родственницей Елизаветы Петровны. Хотя невесту Кириллу выбрала императрица, а не он сам, брак оказался удачным; в семье родилось шесть сыновей и пять дочерей. Некоторые из них оставили след в русской истории, и практически все, кроме умершей в детстве Дарьи, известны как яркие личности, способные на сильные страсти и неординарные поступки. Так, Наталья Кирилловна, в замужестве Загряжская, женщина незаурядного ума и сильной воли, считается одним из прототипов Графини в «Пиковой даме» Пушкина. Другая сестра, Елизавета Кирилловна, будучи фрейлиной Екатерины II, вопреки воле императрицы и нарушая запрет отца, вышла в 1775 году замуж за своего избранника Петра Фёдоровича Апраксина, за что оба супруга надолго попали в опалу. Сыновья гетмана также славились упрямством, своеволием и склонностью выбирать себе спутниц жизни по любви, а не из практических соображений. Старший сын, Алексей Кириллович (1748–1822), удалил из своего московского дома законную супругу, Варвару Петровну Шереметеву, и поселил у себя возлюбленную из числа бывших крепостных, от которой прижил пятерых сыновей и пятерых дочерей, носивших фамилию Перовских – впоследствии эта фамилия оставила заметный след в истории России[155].

Другие сыновья Кирилла Григорьевича также отличались экстравагантностью в личной жизни. Пётр Кириллович (1751–1823) женился в 1774 году против воли отца на особе с сомнительной репутацией – Софье Семёновне Черторыжской, фаворитке великого князя Павла Петровича, и впоследствии уехал с нею за границу. Лев Кириллович (1757–1818), страстно влюбившийся в замужнюю княгиню Марию Григорьевну Голицыну, прибег к невероятному средству, чтобы добиться для нее официального развода: он выиграл ее у мужа в карты, вызвав громкий публичный скандал, но достигнув своей цели.

Как нетрудно заметить, недюжинный заряд пассионарности, которым обладали сыновья казака Розума, отнюдь не рассеялся и не угас в их потомках. Эта родовая черта очень заметна и в биографии Андрея Кирилловича. Несмотря на тщательно отшлифованные аристократические манеры, он был очень страстным человеком и ради любви нередко рисковал и репутацией, и карьерой, и монаршим благоволением. Впрочем, с годами его «донжуанские» увлечения ушли на второй план, а на первый вышла политика, в которой он также проявил себя азартным и достаточно самостоятельным игроком.

Андрей Кириллович, пятый по старшинству из детей своего отца и третий из братьев, родился 22 октября (2 ноября) 1752 года в Глухове (ныне – областной центр Сумской области Украины). Здесь издавна находилась резиденция гетманов Левобережной Украины, и после восстановления гетманства граф Кирилл Григорьевич Разумовский обосновался именно в этом небольшом, но исторически значимом городе. Гетманство было вновь ликвидировано в 1764 году, но Глухов остался административным центром Малороссийской губернии. В пригороде Глухова по приказу Разумовского в 1749 году начали строить импозантный дворец, завершенный лишь в 1757 году и сгоревший в 1784-м. Во дворце имелось все, чему полагалось быть в резиденции богатого и просвещенного вельможи XVIII века: роскошная обстановка, собрание живописи, штатные музыканты и даже домашний театр. Но, памятуя о своем деревенском детстве, Кирилл Григорьевич заботливо хранил и то неказистое платье, в котором до тринадцати лет пас отцовских волов. Через много лет, когда любимый сын Андрей не без хвастовства говорил ему о своих дипломатических успехах, Кирилл Григорьевич показал ему семейную «реликвию», дабы тот не слишком зазнавался и помнил, откуда пошла их фамилия. Андрей же не преминул остроумно ответить, что разница все-таки есть: «Вы сын простого казака, а я сын фельдмаршала Российской империи!» Это высказывание стало историческим анекдотом, цитируемым обычно без ссылки на источники, но оно вполне правдоподобно. Чин генерал-фельдмаршала Кирилл Разумовский получил в качестве моральной компенсации после упразднения гетманства, хотя никогда не участвовал ни в каких сражениях.

В отличие от многих русских аристократов XVIII и XIX веков, выросших в сельских усадьбах, Андрей Кириллович не питал пристрастия к деревенскому быту, поскольку очень мало с ним соприкасался. Отец решил дать сыновьям образование европейского типа, что в пределах России было возможно лишь в Петербурге. В столице Кирилл Григорьевич владел великолепным дворцом на набережной Мойки[156], но для своих сыновей он организовал закрытое учебное заведение, «академию», устроенную в снятом им дворце на Васильевском острове. В какой-то мере «академия» Разумовского была прототипом будущего Царскосельского лицея, разве что имела гораздо более домашний вид и совсем короткую историю. Однако цели и методы обучения были сходными: никакой унылой зубрежки, никакого казарменного насилия, индивидуальный подход к каждому ученику, наивысшее качество знаний, специально составленные программы и пособия.

Учебой юных графов руководил историк и филолог Август Людвиг Шлёцер (1735–1809), который прибыл в Россию в 1761 году по приглашению историографа Фридриха (Фёдора Ивановича) Миллера. Учениками стали три брата, Пётр, Алексей и Андрей Разумовские (13, 11 и 8 лет), и еще три мальчика из дружественных семей, в том числе восьмилетний Алексей Теплов, которого Шлёцер считал «гениальным» за его умственные способности и искусную игру на скрипке[157]. Андрей Разумовский также хорошо играл на скрипке, но у кого он учился в детстве, источники не сообщают. Возможно, наставником Андрея и его братьев стал кто-то из придворных музыкантов Кирилла Григорьевича, среди которых имелись как украинцы, так и иностранцы.

Педагогический состав включал в себя гувернера-француза (потом его сменил другой соотечественник), некоего австрийца, ученика иезуитов из Вены, русского – математика из Академии (Степана Румовского) и самого Шлёцера. Поначалу обучение велось на французском, поскольку дети еще не владели немецким. Шлёцер начал обучать воспитанников немецкому, затем эти обязанности были возложены на австрийца, а Шлёцеру достались уроки латыни, которые он вел по собственному методу, основательному и в то же время творческому, без зубрежки и схоластики (этот метод описан в его мемуарах).

Уклон в обучении был прежде всего гуманитарным: иностранные языки, история, рисование, музыка. Однако математику, как уже упоминалось, вел выдающийся ученый из Академии. Шлёцер же предложил преподавать и статистику, что было встречено с большим одобрением и интересом. Фактически он применил методы статистики к изучению истории и тесно связанной с ней экономической географии, что было в то время совершенно новым подходом, сближавшим историю с точными науками и максимально отдалявшим ее от богословия и беллетристики. Впоследствии Шлёцер стал одним из основоположников государствоведения, науки о закономерностях развития государства и о методах государственного управления. Хотя главные научные труды Шлёцера были опубликованы гораздо позднее, идеи ученого вызревали постепенно и «обкатывались» в процессе его общения с братьями Разумовскими. Общение это носило дружеский и непринужденный характер, и Шлёцер вспоминал о годах, проведенных в «академии», как о лучшем времени своей жизни[158]. В конце 1764-го или в начале 1765 года «академия» на Васильевском острове прекратила свое существование, поскольку граф Кирилл Григорьевич решил, что пора отправлять сыновей в Европу, в Страсбургский университет, где когда-то учился и сам.

Блестящее образование, полученное Андреем Кирилловичем в 1760-х годах, отнюдь не было помехой военной службе, к которой его, как и прочих братьев, также готовили с ранних лет. По возвращении в Россию в 1769 году он поступил на флот, в 1770-м участвовал в Чесменском бою в качестве командующего фрегатом «Екатерина», а в 1775-м был удостоен звания генерал-майора, в котором и завершил военную карьеру. Нетрудно подсчитать, что ему в этот момент исполнилось всего 23 года. Но полученный им в юности походный и боевой опыт оказался для будущего дипломата нелишним; Разумовский не стал профессиональным военным, однако и «паркетным» офицером также не был. Тем не менее светские успехи манили его куда сильнее, чем воинские лавры.

Красивый, как и все мужчины в роду Разумовских, неотразимо обаятельный, обладавший безупречными манерами, Андрей Кириллович вошел в круг немногочисленных личных друзей великого князя Павла Петровича. Их дружба упрочилась еще сильнее после женитьбы в 1773 году великого князя на принцессе Вильгельмине Гессен-Дармштадтской, принявшей в православии имя Натальи Алексеевны. Однако под покровом дружбы развивался роман, отчасти схожий с историей Тристана и Изольды. Великая княгиня, обладавшая незаурядным умом и сильным характером, приобрела огромное влияние на супруга, который не замечал ее связи со своим ближайшим другом. Все это завершилось трагедией: Наталья Алексеевна скончалась в 1776 году мучительными родами, а чтобы утешить глубоко скорбевшего Павла, императрица Екатерина решила познакомить его с тайной перепиской великой княгини и Андрея Разумовского, из которой явствовало, что они находились в интимной связи и мертворожденный младенец, возможно, был плодом адюльтера.

Андрей Кириллович некоторое время скрывался от гнева Екатерины у своей сестры, Натальи Загряжской. Казалось, что его карьера закончена, и его ждут опала и ссылка. Но императрица распорядилась судьбой Разумовского иначе. Из Петербурга он действительно был выслан, однако не в Сибирь, а поначалу в Ревель (ныне Таллин), затем в отцовское украинское имение Батурин, после чего неожиданно получил в 1777 году назначение послом в Неаполь, став первым русским дипломатом такого ранга в этом королевстве. Должность отнюдь не являлась синекурой: у России были важные интересы в Средиземном море в связи с участием русского флота в военных действиях против Турции. Впрочем, Разумовский добрался до Неаполя лишь осенью 1779 года, долгое время ведя служебную переписку из Вены. Его назначение было воспринято в высших сферах европейской политики неоднозначно, поскольку граф Андрей уже заработал себе репутацию опасного сердцееда. Наталья Кирилловна Загряжская откровенно писала брату: «Мне сказали, что императрица-королева [Мария Терезия] против твоего отъезда в Неаполь, она совершенно не хочет, чтобы ты спал с ее дочерью. Это не шутки, поскольку я слышу это не в первый раз»[159].

Разумовский не имел дипломатического опыта, но личный шарм и выдающиеся способности сделали его работу в Неаполе чрезвычайно успешной. Он сумел очаровать королевскую чету. В отличие от предыдущей злосчастной истории, здесь обошлось без сердечных драм: флегматичный король Фердинанд IV не испытывал никакой ревности к симпатичному русскому графу, фавориту своей энергичной жены Марии Каролины. Королева же увлеклась Разумовским настолько, что ради него были изменены строгие правила испанского этикета, принятые при неаполитанском дворе и запрещавшие иностранным дипломатам личные контакты с королевской семьей[160].

Влияние Разумовского на королевскую чету оказалось очень благотворным для России. Казалось бы, столь успешно работавшего посла следовало ценить и поощрять. Но представители других держав, прежде всего Испании и Франции, дружно ополчились против Разумовского, и Екатерина II во избежание осложнения отношений с этими странами решила перевести Андрея Кирилловича в 1785 году из Неаполя как можно дальше – сначала в Копенгаген, а в следующем году в Стокгольм. При этом графу было запрещено заезжать по пути в Россию.

В Стокгольме деятельность Разумовского привела к очередному скандалу, на сей раз совсем не на амурной почве. Король Густав III искал повода начать войну против России, а в задачу Разумовского входило выставить короля зачинщиком этой войны, спровоцировав недовольство шведского дворянства и купечества, желавших прочного мира с соседней державой. Война в 1788 году все-таки началась и длилась до 1790 года, но ей предшествовало объявление Разумовского персоной non grata и требование короля, чтобы посол покинул Швецию. Граф дерзко саботировал это предписание, объявив, что не может его исполнить, не имея приказа своей государыни. Екатерина II полностью одобрила поведение Разумовского.

В жизни Разумовского обозначился новый центр притяжения: Вена. Впервые, как уже говорилось, он оказался в этом городе в 1777 году, направляясь в Неаполь, и задержался здесь по разным причинам до сентября 1779 года[161]. Во второй раз он остановился в Вене на несколько недель весной 1785 года, когда добирался из Италии (через Рим и Пизу) в Копенгаген. В Вене он сблизился с графским семейством Тун-Хоэнштейн, оказавшим ему теплый прием еще в первый приезд. Семейство было весьма примечательным: графиня Мария Вильгельмина (1744–1800), женщина очень образованная, любезная и обаятельная, состояла в личной дружбе с императором Иосифом II, который запросто, без свиты, посещал ее салон. Графиня хорошо разбиралась в музыке и покровительствовала, в частности, Моцарту (а после 1792 года – молодому Бетховену). Отец ее мужа, Иоганн Йозеф фон Тун, живший в Линце, также был большим почитателем Моцарта. Супруг графини, Франц Йозеф фон Тун, увлекался естественными науками и дружил с видными учеными своего времени, однако граф предпочитал жить не в Вене, а в своих поместьях в Чехии. Несмотря на родство со знатнейшими домами Австрии и Чехии, семья фон Тун поддерживала в своем салоне дух сердечного дружелюбия, лишенного чопорности и чванства.

В семье фон Тун подрастали сын Йозеф Иоганн (1767–1810) и три красавицы-дочери, которых в Вене называли «тремя грациями»: Мария Элизабет (1764–1806), Мария Вильгельмина Кристиана (1765–1841) и Мария Каролина (1769–1800). Во время первого пребывания Разумовского в Вене они были еще девочками, но к 1785 году превратились в очаровательных барышень. Родители не могли дать за ними значительного приданого, но все три сестры вышли замуж за людей весьма высокого положения. Мария Кристиана в 1788 году стала женой князя Карла Лихновского, на Марии Каролине в 1793 году женился, вопреки недовольству своей семьи, ирландский пэр Ричард Мид, он же граф Клануильям и лорд Гилфорд, а в Марию Элизабет страстно влюбился Андрей Кириллович Разумовский, сделавший ей в 1785 году предложение руки и сердца, которое было ею с радостью принято.

Однако на пути влюбленных стояло немало препятствий. Отец, Кирилл Григорьевич, поначалу не хотел даже слышать о браке с иностранкой-католичкой и дал свое согласие на свадьбу лишь при условии, что сын соблюдет верность трем главным жизненным принципам: «отечество, вера и Государь»[162]. Андрею Кирилловичу тем самым запрещалось принимать австрийское подданство, переходить в католицизм и покидать государственную службу. С другой стороны браку противилась бабушка невесты, графиня Анна Мария Ульфельд, урожденная княжна Лобковиц. Аргументы были примерно теми же, к тому же довольно сомнительное по происхождению графское достоинство Разумовских не было тайной для старинной австрийской знати. Необходимо было также получить разрешение на брак у императрицы Екатерины II и императора Иосифа II. Влюбленных всячески поддерживала мать невесты, которая позволила им вести переписку, в которой все действующие лица этой романтической истории выступали под вымышленными именами. Переписка велась на французском, и графиня фон Тун также активно в ней участвовала, сообщая будущему зятю сведения о самочувствии Элизабет и описывая светскую и музыкальную жизнь Вены. Так, в письме от 8 августа 1785 года графиня сообщила Разумовскому, что Моцарт сыграл в ее салоне фрагменты из только что законченной оперы «Свадьба Фигаро»: «музыка восхитительная»[163].

Свадьба состоялась в ноябре 1788 года в Вене; венчание происходило в Михайловской церкви (Michaelerkirche) по католическому обряду. Каким образом удалось преодолеть трудности, связанные с разницей вероисповеданий жениха и невесты, источники умалчивают. В России молодая графиня Разумовская стала именоваться Елизаветой Осиповной, хотя русского языка не знала и, по мнению князя Адама Чарторыйского, по каким-то причинам «ненавидела, как и ее сестры, всех русских вообще»[164]. Возможно, свидетельство Чарторыйского не вполне достоверно, поскольку иначе вряд ли у графини сложились бы добрые отношения с родственниками мужа.

Весной 1789 года новобрачные смогли приехать в Россию. Императрица Екатерина больше не держала зла на графа Андрея, хотя по-прежнему не разрешала ему посещать Петербург (наследник, Павел Петрович, продолжал испытывать яростную ненависть к бывшему другу[165]). Граф Кирилл Григорьевич более одиннадцати лет не видел своего любимого сына и был счастлив познакомиться с прелестной и милой снохой. Старый граф продал свой петербургский дворец и переехал в подмосковное имение Петровское, где и принимал молодую пару. Все лето и часть осени Андрей Кириллович с женой посещали московских родственников и знакомых, а в октябре 1789 года Екатерина II наконец-то позволила Разумовскому явиться ко двору. В январе 1790 года состоялось его примирение с великим князем Павлом Петровичем (свидетельницей их трогательного доверительного разговора была Елизавета Осиповна). Молодая графиня очень понравилась императрице, а Разумовскому намекнули, что всерьез рассматривают вероятность его назначения послом в Вене.

Сложившийся во время правления императора Иосифа II российско-австрийский военно-политический союз, основанный не только на общих интересах двух держав, но и на личной дружбе монархов, оказался под вопросом после смерти императора 20 февраля 1790 года. С наследником Иосифа, его братом Леопольдом II, великим князем Тосканы, у Екатерины не было столь тесных связей. Хотя Леопольд был не менее просвещенным правителем, чем Иосиф, и исповедовал сходные принципы, он должен был проводить несколько иную внешнюю политику. Должность российского посла в Вене приобретала в этой ситуации особую важность. Разумовский успел зарекомендовать себя как талантливый дипломат, способный как завоевывать симпатии влиятельных особ, так и действовать чрезвычайно решительно. Для него назначение в Вену было верхом желаний; он любил этот город и чувствовал себя там счастливым. Екатерина II после письменных переговоров с князем Потёмкиным, находившимся на театре военных действий, приняла решение послать Разумовского в Вену: «Жена его венка и он там связь имеет, не глуп и молодость уже улеглась, et il paraît être devenu beaucoup plus prudent[166]; обжегся много, даже до того, что оплешивел»[167]. Что касается последнего замечания, то нужно заметить, что даже на более поздних его изображениях пресловутая «плешивость» не бросается в глаза (возможно, волос у него не хватало на затылке).

Главным препятствием для назначения Разумовского послом в Вене было наличие действующего посла, князя Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793). Он проработал на своем посту в общей сложности 32 года. Имя этого уважаемого дипломата оставило след даже в венской топонимике: улица, на которой находилась его загородная резиденция в районе Ландштрассе, стала называться «улицей Голицына» (Gallitzinstrasse), а находящийся рядом лесистый холм – «горой Голицына» (Gallitzinberg); там были охотничьи угодья князя, пожалованные ему Марией Терезией. Голицын стал личным другом императрицы и ее канцлера князя Кауница; хорошие отношения у него сложились и с императором Иосифом. Дом Голицына стал одним из очагов культурной жизни Вены: князь был ценителем живописи, покровительствовал художникам и приглашал выступать у себя самых выдающихся музыкантов. Так, Моцарт не без гордости писал отцу Леопольду в 1782 году, что князь Голицын, приглашая его выступить в своей венской резиденции, всегда привозит и отвозит его в собственном экипаже, а во дворце обращается с ним «благороднейшим в мире образом»[168]. После смерти Моцарта в венском доме, принадлежавшем Голицыну, несколько лет жила овдовевшая Констанца с двумя сыновьями, Карлом Томасом и Францем Ксавером Вольфгангом.

Сместить 70-летнего Голицына с дипломатического поста и отозвать его в Россию было невозможно прежде всего по моральным соображениям, поэтому в официальном назначении Разумовского от 30 сентября 1790 года граф именовался «посланником при дворе короля Богемии и Венгрии», хотя правителем всех этих стран являлся австрийский император. Разумовскому предписывалось «помогать» князю Голицыну в его деятельности, которая после смерти императора Иосифа II требовала новых подходов: Леопольд II заключил мир с Турцией и начал налаживать взаимоотношения с Пруссией – обе эти страны были враждебны России. Кроме того, во Франции в 1789 году разразилась революция, которая отнюдь не сразу приняла форму кровавого террора, но страшно обеспокоила и напугала всех европейских монархов.

Хотя назначение состоялось в 1790 году, различные дела заставили Разумовского задержаться в Петербурге до марта 1791 года. Затем граф с супругой двинулись в Вену с остановками в Москве и в Киеве. В австрийскую столицу они прибыли в июне.

Князь Голицын принял новоназначенного коллегу в штыки. Он отказывался допускать его к дипломатической переписке и к архивам посольства. Разумовский пустил в ход свои связи при венском императорском дворе и в российской Коллегии иностранных дел. В итоге старый посол проиграл это закулисное сражение и в апреле 1792 года был вынужден подать в отставку, оговорив себе право доживать свой век в любимой Вене. Это право ему было даровано, а Разумовский 23 апреля был официально назначен на его место. Родственники и друзья Голицына считали, что действия «самозванца» Разумовского ускорили кончину князя или, в любом случае, сильно омрачили последние годы его жизни. Голицын скончался в Вене 19 сентября 1793 года. Не имея прямых наследников, он завещал свое состояние на постройку общедоступной больницы в Москве (до 1917 года она именовалась Голицынской, ныне – Первая градская больница). Возможно, такая идея могла возникнуть у него не без влияния покойного императора Иосифа II, построившего в Вене в 1784 году обширный комплекс зданий Общедоступного госпиталя.

Притом что у князя Голицына, безусловно, были основания считать себя незаслуженно оскорбленным, назначение на его место Разумовского имело веские причины. После Французской революции 1789 года резко изменилась обстановка в Европе; события разворачивались очень быстро, и российско-австрийские отношения ориентировались уже не на противостояние с Турцией и Пруссией (впрочем, их упускать из внимания тоже не следовало), а на активную борьбу с революционной Францией и с революционными настроениями в других странах, в частности в Польше. С Пруссией был заключен тайный договор об очередном разделе Польши, и в 1793 году она была оккупирована русскими и прусскими войсками.

Кроме того, во всех странах, участвовавших в ключевых событиях конца XVIII века, в течение нескольких лет сменились правители. В 1792 году внезапно умер император Леопольд II, и на престол Священной Римской империи взошел его старший сын Франц II (после 1804 года – австрийский император Франц I); в том же году королем Пруссии стал Фридрих Вильгельм III; в Швеции 16 марта 1792 года был заколот на балу-маскараде король Густав III; в России в 1791 году скоропостижно скончался князь Потёмкин – верный сподвижник (и, как многие полагали, тайный супруг) Екатерины II, а в 1796 году умерла сама императрица. Cтрашная участь ожидала французскую королевскую чету: король Людовик XVI был казнен на гильотине 21 января 1793 года, королева Мария Антуанетта – 16 октября того же года. Началась эпоха бурных перемен, которую впоследствии стали называть «наполеоновской», хотя в начале 1790-х годов о молодом военачальнике-корсиканце Наполеоне Бонапарте за пределами Франции еще мало кто знал.

Российское посольство в Вене стало средоточием политической жизни отнюдь не местного масштаба. Внешне чрезвычайно любезный, Разумовский умел сохранять дипломатическую непроницаемость там, где речь шла о государственных тайнах или секретных интригах. Он наладил хорошие личные отношения с императором Францем и его канцлером бароном Францем фон Тугутом (1736–1818). Это позволяло Разумовскому получать самую свежую информацию о действиях австрийского правительства, однако имело и оборотную сторону: Разумовского впоследствии подозревали в том, что он часто защищает интересы австрийской стороны в ущерб российским. На самом деле, конечно же, Разумовский всегда оставался верен своему долгу. Однако у него имелась собственная точка зрения на многие вопросы, и он был в политике активным игроком, а не просто исполнителем присланных из Петербурга инструкций. К тому же Разумовский находился в гуще событий, а инструкции всегда запаздывали (депеши шли в Петербург примерно десять дней, и еще столько же времени нужно было ждать ответа).

Обо всех этих далеких от музыки материях мы говорим здесь для того, чтобы представить себе фон, на котором разворачивались взаимоотношения Разумовского с Бетховеном. Этот фон был густо насыщен политикой, и витавшая над ним электризующе грозная атмосфера революционного и военного времени парадоксально сочеталась с духом венского аристократического салона – феномена, порожденного вольнодумной эпохой императора Иосифа II и постепенно уходившего в прошлое.

Разумовский как меценат

Благодаря своему браку Разумовский оказался в родстве с несколькими знатными семьями, которые издавна славились пристрастием к музыке (Тун, Лобковиц, Вальдштейн, Лихновские). Именно эти семьи в течение многих лет поддерживали Бетховена.

Одним из первых молодого композитора поддержал в 1793 году в Вене князь Карл Лихновский, ранее – покровитель Моцарта и его собрат по масонской ложе. Семейство Лихновских принадлежало к силезско-моравской аристократии, поэтому их родовые имения находились ближе к границам империи, в Силезии (замок Градец, или Грэц, около нынешней Опавы). Лихновский был пианистом-любителем, как и его жена, княгиня Мария Кристиана фон Тун, причем она, судя по всему, владела инструментом лучше всех сестер фон Тун. Любовь к музыке объединяла супругов, не питавших друг к другу пылких чувств: брак был заключен по расчету. Музыкальным талантом обладал и младший брат князя, граф Мориц Лихновский (1771–1837), который был не только одаренным пианистом, но и композитором, автором ряда песен и салонных пьес.

Отношения Лихновского с Моцартом, собратьев по масонской ложе, завершились взаимным отчуждением (князь даже пытался взыскать с неимущего Моцарта денежный долг через суд). После безвременной смерти композитора в 1791 году воспоминания об этом, вероятно, беспокоили совесть князя. Поэтому, познакомившись с юным Бетховеном, крайне бедным, но гордым, Лихновский предложил ему кров и стол на совершенно дружеских условиях. Когда именно это случилось, неизвестно; возможно, уже в 1793 году, однако несомненно, что в 1794-м Бетховен проживал в семье Лихновских (это засвидетельствовал Франц Герхард Вегелер, приехавший в то время в Вену). В отличие от некоторых других вельмож, князь не имел собственного дворца в столице, а снимал жилье, подобавшее его титулу и положению. С 1794 года он жил в пригороде Альзерфорштадт.

По воспоминаниям Вегелера, к Бетховену относились как к члену семьи. В его распоряжении был личный слуга Лихновского, которому было приказано в первую очередь исполнять приказания Бетховена. Единственное, что несколько тяготило свободолюбивого гения, – это необходимость являться к обеду строго в четыре часа дня, будучи прилично одетым и причесанным. Впрочем, в доме Разумовского царил еще более строгий этикет. Андрей Кириллович, человек екатерининской эпохи, настаивал на том, чтобы гости являлись к нему в париках или с пудреными волосами. Неизвестно, распространялось ли это правило на музыкантов, в том числе Бетховена, – думается, что, скорее всего, нет (в мемуарной литературе не сохранилось никаких упоминаний об этом).

Бетховен мог познакомиться с русским послом либо у его тещи, графини Тун, либо у князя Лихновского. В салон графини Тун Бетховен должен был попасть благодаря ее родственнику графу Вальдштейну, который снабдил молодого музыканта вдохновляющим напутствием при отъезде из Бонна и, вероятно, дал ему соответствующие рекомендательные письма. Если допустить, что Бетховен мог познакомиться с графиней фон Тун еще во время своего первого пребывания в Вене в начале 1787 года, то в этом доме его уже должны были знать.

В книге М. А. Разумовской рассказ о появлении Бетховена в Вене сопровождается, к сожалению, множеством ошибок и неточностей. Главной благодетельницей молодого музыканта представлена княгиня Лихновская, а граф Вальдштейн назван Карлом (правильно – Фердинанд), при этом утверждается, будто «граф Вальдштейн подал курфюрсту [Максимилиану Францу] мысль назначить этого прекрасного пианиста на оставшееся свободным после смерти Моцарта место в Вене»[169]. На самом деле Моцарт никогда не состоял на службе у курфюрста-архиепископа Кёльнского, и такой должности, как пианист в венской резиденции курфюрста, вообще не существовало (как и самой резиденции вплоть до вынужденного переезда Максимилиана Франца в 1794 году в загородный дворец в Хетцендорфе под Веной). Бетховен занимал в боннской капелле пост придворного органиста, а в Вену его направили для совершенствования в композиции под руководством Гайдна.

Конечно, Гайдн также способствовал вхождению Бетховена в венский свет, и некоторые меценаты у них впоследствии оказались общими (князь Лобковиц, граф Аппоньи, императрица Мария Тереза Бурбон-Неаполитанская). В июне 1793 года Гайдн взял ученика с собою в Эйзенштадт – резиденцию князей Эстергази, надеясь, возможно, что Бетховена примут там на службу, чего не случилось: правящий князь Антон был равнодушен к музыке, а его будущий преемник, главный покровитель старого Гайдна, князь Николай II Эстергази, всегда относился к Бетховену с прохладцей.

Лихновский устраивал у себя по пятницам утренние концерты камерной музыки, на которых присутствовали искушенные знатоки и самые выдающиеся музыканты, включая Гайдна и Сальери. Репертуар этих собраний был исключительно серьезным. Музыкальные интересы князя включали в себя творчество и старых мастеров (таковыми в конце XVIII века считались И. С. Бах и Гендель), и самых современных – Моцарта, Гайдна и Бетховена. Для нас эти имена ассоциируются с понятием «венская классика», но в 1790-х годах музыка Моцарта все еще воспринималась широкими кругами публики не без труда, а поздние шедевры Гайдна (квартеты, мессы, оратории) отнюдь не принадлежали к «легкому» жанру. Выделиться на их фоне было чрезвычайно трудной задачей. К штурму этих высот Бетховен подходил со всей ответственностью и отнюдь не спешил с публикацией значительных сочинений.

Историкам музыки хорошо известно письмо Андрея Кирилловича Разумовского от 25 ноября (6 декабря) 1794 года к графу Платону Александровичу Зубову, последнему фавориту императрицы Екатерины II. Зубов любил музыку, хорошо в ней разбирался и сам играл на скрипке, так что, помимо понятного желания Разумовского заручиться симпатиями фаворита, в своем письме он обращался к такому же искушенному дилетанту, каким был сам[170].

Обычно это письмо цитируется потому, что в нем упоминаются Моцарт и Гайдн. Однако оно примечательно еще и тем, что в нем нет ни слова о Бетховене.

Приведем это письмо полностью[171].

Господин граф,

я с большим удовольствием воспользуюсь услугами отбывающего отсюда курьера, чтобы в точности выполнить поручение, любезно данное мне Вашим Превосходительством, и переслать музыкальные сочинения вкупе с набором скрипичных струн наилучшего итальянского качества, какое только можно было найти в Вене. Несомненное преимущество, которое они имеют, заключается в возможности хорошего их использования. Что касается количества, я распределил его согласно их размерам и необходимости обновлять струны на инструменте; таким образом, получилось 12 комплектов верхних струн, восемь – струны «ля» и шесть – «ре».

Общая сумма – 96 флоринов 30 кр[ейцеров], включая жестяную коробку для их хранения.

Что касается нот, то я смог набрать лишь на стоимость в 14 флоринов сочинений разных хороших авторов, живущих в этом городе, причем выбирал самое новое на нынешний момент, зная, что музыкальные магазины Петербурга располагают большим ассортиментом во всех жанрах. Утрата знаменитого Моцарта и отсутствие Гайдна заставляют нас ощущать здесь голод в этом отношении, а прочие композиторы по сравнению с теми двумя стоят намного ниже, с трудом решаясь что-то предлагать публике, из страха, что не сумеют поставить на поток производство своих вымученных произведений.

Мне очень жаль, что шесть последних квартетов Гайдна, которые я слушал с превеликим удовольствием, сейчас достать невозможно. Они были сочинены года два тому назад для некоего лица, заплатившего 100 дукатов за удовольствие исключительного пользования ими в течение первого года; по всей видимости, они еще не награвированы и не выпущены в продажу, поскольку Гайдн, который крайне внимателен к своим интересам, вознамерился лично продать их в Англии как можно дороже[172]. Если Вашему Превосходительству будет любопытно их со временем получить, следует направить таковое поручение в Лондон, адресуясь к самому автору.

Я был чрезвычайно польщен, господин граф, что Вы соблаговолили любезно ответить на сделанные мною предложения, и я всегда готов оказывать Вам особенные услуги. Еще раз осмелюсь просить Вас рассчитывать на мое усердие и не стесняться обращаться ко мне во всех случаях, которые могут оказаться для Вас необходимыми в будущем.

Имею честь оставаться с уважением,

господин граф, Вашего Превосходительства

смиреннейшим и покорнейшим слугой,

гр[аф] А. Разумовский.

Вена, 25 ноября (6 декабря) 1794.

В переписке Разумовского это редкий случай, когда письмо целиком посвящено музыкальным вопросам, о которых граф судит с позиции профессионального скрипача (комментарии по поводу струн) или взыскательного знатока. Эталоном высокого искусства служили для него Моцарт и Гайдн, и, как мы видим, еще в конце 1794 года он не видел в Вене ни одного музыканта, достойного встать рядом с ними. При этом он вряд ли мог не знать Бетховена, жившего в это время в доме его свояка князя Лихновского и часто выступавшего в венских салонах в качестве пианиста. Но как композитор он действительно еще не заявил о себе в полный голос и не заслужил права быть выделенным из числа прочих авторов (а пианистов, сочиняющих музыку, в Вене было тогда немало). В конце 1794 года из печати вышли только три вариационных цикла Бетховена на чужие темы, причем два сочинения были изданы в Бонне, и лишь одно в Вене. Это Вариации для фортепиано и скрипки WoO 40 на тему Моцарта (ария Фигаро Se voul ballare) – Вена, июль 1793 года; Вариации для фортепиано WoO 66 на тему Диттерсдорфа – Бонн, осень 1793 года; и Вариации для фортепиано в четыре руки WoO 67 на тему графа Вальдштейна – Бонн, сентябрь 1794 года. Вошло ли хоть одно из этих сочинений в пакет с нотами, отправленный графу Зубову, неизвестно. При всем обаянии ранних бетховенских вариаций на чужие темы их трудно назвать значительными – впрочем, они на такой статус и не претендовали; это была светская салонная музыка.

Уже в 1795 году ситуация заметно изменилась. Период обучения и накопления творческих сил закончился; начались публичные выступления Бетховена, и появились его первые действительно крупные произведения.

О восходящей звезде громко заговорили в высшем венском свете.

Завсегдатай венских концертов и спектаклей граф Карл Цинцендорф (1739–1813) отметил в дневнике, что 4 марта 1795 года «в концерте у князя Лобковица выступил некто Бетхофен из Бонна»[173]. Если для Цинцендорфа имя Бетховена было еще внове, то во дворце Франца Максимилиана Лобковица (1772–1816) его уже знали. Поскольку Лобковиц был свойственником Разумовского и Лихновского, эти меценаты, вероятно, также присутствовали на концерте.

В относительно недавно обнаруженных Анной Ширльбауэр письмах Иоганна Рибини, венского ученого и любителя музыки, водившего знакомство с молодым Бетховеном, имеется, в частности, следующее свидетельство: «25 марта 1795. На будущей неделе мне предстоит услышать Бетховена в ораториальном концерте; он будет там играть публично. Разумеется, я не имею с ним никаких дел; он больше не приходит ко мне, и тем более я к нему[174]. Насколько мне известно, он вращается в основном среди своей публики; его очень часто приглашают, а ведет он себя крайне грубо. Однако серьезные музыканты, которые одновременно являются его почитателями, не вполне довольны его вкусом и свободой его игры. В академии, состоявшейся у князя Паара, говорили также и о нем. Концерт был великолепен: канцлер Пальфи[175], князь Баттиани, Луккезини, Роттенхан, Эстергази, множество послов – все были там, и много дам, как красивых, так и уродливых»[176].

В упомянутой здесь «академии» во дворце князя Венцеля Паара, состоявшейся 24 марта 1795 года, исполнялась оратория Генделя «Мессия» в обработке Моцарта; концерт был повторен там же 5 апреля. Рибини не пишет, присутствовал ли на вечере Бетховен, – возможно, нет, поскольку он должен был готовиться к собственным концертам, однако среди «множества послов» мог находиться и Разумовский. Вероятно, граф был и на первых публичных выступлениях Бетховена, состоявшихся через несколько дней в Бургтеатре. В благотворительных концертах 29 и 30 марта 1795 года под руководством Антонио Сальери были исполнены произведения его ученика Антонио Картельери (1772–1807): одна или две симфонии, оратория «Иоас, царь Иудейский» и концерт для фагота с оркестром, а в середине обеих программ играл Бетховен: 29 марта он представил публике свой Первый концерт для фортепиано с оркестром, а 30 марта – свободную импровизацию. В 1795 году Бетховен, как предполагается, еще не был учеником Сальери, и то, что оберкапельмейстер пригласил его участвовать в концерте, означало подчеркнутый интерес к молодому гению.

Более того, 31 марта Бетховен вновь вышел на сцену Бургтеатра, чтобы исполнить сольную партию в фортепианном концерте Моцарта d-moll (№ 20) между актами оперы «Милосердие Тита», дававшейся в концертном варианте в пользу вдовы и сыновей Моцарта, одиннадцатилетнего Карла Томаса и четырехлетнего Франца Ксавера Вольфганга (позднее – Вольфганга Амадея – младшего). По-видимому, Бетховена пригласила выступить сама Констанца Моцарт, учитывая его растущую популярность[177]. Это был исключительный случай, когда Бетховен публично играл сочинение другого композитора (в домашних музыкальных собраниях он практиковал такое довольно часто), однако вставные каденции принадлежали ему самому, так что диалог Моцарта и Бетховена разворачивался в сфере не только пианистического, но и композиторского искусства[178].

Из процитированного здесь письма Разумовского можно сделать вывод, что амбициозная задача – завоевать себе место рядом с недавно умершим Моцартом и благополучно здравствующим Гайдном – стояла не только перед самим Бетховеном как его личная цель. От него этого ждали венские меценаты, ощущавшие пресловутый «голод» на нового Моцарта и не желавшие довольствоваться рядовой продукцией других местных музыкантов.

Вся камерная музыка Бетховена звучала в доме князя Лихновского, а среди слушателей постоянно оказывались супруги Разумовские и графиня фон Тун. Иногда музыкальные вечера устраивались в русском посольстве. Об одном из них, состоявшемся 23 апреля 1795 года, писал в дневнике граф Цинцендорф: Бетховен играл на фортепиано перед избранными слушателями – графиней Разумовской, четой Лихновских, графиней Тун и самим Цинцендорфом[179].

Три Трио ор. 1, посвященные Карлу Лихновскому, вышли в свет в июле – августе 1795 года; три сонаты для фортепиано ор. 2, посвященные Гайдну, – в марте 1796 года. В том же 1796 году было издано струнное Трио ор. 3, сочиненное еще в Бонне, но переработанное в Вене; далее крупные произведения Бетховена пошли потоком.

Мне удалось обнаружить в АВПРИ еще одно письмо Разумовского к графу Зубову, которое до сих пор не привлекало внимания историков, поскольку в нем идет речь не о политике, а о сугубо художественных материях. Письмо это носит частный характер и написано Андреем Кирилловичем собственноручно. Оно датировано 17 (28) августа 1795 года и, стало быть, было написано после выхода в свет Трио ор. 1. О Бетховене здесь опять же не говорится ни слова, зато речь идет о произведениях разных видов искусства и о других композиторах, учителях Бетховена.

Господин граф,

во время пребывания здесь господина принца Нассауского[180] перед его последним приездом в Вену он оставил в моем доме очень большую картину, написанную несколько лет тому назад Казановой[181] и представляющую императора Иосифа верхом, в окружении его генералов, а позднее туда был добавлен и ныне правящий император. Он сказал мне, что Ее Императорское Величество, наша Августейшая Государыня, со своей стороны отдала должное этой картине, и что он просит меня переправить ее в Петербург. Согласившись оставить ее на хранение, я ответил ему, что отослать ее смогу лишь после получения приказа от Императрицы. Беру на себя смелость обратиться к Вашему Превосходительству и просить сообщить мне, какие распоряжения изволит Ее Величество отдать по этому делу. Покамест картина находится у меня в доме, и о ней тщательно заботятся.

Граф Северин Ржевуский попросил меня отправить пакет, адресованный Вашему Превосходительству, – имею честь присовокупить его сюда.

Пользуюсь этим случаем, чтобы переправить Вам также, господин граф, пакет с вышедшими здесь в свет новейшими музыкальными сочинениями, принадлежащими как Гайдну, так и другим выдающимся композиторам. Мне известно, что сие приятное развлечение продолжает заполнять некоторые минуты Вашего досуга. Я счастлив оказаться в состоянии внести сюда свой вклад, препоручая себя Вашей памяти и льстясь надеждой, что Ваше Превосходительство также всегда отдаете должное чувствам уважения и преданности, с которыми я имею честь оставаться, господин граф,

Вашего Превосходительства

смиреннейший и покорнейший слуга

г[раф] А. Разумовский.

Вена, 17 (28) октября 1795.

P. S. Здесь поставили совершенно новую итальянскую оперу Сальери под названием «Пальмира». Музыка очаровательная, и как только мне удастся достать партитуру, я буду иметь честь послать ее вам, и я уверен, что она доставит вам удовольствие[182].

Буквально каждый пункт этого письма тянет за собой отдельную интересную историю. С помощью А. В. Смирнова и Н. Ю. Бахаревой удалось выяснить судьбу описанной Разумовским картины Казановы: она действительно была приобретена светлейшим князем Потёмкиным для Екатерины II и находится в собрании Государственного Эрмитажа, хотя в экспозиции никогда не выставлялась[183].

Упомянутый далее граф Северин Ржевуский (1743–1811) принадлежал к числу польских магнатов, вставших на сторону России в польском вопросе. Он был крупным политическим и военным деятелем, последним коронным гетманом Польши. В 1791 году он ездил в Петербург, где, вероятно, познакомился с Зубовым. Однако, помимо прочего, семья Ржевуских оказалась впоследствии некоторым образом связана и с Бетховеном. Дочь Ржевуского Изабелла (1783–1818) в 1812 году стала женой графа Вальдштейна, покровителя Бетховена и свойственника Разумовского. Сын же Северина, граф Вацлав Ржевуский (1785–1831), востоковед и польский патриот, женился на княжне Розалии Любомирской (1788–1865), пианистке и меценатке. По ее инициативе в 1807 году был составлен сборник из 63 музыкальных сочинений разных композиторов на текст стихотворения Джузеппе Карпани In questa tomba oscura («В этой темной могиле»), среди которых была и ариетта Бетховена WoO 133 – шедевр бетховенской вокальной лирики. Либо Розалия, либо Вацлав Ржевуские, безусловно знакомые с Бетховеном, приобрели после его смерти Книгу эскизов за 1802–1803 годы, которая затем попала в Россию. Дочь Ржевуских графиня Каллиста (1810–1842) владела этой тетрадью в 1832 году, а возможно, и позже[184]. В 1850-х годах тетрадь принадлежала графу Михаилу Юрьевичу Виельгорскому, страстному поклоннику Бетховена. Эта книга эскизов, хранящаяся в РНММ в Москве, была в 1962 году опубликована Н. Л. Фишманом. Все эти подробности лишний раз говорят о том, что венские меценаты Бетховена составляли один круг, иногда довольно узкий, иногда более широкий, и нередко в центре этого круга оказывался граф Разумовский с его обширными родственными, деловыми и дружескими связями.

Представляется почти несомненным, что в числе отосланных в Петербург сочинений «выдающихся композиторов» должны были оказаться и бетховенские Трио ор. 1, которые Разумовский слышал в доме Лихновского, а возможно, и в своей резиденции.

Какие еще ноты мог послать Разумовский Зубову, учитывая пристрастие Платона Александровича к камерной музыке с участием струнных? В объявлениях издательства «Артариа» и нотного магазина Иоганна Трэга в течение весны и лета 1795 года рекламировались, в частности, квартетное переложение балета Йозефа Вейгля «Ричард Львиное Сердце», переложения для различных составов зингшпиля Франца Ксавера Зюсмайра «Зеркало Аркадии», инструментальные произведения Франца Антона Гофмейстера, Йозефа Фиала, Адальберта Гировца и других композиторов, которых вряд ли можно причислить к «выдающимся»[185]. Из сочинений Гайдна вышли в свет три сонаты для скрипки и фортепиано ор. 71[186] – по всей вероятности, они и были отправлены Зубову.

В постскриптуме упоминается одна из поздних опер Антонио Сальери, «Пальмира, царица Персии». Она была поставлена в венском Кернтнертортеатре 14 октября 1795 года, то есть за три дня до отправки письма Разумовского Зубову. «Пальмира» пользовалась большим успехом, но партитура не предназначалась для печати, поэтому «достать» ее было трудно: следовало пустить в ход свои связи и заказать рукописную копию. Тем не менее Разумовскому, очевидно, это удалось, и уже 1 сентября 1796 года «Пальмира» была поставлена в Петербурге в Эрмитажном театре, причем с участием некоей «приезжей великанши»[187]. Добытая же Разумовским копия партитуры хранится в Центральной музыкальной библиотеке при Мариинском театре и, возможно, ждет своего второго открытия.

В переписке Разумовского с Зубовым за 1795–1796 годы мелькает также имя «художника Мюллера». Историки до их пор не обращали внимания на этот сюжет, который оказался чрезвычайно занимательным и отчасти даже сенсационным. Казалось бы, что могло бы заставить нас перечислить в одном ряду имена Моцарта, Бетховена, Екатерины II и ее последнего фаворита? Всех этих людей, которые кажутся принадлежащими разным мирам и разным эпохам, связывают между собой «художник Мюллер» и граф Разумовский.

Под скромным псевдонимом «Мюллер» долгие годы скрывался граф Йозеф Дейм фон Штритеж (1750–1804), который в молодости, как считалось, убил на дуэли противника (или полагал, что убил) и был вынужден несколько лет провести в изгнании за границей, где, чтобы заработать на жизнь, обучился профессии скульптора. Он не имел дела с бронзой и мрамором, а изготавливал восковые портретные бюсты и гипсовые слепки с античных статуй. Хотя оригинальным художественным талантом граф не обладал, его работы, отличавшиеся необыкновенным сходством с оригиналами, пользовались успехом. Вернувшись с разрешения императора Иосифа II в Вену, он стал придворным скульптором. Именно Мюллеру-Дейму было даровано разрешение снять посмертную маску с императора Иосифа сразу после его кончины 20 февраля 1790 года, а в 1792 году император Франц заказал ему восковые портреты членов своей семьи для их отсылки родственникам в Неаполе. Скульптор сам привез эти изображения в Неаполь, и там же изготовил фигуры членов неаполитанского королевского семейства (давних друзей графа Разумовского). Некоторые из его восковых портретов, созданных в сотрудничестве с другим скульптором, Леонхардом Пошем, сохранились; они находятся, в частности, в Вене, в фонде изобразительных материалов Австрийской национальной библиотеки.

Все это время граф продолжал жить под нейтральной фамилией Мюллер и увековечил ее в созданном им частном музее – Мюллеровской галерее, где выставлялись слепки греческих и римских статуй из Рима и Неаполя, восковые бюсты современников, различные курьезы и чудеса техники – музыкальные автоматы и часы с механическими органчиками[188]. Некоторые экспонаты оформлялись в виде причудливых инсталляций, включавших в себя интерьерные композиции, скульптуры, световые эффекты и музыку.

В 1797 году Мюллеровская галерея переместилась из самого центра Вены в огромный дом-дворец на берегу Дунайского канала близ Красной башни и сделалась одной из архитектурных и музейных достопримечательностей города. В изданной в 1801 году книге Антона Пихлера о венских обычаях на единственной иллюстрации, помещенной на фронтисписе, – изображение Мюллеровской галереи[189]. Галерея оставалась популярной и во время Венского конгресса 1814–1815 годов, но потом из-за нехватки средств она пришла в упадок, коллекции были распроданы, а залы в течение ряда лет использовались для балов и концертов. К сожалению, в 1889 году по решению венских властей это импозантное здание было уничтожено. Но к тому времени оно уже давно перестало быть музеем, а его историческая ценность тогда, очевидно, не осознавалась.

Разумовский с его широким кругом знакомств и тайных осведомителей, безусловно, должен был знать, кто такой на самом деле «художник Мюллер», но в переписке с Зубовым не раскрывал его инкогнито. Возможно, Разумовский тоже считал, что титулованному дворянину зазорно зарабатывать себе на жизнь ручным трудом или коммерцией.

Между тем граф Дейм был интересен не только как автор скульптур и создатель музея. Он сыграл некоторую роль и в истории музыки. Не будучи собственно меломаном, Мюллер-Дейм общался и с Гайдном, и с Моцартом, и с Бетховеном. Многочисленные музыкальные автоматы из Мюллеровской галереи нуждались в пополнении репертуара при помощи новых съемных валиков. Граф Дейм заказывал пьесы лучшим композиторам, а валики для автоматов создавали искусные мастера, включая ученика Гайдна – монаха, композитора и механика Примитивуса Нимеца.

Моцарту же граф заказал ряд пьес для «часов с флейтами», встроенных в так называемую «Гробницу Лаудона» – архитектурно-скульптурную инсталляцию, посвященную памяти знаменитого австрийского полководца фельдмаршала Эрнста Гидеона фон Лаудона (1717–1790). Этим обусловлен глубоко серьезный и даже траурный характер моцартовских пьес, Adagio и Allegro KV 594 и Фантазии KV 608 (оба сочинения в тональности f-moll). В 1791 году граф собственноручно изготовил гипсовую посмертную маску Моцарта, с которой позднее была сделана бронзовая отливка (к сожалению, оригиналы не сохранились).

Из писем Разумовского к Зубову явствует, что Андрей Кириллович высоко оценивал мастерство Дейма как скульптора и считал его точные слепки античных статуй и восковые портреты современников достойными приобретения для коллекции Екатерины II.

Приведу фрагмент письма Разумовского к Зубову от 10 (21) ноября 1795 года, касающийся творчества Мюллера-Дейма[190].

Вот уже много лет здесь находится человек, обладающий превосходным талантом в искусстве изготовления восковых изображений, вызывающих иллюзию полнейшего правдоподобия. Этого человека зовут Мюллер, и он собрал весьма примечательный кабинет изображений подобного рода, где он представляет в подлинном виде самых знаменитых в Европе особ, сходство которых было ими самими признано. Ему была предоставлена счастливая возможность запечатлеть всех членов Императорской семьи после Императора Иосифа, и это удалось ему превосходно, так что его послали в Неаполь с той же самой целью[191]. Король и Королева были настолько удовлетворены его работой, что ему было позволено изготовить гипсовые копии прекрасных статуй из Геркуланума, чего ранее никому еще не разрешалось. Но, едва ему была дарована эта милость, он не преминул о ней пожалеть, учитывая, что Мюллер со своим мастерством должен был достигнуть предельной точности в выполнении такой задачи. Наконец, господин граф, его труд закончен, и он вернулся в Вену, привезя с собою великолепное собрание этих предметов. Тем временем он явился ко мне с прошением предложить их Нашему Двору, и я с готовностью поддержал его, расценив сей объект как достойный угодить Нашей Августейшей Государыне. Однако в качестве основного условия я потребовал от него предоставить мне полнейший каталог с подробнейшим указанием предметов и их стоимости, указав как полную сумму за всё сразу, так и по отдельности за каждую часть его собрания.

Этот каталог я прилагаю здесь и прошу Ваше Превосходительство милостиво передать мне приказания Нашей Августейшей Государыни по сему поводу, если вы рассудите, господин граф, что это предложение в самом деле окажется угодным Ее Императорскому Величеству.

Имею честь питать к вам неизменные чувства глубокого уважения, господин граф,

Вашего Превосходительства смиреннейший и покорнейший слуга

г[раф] А. Разумовский[192].

В письме к Зубову от 19 (30) августа 1796 года Разумовский еще раз заговорил о своем протеже. В начале этого письма он поздравил Платона Александровича с присвоением ему княжеского титула, что произошло при активном содействии Разумовского (по указу императора Франца граф Зубов стал князем Священной Римской империи, а Екатерина II разрешила ему принять этот иностранный титул и пользоваться им в России). А далее он вновь вспомнил о «Мюллере»:

Художник Мюллер, которого по моему представлению Ее Императорское Величество удостоила приобретением великолепного собрания гипсовых слепков с прекрасных статуй из Рима и Неаполя, владеет также предприятием, которым он руководит с большим разумением и вкусом, производя разнообразные светильники из богемского хрусталя в бронзовой оправе. Будучи у него, я нашел это совершенно новым, а он держался со мной чрезвычайно учтиво. Я сделал покупку до того, как ее кто-либо увидел, и взял на себя вольность отправить ее на Ваш адрес, мой князь, в ящике с первым же транспортом, который отбыл отсюда несколько дней тому назад. Льщу себя надеждой, что Ваша Светлость соблаговолит принять такой знак уважения с моей стороны, и мне было бы бесконечно приятно узнать, что Вы не сочли сей предмет недостойным того, кому он предназначался[193].

Кого-то может покоробить льстивый тон этого письма, но для нас важнее то, что оно свидетельствует о продолжавшихся контактах между Разумовским и «художником Мюллером». Приобретение люстры для Зубова было частной инициативой Андрея Кирилловича, и сами по себе эти предметы не имеют особого исторического значения. Гораздо интереснее была судьба скульптурной коллекции, «сосватанной» Разумовским Екатерине II.

В Wiener Zeitung за 13 апреля 1796 года появилось сообщение, составленное, вероятно, не без участия либо самого Дейма, либо Разумовского (об этом могут свидетельствовать славословия в адрес Екатерины II):

Ее Величество Российская Императрица изволила приобрести за 30 000 гульденов венской валютой через находящегося здесь уже несколько лет господина полномочного посланника графа Разумовского полное изысканное собрание античных слепков из Художественной галереи, наделенной императорско-королевской привилегией, здешнего придворного скульптора Йозефа Мюллера, который два года тому назад собственноручно изготовил их с наиточнейшей достоверностью с оригиналов в Италии. Тем самым свету представлено новое доказательство того, насколько эта высочайшая Монархиня ценит изящные искусства и не жалеет никаких средств для того, чтобы привнести их в свою обширную державу. Это собрание будет в ближайшие дни отправлено отсюда в Петербург[194].

В России коллекция, приобретенная за столь внушительную сумму, отнюдь не лежала мертвым грузом. Сошлемся на исследование Екатерины Михайловны Андреевой: «В Петербург прибыло более 100 новых экспонатов на корабле из Вены через Любек. Среди них были гипсовые отливы с античных произведений, формы которых уже имелись в собрании: Венеры Каллипиги, “Мальчика, вынимающего занозу”, Лаокоона, “Умирающего галата”, Аполлона Бельведерского, “Эрота и Психеи” и “Эрота, натягивающего лук” из Капитолийского музея. <…> Однако ценность присланных из Вены “гипсов” состояла, прежде всего, в том, что в их число вошли отливы с древних статуй, найденных при раскопках Геркуланума, таких как портретная статуя сидящей римлянки (так называемой Агриппины Младшей), конная статуя консула Бальбы Старшего (слепок поступил в коллекцию с деревянным пьедесталом), статуя “философа, обернувшегося в свою тогу” – Эсхина – и “Сатир с мехом”. Кроме того, было получено большое количество слепков с бюстов, голов, ваз и барельефов, среди которых – повторение знаменитого большого барельефа с виллы Альбани с изображением Антиноя»[195]. Двадцать слепков послужили моделями для отливов в 1797 году в воске, а затем и в бронзе русскими мастерами[196]. Однако в сколько-нибудь целостном виде коллекция не сохранилась, и даже отливы оказались разбросанными по разным императорским резиденциям. Как сообщил мне в личном письме хранитель отдела скульптуры в Эрмитаже Александр Витальевич Круглов, после смерти Екатерины II император Павел I рассредоточил всю коллекцию скульптуры, находившуюся в основном в Царском Селе, между Павловском, Гатчиной, Михайловским замком и Зимним дворцом, а после 1801 года скульптуры из Михайловского замка попали в Таврический дворец. Это касалось, разумеется, не только отливов с работ Мюллера-Дейма, а всей императорской коллекции. Некоторые оригиналы слепков Мюллера-Дейма находятся в настоящее время в петербургской Академии художеств, они значатся как произведения венского скульптора «Иосифа Миллера»[197]. В XVIII веке фамилия Müller могла транскрибироваться и как «Миллер», и из-за этого недоразумения отечественные искусствоведы, вероятно, до сих пор не пытались выяснить, кто на самом деле был автором оригиналов.

Как заметила Габриэле Хатвагнер, внушительная сумма, полученная из Петербурга, позволила Дейму рассчитаться с долгами и вложить средства в строительство и обустройство нового здания своей галереи на берегу Дунайского канала[198]. Хотя граф к 1800 году официально вернул себе аристократическую фамилию Дейм и получил придворный титул камергера, галерея по традиции продолжала именоваться Мюллеровской, и само здание – также Мюллеровским (реже – «дворцом Дейма»).

Коллекции Дейма были столь обширными, что, несмотря на продажу внушительной их части в Петербург, экспонатов хватило на заполнение галереи, действовавшей как публичный музей. Весной 1799 года находившаяся в Вене вдовствующая венгерская графиня Анна фон Брунсвик привела туда на экскурсию двух своих дочерей, Терезу и Жозефину. Немолодой граф Дейм пылко влюбился в младшую, двадцатилетнюю Жозефину, и немедленно попросил ее руки. Мать приняла предложение, нисколько не считаясь с желаниями дочери: в глазах Анны Брунсвик граф Дейм выглядел очень богатым человеком (во многом, заметим, благодаря деньгам из Петербурга). Уже летом 1799 года Жозефина стала графиней Дейм и навсегда поселилась в Вене.

С этого момента сюжет о «художнике Мюллере», графе Разумовском и Екатерине II вплетается в биографию Бетховена. Сестры Брунсвик, Тереза и Жозефина, стали весной 1799 года его ученицами и друзьями на долгие годы. Познакомился Бетховен и с графом Деймом, который в 1799 году заказал ему пять очаровательных пьес для своих механических органчиков WoO 33. Судя по легкому стилю этих вещиц, они могли использоваться в какой-либо из галантных и даже эротических инсталляций в Мюллеровской галерее. В 1800–1804 годах Бетховен часто бывал у графа и графини Дейм в качестве друга семьи и учителя музыки Жозефины; он устраивал там камерные концерты, в которых участвовали и члены квартета Игнаца Шуппанцига. Нет никаких сведений о том, бывал ли на этих концертах граф Разумовский, вернувшийся в Вену в конце сентября 1801 года, но это кажется вполне вероятным, коль скоро Дейм был ему обязан своим благосостоянием.

В литературе о Бетховене граф Разумовский и графиня Жозефина Дейм фигурируют в совершенно разных разделах, и кажется, будто они никак не были связаны между собой. На самом деле, как явствует из документов, Разумовский хорошо знал Дейма еще в бытность его «художником Мюллером» и, скорее всего, общался с ним и в 1801–1803 годах (в начале 1804 года Дейм умер в Праге). После того как Жозефина овдовела, между нею и Бетховеном возник тайный роман (не исключено, что Разумовский знал и об этом)[199]. Хотя формально Жозефина была свободной женщиной и могла выйти замуж по собственному желанию, в данной ситуации это было трудно или вообще невозможно, поскольку, став «госпожой ван Бетховен», она потеряла бы всё – титул, имущество и, главное, четырех маленьких детей, которых она страстно любила. По законам Австрийской империи простолюдин Бетховен не мог быть ни их приемным отцом, ни опекуном, и детей у Жозефины отобрали бы, назначив им постороннего опекуна. Этого она боялась больше всего и потому настаивала на полной тайне своих взаимоотношений с Бетховеном.

Вынужденное расставание влюбленных осенью 1807 года, когда Жозефина, поддавшись давлению родственников и измучившись безвыходностью ситуации, порвала отношения с Бетховеном и вскоре покинула Вену, также не могло пройти мимо внимания Разумовского. Отправляясь в путешествие по Швейцарии и Италии, Жозефина взяла с собой двух сыновей, Карла и Фридриха, а дочерей Викторию и Зефину, по-видимому, оставила в Вене. Считается, что обе они, или, по крайней мере, старшая, Виктория, находились до возвращения матери на попечении Марии Биго – супруги Поля Биго де Морож, библиотекаря графа Разумовского[200]. Андрей Кириллович вряд ли мог не быть осведомленным обо всех этих перипетиях. Мария Биго была талантливой пианисткой и композитором; ее дарование высоко ценил Бетховен, и, скорее всего, она принимала участие в музыкальных собраниях во дворце Разумовского. В декабре 1808 года она дала концерт в Малом Редутном зале дворца Хофбург[201]; возможно, получить зал ей помог Разумовский. Вероятно, супруги Биго и Разумовский присутствовали на историческом концерте Бетховена 22 декабря 1808 года в театре Ан дер Вин, где впервые исполнялись, помимо прочего, Пятая и Шестая симфонии, посвященные князю Лобковицу и графу Разумовскому.

Меценатский интерес Разумовского к художественной деятельности графа Дейма позволяет выявить еще одну линию в той сети тесных взаимоотношений, которая существовала между всеми этими незаурядными людьми.

Дворец Разумовского в Вене.

Внутренний двор

Французские сюжеты

Несмотря на общие музыкальные интересы семейств Лихновских и Разумовских, политические симпатии князя Карла и его младшего брата графа Морица заметно отличались от взглядов русского посла. Андрей Кириллович был убежденным противником Французской революции и всяких революций вообще. Прекрасно помня, что семья Разумовских вознеслась из низов только благодаря стечению обстоятельств, граф тем не менее никогда не пытался подстраиваться под «демократические» нравы и моды.

О взглядах князя Лихновского и его брата мы, к сожалению, можем судить лишь по косвенным источникам, поскольку архивы этой семьи, насколько мне известно, не сохранились, да и в мемуарной литературе свидетельств такого рода очень мало. Тем не менее если собрать материал по крупицам, то некоторые выводы сделать можно. Источники, о которых пойдет речь далее, позволяют предположить, что князь Лихновский был франкофилом и, вероятно, в определенный период симпатизировал революционной Франции и не питал особой враждебности к Наполеону. Это не так уж удивительно, если вспомнить, что Лихновский был масоном, а стало быть, вольно или невольно превратился в диссидента при императоре Франце, который из страха перед заговорами запретил все тайные общества. Более того, как выяснено историком Вильгельмом Кройцем, в 1781–1782 годах молодой Лихновский, будучи студентом Гейдельбергского университета, входил в еще более радикальный орден иллюминатов (там ему присвоили красноречивое имя «Меценат»)[202]. Этот орден был запрещен баварским курфюрстом Карлом Теодором уже в 1785 году, но влияние иллюминатов успело распространиться по всей Германии, включая и Бонн, и Вену. Иллюминатами, в частности, являлись учитель Бетховена Нефе (его тайное имя – «Главк»), имевший ранг «жреца», и сослуживец Бетховена, а впоследствии издатель, валторнист Николаус Зимрок («Иувал»)[203]. Поэтому взаимоотношения между Бетховеном и Лихновским, носившие подчеркнуто дружеский характер, могли быть обусловлены также особенностями философских и политических воззрений князя. Если предположить, что между боннскими и венскими масонами и иллюминатами существовали связи даже при императоре Франце, то неудивительно, что, узнав о дружеских отношениях молодого Бетховена с членами этих обществ из числа его земляков, Лихновский принял его у себя почти по-братски. Бетховен, впрочем, в юности не мог принадлежать к тайным обществам в силу возраста, а в венские годы – по причине запрета этих обществ. Но деятельным масоном оставался, например, его близкий друг Вегелер, вернувшийся после обучения в Вене в Бонн, а затем переехавший в Кобленц.

Помимо масонских объединений, Лихновский поддерживал деятельность отнюдь не тайного «Общества ассоциированных кавалеров», созданного бароном Готфридом ван Свитеном для исполнения крупных ораториальных произведений старинных и современных композиторов. Никакого политического содержания эта деятельность, разумеется, не имела. Но сам ван Свитен, убежденный йозефинист, находился в оппозиции по отношению к императору Францу, и, по-видимому, у барона было немало единомышленников[204], поэтому даже вкусовые музыкальные предпочтения ван Свитена (серьезные и трудные произведения композиторов-протестантов) выглядели несколько вызывающе.

Имеются и другие подтверждения не совсем обычных взглядов князя Лихновского. В течение ряда лет, вплоть до 1805 года, Лихновский вынашивал идею поездки в Париж, причем совместно с Бетховеном, но всякий раз что-то препятствовало их планам. Показательно, что во время оккупации Вены войсками Наполеона в ноябре 1805 года князь Лихновский, в отличие от многих венских аристократов, не покинул столицу – вероятно, он полагал, что ему и его семье опасаться нечего (Разумовский, будучи не частным лицом, а послом, не мог отказаться эвакуироваться). Наконец, в октябре 1806 года Лихновский принимал в своем замке в Градеце неких французских офицеров, что повлекло за собой ссору с Бетховеном, который в тот период относился к Наполеону весьма враждебно.

Карлу Лихновскому посвящен ряд очень значительных произведений Бетховена, начиная с трех Трио ор. 1 и кончая Второй симфонией ор. 36. Среди них выделяется программная фортепианная соната – Патетическая (№ 8, ор. 13), созданная в 1798–1799 годах и изданная в 1799-м. Название произведения (Grande Sonate pathétique) и титульный лист – на французском языке. Это решение исходило не только от венского издателя Эдера, но и от самого композитора, которому, вероятно, показалось принципиально важным подчеркнуть связь этой поистине революционной сонаты с Францией. Такая связь обнаруживается прежде всего в стилистике первой части, отсылающей искушенного слушателя к жанру французской увертюры и к французской музыкальной трагедии доглюковского периода. Особенно ощутимы переклички с музыкальным языком эпохи барокко в мрачно-торжественном вступлении, Grave. Театральностью пронизана и вся первая часть с ее громами и молниями, страстными диалогами, отчаянными монологами и риторическими паузами. Для жанра фортепианной сонаты, который в классическую эпоху не выходил за пределы светских салонов и чаще всего предназначался дилетантам разной степени умелости, это выглядело ошеломляюще ново. Хотя у бетховенского произведения имелись предтечи в фортепианной музыке 1780–1790 годов, начиная со знаменитой Сонаты c-moll K. 457 Моцарта, вызвавшей волну подражаний, никому еще не приходило на ум применить к камерному жанру сольной сонаты слово «пафос». В трактатах и словарях XVIII века пафос считался свойством высших жанров церковной и театральной музыки. «Истинное патетическое состоит в страстной выразительности, которая не определяется точными правилами, но создается гением и ощущается сердцем, и искусство никоим образом не может предписать ему свой закон», – писал Жан-Жак Руссо. Ему во многом вторил Иоганн Георг Зульцер, труд которого «Всеобщая теория изящных искусств» был известен Бетховену: «Похоже, что пафос – это пища великих душ. Художники, наделенные приятным, радостным, мягким и нежным характером или те, у кого преобладает цветистая фантазия и живое остроумие, очень редко способны возвыситься до него <…>. В музыке он господствует преимущественно в церковных произведениях и в трагической опере, которая, впрочем, редко до него поднимается»[205].

Французский текст титульного листа и посвящение князю Лихновскому могли содержать намек на весьма злободневные события, о которых в Вене 1798 года вслух говорить не подобало, но к которым в некоторой степени оказались причастными и князь, и его протеже, а с другой стороны – граф Разумовский.

Эти события были связаны с кратковременным и весьма скандальным пребыванием в Вене полномочного посла Французской республики генерала Бернадота (будущего короля Швеции Карла XIV Юхана, 1763–1844). В январе 1798 года, после заключения мира между Францией и Австрией, Бернадот, командовавший французскими войсками в Италии, был назначен послом Республики при австрийском дворе и, не дожидаясь соответствующих представительских документов, прибыл 8 февраля в Вену. Это само по себе воспринималось как дерзкий демарш. Канцлер Тугут ранее сообщил Разумовскому, что, если Бернадот не сможет предъявить на границе официальных бумаг, подтверждающих его статус, ему не позволят проследовать далее, однако остановить генерала не посмели[206].

Для размещения посольства была снята часть дворца Капрара на Вальнерштрассе – нижний этаж и бельэтаж с балконом. Цену в 10 500 флоринов в год, назначенную владельцами Бернадоту, Разумовский счел «непомерной», однако посол старался подобающим образом представлять «новорожденную республику», не жалея средств[207].

Граф относился к эпатажным жестам республиканского генерала весьма иронически, но сам факт появления Бернадота в Вене вызвал крайнее недовольство России, поскольку Разумовский по поручению своего правительства вел переговоры о создании антифранцузской коалиции (поражение Австрии в военном столкновении с Францией в 1797 году показало, что объединение сил было необходимо). Разумовский выразил свой протест австрийским властям и, возможно, самому императору Францу. Император в течение нескольких недель изыскивал предлоги не принимать у Бернадота верительные грамоты, однако в конце февраля канцлер Тугут все-таки был вынужден это сделать, и в начале марта Бернадот в качестве полномочного посла появился на приеме в Хофбурге, шокировав своим видом и манерами венский свет и прочих дипломатов. Если у Разумовского в начале его посольской карьеры не было соответствующего опыта, но имелось аристократическое воспитание, то Бернадот был боевым генералом, к тому же гасконцем по происхождению, человеком прямолинейным, дерзким, вспыльчивым и лишенным светского лоска. Личность французского посла вызывала отторжение и в политических, и в салонных кругах. Узнав, что император все-таки назначил Бернадоту аудиенцию, Разумовский постарался перенести свое появление при дворе на другой день, лишь бы не встречаться с человеком, которого он никогда бы не счел равным себе[208].

Чтобы побороть отчуждение, Бернадот устраивал обеды, приемы и музыкальные вечера во французском посольстве, и в Вене нашлись любопытные смельчаки, с удовольствием посещавшие это опасное для собственной репутации место. Согласно депешам Разумовского, среди приверженцев генерала были поляки, враждебно настроенные к России, а также посол Испании, в честь которого Бернадот демонстративно устроил обед именно в тот день, когда аудиенцию французам согласился наконец дать эрцгерцог Карл[209].

В числе гостей Бернадота оказались два брата Лихновских, князь Карл и граф Мориц, и два молодых, но уже знаменитых музыканта – Бетховен и его приятель Иоганн Непомук Гуммель. Именно в этот период Бетховен сблизился с французским скрипачом и композитором Родольфом Крейцером (1766–1831), входившим в число лиц, сопровождавших Бернадота. В письме к Зимроку от 4 октября 1804 года Бетховен очень лестно отзывался о таланте Крейцера и о его человеческих качествах[210]. Они выступали дуэтом не только перед Бернадотом и его свитой (впрочем, точных данных на сей счет нет, хотя вряд ли могло быть иначе), но и во дворце ярого противника Французской республики – князя Лобковица. Концерт Крейцера и Бетховена у Лобковица состоялся 5 апреля 1798 года[211]. Именно там этот блистательный дуэт мог услышать и Разумовский, который, естественно, не переступал порога французского посольства и вообще старался не пересекаться с Бернадотом, хотя через своих осведомителей тщательно отслеживал контакты посла. Что именно исполнялось у Лобковица, неизвестно, однако естественно предположить, что в числе прочего звучали бетховенские сонаты (или одна из трех сонат) для скрипки и фортепиано ор. 12, законченные в 1798 году и пока еще не изданные, а также произведения Крейцера.

В некоторых трудах о Бетховене можно встретить утверждение, будто между республиканским генералом Бернадотом и Бетховеном возникла дружба, но никаких подтверждений этому нет[212]. Более того, с легкой руки Антона Шиндлера возникла легенда о том, что Бернадот якобы подал Бетховену идею симфонии в честь Наполеона – будущей «Героической», причем Шиндлер ссылался на свидетельство Морица Лихновского, который якобы сам ему об этом говорил[213]. Шиндлер действительно был хорошо знаком с графом Морицем, но не всем утверждениям Шиндлера можно верить безоговорочно, поскольку в XX веке были доказаны сознательно совершенные им фальсификации в разговорных тетрадях Бетховена и другие искажения фактов.

В шиндлеровскую версию возникновения Третьей симфонии верится с трудом хотя бы потому, что у Бернадота всегда были плохие отношения с Наполеоном, от которого он в итоге окончательно отрекся в 1812 году, встав на сторону России и примкнув к антинаполеоновской коалиции в качестве кронпринца Швеции. Кроме того, в 1798 году Наполеон только начинал свое восхождение на вершины власти, Францией формально управляла Директория, а Наполеон в апреле начал свой Египетский поход. Идея посвятить ему симфонию выглядела в это время очень странно со всех точек зрения. Бетховен в 1798 году не написал еще ни одной симфонии, и первые две его симфонии, созданные в 1800 и 1802 годах, заведомо не имели к Наполеону никакого отношения.

Тем не менее Бетховен действительно посещал французское посольство, был лично знаком с Бернадотом и выступал перед ним. Об этом неопровержимо свидетельствует его собственное письмо от 1 марта 1823 года к бывшему революционному генералу, ставшему в 1818 году королем Швеции и принявшему имя Карла XIV Юхана. В письме, в частности, говорилось:

…Пребывание Вашего Величества в Вене и интерес, проявленный Вами и несколькими вельможами из Вашей свиты к моему скромному таланту, оставили в моем сердце глубокий след. Ваши подвиги, заслуженно приведшие Вас на трон Швеции, вызывают всеобщее восхищение, и особенно тех, кто имел честь лично знать Ваше Величество. Это же касается и меня самого. То время, когда Ваше Величество взошли на трон, всегда будет считаться эпохой, имеющей огромное значение. <…> Ваше Величество является предметом любви, восхищения и заинтересованности всех тех, кто умеет ценить королей. Чувства уважения, питаемые мною к Вашему Величеству, едва ли можно преувеличить.

Примите милостиво, Ваше Величество, искреннее заверение в почтении Вашего покорнейшего слуги.

Луи ван Бетховен[214].

Насколько это известно, письмо осталось без ответа. Однако, несмотря на его льстивый тон и обтекаемость некоторых выражений, из текста можно извлечь очень важные сведения: подтверждение взаимного интереса, существовавшего между Бетховеном и Бернадотом в 1798 году, и признание композитором огромной исторической значимости эпохи Французской революции и наполеоновских войн. Говоря о периоде «пребывания в Вене» Бернадота, Бетховен вряд ли мог иметь в виду какую-то другую дату, кроме 1798 года. После этого Бернадот посещал Вену лишь однажды, в 1809 году, очень ненадолго, для бурного выяснения отношений с Наполеоном. Насколько это известно, с Бетховеном он тогда не встречался, иначе эта встреча непременно отразилась бы в каких-то свидетельствах современников (например, в мемуарах Луи Жиро, впоследствии барона де Тремона, который довольно много общался с Бетховеном в период второй французской оккупации Вены). На Венском конгрессе 1814–1815 годов Бернадот, в то время наследный принц Швеции, не присутствовал.

Интересно, что спутников Бернадота, прибывших в Вену в 1798 году от имени Французской республики, Бетховен в своем письме от 1823 года называет «вельможами». На самом деле это были молодые, амбициозные, предприимчивые люди с яркими военными биографиями. Многим из них еще не исполнилось тридцати лет, другим было немного за тридцать – стало быть, будущие «вельможи», гордо именовавшие тогда себя «гражданами», были сверстниками Бетховена. Среди них – адъютанты посла: Эжен-Казимир Виллат (1770–1834), впоследствии роялист и генерал от инфантерии; Морис-Этьен Жерар (1773–1852), будущий генерал наполеоновской армии; Антуан Морен (1771–1730), кавалерист, позднее бригадир кавалерии, активный участник наполеоновских походов[215]. Секретарь посольства Клод-Эмиль Годен (1768–1836) был штатским человеком, дипломатом и политиком; до появления в Вене он служил во французском посольстве в Константинополе, а после отъезда из Вены – в Бухаресте; Разумовский назвал его «интриганом», однако вряд ли Годен был таковым в большей мере, чем сам Андрей Кириллович[216].

Дипломатическая карьера Бернадота завершилась оглушительным международным скандалом. 13 апреля 1798 года в Вене отмечалась годовщина создания народного ополчения, годом ранее собиравшегося воевать против французской армии, которая, продвигаясь со стороны Италии, оказалась в угрожающей близости к Вене. Именно в этот памятный день в 1798 году Бернадот осуществил дерзкий демарш, вывесив на балконе посольства во дворце Капрара заранее заготовленный французский республиканский триколор. Дворец находился в центре Вены совсем недалеко от императорского дворца Хофбург и от главных улиц и площадей, на которых происходили народные гуляния: Фрайунг, Грабен, Кольмаркт.

О том, что произошло далее, известно из многих источников, исходивших от разных сторон конфликта. Канва событий везде неизменна, варьируются лишь стили описания инцидента и его интерпретации.

По горячим следам Разумовский составил и отправил 15 апреля 1798 года депешу императору Павлу I – огромное послание на 19 (!) страницах[217]. Даже с учетом того, что секретарь, писавший под диктовку Разумовского, оставил в документе широкие поля и отделил обращение к императору («Sire!») и заключительную прощальную формулу большими пробелами, размеры депеши заметно выходят за обычные рамки, а ее стиль далек от дипломатической сдержанности. Эта депеша демонстрирует не только личное отношение Разумовского к описываемым событиям, но и позволяет говорить о его собственном литературном стиле, сочетающем в себе страстность публициста (фактически посол выступает здесь как журналист-репортер) и иронию аристократа XVIII века, взирающего свысока и на республиканские эскапады Бернадота, и на поведение венской толпы (Разумовский пользуется словом populasse, которое допускает разные оттенки перевода, от нейтрального «толпа» до более уничижительного «чернь»). Вместе с тем сквозь строки письма пробивается и острая личная заинтересованность: будучи послом, Разумовский неизбежно должен был примерять ситуацию на себя (в Стокгольме он также столкнулся с проявлениями открытой враждебности, пусть и не достигшими стадии общественных беспорядков). Притом что на словах он осуждает поведение Бернадота, внутренне он отчасти даже любуется им, как любовался бы театральным героем. Интересно также проследить, как от описания событий Разумовский постепенно переходит к политическим обобщениям, стараясь убедить императора действовать так, как ему видится единственно верным, – а в заключение мастерски возвращается к основной теме и завершает сюжет о Бернадоте. Приведем этот текст полностью, поскольку между строк встает своеобразный «автопортрет» Разумовского.

Сир,

событие, которое здесь произошло, может повлечь за собой важные последствия, и потому я спешу дать отчет Вашему Императорскому Величеству с тем самым курьером, которого Вы изволили направить ко мне некоторое время тому назад.

Позавчера около семи часов вечера незадолго до заката на балконе дома, в котором живет Бернадот, появилось трехцветное знамя. Первые прохожие, обнаружившие его, возроптали против такого новшества; по мере того, как толпа увеличивалась, возрастал и ропот. Некоторые называли это «деревом свободы», и все громким криком требовали, чтобы знамя убрали, и поносили французские власти. Вслед за этим первым порывом в окна было брошено несколько камней. Рассказывают, что Бернадот показался в дверях дома с саблей в руке. Толпа росла с каждым мгновением; полиция и военная комендатура были поставлены в известность и наблюдали за площадью в случае необходимости подавления беспорядков. Прежде всего, не дожидаясь прибытия войск, комиссар полиции и полковник генерального штаба, заблокировав дверь дома, поднялись к Бернадоту и, приводя живейшие доводы, заклинали его, призывая убрать знамя, гарантируя ему, что такая уступка рассеет толпу и положит конец столь прискорбному зрелищу. Он же ответил лишь бранью и с непреклонным упорством заявил, что «Республика не нуждается в опекунах», громко требуя возмещения ущерба и угрожая возмездием своего правительства. Он написал прямо на месте соответствующую записку к барону Тугуту. Волнение черни нарастало, почти все окна в доме были разбиты; увидев же, что знамя осталось непоколебимым, они нашли мальчишку, который подобрался к нему со стороны балкона и снял его; знамя с триумфом отнесли на соседнюю площадь Фрайунг, где его сожгли дотла. Враждебность, однако, достигла такого накала, что дело этим закончиться не могло. Посла не желали больше терпеть. Двери дома взломали, толпа проникла в его апартаменты, и несомненно должна было случиться резня, особенно ввиду того, что Бернадот в своей необузданной экстравагантности вооружил всех своих людей и возглавил их, и два выстрела из пистолетов уже были сделаны, но тут вовремя подоспел охранник, сумевший остановить людей внизу лестницы и вытеснить их на улицу; к счастью, толпа забавлялась битьем окон, выходивших во двор, и вытаскиванием наружу экипажей посла. Войска прибывали со всех сторон, кавалерия и пехота окружили квартал, и примерно к часу после полуночи спокойствие было восстанвлено. Подразделения остались на своих постах на всю ночь, они находились там и вчера, и, вероятно, лишь сегодня были выведены. Во время этих событий Бернадот отослал еще две ноты в Государственную Канцелярию, требуя немедленно выдать ему паспорт для выезда. Барон Тугут отвечал ему сообразно с обстоятельствами, выразив свои сожаления по поводу случившегося и сообщив о том, что Его Величество принимает меры к тому, чтобы положить конец беспорядкам. На следующий день в десять часов утра посол возымел дерзкую неосторожность отправить пешком своего секретаря, разодетого по-республикански и несущего в руке письмо, адресованное непосредственно Императору. Хотя были приняты меры предосторожности и его сопровождал военный эскорт, чернь впала в ярость, и он не смог избежать нескольких ударов, и лишь с трудом сумел укрыться в караульном помещении дворца.

Император послал туда генерала Салиса, чтобы забрать письмо на месте. Оно содержало экстравагантные жалобы на все случившееся и на барона Тугута, который ответил лишь на третье из его посланий, и столь недопустимое поведение вынудило его обратиться к самому императору, дабы получить паспорт и как можно скорее удалиться. Его Величество любезно соизволил ответить через одного из министров своего кабинета, графа Коллоредо, попросив его выразить свои сожаления и указав на тяжелые последствия, которые может повлечь за собою решение о поспешном отбытии. Этот шаг оказался безрезультатным, и паспорт истребовали вторично. Таковой был ему отослан вчера вечером; он был подписан Его Величеством, как обычно, и скреплен подписью не барона Тугута, как сему полагалось, а графа Коллоредо. Паспорт был передан барону Дегельману, который отвечал за все сношения с Бернадотом после его приезда. Последний вознамерился забрать с собой всех лиц, находившихся в посольстве, и даже всех тех, кто состояли у него на службе.

Вчера в полдень было расклеено уведомление от имени полиции, экземпляр которого я здесь прилагаю.

Поведав Вашему Величеству об этом столь же неожиданном, сколь и досадном событии, я смею добавить, Сир, что Бернадот никоим образом не известил кого-либо о своем намерении вывесить триколор. Если бы он прибег к такой предосторожности, его бы попытались отговорить или приняли бы меры к тому, чтобы предотвратить всякие беспорядки. Совершенно очевидно, что во всем виноват только он. Говорят, что на знамени была начертана по-немецки некая революционная надпись; не знаю, слухи это или правда. Несомненно, однако, что сей необузданный посланник с самого начала пребывания здесь плетет интриги, и особенно с участием рассеянных в этой столице поляков. В своем буйстве он дошел до того, что обещал восстановить независимость Польши и пойти войной на Россию. Нет никаких сомнений о том, что в случае со знаменем он действовал лишь по приказу Директории, и вполне вероятно, что целью последней было спровоцировать венский двор на ответные действия.

Сокровенное желание здешнего кабинета восстановить коалицию, к сожалению, выдохлось, и теперь французы запросто смогут воспрепятствовать заключению союза, который может оказаться для них роковым, если он окажется искренним. Для их правительства война абсолютно необходима. В то, что их гигантские приготовления направлены против Англии, никто не верит. Им требуются более практические дела, чтобы дать работу своей армии, своим властям и своему правительству, и найти способ поддерживать смуту, сеять рознь и подавлять сопротивление всех тех, кто способен противостоять катастрофическим последствиям революции. Несомненно, они поставили на карту всё. Либо они потерпят поражение от объединенных сил, либо эти силы будут сокрушены революцией. Такова безвыходная дилемма. Дабы в этом убедиться, стоит лишь взглянуть на прошлое и увидеть своими глазами ежедневное продвижение этой чудовищной гидры, собранной из самых грязных отбросов, бесконечно изливающей свой яд на всё новые страны и умножающей свое стихийное могущество, ниспровергая принципы морали, религии и общественного порядка. Эта дилемма, сказал бы я, не может быть оспорена ничем, кроме злой воли или предельно слепого эгоизма, недальновидные иллюзии которого не рассеются, пока уже не останется времени, чтобы сопротивляться этим опасностям. С подобной точки зрения, Сир, я и рассматриваю Германию. Этот центр Европы готов рухнуть в бездну из-за отсутствия согласия и нехватки должной энергии у главных его членов, призванных привести в движение все тело. Они ощущают такую необходимость, по крайней мере, я в этом убежден, но недоверие слишком глубоко, чтобы достичь откровенности, необходимой для сближения. Дабы устранить его, необходимо вмешательство Вашего Императорского Величества. Нужно вникнуть в намерения тех и других. Суд, представленный в Вашем лице, будет служить не только гарантом их обязательств, но и обеспечивать их верность в выполнении таковых, а те, кто манкируют ими, утратят право на Ваше благоволение. Оно слишком драгоценно, Сир, чтобы даже подобный намек не стал самым надежным средством скрепить союз, который будет способен спасти Европу! Она будет обязана всем Вашему Императорскому Величеству, и эта слава полностью достойна Вашей великой души.

Курьер графа Дитрихштейна прибыл в самый день беспорядков. Барона Тугута я видел лишь мельком. У него не было времени обсуждать события, и он ограничился тем, что дал мне прочитать письмо Вашего Императорского Величества к Римскому Императору и заверил, что Его Величество осведомлен о содержащемся в нем выражении благоволения, дружбы и преданности. Он предлагает неустанно работать над посылкою войск в согласии с подробностями, которые Ваше Императорское Величество соблаговолили ему сообщить.

Последние новости из Раштатта указывают на то, что депутация очень склонна присоединиться ко второму основному требованию французов – секуляризации, и курфюрст Майнца, несомненно, соблазненный их обещанием, является одним из сторонников этой погибельной уступки[218]. Эренбрайтштайн окружен, и нет никаких сомнений в том, что они попытаются взять его[219].

Прежде чем завершить эту скромную реляцию, добавлю, что Бернадот отправился в путь сегодня в час пополудни. Говорят, его пытались убедить уехать ночью, но он сел в карету, надев, как и вся его свита, трехцветный плюмаж, и все сопровождавшие его люди имели на себе бросавшиеся в глаза национальные кокарды, притом что, находясь здесь, они носили их так, чтобы те были едва заметны под лентами на шляпе. Его поезд состоял из всадника и трех карет. В эскорте было 25 кавалеристов, которые сопроводили их до первой почтовой станции, дабы оградить от каких-либо оскорблений. Улицы были заполнены толпой, но никакого волнения не наблюдалось. Скажу по этому поводу, что в тот вечер, когда начались столкновения, в народе не было ни малейших признаков возбуждения. В том же доме на третьем этаже проживает мадам Тышкевич, сестра князя Понятовского, и в ее квартире лишь по случайности оказалось выбито одно окно, а когда были захвачены кареты Бернадота и среди них обнаружилась карета этой дамы, толпа переместила ее ради безопасности в соседний двор. Паспорт Бернадота выдан не для поездки в Париж, он потребовал его для предъявления в Германии. Неизвестно, какова его цель.

Остаюсь с глубоким почтением,

Сир,

Вашего Императорского Величества

верноподданнейший

г[раф] А. Разумовский.

Немецкий филолог и композитор Август Герман Хорикс, симпатизировавший революции, опубликовал отчет обо всем, что случилось 13 апреля 1798 года у французского посольства. Хорикс также не был очевидцем событий (он в это время находился в Зальцбурге), но встретился с Бернадотом вскоре после венского инцидента и, несомненно, получил сведения из первых рук. Иначе трудно понять, как в руках журналиста, находившегося вдалеке от эпицентра событий, оказались тексты французских дипломатических депеш, которые он цитирует в своей брошюре дословно. Хорикс между прочим писал, что камни, которые толпа бросала в окна дворца Капрара, организованно подвозились с берега Дуная, – такое не могло произойти совершенно внезапно, ведь река находилась довольно далеко от места конфликта, и кто-то должен был оплатить подводы, лошадей, возниц и грузчиков, заручившись притом невмешательством венской полиции. Упоминал Хорикс и о том, что в толпе, осаждавшей посольство, были замечены слуги в ливреях русского и английского дипломатических ведомств. Более того, некоторые сторонники Бернадота утверждали, будто в эскалации инцидента с флагом были виноваты послы Англии и России, которые подстрекали толпу к бунту. В этой связи называли также имена князей Шварценберга, Лобковица и графа фон Туна. Кто именно из князей Шванценберг подразумевался, не совсем ясно, но, вероятно, Карл Филипп (1771–1820), будущий австрийский фельдмаршал и дипломат, хотя не исключено, что в событиях был заинтересован и его старший брат Йозеф (1769–1733), один из меценатов Гайдна и молодого Бетховена.

Очевидцы единодушны в одном: Бернадот, державшийся с гасконской задиристостью, едва избежал гибели от рук толпы. Дипломатические отношения между Австрией и Францией после этого инцидента оказались разорваны. Лица, проявлявшие симпатию к Бернадоту, были взяты полицией на заметку, а некоторые подвергнуты преследованиям: например, на квартире Гуммеля был произведен обыск, у него изъяли ноты, изданные во Франции и якобы нелегально ввезенные в Австрию, а также главную «улику» – альбом, в котором Бернадот, посетивший Гуммеля, оставил памятную запись. Гуммелю было приказано в течение двенадцати часов покинуть Вену[220]. На помощь ему срочно пришел «папа Гайдн», снабдивший его рекомендательным письмом в Эйзенштадт к князю Николаю Эстергази, который приютил опального музыканта в своей капелле.

Семья Лихновских была слишком знатной, чтобы подобные действия производились в отношении князя Карла или графа Морица. Возможно, покровительство князя и других венских высокопоставленных меценатов спасло и Бетховена, у которого, скорее всего, также имелись «крамольные» французские ноты, ввезенные Крейцером в Австрию в дипломатическом багаже.

Вся эта история показывает, насколько глубоким оказалось политическое размежевание в определенных кругах венской знати. Большая часть меценатов Бетховена (Лобковиц, Шварценберг, Разумовский) были ярыми противниками примирения с революционной Францией и настаивали на войне до победного конца. Князь Лихновский и его брат Мориц, вероятно, придерживались другого мнения, о котором после 1793 года (наступления во Франции террора и казни короля и королевы) публично говорить стало опасно. Еще опаснее было выражать симпатии к идеям, исходившим из Франции, после казни венских якобинцев в январе 1795 года. Тем не менее Лихновские не побоялись водить знакомство с Бернадотом.

Музыка тоже считалась частью политики. Показательно, что сочиненную 1797 году программную симфонию Павла Враницкого «На заключение мира с Французской республикой», поставленную в программу рождественского благотворительного концерта Общества помощи вдовам и сиротам музыкантов, запретил исполнять публично сам император Франц, и лишь в 1800 году она все-таки прозвучала в закрытом придворном концерте по желанию императрицы Марии Терезы. По мнению Джона Райса, запрет императора мог объясняться как словесной программой симфонии (первая ее часть называлась «Революция», а находившийся в середине цикла траурный марш – «Судьба и смерть короля Людовика XVI»), так и унизительными для Австрии условиями Кампо-Формийского мира[221].

Обычно Бетховена – простолюдина и демократа – противопоставляют окружавшим его аристократам. На самом деле картина, как мы видим, была намного сложнее. Революционное по духу и авангардное по музыкальному языку искусство Бетховена находило отклик прежде всего в сугубо аристократической аудитории, в том числе у тех меценатов, которые не питали никаких симпатий к революционным идеям и лично участвовали в войнах против Наполеона (князья Карл Шварценберг, Лобковиц и Кинский, принц Луи Фердинанд Прусский). Разумовский, для которого полем битвы была дипломатия, был их союзником и относился к Наполеону и его окружению с презрительной иронией высокомерного вельможи. При этом не известно ни одного случая каких-либо трений между Бетховеном и Разумовским на почве оскорбленного самолюбия композитора. Дипломатическое искусство Андрея Кирилловича позволяло ему вести себя со вспыльчивым гением так, чтобы тот не имел поводов для недовольства. Эмоциональная и этикетная дистанция оказалась, по всей видимости, спасительным средством для сохранения взаимного уважения.

Общение Бетховена с Разумовским, начавшееся предположительно в 1794 или 1795 году, было прервано в конце 1799 года, когда император Павел I, недовольный крайне неудачными действиями русских войск в Италии и Швейцарии и двуличным поведением австрийских союзников, возложил вину за все эти провалы на Разумовского и приказал ему сдать дела новому послу в Вене, Степану Алексеевичу Колычёву. Правда, настроение Павла резко менялось: уже назначив послом в Вене Колычёва, император вдруг передумал отзывать Разумовского, за которого заступились император Франц и канцлер Тугут. На некоторое время в русском посольстве воцарилось двоевластие: Разумовский категорически не хотел покидать свое место и считал Колычёва всего лишь «помощником». После подробной депеши Колычёва с жалобами на поведение Разумовского и с обвинениями его в слишком большой близости с австрийским двором судьба Андрея Кирилловича была решена. Разгневанный император приказал ему срочно вернуться в Россию, причем не в одну из столиц, а в украинское семейное имение, Батурин, где жил его старый отец. Фактически это была опала и ссылка, ради приличий именовавшаяся «отпуском» и подслащенная присвоением Разумовскому почетного ордена Андрея Первозванного.

Разумовский оттягивал дату отъезда, насколько мог, ссылаясь на плохое самочувствие, но 12 декабря все-таки подчинился царскому приказу. Елизавета Осиповна осталась в Вене, поскольку ее родители были очень больны (графиня Тун скончалась 9 мая 1800 года, граф Тун – 24 августа). В Батурине Андрей Кириллович находился до начала 1801 года: Павел I внезапно решил амнистировать всех опальных служащих, так что Разумовскому было дозволено вернуться в Москву, а затем и в Петербург. Но это не могло внушить ему никаких радостных надежд, поскольку в обществе царили страх и уныние, отношения России и Австрии казались безнадежно испорченными, а император Павел вдруг проникся симпатиями к Наполеону и начал строить планы совместного с ним передела мира.

Убийство Павла I его приближенными в ночь на 11 марта 1801 года разрубило сразу множество запутанных узлов. Несмотря на всю неприглядность этого деяния, русское общество было охвачено эйфорией: смерть Павла была воспринята как освобождение от мрачного и мелочного деспотизма. Император Александр I восстановил союзнические отношения с Австрией и вернул Разумовского на должность посла в Вене. Правда, Андрей Кириллович смог добраться до любимого города лишь в конце сентября 1801 года, уже после коронации нового императора, на которой он присутствовал.

Казалось бы, во время отсутствия Разумовского в Вене посещения Бетховеном его дома должны были временно прерваться, но это было не так: композитор продолжал навещать Елизавету Осиповну и ее мать графиню Тун. Старой графине Бетховен посвятил свое Трио ор. 11 для фортепиано, кларнета и виолончели, сочиненное и изданное в 1798 году, – несомненно, оно неоднократно исполнялось на музыкальных собраниях в семьях Лихновских и Разумовских, в том числе и после вынужденного отъезда Андрея Кирилловича из Вены. С новым послом, Колычёвым, у Бетховена никаких отношений не было – тому, похоже, было вообще не до музыки, и он чувствовал себя в Вене крайне неуютно.

В книге М. А. Разумовской упоминается о регулярной переписке между Елизаветой Осиповной и Андреем Кирилловичем, сохранившейся в венском семейном архиве. К огромному сожалению, эта обширная переписка (около 230 писем за 1800–1801 годы) не опубликована; автор книги приводит в самых общих словах лишь краткий пересказ основных тем и событий, освещенных в письмах. Однако один важный фрагмент цитируется дословно; он содержится в письме Елизаветы Осиповны от 26 апреля 1800 года: «У нас здесь появился замечательный валторнист по имени Пунто, он играет как ангел <…>. Она (графиня фон Тун. – Л. К.) выразила желание его послушать, и он вместе с Бетховеном сыграл чудесную сонату, сочиненную последним. Они расположились для игры в соседней комнате. Я боялась, что это будет слишком шумно и утомительно для нее. Оказалось совсем наоборот – игра доставила ей величайшее удовольствие»[222].

Это камерное выступление состоялось меньше чем за месяц до смерти графини фон Тун, относившейся к Бетховену даже не как мать, а как любящая бабушка. Соната ор. 17 действительно была совсем свежей, Бетховен только что ее завершил; публичная премьера сочинения с огромным успехом прошла в Вене 18 апреля. Под итальянским псевдонимом Джованни Пунто выступал музыкант чешского происхождения Иван Штих (1746–1803), судьба которого была необычайной: беглый крепостной графа Иоганна Йозефа фон Туна (мужа графини Вильгельмины), он добрался до Италии, усовершенствовался там в мастерстве и триумфально объездил с гастролями всю Европу. В 1800 году он пользовался гораздо большей известностью, чем Бетховен, и, конечно, семья фон Тун больше не угрожала ему расправой за давний побег, тем более что император Иосиф II повсеместно отменил крепостное право. Возможно, Елизавета Разумовская даже не знала, что Пунто и Штих – одно и то же лицо.

Содержать открытый дом и действующий салон графиня Разумовская в этот тяжелый период не могла: утраты близких родственников и траур по ним, опала мужа, постоянная нехватка средств и слабое здоровье заставляли ее вести тихий образ жизни в небольшом загородном доме («даче») в предместье Ландштрассе; дворец там еще не был построен. Еще большим анахоретом жил Андрей Кириллович в Батурине, где он не общался почти ни с кем, кроме отца и немногих домочадцев. Помимо естественного в его положении безрадостного настроения, причиной замкнутости графа было понимание, что его официальная переписка перлюстрируется, а за ним самим ведется наблюдение. Лишь в письмах, переданных с оказией, можно было изъясняться откровенно.

После гибели Павла I у Разумовского появился шанс вернуться к активной деятельности. Для этого нужно было найти подходы к молодому императору Александру, что для Разумовского, человека совсем другого возраста и воспитания, было совсем не просто. Александр решил сделать министром иностранных дел одного из своих ближайших друзей, князя Адама Чарторыйского, что для Разумовского оказалось большим сюрпризом. Ведь он помнил юного князя в роли фактического заложника: после польского восстания 1794 года Екатерина II согласилась простить семью Чарторыйских лишь при условии, что оба сына переедут в Петербург и поступят на русскую службу. Чарторыйский вспоминал, как Разумовский, узнав о его новом статусе, спросил у него «полушутливым-полупрезрительным тоном: “Так это вы руководите нами?” – “По-видимому”, – ответил я»[223]. После некоторого периода недоразумений между этими двумя незаурядными людьми установилось уважительное взаимопонимание, и их переписка приобрела не только официальный, но и личный характер. Но отношения Разумовского с императором Александром никогда не были простыми. Возвращение графа на должность посла России в Вене было актом прагматической политики, а не человеческих симпатий. Впрочем, и эта манифестация великодушия монарха стоила благодарности.

Сражения трех империй

По-видимому, именно Разумовский подал Бетховену идею посвятить Александру I три скрипичные сонаты ор. 30, созданные в 1801–1802 годах (о них будет подробнее рассказано в главе «Бетховен и русская императорская чета»). Как ни странно, этот символический жест нисколько не противоречил восхищению, которое Бетховен питал в те годы по отношению к Наполеону Бонапарту – первому консулу Французской республики. Здесь Бетховен резко расходился во взглядах с рьяными антибонапартистами из числа своих меценатов, прежде всего с Разумовским и Лобковицем.

Известно, что Третья симфония (впоследствии названная автором Героической), завершенная весной 1804 года, должна была быть посвящена Наполеону. Провозглашение 18 мая Наполеона «императором Французской республики» вызвало гнев Бетховена, колоритно описанный его учеником Рисом, однако не заставило его окончательно расстаться с идеей связать имя Бонапарта с Третьей симфонией, пусть не в тексте посвящения, а лишь в виде названия (название не требовало обязательного официального разрешения). О серьезности намерений композитора свидетельствует и сохранившийся титульный лист, датированный августом 1804 года, и письмо Бетховена от 26 августа того же года к издателю Гертелю, где прямо говорится: «Симфония, собственно, имеет наименование “Бонапарт” <…>»[224]. Князь Лобковиц фактически выкупил посвящение себе и, вероятно, убедил Бетховена снять название «Бонапарт», которое могло не только шокировать публику, но и привести к запрету на публичное исполнение произведения, как это ранее случилось с симфонией Павла Враницкого. Приватная премьера Третьей симфонии состоялась 9 июня 1804 года во дворце Лобковица силами его капеллы. За этим исполнением последовали и другие, столь же закрытые, и очень вероятно, что на некоторых концертах присутствовали и граф Разумовский, и князь Лихновский. На публичной премьере в театре Ан дер Вин 7 апреля 1805 года симфония исполнялась без программного названия; она была обозначена просто как «Большая симфония».

Лихновский, как уже упоминалось, в течение ряда лет вынашивал идею посетить Париж, взяв с собою Бетховена, и тот всерьез готовился к поездке, которая неоднократно откладывалась по разным причинам. Фердинанд Рис писал 6 августа 1803 года в Бонн Николаусу Зимроку, что Бетховен через год или полтора года уедет в Париж[225]. В июле 1804 года Бетховен предполагал, что зимой он покинет Вену (Париж не упоминался, однако подразумевался)[226]. В декабре 1804 года, то есть уже после коронации Наполеона, графиня Шарлотта Брунсвик писала брату Францу, что Бетховен вместе с Лихновским намерен отбыть в Париж будущей весной, то есть в марте – апреле 1805 года[227]. Собственных средств для такой поездки у Бетховена не было, а князь, вероятно, также испытывал финансовые трудности или выжидал наиболее удобного момента. Помимо прочего, Бетховен был связан контрактом с театром Ан дер Вин, а работа над оперой «Леонора, или Супружеская любовь» (в окончательной версии – «Фиделио») продвигалась медленно; партитура была завершена лишь летом 1805 года; премьера первоначально была назначена на 15 октября, но отложена, а потом мечтать о поездке в Париж стало поздно: 13 ноября французы заняли Вену.

Некоторые крупные произведения Бетховена начала 1800-х годов могли быть связаны с его планами «покорения Парижа». Помимо Героической симфонии, это скрипичная Соната ор. 47, посвященная Крейцеру (предполагалось даже двойное посвящение ведущим парижским виртуозам, пианисту Луи Адаму и скрипачу Крейцеру)[228], и опера «Фиделио», в основу которой была положена французская пьеса Жана-Николя Буйи.

Похоже, что окончательный перелом в отношении Бетховена к Наполеону произошел не в 1804 году, как это традиционно принято считать, а мрачной осенью 1805 года, когда 13 ноября Вену оккупировали французские войска, и через несколько дней Наполеон обосновался в Шёнбруннском дворце. Император Франц с семьей и двором, большая часть венской аристократии и представители дипломатического корпуса покинули столицу, пережидая трудные времена в Венгрии и других землях, не затронутых войной. Из покровителей Бетховена в Вене остался лишь князь Лихновский, который стал свидетелем сокрушительного провала оперы «Фиделио», впервые прозвучавшей в театре Ан дер Вин 20 ноября 1805 года. В доме Лихновского примерно месяц спустя состоялось совещание, решившее судьбу бетховенской оперы: в результате мучительных многочасовых уговоров Бетховен сдался на мольбы княгини Марии Кристианы и согласился сократить и переработать свое детище, чтобы вернуть «Фиделио» на сцену[229].

Самый катастрофический в жизни Бетховена провал сопровождался тяжелыми переживаниями, связанными не только с французской оккупацией Вены, но и с последующим поражением Австрии, России и Пруссии в битве при Аустерлице (2 декабря 1805 года). Вена и ее окрестности были полны пленных и раненых, между тем светская и культурная жизнь в ноябре и декабре 1805 года продолжалась как ни в чем не бывало: театры работали, в Шёнбрунне под руководством Луиджи Керубини проходили камерные концерты для Наполеона и его свиты. В предрождественские дни, 22 и 23 декабря, в придворном Бургтеатре состоялись два традиционных благотворительных концерта-академии Общества помощи вдовам и сиротам музыкантов (Tonkünstler-Sozietät); оркестром из 200 человек дирижировал Керубини. Имя Бетховена не фигурировало нигде, хотя обычно его приглашали лично участвовать в подобных концертах, в чем он никогда не отказывал. Керубини был с ним знаком и даже присутствовал на премьере его оперы, отозвавшись о ней довольно иронически. Полнейшее игнорирование Бетховена французскими оккупационными властями и даже глубоко почитаемым им Керубини должно было сильно ранить самолюбие композитора. Конечно, он и сам не прилагал никаких усилий к тому, чтобы оказаться представленным кумиру его прошлых лет, Наполеону, который из героя-освободителя превратился не просто в коронованного монарха, но и в прямого врага. Оставаться в этих условиях бонапартистом было бы этически неприемлемо. Возможно, Бетховен даже мысленно поблагодарил князя Лобковица, убедившего его отказаться от упоминания имени Наполеона в связи с Третьей симфонией.

Война союзников (Австрии, Пруссии и России) против Франции была излюбленной идеей Разумовского, неустанно трудившегося над заключением необходимых договоров и глубоко убежденного в возможности совместной победы над Наполеоном. Позорная сдача в плен армии генерала Карла Мака при Ульме, взятие французами Вены без боя и разгром союзных войск при Аустерлице стали для Разумовского личной трагедией, усугубленной к тому же неуклонно слабеющим здоровьем жены. Вплоть до самого конца октября 1805 года он оставался в Вене, откуда вел интенсивную переписку, но ввиду неизбежности сдачи города французам был вынужден по приказу императора Франца эвакуироваться в начале ноября в Брюн (Брно), а накануне Аустерлицкого сражения – в моравский Ольмюц (Оломоуц) и затем в Тешен, в Силезию.

После заключения перемирия с французами чета Разумовских перебралась в Тропау (Опаву) – рядом с этим силезским городом находился замок князя Лихновского (сам Лихновский остался, напомним, в Вене). Только к январю 1806 года Разумовский смог вернуться в Вену, где сразу же занялся делами многочисленных русских пленных и раненых, оказавшихся в бедственном положении в чужой стране[230]. Между тем на руках у него была безнадежно больная жена; несколько месяцев, проведенных Елизаветой Осиповной в Италии осенью 1804 года, в какой-то мере улучшили состояние ее здоровья, но страшные потрясения военного времени свели на нет надежды на выздоровление. Она скончалась в Вене 23 декабря 1806 года. Смерть жены, ставшей ему близким и незаменимым другом, погрузила Разумовского в глубокую скорбь.

Все это время, с катастрофического ноября 1805 года до мрачной осени 1806 года, над головой Разумовского неуклонно сгущались тучи. Его деятельностью многие в России были недовольны. Императора Александра сумели убедить в том, что посол в Вене плохо справляется со своими обязанностями. Роскошный образ жизни Разумовского и его близость к венской аристократии и императорскому двору заставляли говорить о том, что он защищает в большей мере австрийские и свои личные интересы, нежели проводит политику, необходимую России. Вопрос о замене Разумовского другим дипломатом вновь встал на повестку дня. В Петербурге произошли важные перемены: вместо князя Чарторыйского, с которым Разумовский сумел сработаться, российское Министерство иностранных дел в июне 1806 года возглавил барон Андрей Яковлевич Будберг, относившийся к Разумовскому с неприязнью.

9 июля 1806 года император Александр назначил послом России в Вене князя Александра Борисовича Куракина (1752–1818), дипломата того же поколения, той же школы и даже сходной с Разумовским судьбы. Куракин также был другом великого князя Павла Петровича, учился за границей, затем на некоторое время был сослан в свое сельское имение, но после смерти Екатерины II вновь возвысился и стал одним из влиятельнейших вельмож при дворе сначала Павла, а затем и Александра. Прозванный «бриллиантовым князем» за любовь к драгоценностям, Куракин отличался при этом здравомыслием и гибким умом. Он дружил с императрицей Марией Фёдоровной и был в очень хороших отношениях с императором Александром (Разумовский похвастаться этим не мог), так что его кандидатура на пост русского посла в Вене в тот момент выглядела наиболее подходящей. Куракину, однако, удалось добраться до Вены лишь к лету 1807 года, поскольку император медлил с приказом о его отправке в Австрию.

Князю Куракину было поручено решить крайне деликатный вопрос, который можно было доверить лишь человеку, близкому к русской императорской семье (Разумовский таковым заведомо не был). Речь шла о возможном династическом браке на высшем уровне. Политический и военный союз Австрии и России стал бы еще прочнее, если бы был скреплен кровными узами. Еще в 1788 году будущий император Франц (тогда еще эрцгерцог) женился на принцессе Елизавете Вюртембергской – родной сестре великой княгини Марии Фёдоровны, супруги будущего императора Павла I. Но юная Елизавета скончалась в 1790 году родами, не успев стать императрицей. Столь же печально закончился брак эрцгерцога Иосифа, палатина Венгрии, заключенный в 1799 году с великой княжной Александрой Павловной: в 1801 она умерла от послеродовой горячки. А 13 апреля 1807 года от последствий родов умерла вторая жена императора Франца, императрица Мария Тереза Бурбон-Неаполитанская, и, хотя он горько оплакивал свою утрату, в высших сферах говорили о его скором новом браке. У вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны возникла мысль о возможном союзе императора с великой княжной Екатериной Павловной, любимой сестрой Александра. Как явствует из писем Куракина к императрице Марии Фёдоровне, этого брака желали прежде всего обе дамы, мать и дочь, а император Александр относился к нему скептически: он хорошо представлял себе императора Франца по совместным действиям под Аустерлицем и вряд ли считал, что это самый подходящий супруг для его умной, волевой, красивой и темпераментной сестры[231]. Екатерина Павловна и сама не питала симпатии к Францу I, но великую княгиню прельщала возможность стать императрицей Австрии и королевой Венгрии и Чехии. Однако Куракин, прибыв в августе 1807 года в Вену и пообщавшись с императором Францем, пришел к выводу, что такой брак заведомо не принесет Екатерине Павловне счастья: жених был на двадцать лет старше нее, у него было восемь детей, и при всей своей добродетельности Франц был как человек на редкость скучен[232]. Так что смысл тайной миссии князя Куракина вскоре изменился, и возник другой матримониальный проект. После того, как Франц выбрал очередной супругой свою кузину, принцессу Марию Людовику Моденскую, рассматривалась возможность бракосочетания Екатерины Павловны с одним из братьев императора, предпочтительно с эрцгерцогом Иоганном. Однако и эти переговоры не увенчались успехом. Закончив свою миссию, Куракин покинул Вену, и на его место 19 октября 1808 года был назначен Иван Осипович Анстедт, который также пробыл в должности посла не очень долго, всего два года.

Отношения с Разумовским у Куракина не сложились, причем вину за это князь возлагал всецело на Андрея Кирилловича, демонстративно отвергавшего все приглашения на обеды и рауты у своего преемника[233]. Хотя император Александр собирался отправить Разумовского послом в Англию, тот решительно отказался от назначения, выговорив себе право остаться в Вене в качестве частного лица. К тому времени дворец Разумовского в районе Ландштрассе был уже построен, и его помещения наполнялись великолепным убранством и коллекциями картин и скульптур.

Все описанные военные, политические и дипломатические конфликты накладывали неизбежный отпечаток на атмосферу венских салонов, которая уже не могла сохранять относительно безмятежный и при этом вольнодумный дух середины 1790-х годов.

Если говорить о салоне графа Разумовского, то он имел два разных направления, почти не пересекавшихся друг с другом: политическое и художественно-музыкальное. В политическом отношении это был своеобразный клуб рьяных врагов Наполеона и сторонников коалиции России, Австрии и Пруссии.

Бетховен, естественно, присутствовал в салоне Разумовского только в связи с музыкальными интересами Андрея Кирилловича, удовлетворять которые посол мог в эти трудные годы лишь урывками и далеко не всегда в своих собственных стенах. Интенсивная дипломатическая деятельность Разумовского в течение многих месяцев военного 1805 года и постоянно ухудшавшееся состояние здоровья Елизаветы Осиповны не позволяли ему вволю предаваться музицированию. Мучительно растянутая во времени отставка с должности посла и медленное угасание жены доставили Разумовскому много тягостных переживаний. В то же время к 1807 году он оказался свободен от службы и мог, выдержав положенный срок траура, вернуться к привычному светскому образу жизни.

Для Бетховена период 1805–1806 годов также оказался наполнен тяжелыми потрясениями. При первом публичном исполнении в апреле 1805 года фактически провалилась Третья симфония, затем случилась двойная катастрофа с оперой «Фиделио» – провал премьеры в ноябре 1805 года и скандал в дирекции в апреле 1806 года, после которого Бетховен снял оперу с репертуара. Эти болезненные удары по самолюбию сопровождались резким падением доходов и кризисом во взаимоотношениях Бетховена с самыми близкими ему людьми. Его возлюбленная, графиня Жозефина Дейм, очевидно, приняла решение отдалиться от него, хотя и медлила с окончательным разрывом. Брат и помощник в делах, Карл Антон Каспар, женился весной 1806 года на Иоганне Рейс, малообразованной дочери обойщика, которую Бетховен категорически не хотел видеть свой родственницей. Этот брак надолго поссорил братьев; их примирение состоялось лишь в 1813 году, когда выяснилось, что Карл болен чахоткой.

В крайне сумрачном состоянии духа Бетховен отправился осенью 1806 года в замок князя Лихновского в Градеце близ Опавы (Троппау), где в октябре между ними произошла печально знаменитая ссора, положившая конец давней дружбе. Мне уже доводилось подробно писать о вероятных глубинных причинах этой ссоры, не сводимой к демонстративному противостоянию «феодала» Лихновского и «демократа» Бетховена[234]. Ведь поводом для конфликта послужил резкий отказ Бетховена играть перед французскими офицерами, гостившими в княжеском замке. Учитывая, что эти гости оказались там как раз в те дни, когда все немцы оплакивали трагическую гибель принца Луи Фердинанда Прусского в бою против французов и когда Пруссия проиграла войну и Наполеон триумфально вошел в Берлин, нетрудно понять нежелание Бетховена быть любезным с вражескими офицерами. Если Лихновский мог оставаться в этих условиях франкофилом или сохранять политический нейтралитет, то Бетховен все четче осознавал себя немецким патриотом и противником Наполеона.

Символично, что именно в это время в первом издании Третьей симфонии, вышедшем в свет в Вене в конце октября 1806 года, появилось окончательное название: «Героическая симфония, сочиненная в честь памяти великого человека». В отличие от Патетической сонаты, название было напечатано не на французском, а на итальянском языке. Смысл, который композитор вкладывал в это название, остается дискуссионным. Существует мнение, будто «великим человеком», память о котором решил почтить композитор, мог быть Луи Фердинанд Прусский[235]. Однако симфония сочинялась задолго до его гибели, а очень небольшой срок, прошедший с момента смерти принца (13 октября 1806) до выхода из печати симфонии (конец октября), заставляет сомневаться в технической возможности столь оперативной замены титульного листа – это стоило денег, которых у Бетховена не было. Князь Лобковиц, которому симфония была официально посвящена и который был близким другом Луи Фердинанда, а значит, мог бы одобрить «перепосвящение», находился тогда в своих чешских владениях.

В любом случае после 1805 года Бетховен и Разумовский должны были понимать друг друга гораздо лучше, чем прежде. Их сближало не только моральное неприятие Наполеона и ощущение собственной отверженности (у Бетховена после двух провалов его оперы, у Разумовского после отставки), но и пережитые личные потрясения – у каждого свои, но в чем-то очень сходные. К сожалению, нет никаких документов, подтверждающих возрастание в этот период их взаимного интереса. В любом случае о тесной дружбе, как ранее с князем Лихновским, здесь речь идти не могла. Но именно учтивая отстраненность Разумовского делала невозможной и бурные ссоры. А факт их душевного сближения подтверждает самый неподкупный свидетель – музыка.

Квартеты для Разумовского: история и контекст

Андрею Кирилловичу Разумовскому посвящены три струнных квартета Бетховена ор. 59 (№ 7, 8 и 9), которые не имеют особого авторского названия, но в отечественной литературе нередко именуются «Русскими», а в зарубежной – либо «Разумовскими», что в русском переводе звучит грамматически неправильно, либо просто «средними», что указывает на их центральное положение в квартетном творчестве Бетховена, но ничего не говорит об их эстетическом своеобразии. Поэтому обозначение «Русские» квартеты, хотя оно и не аутентично, кажется предпочтительным. Эти произведения связаны не только с личностью Разумовского, но и с Россией, которую он представлял.

После возвращения в Вену в 1801 году граф вплотную занялся устройством своей личной резиденции, в которой, очевидно, решил обосноваться навсегда, вне зависимости от того, как сложится его дальнейшая карьера. Еще в конце 1790-х годов он купил большой участок земли в пригороде Ландштрассе на берегу Дунайского канала, напротив парка Пратер. Там он намеревался разбить ландшафтный парк и построить дворец, не уступающий в роскоши знаменитым дворцам Петербурга. Для осуществления этого амбициозного замысла Разумовскому пришлось выкупить несколько частных домов, стоявших на месте будущего имения. В первую очередь были заложены великолепные сады, среди которых появился небольшой загородный дом (именно в нем обитала во время ссылки Разумовского его жена). Разумовский распорядился также построить собственный деревянный мост через Дунайский канал, чтобы можно было совершать конные прогулки в парк Пратер, не делая большой крюк до другого моста, расположенного у Красной башни.

По справедливому замечанию Марка Феррагуто, долго и тщательно возводившаяся резиденция Разумовского должна была воплощать не только его собственное богатство, но и величие Российской империи. Репрезентация имперского блеска осуществлялась через органическое соединение изящных искусств: садоводства, архитектуры и музыки[236]. Внутри же архитектуры нашли прибежище живопись, скульптура и ювелирное искусство, ибо дворец в итоге оказался наполнен художественными коллекциями и изысканными предметами роскоши.

Образцом идеального природного пространства Разумовскому виделся английский парк, поэтому уже в 1795 году он нанял ландшафтного мастера Конрада Розенталя, согласовав с ним разбивку участка. Нужно отметить, что причину выбора этого стиля следует искать не столько в «англомании» Разумовского, сколько в общих тенденциях того времени. В послепетровской России французский регулярный парк в целом вышел из моды; иногда он разбивался перед фасадом дворца, но далее переходил в английский парк со свободно расположенными деревьями и кустами, извилистыми дорожками, мостиками, гротами и лужайками. Именно такими были парки и сады, которые Разумовский видел и в окрестностях Петербурга, и у своих родственников – в Гостилицах в Санкт-Петербургской губернии, в Москве и под Москвой (дворец Алексея Кирилловича Разумовского на Гороховом поле и его же имение Горенки)[237]. Венские аристократы, владевшие дворцами в черте города, не имели возможности устраивать рядом сады и парки, поскольку Вена сохраняла планировку средневекового города с крепостными стенами и ограниченным внутренним пространством. Их дворцы могли быть архитектурными шедеврами (дворец князя Лобковица, дворец князя Кинского и некоторые другие), но их окружали обычные городские улицы и площади. Сочетание дворца и парка было возможно лишь за пределами крепостных стен (как у Разумовского) или в отдалении от Вены (загородный императорский дворец Шёнбрунн с садами и зверинцем). Однако в России городская усадьба XVIII века обычно подразумевала присутствие природного пространства вокруг нее или хотя бы с заднего фасада.

Сочетание пейзажного английского парка с классицистской архитектурой также было вполне типично для России екатерининского и александровского времени, однако этот классицизм нередко оказывался по-домашнему уютным. Разумовский пригласил для проектирования и возведения своего дворца бельгийского архитектора Луи Монтоньера, который творчески обыграл идею асимметрии участка. Дворец также получился асимметричным, что заметно при взгляде на план, однако издали каждая часть дворца выглядит гармонично вписанной в пейзаж или в городскую архитектуру[238]. Видимо, это было сделано не только из эстетических соображений, но и ради удобства: дворец представлял собой маленький мир, в котором имелось все, что нужно для общественной и частной жизни. На финальном этапе создавались уникальные интерьеры, в которых разместились картины и статуи (целый зал был отдан работам Антонио Кановы), а также богатая библиотека.

Все работы велись под тщательным наблюдением и контролем Андрея Кирилловича.

На известном портрете Разумовского, созданном около 1805 года Иоганном Батистом Лампи, граф представлен сидящим на фоне мощной колонны и видимого за нею парка. Под рукой Разумовского – развернутый план дворца, свисающий с монументального стола, покрытого бархатной скатертью с золотыми кистями. Разумовский расположился в непринужденной, но горделивой позе на ампирном кресле, достойном монарха; он облачен в парадный фрак с орденами, выражение его лица – спокойное и сосредоточенное. Это портрет не только вельможи и опытного дипломата, но и созидателя, упорно и последовательно воплощающего в жизнь свои представления об идеально устроенном пространстве, творцом и центром которого является он сам – доблестный государственный муж, заслуживший право спокойно предаваться на досуге любимым занятиям. Разумовский рассматривал свой венский дворец как собственный шедевр, порождение своего ума и сердца, выражение своего «я».

Примерно в это же время, в 1804–1805 годах, художник Йозеф Виллиброрд Мэлер написал столь же символический программный портрет Бетховена в образе «нового Орфея», одетого по последней моде, но восседающего на фоне романтического пейзажа с античным храмом-ротондой вдалеке и с лирой возле ног (точнее, с лирой-гитарой, модным тогда инструментом, использованным здесь как антураж).

Если поместить два этих портрета рядом, то они образуют своеобразный диптих. Хотя оба изображения создают идеализированный образ модели (на бетховенском портрете он даже несколько театральный), суть схвачена художниками верно. Бетховен действительно претендовал на роль «нового Орфея», способного заклинать фурий и проникать в запредельные миры. Разумовский же после возвращения в Вену осознавал себя не только дипломатом на государственной службе, но и чем-то большим: творцом собственного земного рая или воображаемого Элизиума. Именно в таком пространстве могли естественно пересекаться пути русского вельможи и «нового Орфея» в лице Бетховена.

Музыкальный вкус Разумовского был взыскательным: он предпочитал иметь дело с гениями и шедеврами, и его нисколько не смущала сложность и новизна бетховенских произведений. Будучи скрипачом, Разумовский особенно тонко разбирался в камерной музыке и сам любил играть в составе струнного квартета. Обычно он брал на себя партию второй скрипки, поэтому со стороны Бетховена логичнее всего было преподнести Разумовскому струнные квартеты, которые в то время обычно создавались группами по шесть или по три в одном опусе.

Конкретные обстоятельства заказа на квартеты ор. 59 нам неизвестны. От кого исходила инициатива? Имелись ли какие-то письменные обязательства со стороны заказчика и композитора? Когда был выплачен гонорар и в каком размере? Увы, сведения об этом не сохранились.

Предварительные разговоры о новых квартетах велись в переписке Бетховена и его брата Карла Каспара с издательством Гертеля еще в октябре 1804 года, но тогда оставалось неясным и количество квартетов (два или три), и дата их возможного завершения[239]. В 1805 году замысел, очевидно, приобрел более ясные очертания, однако непосредственная работа над квартетами велась уже в 1806 году – причины такой задержки понятны, если учесть описанный выше военно-политический контекст и занятость Бетховена переделкой оперы «Фиделио». Согласно помете Бетховена на первой странице автографа, беловая запись Квартета № 7 была начата 26 мая 1806 года, а закончена, как свидетельствует его письмо к Гертелю, в начале июля. По-видимому, вскоре после этого был полностью завершен и Квартет № 8. Квартет № 9 сочинялся осенью 1806 года.

Весь триптих был впервые исполнен в Вене в январе 1807 года, а издан ровно год спустя, в январе 1808-го, как этого требовали обычные условия договоров авторов с меценатами.

До этого Бетховен создал цикл из шести квартетов ор. 18, которые князь Лобковиц заказал ему в 1799 году, очевидно не без мысли устроить своеобразное творческое состязание между учителем и учеником, Гайдном и Бетховеном. Поскольку Гайдн в тот период был занят другими крупными сочинениями, он смог написать лишь два из задуманных шести квартетов (ор. 77), так что в количественном отношении Бетховен тогда его превзошел. Что же касается художественной стороны, то здесь ситуация выглядела не бесспорной. Понятно, что в первом своем квартетном опусе Бетховен неизбежно должен был следовать существующей традиции, опираясь на вершинные достижения Моцарта и Гайдна, хотя оригинальность его стиля также проявилась в квартетах ор. 18 достаточно впечатляюще.

В 1806 году ситуация оказалась совершенно иной. Гайдн был еще жив, но после 1803 года ничего больше не сочинял и, постоянно ощущая упадок сил, редко появлялся в обществе, предпочитая принимать посетителей и поклонников в своем доме в пригороде Вены Гумпендорф.

Бетховен же превратился из «кронпринца» в полновластного «короля» инструментальной музыки (старый Гайдн несколько иронически называл бывшего ученика «Великим Моголом») и создавал одно за другим произведения беспрецедентных масштабов, смелости и сложности. В эту линию органично встраивались и три квартета ор. 59, равных которым в камерной музыке классической эпохи еще не было.

Бетховен руководствовался не только собственными художественными устремлениями, но и уровнем мастерства своих постоянных исполнителей – квартетного ансамбля во главе с Игнацем Шуппанцигом (1776–1830), который с 1794 года находился на службе у князя Лихновского и участвовал в премьерных исполнениях всех ранних камерных произведений Бетховена. Первый состав квартета состоял из юношей, почти подростков: Шуппанцигу в начале его карьеры было восемнадцать лет, трем остальным музыкантам – шестнадцать. Вторым скрипачом был Луи Сина, альтистом – композитор Франц Вайс, виолончелистом – Николаус Крафт (сын виолончелиста и композитора Антона Крафта, ученика Гайдна). Состав не отличался строгой стабильностью; кроме неизменного Шуппанцига – первой скрипки, другие музыканты могли меняться.

В сезоне 1804–1805 годов Шуппанциг начал устраивать камерные концерты в зале загородного венского парка Аугартен, выступая и как скрипач, и как дирижер. В этих концертах вместе с ним играли, в частности, его ученик, скрипач Йозеф Майзедер, альтист Антон Шрайбер и пожилой виолончелист Антон Крафт, которого Бетховен, каламбуря, называл «старой силой» (Kraft по-немецки значит «сила»). Помимо открытых концертов, Шуппанцига с его ансамблем приглашали выступать и в аристократических салонах – у Лихновского, у Лобковица и также, вероятно, у Разумовского. Граф, должно быть, давно вынашивал желание взять квартет Шуппанцига к себе на службу, но не имел возможности этого сделать, пока не вышел в отставку и не обосновался в своем новом венском дворце. К тому же светскую жизнь графа должен был ограничивать положенный годичный срок траура по жене, а этикету Разумовский придавал большое значение.

Неизвестно, где именно состоялась в январе 1807 года премьера квартетов ор. 59. Прослушивание не было сугубо приватным, коль скоро среди приглашенных оказался корреспондент из лейпцигской Allgemeine musikalische Zeitung, который оценил эти квартеты как «чрезвычайно длинные, трудные, глубокомысленные, великолепно разработанные, однако далеко не всем доступные»[240]. Журналист не упомянул, исполнялись ли квартеты у Разумовского, у Лихновского или у Лобковица.

Несмотря на ссору с Лихновским, Бетховен был вынужден иногда контактировать с князем по деловым вопросам, а Разумовский, видимо, использовал свое дипломатическое искусство, чтобы их примирить. Алан Тайсон обнаружил удивительное свидетельство непростых взаимоотношений Бетховена с двумя его меценатами: набросок текста титульного листа квартетов ор. 59, на котором значилось посвящение не графу Разумовскому, а «его светлости князю Карлу Лихновскому»[241]. Переадресовать посвящение без ведома и разрешения Разумовского было невозможно. Либо Лихновский предпочел отказаться от этой чести, либо Разумовский все-таки не пожелал уступить шурину изначально «свои» квартеты, либо сам Бетховен по здравому размышлению решил ничего не менять. Прежних дружеских отношений с Лихновским у Бетховена больше существовать не могло, однако князь вплоть до 1808 года продолжал выплачивать ему ежегодную субсидию в 600 флоринов. Деньги были не очень большими, но они, безусловно, помогали Бетховену свести концы с концами в самые трудные времена, когда у него не было ни концертов, ни крупных гонораров.

Квартет Шуппанцига перешел на службу к Разумовскому в 1808 году и оставался на содержании у графа вплоть до начала 1816 года. Состав ансамбля в этот период включал, помимо Шуппанцига, Луи Сину, Франца Вайса и Йозефа Линке, искусного виолончелиста, связанного также с приятельницей Бетховена, пианисткой-любительницей графиней Анной Марией Эрдёди.

Разумовский особо покровительствовал Францу Вайсу, который был не только отличным исполнителем, но и одаренным композитором. Вайс жил во дворце Разумовского и сочинял музыку для своего патрона. Два струнных квартета Вайса ор. 8, опубликованные в Вене в 1814 году, стали, по мнению Марка Феррагуто, важным связующим звеном между квартетами Бетховена ор. 59 и его же поздними «голицынскими» квартетами 1820-х годов[242]. Во всех этих сочинениях формировался, как заметил Феррагуто, тип квартета, предназначенный вниманию «публики знатоков» (Kennerpublikum), способной оценить сложность музыкальной мысли, разнообразные контрапунктические ухищрения, композиторскую изобретательность и прочие изыски. Безусловно, сам Разумовский был весьма искушенным знатоком. Не обладая композиторским дарованием, он по совету Бетховена некоторое время брал уроки теории музыки и квартетной композиции у Эмануэля Алоиза Фёрстера (1748–1823), талантливого музыканта и педагога, упрочившего свою репутацию публикацией в 1805 году трактата «Наставление в генерал-басе»[243]. Сам Бетховен, как и в случае с графом Деймом, от роли преподавателя вежливо уклонился, и вряд ли только потому, что не считал себя компетентным в теоретических вопросах. Но занятия, проходившие два или три раза в неделю, отнимали бы много времени (позднее, преподавая композицию эрцгерцогу Рудольфу, Бетховен жаловался прежде всего на это). К тому же, поскольку естественно предположить, что Разумовский не только присылал за Фёрстером карету, но и оплачивал его уроки, ясно, что Бетховен, даже нуждаясь в деньгах, не желал бы оказаться в положении платного учителя музыки – это означало бы другой статус в доме Разумовского. Бетховен очень дорожил своей свободой и гордился тем, что аристократы принимают его как равного.

Квартеты ор. 59 знамениты тем, что в двух из них, № 7 и 8, использованы подлинные русские народные мелодии. Обе цитаты сопровождаются в автографе ремарками: Thème Russe («русская тема»). Цель этих ремарок – привлечь внимание исполнителей и слушателей к подлинности цитируемых мелодий, которые для слуха, воспитанного на западноевропейской музыке, должны были звучать необычно. При этом Бетховен вовсе не пытался создавать музыкальные картины русского народного быта, которого никогда воочию не видел, или подлаживаться под вкусы русской публики (в Вене такой публики не было, а в Россию он ехать не собирался).

Между тем Россия в период наполеоновских войн вошла в моду. Композиторы в изобилии сочиняли вариации на русские темы и посвящали свои произведения членам русской императорской семьи и представителям русской аристократии. Пьесы на русские сюжеты, как комические, так и героические, периодически шли на венской придворной сцене, и в их создании участвовали драматурги и актеры, которых Бетховен лично знал или с которыми даже был в приятельских отношениях.

Некоторые пьесы принадлежали к разряду «развесистой клюквы», но пользовались успехом у зрителей, воспринимавших Россию как экзотическую страну, в которой все возможно. Таковы были, например, драма Августа фон Коцебу «Граф Бенёвский, или Заговор на Камчатке» (издана в 1795-м; опера на этот сюжет с музыкой Франсуа Буальдьё шла в Вене в 1804 году[244]) и его же зингшпиль «Феодора» с музыкой Игнаца фон Зейфрида (на венской сцене с 1811 года[245]). Пьеса Франца Краттера «Девушка из Мариенбурга, или Любовь Петра Великого» (1795) шла в Вене примерно с 1800 года и давалась довольно регулярно; в роли молодого царя Петра неизменно выступал маститый Йозеф Ланге. Бетховен, который до полной утраты слуха часто бывал в театре, мог видеть этот спектакль. Знаком он был и с частой партнершей Ланге по сцене, актрисой и писательницей Иоганной Франуль фон Вайсентурн. В 1809 году была издана ее романтическая пьеса «Штурм Смоленска», героями которой были, в частности, некий князь Святослав и его дочь по имени Федровна (Fedrowna[246]). Невзирая на предельно условные реалии и немыслимые имена персонажей, эта пьеса также игралась в Вене в течение ряда лет.

Наконец, в 1819 году в Вене была поставлена трагедия Эрнста Раупаха «Князья Хованские» (Die Fürsten Chawansky), в которой на фоне исторических событий стрелецких бунтов разворачивалась вымышленная история любви царевны Софьи к князю Юрию Хованскому, в пьесе – сыну исторического Ивана Андреевича Хованского, главы войска стрельцов (реальные сыновья Хованского носили другие имена). Эта своеобразная немецкая «Хованщина» была вполне серьезным произведением и неоднократно переиздавалась и ставилась в первой половине XIX века. В Вене в роли Ивана Хованского выступал пожилой Йозеф Ланге[247].

На этом фоне становится понятнее как неслучайность обращения Бетховена к русским темам, так и своеобразие его подхода к ним.

«Русские темы» органично вписываются в чрезвычайно сложный контекст зрелого бетховенского стиля, в котором новаторство сочетается с постоянными отсылками к «ученой» контрапунктической музыке, и ничего «сельского», то есть простого и безыскусного, не предполагается нигде и никогда.

В статье Марка Феррагуто, хлестко озаглавленной «Бетховен “по-мужицки”: русскость и “ученый стиль” в струнных квартетах для Разумовского»[248], верно схвачена парадоксальность поэтики квартетов ор. 59. Иследователь предположил, что цитирование Бетховеном народных песен и та манера, в которой они разрабатывались, «должны пониматься не только как попытка примирить противоположные стили или эстетические уровни, но и как общественный жест и, в итоге, как политический акт»[249]. Этот жест и этот акт, продолжал далее Феррагуто, были нацелены на личность Разумовского и имели множество значений и смыслов: тут и связь Андрея Кирилловича с его семьей и происхождением, и его стремление к утонченному космополитическому мироощущению, и любовь к одному из самых изысканных жанров венской музыки – струнному квартету[250].

Вход в дом барона Пасквалати, где Бетховен жил в 1804–1808 и 1810–1814 годах

Разумовский, Львов и Бетховен

В связи с цитатами из народных песен в квартетах ор. 59 возникает очень много вопросов, на которые нет точных ответов.

Первый и самый естественный из них: по чьей инициативе возникла сама идея использовать русский фольклор? Проще всего думать, что такую мысль подал Бетховену граф Разумовский. Однако, зная биографию Андрея Кирилловича, который большую часть жизни провел за границей и ощущал своим домом Вену, трудно поверить в его внезапно возникшее пристрастие к песням далекой родины, будь то Украина или Россия. Никакой ностальгией он не страдал и, в отличие от собственных отца и дяди, не привечал у себя во дворце украинских бандуристов, зато взял под свое покровительство лучший в Европе квартет Шуппанцига. Настаивать на том, чтобы Бетховен непременно использовал в своих квартетах подлинные народные песни, со стороны Разумовского выглядело бы странной причудой. Никто из других меценатов, ни русских, ни венгерских, никогда не ставил перед композитором подобных условий. Более того, хотя Разумовскому посвящали свои произведения другие композиторы, ни один из них не обращался к русскому фольклору. Народных мелодий нет ни в трех квартетах Франтишека Кроммера ор. 68 (1809), ни в квартете Шпора ор. 27 (1812), ни в двух квартетах Вайса ор. 8 (1814).

Если Разумовский и мог обратить внимание Бетховена на народные песни, то, скорее всего, в виде ненавязчивого предложения, на которое композитор охотно откликнулся.

Еще одна группа вопросов связана с источником, которым пользовался Бетховен. Сам источник прекрасно известен: это был изданный в 1790 году в Петербурге сборник Николая Александровича Львова (1753–1803/1804[251]) «Собрание народных русских песен с их голосами». На титульном листе вслед за приведенным заглавием значилось: «На музыку положил Иван Прач». Однако авторство Львова, не афишировавшееся им самим, вовсе не было тайной для близких к нему людей. Иван Богумир (Иоганн Готфрид) Прач (ок. 1750–1818), музыкант чешского происхождения, композитор, пианист и педагог, сделал лишь гармонизации мелодий, отобранных Львовым. Хотя в 1806 году, когда Львова уже не было в живых, последовало второе издание сборника, а в 1815-м – третье, Бетховен при сочинении квартетов ор. 59 пользовался, по-видимому, только первым. И ясно, что ниоткуда, кроме библиотеки Разумовского, Бетховен этот сборник получить не мог. В таком случае интересно выяснить, что связывало Львова и Разумовского и почему Разумовский решил привлечь внимание Бетховена именно к этому сборнику.

Николай Александрович Львов вошел в историю как «русский Леонардо»: выдающийся архитектор, художник, поэт, драматург, переводчик, знаток литературы, музыкант-любитель. Он интересовался также химией, механикой, геологией, археологией, историей. Первому изданию сборника народных песен было предпослано эссе «О русском народном пении», написанное Львовым, но напечатанное без имени автора. Предисловие содержало как очень ценные и верные наблюдения над жанрами русских песен, так и совершенно фантастические идеи по поводу происхождения русского фольклора. Львов утверждал, будто старинные русские песни (из которых он считал самыми лучшими протяжные) напрямую связаны с античной, а именно с греческой, традицией. Отправной точкой его рассуждений на эту тему стала «Ода Пиндара», опубликованная в 1650 году Афанасием Кирхером в его трактате Musurgia universalis и долгое время считавшаяся одним из немногих уцелевших образцов музыки древних греков. Как выяснили музыковеды XX века, на самом деле Кирхер выдал за подлинник созданную им самим довольно искусную стилизацию на текст оды Пиндара Chrysea phormynx («Златая форминга»)[252]. В XVIII веке самые искушенные историки музыки считали «Оду Пиндара» подлинной. Поэтому Львов с восторгом обнаружил сходные принципы композиции в кирхеровской подделке и в некоторых русских песнях, что было отчасти верно в силу общих закономерностей песенного жанра и бесспорной старинности выбранных Львовым образцов.

Работа Львова над сборником проходила параллельно с осуществлением другого крайне амбициозного коллективного проекта – сценической постановки и подготовки к изданию «Начального управления Олега», пьесы Екатерины II с музыкой Василия Пашкевича, Карло Каноббио и Джузеппе Сарти. Спектакль, оформленный с невероятной помпой, был впервые показан 22 октября 1790 года в Эрмитажном театре в Петербурге, и затем состоялось еще несколько представлений. Поскольку чета Разумовских находилась тогда в Петербурге и пользовалась благосклонностью императрицы, Андрей Кириллович мог присутствовать на одном из спектаклей.

Партитура «Начального управления Олега» вышла в свет в 1791 году в той же типографии Горного училища, которая издала и сборник русских песен. Львов принимал самое активное участие в реализации театрального проекта Екатерины II, хотя его имя также не предавалось огласке: он предпочитал держаться за кулисами. Опубликованные в издании партитуры иллюстрации, отражающие основные эпизоды постановки, были выполнены по рисункам Львова; он делал эскизы декораций и костюмов; ему же принадлежал перевод на русский язык обширного предисловия, написанного Сарти по-французски и содержавшего описание древнегреческой музыки, духу которой Сарти пытался подражать, сочиняя в пятом акте «Начального управления Олега» сцену из «Альцесты» Еврипида[253]. Львов, по-видимому, выступал и в качестве консультанта и помощника Каноббио и Сарти, предлагая им мелодии русских песен, использованные в увертюрах Каноббио к первому и четвертому актам и в симфонических антрактах к пьесе (эти мелодии также имеются в сборнике Львова).

Особенно интересным было сотрудничество с Сарти, хотя Львов находился в Петербурге, а Сарти – либо в Кременчуге, либо в военной ставке князя Григория Александровича Потемкина. К сожалению, переписка Сарти со Львовым не сохранилась: огромная часть архива Львова была утрачена вследствие халатной оплошности одного из слуг, о чем Львов с досадой сообщал своим корреспондентам в 1795 и 1796 годах[254]. Но важно, что именно во время подготовки сборника песен к печати Львов штудировал все, что античные и новые авторы писали о музыке древних греков, рисовал ключевые сцены из пьесы Екатерины II.

Мысль о живой преемственности между древнегреческой и русской культурой была дорога не только Львову, но и самой Екатерине II в связи с ее «греческим проектом», предполагавшим полную победу над Турцией и раздел ее территории между Россией, Австрией и Венецианской республикой. «Начальное управление Олега» заключало в себе идеологическое и художественное обоснование «греческого проекта», поскольку завершалось сценой торжественного приема русских гостей в Константинополе и заключения дружеского союза между князем Олегом и византийским императором Львом. Именно для музыкальных эпизодов в пятом акте от Сарти потребовалось создание хоров и мелодекламации в «древнегреческом» духе, что и было им осуществлено с максимально возможной на тот момент тщательностью. В частности, в одном из хоров Сарти процитировал ту самую «Оду Пиндара», на которую Львов ссылался в предисловии к сборнику русских песен. Не исключено, что идея ввести столь важную цитату в партитуру «Начального управления Олега» могла исходить именно от Львова. Следовательно, красивые заблуждения, высказанные Львовым в предисловии к сборнику 1790 года, принадлежали не только ему самому, но и находились в русле общественно-политических устремлений конца екатерининской эпохи.

Второе издание сборника вышло в свет в 1806 году, когда Львова уже не было в живых, а от «греческого проекта» Екатерины остались лишь воспоминания. По своему составу второе издание было полнее первого и состояло уже не из одного, а из двух томов. При этом предисловие Львова оказалось сильно отредактированным и урезанным. Второе издание сборника готовилось еще при жизни Львова, но его выход в свет задержался из-за нехватки средств или других трудностей. В настоящее время практически доказано, что новую версию предисловия успел написать сам Львов.

Интересны и другие детали. Первое издание 1790 года выходило в свет при Екатерине II, и, хотя в полиграфическом отношении выглядело импозантно (гравюра на фронтисписе, четкая широкая печать, хорошая бумага), оно не имело посвящения и не распространялось по подписке. Второе издание посвящено Александру I от имени Прача; гравюры с поющим крестьянином здесь уже нет, зато есть обширный список подписчиков, заранее внесших деньги на издание или поддержавших его другими способами. В списке – все основные члены императорской семьи: обе императрицы – правящая, Елизавета Алексеевна, и вдовствующая, Мария Фёдоровна, все братья и сестры императора, представители высшего света и другие лица. Однако ни одного представителя семейства Разумовских в этом перечне мы не найдем. Что касается Андрея Кирилловича, то причины понятны: он находился в Вене, и у него уже имелось первое издание сборника.

Почему граф Разумовский мог питать интерес к изданию 1790 года, в какой-то мере объясняется подробностями биографии Николая Львова. В юности Львов служил в Коллегии иностранных дел курьером и часто бывал за границей. Нет сведений о том, что он пересекался с Разумовским в 1770-х годах или в 1781 году во время своей поездки в Италию, но, поскольку они являлись сослуживцами, Львов, находясь в мае 1781 года в Неаполе, должен был доставить какие-то документы русскому послу[255]. Львов, увлекавшейся изобразительным искусством, был допущен в галерею при дворце Каподимонте, резиденции неаполитанских королей, чего вряд ли мог добиться рядовой курьер, не заручившийся поддержкой посла, а у Разумовского, как мы помним, были особые отношения с королевой Марией Каролиной.

Позднее, когда Львов вошел в круг архитекторов, художников и поэтов поздней екатерининской эпохи, он общался с Алексеем Кирилловичем, братом Андрея Разумовского. В 1800 году Алексей Разумовский начал строительство грандиозной усадьбы на Гороховом поле в Москве, близ Яузы. Считается, что архитектором дворца мог быть Львов[256]. Согласно другой версии, дворец строил ученик Львова, Адам Менелас (1753–1831), который спроектировал другую усадьбу Алексея Разумовского в подмосковных Горенках. В любом случае стиль и дух усадьбы на Гороховом поле были проникнуты идеями палладианства, которые вдохновенно воплощал в своих архитектурных творениях Львов. Нет сомнений, что имя Львова было хорошо известно братьям Разумовским, и Андрей Кириллович, возможно, встречался со Львовым во время своего пребывания в Петербурге с января 1790-го по март 1791 года. Львов был очень близок к семье Державина – он проектировал усадьбу Державина на берегу Фонтанки, а в 1794 году архитектор и поэт породнились, поскольку Гаврила Романович женился на свояченице Львова, Дарье Алексеевне Дьяковой.

Поскольку сборник Львова вышел из печати в 1790 году, Разумовский, как мне представляется, привез его в Вену непосредственно из России. Не исключена вероятность и того, что Львов мог сам подарить свое детище Разумовскому. В контексте культурных и политических событий того времени (премьера «Начального управления Олега», где Русь прославлялась как «Третий Рим») концепция сборника Львова, декларированная в предисловии, заметно выходила за рамки задач, стоявших перед обычным приятным изданием для бытового музицирования. Хотя в 1806 году «греческий проект» Екатерины II утратил актуальность, активная роль России в борьбе с Наполеоном нуждалась в идеологической поддержке, в том числе посредством искусства.

Поэтому закономерен следующий вопрос: мог ли Бетховен знать о том смысле, который Львов вкладывал в свой сборник?

Библиотекарь графа, Поль Биго де Морож (1765 – после 1856), француз эльзасского происхождения, принадлежал в 1806–1807 годах к кругу близких друзей Бетховена[257]. Но Биго, насколько это известно, не владел русским языком, так что, даже если передача книги состоялась через него, он не мог дать каких-либо разъяснений по ее содержанию. Возможно, Бетховен изучал сборник и делал из него выписки, находясь в библиотеке Разумовского, а взять уникальный экземпляр домой ему не позволили.

Более того, в первом издании текстовая часть сборника была отделена от нотной. Сначала давались полные тексты песен, иногда довольно длинные, а затем мелодии в гармонизациях Прача, и там воспроизводился лишь текст первого куплета. Во втором издании тексты были напечатаны вслед за нотами, однако если оно и попало со временем в Вену, то уже явно после завершения работы над квартетами ор. 59.

Однако, зная, насколько пытлив и временами въедлив был Бетховен, невозможно представить себе, что он ограничился только изучением нотного текста, нисколько не интересуясь ни названиями и словами песен, ни предисловием. Ведь в своей переписке с Джорджем Томсоном, шотландским издателем и фольклористом, который начиная с 1807 года заказывал Бетховену обработки шотландских, ирландских и уэльских песен, композитор настойчиво просил и требовал, чтобы Томсон присылал ему не только мелодии, но и тексты песен, а Томсон этого упорно избегал (вероятно, опасаясь, что обработки могут быть изданы на континенте без его ведома). Так что содержание народных песен было Бетховену отнюдь не безразлично, и это, очевидно, распространялось также и на русский фольклор.

Думается, что каким-то образом Бетховену перевели (вероятно, сугубо устно и очень бегло) и предисловие Львова, и слова заинтересовавших его песен. Остается лишь гадать, сделал ли это сам граф Разумовский или кто-то из русских сотрудников посольства. Согласно официальному «Месяцеслову» на 1806 год, при Разумовском в Вене находились (если учитывать только сотрудников, безусловно хорошо знавших русский язык): советники Алексей Васильевич Васильчиков, Иван Осипович Анстедт, Михаил Иванович Отто, а также служащие канцелярии Василий Петрович Волынский, Константин Яковлевич Булгаков, Фёдор Алексеевич Скрыпицын, Александр Петрович Званцов и Емельян Афанасьевич Кудрявский[258]. Нет сведений о том, что Бетховен общался с кем-то из них, однако исключать этого тоже нельзя. Васильчиков был родственником Разумовского, Анстедт и Отто давно с ним сотрудничали и вполне могли присутствовать на его музыкальных собраниях. Но логичнее предположить, что Бетховен пользовался консультациями самого Разумовского, который, вопреки расхожим мнениям, вовсе не забыл за границей русский язык настолько, что якобы уже не мог вести на нем переписку[259]. В АВПРИ и РГАДА хранится ряд служебных документов Разумовского на русском языке, который действительно использовался гораздо реже французского, но в некоторых ситуациях был протокольно обязателен[260]. Другое дело, что важные депеши писались секретарем под диктовку посла, и это касалось также и большинства депеш на французском (собственный почерк Разумовского был изящным, но мелковатым и не всегда легко разборчивым). Но в каждом официальном послании, особенно если адресатом был монарх, требовалось выбирать слова очень тщательно, и Разумовский не мог поручить это рядовому сотруднику. Будучи человеком екатерининской эпохи, Разумовский с детства впитал колоритный и довольно архаичный русский язык XVIII века, однако именно это и требовалось для понимания песен в сборнике Львова.

Предисловие Львова к изданию 1790 года заключало в себе не только наивные домыслы о «греческих» корнях русских песен и народных обрядов и не только краткое описание основных песенных типов и жанров, но и творческий вызов, обращенный к западноевропейским композиторам – современникам Бетховена: «Можно себе вообразить, какой богатый источник представит собрание сие для талантов музыкальных, какое новое и обширное ристалище не токмо для Гейденов, Плеилев, Даво[261] и проч., но и для самых сочинителей опер, какое славное употребление могут сделать они и из самой странности музыкальной, какая есть в некоторых песнях наших, например № 25[262], между протяжными?»[263]

Пресловутая «странность» русских песен остро ощущалась европейцами, воспринимавшими нормы музыкального языка классической эпохи как естественные и универсальные. Эти нормы подразумевали господство всего двух ладов, мажора и минора, причем мажор имел приоритетное значение в силу своего «первородного» происхождения из натурального (пифагорейского) звукоряда. Старинные церковные лады были овеяны аурой сакральности, но в XVIII веке почти вышли из употребления. Лады же народной музыки считались диковинными и неправильными. Иностранцев удивляло то, что многие русские песни начинались в мажоре и заканчивались в миноре, – это выглядело почти как нонсенс[264]. Между тем Бетховен выбрал как раз одну из таких песен, сделав ее темой финала Квартета № 7.

Помимо ладовых особенностей, русские песни отличались непривычной для западноевропейских музыкантов классической эпохи метрикой и ритмикой. Нормой для классических песенных форм была периодическая «квадратная» структура, воссоздающая в музыке стиховые формы с гармоническими и интонационными «рифмами» в конце равномерных фраз (4 + 4, 8 + 8 тактов). Метрическая переменность (с чередованием двудольности и трехдольности) или несимметричные размеры вроде 5/4 встречались лишь в музыке эпохи барокко, да и там – в качестве особого приема, призванного подчеркнуть необычность образа или ситуации[265]. Венские классики умели мастерски и тонко работать с метром и ритмом, нарушая строгую регулярность и симметрию, но формально оставаясь в рамках привычных размеров и музыкального синтаксиса. Бетховен вполне мог бы остановить свой выбор на песнях, более привычных для его собственного восприятия, – например, плясовых, в которых периодичность была четко выраженной. Однако он в обоих случаях обратился к мелодиям, имевшим несимметричное строение, хотя и записанным в обычных тактовых размерах. Удивительным образом эта «неправильность» народных песен соответствовала сложности его собственного стиля, который в камерной музыке приобретал предельную изощренность. Ставшая привычной для романтиков XIX века дихотомия «индивидуального» и «массового», «интеллектуального» и «наивного», «трудного» и «легкого» не играла никакой роли в поэтике квартетов ор. 59.

С другой стороны, Бетховен обращается в этих квартетах с народными темами не так, как это делало большинство его современников, а порой и он сам, когда чужеродный материал «причесывался» по последней моде. Чаще всего такое происходило в вариациях, призванных угодить вкусу салонной публики. Подобных вариаций на различные народные темы в эпоху Бетховена создавалось очень много. У Бетховена это, в частности, Вариации WoO 71, тема которых, как уже упоминалось, восходит к «Камаринской». Фольклорный источник словно бы провоцировал композитора использовать привычную вариационную форму, которая в сонатном цикле могла бы находиться на месте медленной части или финала. Однако в квартетах ор. 59 Бетховен уклонился от самого очевидного решения. Вероятно, ему показалось более интересной задачей вплести цитаты в сложно организованное целое, максимально отдалившись от какой бы то ни было развлекательности.

Уличные музыканты в Вене.

Фрагмент акварели Йозефа Ланцеделли. 1818–1820.

Венский музей

Русское в «Русских» квартетах

Мы не будем вдаваться в подробный музыкальный разбор квартетов ор. 59. Укажем лишь на те черты, которые делают их действительно «русскими», в отличие от «Русских» квартетов ор. 33 Гайдна (1781), которые получили это наименование лишь потому, что посвящены великому князю Павлу Петровичу, но никак не связаны с русской музыкой.

О специфической «русскости», присутствующей в квартетах ор. 59, много верного написано в книге Марка Феррагуто «Бетховен 1806» (2019), однако, как часто водится у зарубежных исследователей, при этом игнорируются работы на русском языке, в том числе моя монография, изданная десятью годами ранее.

Поэтику Квартета № 7, F-dur, мне уже доводилось определять как «интеллектуальную пастораль»[266], и это отнюдь не метафора. Приметы пасторального жанра рассыпаны по всей партитуре, начиная с первых же тактов начального Allegro: традиционная тональность (та же самая, что в Пасторальной симфонии Бетховена), песенный и танцевальный тематизм в скерцо – и, наконец, цитата из подлинной русской песни в качестве темы финала. Из этого образного ряда выпадает лишь скорбное Adagio, которое, впрочем, тоже можно связать с жанром элегии, совсем не чуждым пасторальной сфере, в которой нередко присутствовали даже трагические мотивы (многочисленные оперы на сюжеты из «Метаморфоз» Овидия – «Орфей», «Дафна», «Ацис и Галатея»). Вся ткань квартета (гармония, контрапункт, ритмика, фактура) разработана настолько детально и тонко, что ни о какой фольклорной «безыскусности» не может быть и речи.

Очевидная перекличка главной темы первой части и финала на «русскую тему» заставляет предположить, что Бетховен сначала выбрал песню из сборника Львова – Прача, а затем сочинил собственную тему, во многом сходную с ней. Могло быть, конечно, и наоборот (подбор народной песни, подходящей к начальному образу первой части), но забота композитора о тематической цельности квартета неоспорима.

Бетховенские финалы обычно либо дают выход в новое качество (как в Пятой или в Девятой симфонии), либо синтезируют и сублимируют самое важное из того, что происходило в предыдущих частях. Нередко эти принципы сочетаются друг с другом в разных пропорциях, но в творчестве Бетховена чем дальше, тем больше центр тяжести цикла сдвигается в сторону финала, что особенно очевидно в поздних произведениях. Сама эта тенденция явственно просматривается уже с 1806 года, когда композитор монументализирует третью часть, придавая ей трех-пятичастную форму, или помещает на третье место медленную часть, или соединяет третью часть непосредственно с финалом. В Квартете ор. 59 № 1 перед нами именно такой случай: скерцо на втором месте, а медленная часть переходит в финал без цезуры.

В этом контексте «русская тема» приобретает итоговое значение; именно к ней устремляется все развитие цикла. Вкладывался ли в этот итог символический смысл? Знал ли Бетховен, о чем говорит текст песни? На первый взгляд может показаться, что он либо не был об этом осведомлен, либо решил пренебречь имеющимися указаниями, поскольку у Львова песня «Ах талан ли мой, талан» помещена в разделе протяжных, а Бетховен трактует ее как подвижную, танцевальную и довольно жизнерадостную. Значит ли это, что ему могли перевести только название, которое может пониматься двояко: «талан», слово тюркского происхождения, означает «удача», «счастье», «находка»? Напомним, что в первом издании сборника текстовая часть помещалась отдельно от нотной, а слова первого куплета служили лишь зачином рассказанной в песне истории.

В самой ранней версии песни, опубликованной в 1770 году в сборнике М. Д. Чулкова, речь шла о молодом донском казаке, проведшем двадцать два года в турецком плену и наконец-то отпущенного султаном на родину[267].

Первый куплет содержит лишь две строки текста, причем на последних словах происходит отклонение в минор:

Ах талан ли мой, талан такой,

Или участь моя горькая.

В этом тексты Чулкова и Львова совпадают. Но в песне, записанной Львовым, сюжет другой. Там описывается высокий терем, в котором обитает боярыня, а перед нею стоит ее сын, которого она со слезами расспрашивает, что же его так преждевременно состарило – не жена ли, ни дети ли малые.

Сын же отвечает, что жена и дети в том неповинны:

А состарела меня матушка

Что чужа дальна сторонушка,

Грозна служба государева,

Что часты дальные походы все.

Этот вариант текста вполне бы мог относиться к Андрею Кирилловичу Разумовскому, действительно состарившемуся на «грозной службе государевой» и изведавшему на ней немало горестей и потрясений. Даже слова о «дальных походах» звучали вполне актуально, учитывая войну 1805 года, которую Разумовский готовил как дипломат, создававший коалицию Австрии, Пруссии и России и в итоге попавший в очередную немилость у императора.

Впрочем, и версия из сборника Чулкова также могла перекликаться с судьбой Разумовского – исконного казака, оказавшегося с юных лет пусть и не в плену, однако на чужбине, без права возвращаться на родину. Если Бетховен вряд ли знал о существовании этой версии текста, то Разумовский вполне мог бы ее слышать в исполнении певчих и бандуристов своего отца, либо в ранней юности, либо во время ссылки в Батурин.

За образом блистательного аристократа, сорившего деньгами без счета и окружавшего себя царской роскошью, стоял на самом деле тонко чувствующий человек, неустанно трудившийся ради блага отечества и, как он думал, ради блага всей Европы, но неоднократно переживавший разочарования и немилость своих монархов. В 1806 году у него были все основания сетовать на «звезду злосчастную»: объявленное смещение с должности посла в Вене, безнадежное состояние здоровья жены, проигранная союзниками война против Наполеона. Поводов для радости было мало; едва ли не единственной отрадой в этих условиях могла стать музыка.

Поскольку Бетховен был давно знаком с Разумовским и хорошо представлял себе обстоятельства его жизни в Вене, возникает вопрос о том, не сказалось ли это знание на музыке квартетов ор. 59, в том числе тех, в которых использованы русские песни, отобранные явно не случайно? В некоторых случаях посвящения произведений Бетховена имели сугубо формальный характер (так, месса ор. 86, написанная по заказу князя Николая Эстергази, но не понравившаяся ему, оказалась в итоге посвящена князю Кинскому, не имевшему к ее созданию никакого отношения). Но гораздо чаще посвящения все-таки были ориентированы на адресата, особенно в камерной музыке.

Думается, что исключительная сложность и некоторая загадочность «Русских» квартетов вполне может расцениваться как диалог композитора с его меценатом посредством своего рода «шифров», недоступных для понимания непосвященных. Говорить о том, что Бетховен и Разумовский находились в дружеских отношениях, невозможно – между ними всегда сохранялась дистанция. Однако в сфере искусства этикетные нормы не действовали, и здесь можно было изъясняться без оглядки на титулы и звания. И, коль скоро Разумовский сам был хорошим музыкантом, изучавшим в том числе теорию музыки, Бетховен обращался к нему на равных, не делая скидок на дилетантизм и рассчитывая на тщательное прочтение своих звуковых «посланий». Ведь квартеты репетировались и игрались у Разумовского неоднократно, так что каждая их деталь могла рассматриваться чрезвычайно пристально не только умозрительно, на слух, но и визуально, и здесь были важны все словесные обозначения, штрихи, динамические оттенки и прочее. Возможно, Разумовский задавал композитору конкретные вопросы по поводу формы, гармонии, контрапункта, темпов в квартетах, и Бетховен объяснял ему свои намерения.

Аристократический интеллектуализм – отнюдь не главная черта первого из квартетов ор. 59. Над пасторальной атмосферой мажорных частей квартета постепенно сгущаются облака и тучи. Но это помрачение колорита не похоже на ту грозу и бурю, которая внезапно обрушивается на безмятежный сельский мир в Пасторальной симфонии. В квартете не грохочет гром, не сверкают молнии, не разбегаются в ужасе застигнутые стихией люди. В обширной разработке Квартета № 7 наползает невесть что, неназываемое, аморфное, безликое и потому вызывающее не священный ужас перед божественным гневом и ответную волю к противостоянию, а смутную тревогу и поиски выхода к свету.

Во второй части квартета, обычно называемой скерцо, дерзкие шутки, задиристая бравада и буйное крестьянское веселье чередуются с внезапными наплывами минора. Хотя здесь нет цитат из народных песен, тематизм имеет явно славянский колорит, пусть и не собственно русский. Побочная тема, написанная в ясно воспринимаемом жанре мазурки, в экспозиции звучит в f-moll, а в репризе – в совсем не подходящем для фольклорных образов b-moll. Шубарт давал в своем трактате весьма экспрессивную характеристику тональности b-moll: «В этом тоне раздаются насмешки над Богом и мирозданием, недовольство собою и всеми, готовность к самоубийству»[268]. Столь сильные выражения вряд ли применимы к мазурочной теме из скерцо из Квартета № 7, но присутствие в этой части множества редких тональностей говорит о внутреннем конфликте в душе воображаемого героя.

Постепенное помрачение колорита логически приводит к появлению следующей части, Adagio molto e mesto, в тональности f-moll, которая у Бетховена – да и не только у него – обычно связывалась с образами скорби и смерти[269]. Примерно о том же писал Шубарт, и, коль скоро его трактат был опубликован именно в 1806 году, когда создавались квартеты ор. 59, Бетховен мог уже знать эту цитату: «F-moll – глубокая печаль, надгробный плач, скорбные стенания и страстное желание смерти»[270].

В эскизах Бетховена к Adagio имеется очень личная, но загадочная ремарка: «Плакучую иву или акацию на могилу моего брата»[271]. В 1806 году оба младших брата Бетховена, Карл Каспар и Иоганн Николаус, были живы и здоровы, а другие братья, умершие еще младенцами, покоились на кладбище в Бонне, и Бетховен вряд ли мог пожелать почтить таким образом память кого-то из них. Существуют разные предположения о смысле этой ремарки, в том числе о ее связи с масонскими символами и ритуалами[272]. Однако принадлежность Бетховена к масонскому ордену остается в сфере легенд и вольных догадок. Среди его близких друзей имелись активно действовавшие масоны (в частности, князь Лихновский и Вегелер), но при императоре Франце все тайные общества в Австрии были запрещены (Вегелер жил в Бонне, а затем в Кобленце, где до 1815 года действовали французские законы). Людвиг Ноль полагал, что запись по поводу ивы или акации могла быть сделана позднее, уже после смерти Карла Каспара ван Бетховена, и перед нами «хронологический ляпсус»[273]. Так или иначе, эта ремарка отражает авторское понимание музыки Adagio как горестного оплакивания дорогого существа.

Главная тема Adagio звучит удивительным образом по-русски, хотя она заведомо не является цитатой из народной песни. Ее стилистика напоминает нам русский романс и русскую элегию XIX века, хотя во времена Бетховена эти жанры еще не сложились и он не мог на них ориентироваться. Сентиментализм XVIII века и ранний романтизм с его модой на меланхолию отражались, конечно, и в русской музыке и поэзии. Но выдающиеся образцы вокальных и инструментальных элегий появились в России гораздо позднее, в творчестве Глинки (романсы «Не искушай» и «Сомнение», трио «Не томи, родимый» из «Жизни за царя»), Даргомыжского (романс «Мне грустно»), Чайковского («Октябрь» из фортепианного цикла «Времена года»). Нетрудно списать возникающее ощущение духовного родства бетховенского Adagio с перечисленными здесь знаменитыми примерами на естественную аберрацию восприятия со стороны русского слушателя, объяснив ее нашей потребностью искать в отдаленных явлениях то, что кажется нам знакомым и близким. И все-таки никакая другая медленная музыка Бетховена, выдержанная в элегическом тоне, не вызывает столь явственных ассоциаций с Глинкой или Чайковским. Прозрение оказалось воистину пророческим. Впрочем, все русские композиторы XIX века хорошо знали квартеты ор. 59, и эта связь вряд ли должна считаться случайной.

Непосредственный переход от Adagio к финалу с его Thème Russe заставляет еще раз задаться вопросом: не являлась ли песня «Ах талан ли мой, талан» ключом к драматургии всего квартета? Характер ее звучания в финале действительно противоречит и жанру протяжной песни, и смыслу текста. Но все это присутствует в Adagio – мучительно медленном плаче по чьей-то «горькой участи»[274]. Неуклонное погружение в пучину страдания было предсказано наплывами сумрака посреди идиллической первой части и угрюмыми мазурками в побочной партии скерцо. Однако и песня «Ах талан ли мой, талан» содержит ту самую перемену лада с мажора на минор, которая не была свойственна классическим темам. В процессе музыкального развития Бетховен со свойственной ему властностью «исправляет» заключенный в самой теме минорный каданс. При самом последнем появлении темы она завершается в мажоре.

Идея постоянного противоборства минора и мажора с еще большей ясностью определяет музыкальную драматургию Квартета № 8, e-moll. Вся концепция квартета пронизана идеей противоречивого и неразрывного единства смятенной печали и светлой радости, представленных во множестве смысловых и эмоциональных оттенков.

Романтические метания первой части с ее вальсообразным кружением и обостренными страдальческими интонациями главной темы чередуются с зыбкими островками нежной лирики. Вторая часть, Molto Adagio, своим гимническим религиозным характером предвосхищает будущую «Священную благодарственную песнь выздоравливающего Божеству» из Квартета ор. 132 (1825). Adagio, при всей своей возвышенной серьезности, проникнуто покоем и светом. Карл Черни вспоминал, что эта музыка пришла Бетховену в голову, когда он однажды долго созерцал ночное небо и размышлял о гармонии сфер[275].

Скерцо, обозначенное просто как Allegretto (даже без ремарки scherzando), написано в форме, которая в период между 1806 и 1812 годами стала типовой для аналогичных частей сонатно-симфонического цикла в творчестве Бетховена: сложной трех-пятичастной, схематически выглядящей как ABABA. Тем самым танцевальная по своему происхождению часть цикла приобретала мощную ампирную архитектонику и больше соответствовала пропорциям остальных частей, протяженность которых в произведениях Бетховена центрального периода также заметно возросла. Монументальное скерцо, располагаясь на третьем месте в цикле, вместе с финалом уравновешивало развернутое сонатное Allegro и глубокомысленную медленную часть. Но при этом скерцо переставало быть собственно «шуткой», превращаясь в еще одну быструю часть, иногда крайне далекую от бытовой танцевальности и развлекательности (как это происходит в квартетах ор. 74 и 95, а также в Пятой симфонии[276]).

В третьей части Квартета № 8 танцевальность еще присутствует, особенно в первом разделе с его ритмическим остинато и капризными синкопами.

Удивительным образом тема первого раздела напоминает украинскую народную песню «Выйди, выйди, Иваньку», которую позднее Чайковский использовал в финале своего Первого фортепианного концерта. В сборнике Львова – Прача эта песня отсутствовала; насколько это известно, первая ее публикация была осуществлена в 1872 году в сборнике «216 народных украинских напевов», составленном А. И. Рубцом.

Пример 1

Пример 2. Ор. 59 № 2, ч. 3

Может быть, сугубо мелодическое сходство здесь не столь разительно, однако специфическая ритмика наводит на предположение, что Бетховен мог ориентироваться на какие-то фольклорные модели. В исследовании Изалия Иосифовича Земцовского, посвященном веснянке из концерта Чайковского, подробно говорится о свойственной многим славянским песням ритмоформуле «пятисложник в трехдольнике», и во всех таких образцах присутствует выделение второй доли[277]. Точно такую же особенность мы видим в теме из квартета Бетховена. Музыке венских классиков подобные ритмоформулы не свойственны, поскольку в трехдольном метре у них обычно выделяется сильная доля, которая зачастую является единственным акцентом в такте. Остается загадкой, откуда Бетховен мог почерпнуть идею необычного ритма главной темы скерцо, коль скоро в сборнике Львова – Прача подобных образцов нет: там вообще довольно мало трехдольных мелодий, особенно в разделах плясовых и хороводных песен.

Использование песни «Слава» в трио этой части также необычно по характеру и стилю. Отчасти понятно, почему «русская тема», старательно обозначенная в нотах, появляется именно здесь: трио танцевальных частей в сонатно-симфонических циклах венских классиков обычно трактовалось как музыка в подчеркнуто народном характере, даже если там не присутствовали прямые цитаты. Иногда в трио цитировались узнаваемые мелодии; к подобным приемам нередко прибегали австрийские композиторы XIX и XX веков[278].

Выбранная Бетховеном песня «Слава» – не просто некая «песенка». Она приобрела в русской музыке XIX века особый статус, став символом величия и власти. В этом качестве ее использовали Мусоргский (опера «Борис Годунов», хор «Уж как на небе солнцу красному слава» в сцене венчания на царство), Римский-Корсаков (опера «Царская невеста» – песня «Слава» служит лейттемой Ивана Грозного; увертюра на три русские темы – первая тема), Антон Рубинштейн (опера «Купец Калашников», хор «Слава Богу на небе» из третьего действия), Чайковский (опера «Мазепа», третье действие, симфонический антракт «Полтавский бой»)[279].

Трактовка Бетховеном песни «Слава» неоднократно вызывала удивление, особенно у зарубежных исследователей. Народная песня становится здесь темой «ученых» полифонических вариаций, а ее фольклорный характер словно бы преднамеренно игнорируется. Проще всего сделать поверхностный вывод о том, что Бетховен не дал себе труда вникнуть в смысл и характер песни или что он нарочно отклонился от духа подлинника, дабы проявить обычное для него творческое своенравие и пойти наперекор ожиданиям заказчика. Высказывались также совсем диковинные версии, приведенные в качестве обзора в книге Марка Феррагуто и принадлежавшие отнюдь не экстравагантным дилетантам позапрошлого века вроде Александра Улыбышева, а серьезным специалистам нашего времени. Чаще всего зарубежные музыканты и музыковеды усматривают в бетховенской трактовке «Славы» насмешку и пародию (Джозеф Керман, Уильям Киндерман), а то и высокомерие по отношению к славянскому простонародью (Ричард Тарускин)[280]. При этом никто из зарубежных ученых не берет на себя труд узнать, как воспринимается эта музыка собственно русскими слушателями.

Думается, что на самом деле Бетховен отнесся к «Славе» очень вдумчиво и обработал ее с редкостным пониманием ее своеобразия. Его версия звучит куда более по-русски, нежели упрощенная обработка Прача, услышавшего «Славу» как бодрый менуэт, разве что со странной несимметричной мелодией. Гармонии, выбранные Прачем, не всегда естественны, ходы баса неуклюжи: то размашисто шагают на октаву вверх и вниз, то осторожно скользят по близким нотам.

Пример 3. Львов – Прач, «Слава»

Вероятно, коль скоро Бетховену приглянулась эта мелодия, он должен был поинтересоваться текстом. В первом издании сборника Львова, как мы помним, полные тексты песен публиковались отдельно. Но «Слава» уже в то время имела откровенно промонархическое звучание – здесь восхвалялась Екатерина II (и стало быть, этот вариант текста мог возникнуть довольно поздно).

Уж как слава Тебе Боже на небе, слава,

Слава нашей Государыне на сей земле, [слава],

Наша Государыня не старится, [слава],

Ее цветное платье не носится, [слава],

Ее добрые кони не ездятся, [слава],

Еще ету мы песню хлебу поем, [слава],

Еще хлебу поем, хлебу честь воздаем[281].

Интересно, что во втором издании сборника либо сам Львов, либо Прач были вынуждены изменить «государыню» на «государя» (Александра I), что привело к забавным деталям вроде оставшегося в тексте «цветного платья» и «нестареющих слуг».

Уж как слава Тебе Боже на небеси! слава!

Государю нашему на сей земле! слава!

Ево цветное платье не носится! слава!

Ево верные слуги не стареются! слава!

Ево добрые кони не ездятся! слава!

Мы песню сию Государю поем, слава!

Государю поем, Ему честь воздаем! слава![282]

При создании музыки к «Начальному управлению Олега» Василий Пашкевич либо по совету Львова, либо по собственной инициативе использовал начальные интонации «Славы» в хоре из третьего акта «По сенечкам». Это была не прямая цитата, но очень отчетливая аллюзия. Хотя в хоре славили невесту князя Игоря, будущую княгиню Ольгу, намек был адресован самой императрице.

Трудно сказать, был ли весь этот музыкально-политический контекст известен Бетховену, случайно ли он выбрал именно «Славу» или его внимание к песне привлек Разумовский. Воспевать Екатерину в 1806 году было совсем неуместно, а успело ли к лету этого года добраться до Вены второе издание сборника Львова – Прача, мы не знаем.

В нотной части сборника 1790 года текст первой строфы весьма лаконичен: «Уж как слава те боже на небе, слава». И одно только это должно было пробудить у любого западноевропейского композитора той эпохи ассоциации с текстом второй части католической мессы – Gloria (Gloria in excelsis Deo, «Слава в вышних Богу»). Более того, в памяти Бетховена могла возникнуть целая вереница композиций на текст Gloria, темы которых интонационно перекликались с русской песней. Самая знаменитая из них – Gloria из Мессы h-moll Баха.

Возникает, правда, вопрос, знал ли Бетховен эту музыку, ведь партитура баховской мессы не была опубликована вплоть до 1833 года. Однако рукописные копии первой части мессы, включавшей в себя Kyrie и Gloria, распространялись среди знатоков и ценителей. В юности Бетховен мог видеть эти ноты у своего покровителя, барона ван Свитена, а также, возможно, у Гайдна, который получил свою копию через Свитена. После смерти Свитена (1803) его копия попала к нототорговцу Трэгу, и Бетховен ее упустил. Копия же Гайдна после его кончины в 1809 году перешла в собственность князя Эстергази[283]. Впрочем, даже если Бетховен, работая над квартетами ор. 59, не вспоминал о баховской Gloria, сам характер песни «Слава» наталкивал на сходные музыкальные решения.

Характер полифонии и гармонии в бетховенской обработке «Славы» очень нетривиален как для западноевропейского музыкального языка, так и для бытовавших в то время представлений о «правильном» обращении с фольклорными мелодиями, которые было принято подгонять под классические стандарты. Во многом Бетховен сумел интуитивно предвосхитить пути развития русской профессиональной музыки XIX века, одним из определяющих принципов которых стало стремление Глинки «связать фугу западную с условиями нашей музыки узами законного брака»[284]. Все примененные здесь Бетховеном приемы (особый тип полифонии, линеарность, нетерцовые аккорды, колокольность) станут типичными для русской музыки второй половины XIX века, особенно для композиторов «Могучей кучки». Было бы явным преувеличением приписывать подобные явления непосредственному влиянию на них квартетов ор. 59, хотя исключать его тоже нельзя. Скорее, речь должна идти о гениальной интуиции Бетховена, угадавшего в теме «Славы» огромный художественный потенциал и разработавшего ее с исключительной для своего времени смелостью.

Финал Квартета № 8 не содержит никаких отсылок к русскому тематизму, однако оригинальное гармоническое строение главной темы, начинающейся в C-dur и модулирующей в e-moll, совершенно нетипично для венских классиков и может быть в какой-то мере связано с впечатлением композитора от изучения сборника русских песен, в которых часто встречалась ладовая переменность от мажора к минору.

Еще сложнее обстоит дело с присутствием русского начала в Квартете № 9 C-dur, который сочинялся осенью 1806 года. Скорее всего, у Бетховена в это время уже не было в распоряжении сборника Львова – Прача. Не исключено, что сборник не покидал пределов библиотеки Разумовского, и Бетховен делал из него выписки на месте. Эти выписки не ограничились только двумя песнями, использованными в квартетах № 7 и 8, поскольку в последующие годы Бетховен обращался к другим мелодиям, почерпнутым именно из этого источника. Прежде всего это касается песен «Ах, реченьки», «Как пошли наши подружки» и «Во лесочке комарочков», включенных Бетховеном в его сборник «Песни разных народов» (WoO 158, 1816–1818) в обработке для голоса, скрипки, виолончели и фортепиано. Следовательно, этот материал его заинтересовал отнюдь не только в связи с квартетами ор. 59.

Квартет № 9 C-dur завершает триптих ор. 59, и логично было бы предположить, что в нем появится очередная Thème Russe. Согласно свидетельству Карла Черни, Бетховен намеревался использовать русские мелодии во всех трех квартетах. В последнем из них темы с подобным обозначением не обнаруживается, однако это не значит, что здесь нет явных или скрытых цитат.

Вторая часть квартета, Andante con moto quasi Allegretto, сильно выделяется своим необычным колоритом. Ее образность колеблется на грани между меланхолической элегией и сумрачной романтической балладой. Своеобразие Andante отмечали все исследователи, писавшие об этом квартете, причем Джозеф Керман улавливал здесь даже нечто шотландское (в духе любимых Бетховеном и его современниками «Песен Оссиана»), замечая в качестве компромиссного вывода: «венской, в любом случае, эта музыка решительно не была»[285].

Тематизм балладного характера встречался в произведениях Бетховена и раньше. Некоторые ранние песни Бетховена повествовательного характера с оттенком мягкого юмора написаны именно в этом духе, причем иногда в «безыскусной» тональности a-moll («Путешествие Уриана вокруг света» и «Сурок», ор. 52, № 1 и № 7). В инструментальной музыке образность всегда тоньше и сложнее, а балладный топос уже не содержит примеси юмора или пародии (Allegretto f-moll из фортепианной Сонаты № 6, ор. 10 № 2).

Если изучить все песни из сборника Львова – Прача, записанные в тональности a-moll (а тональность всегда играла для Бетховена ключевую роль в создании музыкального образа), то возникнет ощущение единого интонационного поля, связанного с выражением нежной сердечной жалобы. Ближе всего к бетховенской теме оказывается песня «Ты воспой, воспой, млад жаворончик» (№ 33 в издании 1790 года).

Пример 4. Ор. 59 № 3, ч. 3

К этому же выводу пришел в своей книге Марк Феррагуто, совершивший еще одно важное открытие: он обнаружил публикацию в Allgemeine musikalische Zeitung за 1804 год статьи лейпцигского теолога и литератора Кристиана Шрайбера (ученика и последователя Иоганна Готфрида Гердера) «Кое-что о народной песне»[286]. В этой статье была опубликована первая строфа песни «Ты воспой, воспой» с нотами и немецким переводом текста; содержание других строф также было приведено в свободной поэтической форме (Шрайбер искусно владел стихосложением[287]). Поэтому есть все основания думать, что в первый раз эта песня могла попасть на глаза Бетховену еще при чтении AMZ, которую он регулярно получал от Гертеля. Но если так, то и смысл песни был ему известен и, по-видимому, нашел у него эмоциональный отклик.

В песне повествуется о молодом узнике, который пишет письмо отцу и матери, прося выкупить его, и поручает жавороночку отнести письмо. Родители отказываются, заявляя, что в их семье никогда «воров не было ни разбойников». И лишь любимая «красна девица», которой жавороночек относит второе письмо, велит своим нянюшкам и мамушкам отпирать сундуки и доставать казну, чтобы выручить из тюрьмы «добра молодца».

Эта ситуация заставляет вспомнить о сюжете оперы «Леонора» / «Фиделио», которая занимала воображение Бетховена с конца 1803 года (первые наброски) и вышла едва ли не на первый план в его творчестве в 1805 – начале 1806 года, то есть в период создания квартетов для Разумовского, поэтому книга исследовательницы Нэнси Новембер так и называется: «Театральные квартеты Бетховена. Ор. 59, 74 и 95»[288]. В разделе о Квартете ор. 59 № 3 проводится логично возникающая параллель между содержанием песни «Ты воспой, воспой», музыкой Allegretto и дуэтом Леоноры и Рокко (в той же тональности a-moll и в сходном темпе Andante con moto)[289].

Пример 5. Львов – Прач, «Ты воспой, воспой»

Более того, как отметил Марк Феррагуто, бетховенский набросок ко второй части Квартета № 9 написан на том же листе, что и эскизы к будущей увертюре «Леонора» № 1 (она предназначалась для предполагавшейся, но не состоявшейся постановки «Фиделио» в 1807 году в Праге)[290].Следовательно, сюжет о верной жене, спасающей мужа из тюремного застенка, продолжал быть актуальным для Бетховена все это время, поскольку был метафорически созвучен его собственной личной драме (вплоть до осени 1807 года он верил в возможность союза с Жозефиной Дейм).

Но сравнение показывает, что при сходной образности и романтическом колорите стилистика Andante con moto из Квартета № 9 – совсем другая, нежели в «дуэте могильщиков» из «Фиделио». Она не только балладная, но и явно славянская. И если начало главной темы еще может оставлять какие-то сомнения на этот счет, то ее завершение с повторяющейся жалобной трехзвучной фигурой звучит совершенно в народном духе. Это типичный склад русских причитаний[291].

Пример 6. Северное причитание

Другая аналогия, несколько более парадоксальная, – мелодические формулы киевского знаменного распева, безусловно, хорошо знакомые Разумовскому, но вряд ли известные Бетховену, если только его любознательность не простиралась и на эту сферу. В библиотеке Разумовского могли и, скорее всего, должны были находиться богослужебные певческие книги, однако их изучение требовало совсем особых знаний. Впрочем, при посольстве действовала церковь, где служили певчие-украинцы, специально выписанные Разумовским с родины и впоследствии вместе с ним туда возвратившиеся. Сохранилось свидетельство князя Ивана Михайловича Долгорукова: «Граф Андрей Кириллович Разумовский <…> бывши послом в Вене, имел своих певчих, которых, оставя службу, возвратил в Батурин. Они учились в России у Бортнянского и у превосходных мастеров в чужих землях. Теперь живут здесь, и в праздничные дни поют обедни у гроба старого своего господина[292]: их только 12 человек. <…> Они при мне пели обедню. Подлинно я давно не слыхал такой сладкой гармонии: какие нежные голоса! Какая музыка! Какое выражение в лице каждого из них! Всякой не ноту только берет и не голос возвышает: он в это время чувствует, восхищается, восторг одушевляет все его черты; словом, вспомните время Екатерины, Зимний ее дворец, обедню тамошнего храма. Я не чувствительно был перенесен в тот век и тронут до глубины души»[293]. По возвращении в Вену в 1801 году Разумовский, очевидно, набрал новых певчих, не уступавших прежним. Нам неизвестно, какой именно репертуар там звучал, но нельзя исключать того, что некоторые песнопения были очень старинными, хотя могли исполняться в современных обработках.

Приведем в пример погласицу и псалом из Всенощного бдения киевского распева «Господи воззвах», построенный на трихорде, характерном также и для народных заплачек.

Пример 7. Погласица киевского распева

Попевка с интонацией горестной мольбы придает Andante из Квартета ор. 59 не только славянский, но и отчетливо русский характер. Бетховену было настолько важно закончить всю часть этим постепенно стихающим плачем, что он в репризе переставил местами побочную и главную тему.

Краткий анализ русских элементов в квартетах Бетховена ор. 59 показывает, что народные песни включались в них вовсе не как декоративные инкрустации, призванные потешить слух заказчика. Разумовский не был взбалмошным барином и никогда бы не стал диктовать великому композитору, какой материал ему использовать. Бетховен, очевидно, выбрал «русский» уклон в квартетах ор. 59 самостоятельно и отнесся к своей задаче со всей серьезностью и основательностью, свойственной ему как ученому немецкому мастеру. В результате возникли три шедевра, оказавшие влияние не только на судьбу жанра струнного квартета в целом, но и – опосредованным образом – на русскую музыку.

Двойные посвящения Пятой и Шестой симфоний

В 1805 году в жизни Бетховена началась длительная полоса невезения. Он много работал, создавал одно за другим произведения эпохального значения, но их путь к слушателям всякий раз наталкивался на всевозможные препятствия. После 1803 года у него не было авторских концертов – ему регулярно отказывали в предоставлении зала.

Крайне недружественным по отношению к Бетховену оказалось поведение как прежней, так и новой Дирекции императорских театров, которую композитор в письме к Францу Брунсвику в сердцах обозвал «титулованной театральной сволочью»[294]. С бароном Петером фон Брауном у Бетховена в апреле 1806 года случился конфликт из-за второй редакции оперы «Фиделио». Новая дирекция состояла из давних меценатов и почитателей Бетховена: князей Лобковица, Эстергази, Йозефа Шварценберга, а также графа Пальфи и других представителей венской аристократии. Тем не менее прошение Бетховена о предоставлении ему зала театра Ан дер Вин весной 1807 года оказалось отклонено, а предложенный взамен другой вариант выглядел неприемлемым. Попытка Бетховена ходатайствовать о получении должности штатного композитора придворных театров с обязательством писать по большой опере каждый год также не увенчалась успехом: на заседании дирекции 4 декабря 1807 года это предложение было отвергнуто[295]. Возможно, скептицизм дирекции относительно оперных планов Бетховена был в какой-то мере обоснованным, но договор можно было бы заключить и на других условиях. Ведь речь шла не о должности капельмейстера, подразумевавшей много рутинной работы по строгому расписанию, а о периодических заказах на произведения для сцены, не обязательно в жанре оперы. Как выяснилось в 1810–1811 годах, музыку к драматическим спектаклям Бетховен действительно мог писать достаточно быстро и на высочайшем художественном уровне.

В тексте ходатайства Бетховен намекал на то, что из-за своего шаткого материального положения он, вероятно, будет вынужден покинуть Вену. Однако в тот момент уезжать ему было некуда. От карьеры гастролирующего музыканта он давно отказался сам, а прогрессирующая глухота создавала все больше препятствий и для публичных выступлений, и для общения с окружающими.

В столь трудной ситуации он мог опереться лишь на близких друзей и на самых преданных меценатов. После ссоры с Лихновским такими меценатами остались князь Лобковиц и граф Разумовский.

В венском дворце князя Лобковица весной 1807 года состоялись два концерта-академии Бетховена, устроенные по подписке для избранной аристократической публики. Зал был небольшим, скорее камерным, так что число слушателей не могло быть значительным, даже если некоторые из них размещались в соседних помещениях анфилады. Но доход композитора оказался вполне весомым. Из-за полуприватного характера этих концертов мы знаем об их программе и о составе исполнителей лишь приблизительно. В апреле 1807 года веймарский великосветский «Журнал роскоши и мод» (Journal des Luxus und der Moden), главным редактором которого был Фридрих Юстин Бертух, сообщал, что во дворце «князя Л.» исполнялись четыре первых симфонии Бетховена, увертюра «Кориолан», фортепианный концерт (Четвертый) и несколько арий из оперы «Фиделио», – однако в каком порядке, в статье не говорилось, и имена певцов не назывались. Четвертая симфония и Четвертый концерт были написаны в 1806 году и звучали на публике впервые, увертюра «Кориолан» была совсем свежей – Бетховен работал над ней зимой 1807 года. Партию фортепиано в Четвертом концерте играл, очевидно, автор. Не исключено, что он совмещал при этом функции солиста и дирижера (в условиях камерного зала такое было вполне возможно).

Вряд ли могут быть сомнения в том, что граф Разумовский присутствовал на этих концертах, которые наглядно продемонстрировали всю мощь гения Бетховена, находившегося в полном расцвете творческих сил. Сам Разумовский из-за траура по жене и отставки с должности посла не мог устраивать подобных музыкальных собраний у себя дома (к тому же дворец еще не был отделан). Но музыка оставалась для него насущной потребностью. Камерные, сугубо приватные концерты у Разумовского по-прежнему проходили – один из них состоялся утром 5 марта 1807 года; исполнялись, судя по всему, квартеты ор. 59, и Бетховен там был[296].

С князем Лобковицем у Бетховена никогда не существовало по-настоящему близких отношений, хотя они были сверстниками (Лобковиц родился в 1772 году) и их многое должно было бы сблизить. Лобковиц, как и Разумовский, был не просто страстным меломаном, но и музыкантом: он играл на виолончели и фортепиано, пел басом, участвуя в приватных исполнениях опер и ораторий. Именно князь Лобковиц подал Бетховену идею обратиться в Дирекцию императорских театров с предложением о постоянном ангажементе. Когда со стороны Дирекции последовал отказ, Лобковиц, очевидно, счел долгом лично поддержать композитора. Не исключено, что примерно такой же моральной и материальной компенсацией был заказ на мессу ор. 86, последовавший весной или в начале лета 1807 года от князя Николая Эстергази. Но тут свою роль могла сыграть и княгиня Мария Герменегильда, к сентябрьским именинам которой приурочивалась премьера произведения.

В 1808 году Бетховен завершил две симфонии, работа над которыми шла параллельно: Пятую, ор. 67, и Шестую, «Пасторальную», ор. 68. Задуманы они были еще в 1804 году, но осуществление этих замыслов оказалось отодвинутым другими произведениями, в том числе Четвертой симфонией, заказанной осенью 1806 года приятелем князя Лихновского, графом Францем Опперсдорфом из Силезии, владельцем частной капеллы. Симфония настолько понравилась Опперсдорфу, что он немедленно заказал Бетховену следующую – Пятую. Но в итоге посвящение Пятой симфонии ему не досталось. Как писал композитор Опперсдорфу 1 ноября 1808 года, «нужда меня заставила отдать другому лицу ту симфонию, что написана мною для Вас, да и еще одну впридачу»[297].

Этим «другим лицом», несомненно, был князь Лобковиц, оплативший, как и в случае с Третьей симфонией, посвящение себе Пятой и Шестой симфоний. Иным образом слова о «нужде» истолковать невозможно. Однако в письме от 4 марта 1809 года к издателю Гертелю композитор сообщал: «Обе симфонии посвящаются одновременно двум господам, а именно: его сиятельству графу Разумовскому и его светлости князю Лобковицу»[298]. Имя Разумовского здесь стоит на первом месте, хотя в изданных партитурах Пятой и Шестой симфоний имена носителей посвящения значатся в обратном порядке – возможно, в силу иерархии носимых ими титулов.

Из этих документов следует, что вопрос о посвящении обеих симфоний решался летом или осенью 1808 и зимой 1809 года, причем, вероятно, поначалу на оба посвящения претендовал лишь Лобковиц, а затем к нему присоединился Разумовский. Все это выглядит крайне необычно и противоречит практике, сложившейся в классическую эпоху. Как правило, заказчик платил композитору деньги, а взамен получал произведение в свое пользование на оговоренный срок, чаще всего годичный. В течение этого срока ни заказчик, ни композитор не имели права исполнять произведение публично и издавать его. Нарушение условий могло закончиться судебным процессом или диффамацией; такие случаи в биографии Бетховена были (не по его вине).

Но в случае с Пятой и Шестой симфониями оба условия не были соблюдены. Решение о посвящении Лобковицу (или совместно Лобковицу и Разумовскому) было принято Бетховеном во второй половине 1808 года, а симфонии прозвучали в концерте-академии Бетховена в театре Ан дер Вин, состоявшемся 22 декабря 1808 года, – ни о каком годичном сроке в это время речь идти не могла. Первые издания, осуществленные Гертелем в виде комплекта оркестровых партий, вышли в свет в апреле и мае 1809 года – менее чем через полгода после премьеры. Можно предположить, что князь Лобковиц и граф Разумовский договорились между собой оказать Бетховену материальную поддержку именно в такой форме, которая не могла задеть самолюбие нуждавшегося в деньгах композитора. Они оплатили посвящение обеих симфоний (очевидно, в двойном размере), не настаивая на соблюдении привычных сроков эксклюзивного распоряжения партитурами. Со стороны Разумовского это был очевидный жест меценатской благотворительности, поскольку собственной капеллы, кроме струнного квартета, у него не было и он не мог организовать исполнение двух симфоний для собственного удовольствия, разве что принять участие в финансировании концерта. Не настаивал в 1808 году на первоначальном приватном исполнении и князь Лобковиц, предоставив композитору право устроить торжественную публичную премьеру в театре. Бетховен писал Гертелю в уже упомянутом письме от 4 марта 1809 года, что, когда передавал его сотруднику симфонии для публикации (это случилось в сентябре 1808 года), сам еще не слышал ни одной из них – следовательно, до 22 декабря 1808 года Пятая и Шестая симфонии в Вене не звучали даже для избранного круга аристократов. Затем, однако, они неоднократно исполнялись в резиденциях Лобковица. Во дворце Лобковица в Праге (Градчаны) экспонируется, в частности, уникальный комплект оркестровых партий Пятой симфонии с поправками, сделанными рукой композитора[299].

Хотя князь Лобковиц и граф Разумовский не имели отношения к замыслу Пятой и Шестой симфоний, составивших контрастный симфонический диптих, история необычного двойного посвящения этих шедевров позволяет по-новому посмотреть на взаимоотношения Бетховена с его меценатами.

Заманчивой альтернативой неопределенному положению «свободного художника» в Вене выглядело полученное Бетховеном в конце октября 1808 года приглашение на должность капельмейстера в Касселе при дворе молодого короля Вестфалии – Жерома Бонапарта. В отличие от грозного брата-императора, Жером не пылал воинственностью и мечтал превратить Кассель в «новые Афины», собрав у себя лучшие творческие силы со всей Европы.

Бетховен уже твердо вознамерился принять это приглашение и покинуть Вену в январе 1809 года, так что его концерт 22 декабря должен был стать прощальным. Он собирался продемонстрировать, кого Вена отныне теряет и кого приобретает столица маленького Вестфальского королевства. Узнав о намерениях Бетховена, его венские покровители решили во что бы то ни стало не допустить его отъезда. Как известно, в результате длительных переговоров три мецената – князь Кинский, князь Лобковиц и эрцгерцог Рудольф – в контракте («декрете») от 1 марта 1809 года письменно обязались выплачивать Бетховену крупную пожизненную субсидию при условии, что он останется жить в Вене или по крайней мере в пределах Австрийской империи. Никаких творческих и служебных обязанностей на композитора при этом не возлагалось. Разумовский в этом проекте не участвовал и, вероятно, в силу разных причин участвовать не мог (он уже не являлся российским послом, но был иностранным подданным, зависевшим от политической конъюнктуры и от воли своего монарха)[300]. Однако, присоединив свое имя к имени князя Лобковица на посвящениях Пятой и Шестой симфоний, Разумовский отчетливо проявил заинтересованность в том, чтобы Бетховен и дальше находился в Вене и не имел никаких связей с семейством Бонапарт.

В начале 1809 года, пока Бетховен колебался, ехать ли ему в Кассель, и попутно вел переговоры с триумвиратом меценатов об условиях, на которых он соглашался остаться, в Вене складывалась странная и двусмысленная атмосфера. Зимние балы и концерты шли своим чередом, в том числе роскошные балы во дворце Разумовского, но все говорили о неминуемой войне с Францией и все ее страстно желали. В письме от 26 февраля 1809 года Константина Яковлевича Булгакова к брату Александру эта атмосфера описана очень живо: «Только и говорят о войне. Все идут сражаться. Князья (а ты знаешь, что это здесь значит), у которых по полумиллиона дохода, оставляют семьи свои, детей и идут служить поручиками и командовать батальонами. <…> В Вене даже ремесленники оставаться не хотят, все идут служить. <…> Энтузиазм превеликий. Из всего дворянства только двое молодых людей не служат, потому что отец не хочет, они же в отчаянии»[301]. Друг Бетховена, барон Игнац фон Глейхенштейн, который помогал выработать окончательный текст контракта между композитором и его тремя меценатами, в середине февраля 1809 года был послан военным министерством с тайной миссией в Баварию, чтобы отслеживать передвижение французских войск; формально он не служил в армии по семейным обстоятельствам, но фактически был военным разведчиком[302].

Выбор, который Бетховен сделал в марте 1809 года в пользу Австрийской империи, оказался для композитора судьбоносным, хотя и чреватым тяжелейшими испытаниями. В апреле Австрия объявила Франции войну, в которой вскоре потерпела сокрушительное поражение, и в мае войска Наполеона вновь взяли Вену, на сей раз не бескровно, а после многочасовой артиллерийской бомбардировки в ночь на 12 мая. Бетховену предстояло пережить трудные месяцы в оккупированном городе: все его меценаты и друзья разъехались, кто куда мог, концертная жизнь на некоторое время замерла, вместо творчества приходилось постоянно думать о бытовых проблемах – где добыть хлеба и прочих продуктов, из каких средств платить за квартиру. 26 июля 1809 года Бетховен писал Гертелю: «С сегодняшнего числа введены контрибуции. – Какое кругом разрушение и опустошение жизни! Ничего, кроме барабанов, канонады и всяческих людских страданий»[303].

Наполеон в это время находился в Вене, однако Бетховен, как и в 1805 году, не предпринимал никаких шагов к тому, чтобы быть представленным своему бывшему кумиру. В это время Бетховен окончательно утвердился на позициях австро-немецкого патриотизма, воспринимая продолжавшиеся войны против Наполеона как всеобщую борьбу за освобождение Европы от «злых галлов»[304].

После событий 1809 года в мировоззрении и творчестве Бетховена произошли глубокие перемены. В течение ряда лет он создал множество произведений откровенно политического звучания, ориентированных на массовую отечественную аудиторию. Среди них были и шедевры (музыка к трагедии Гёте «Эгмонт» ор. 84, 1810), и очень неровные, но интересные партитуры (музыка к пьесам Коцебу «Афинские развалины» ор. 113 и «Король Стефан» ор. 117, 1811), и парадные марши для военного оркестра WoO 18 и 19 (1809–1810), которые сам Бетховен иронически называл «лошадиной музыкой», поскольку они предназначались для демонстрации выучки кавалеристов[305].

Эта тенденция достигла своего апогея в период 1812–1815 годов, который ознаменовал кульминацию и крушение высокого героического стиля в классической музыке. Кульминация была достигнута в Седьмой симфонии (1812) и в третьей редакции оперы «Фиделио» (1814). Крушение же проявилось в ряде откровенно конъюнктурных сочинений, созданных накануне Венского конгресса и во время его работы.

От героического стиля прежних лет в них осталась лишь импозантная оболочка, ампирная позолота и мимолетное сверкание победных фейерверков.

Триумф и катастрофа

Венский конгресс 1814–1815 годов, на котором монархи и министры всех стран Европы разрабатывали новые принципы международной политики, стал своеобразной вершиной в карьере как Бетховена, так и Разумовского. Бетховен в этот период вознесся на вершину популярности. Оглушительный успех имела его симфоническая «пьеса на случай» – «Победа Веллингтона, или Битва при Виттории» ор. 91, прозвучавшая 8 и 12 декабря 1813 года в благотворительных концертах в пользу раненых солдат и затем неоднократно исполнявшаяся во время Венского конгресса. «Битве» обычно сопутствовала Седьмая симфония – произведение не столь плакатно доходчивое, но вошедшее в удачный резонанс с царившей тогда победной эйфорией. Эффектные песни Бетховена для баса с хором («Германия, Германия!» WoO 95 и «Свершилось!» WoO 97) завершали коллективные «патриотические зингшпили» на тексты Георга Фридриха Трейчке, поставленные в Вене в 1814 и 1815 годах. На волне общественного подъема стало возможным воскресить многострадальную оперу «Фиделио», которая в третей редакции наконец-то получила заслуженное признание публики и прессы.

Разумовский также достиг апогея влиятельности. Он триумфально вернулся в большую политику. В чине действительного тайного советника он стал одним из трех личных уполномоченных императора Александра I на Венском конгрессе.

Дворец Разумовского использовался в этот период фактически как общественное здание, в котором непрестанно давались роскошные многолюдные приемы, балы, обеды и прочие увеселения. Это происходило по воле императора Александра I, хотя очень льстило самолюбию Андрея Кирилловича, который гордился своим дворцом и любил устраивать в нем поистине царские празднества. Так, 7 (19) октября 1814 года император Александр дал обед во дворце Разумовского для всех августейших особ, находившихся в Вене, всех генералов и офицеров союзных войск, принимавших участие в «Битве народов» под Лейпцигом. Триста шестьдесят гостей пришлось разместить в специально украшенном по такому поводу здании манежа, примыкавшем к дворцу, – вся эта роскошь обошлась в баснословную сумму 200 000 флоринов[306]. Присутствовавший на обеде Константин Яковлевич Булгаков сообщал брату Александру подробности: «Это заставляло вспомнить Ариосто[307]. Устроен был большой манеж, вроде шатра, вкруг него развесили знамена союзников, а на столах разложили трофеи, среди коих щиты с надписанными на иных именами выигранных сражений, как в Испании, так и во всей остальной Европе»[308].

На другом балу у Разумовского, 31 октября 1814 года, присутствовали австрийский и русский императоры с супругами и другими членами семей, и все прочие монархи, принцы и князья – гости конгресса[309]. В ноябре состоялся еще один блистательный бал, о котором К. Я. Булгаков писал, что он «сделал честь русскому имени». Подробности, приводимые Булгаковым в письме к брату от 27 ноября 1814 года, действительно поражают: «Не знаю, знаешь ли ты его дом таким, каков он теперь. Он столь велик, что даже не все покои были отперты, несмотря на то, что присутствовало 600 человек на балу и 600 за ужином, и все в разных комнатах. Было десять оркестров, которые вторили в других покоях и в зимнем саду тому, что играл большой оркестр. Это было подобно волшебному дворцу Армиды; одним словом, не считая праздников, устроенных австрийским императором, этот был самый прекрасный, какой мы здесь только видели. Библиотека также была открыта. Ай да Разумовский!»[310] Брат, А. Я. Булгаков, сообщал в своем письме из Москвы от 24 декабря 1814 года, какое впечатление это описание произвело на московское общество. Один из знакомых воскликнул: «А! Отлично, смотрите-ка, что творится! Партикулярный русский дает в Вене своему государю праздник великолепнее, нежели все праздники австрийского императора, прекрасно!»[311]

Вполне возможно, что во время этих празднеств во дворце Разумовского звучала и музыка Бетховена, причем не камерная, требовавшая вдумчивого внимания, а рассчитанная на внешний блеск – циклы оркестровых танцев или пьесы для военного оркестра, включая пресловутую «лошадиную музыку». Помимо оригинальных вариантов, могли исполняться и переложения популярных произведений Бетховена для духового ансамбля или оркестра, которые охотно делались его коллегами-музыкантами и в изобилии публиковались различными издательствами.

Понимая, что издержки на столь роскошные увеселения могут привести к разорению, Разумовский решил подарить свой дворец императору, но Александр предпочел уклониться от принятия обременительного подарка, заявив, что не желает лишать наследства родственников Разумовского. Законных детей у графа не было, но в России у него жили братья, сестры и множество племянников и племянниц.

В ночь на 1 января 1815 года произошла катастрофа: после очередного пышного празднества дворец Разумовского загорелся, и, хотя человеческих жертв это не повлекло, в разбушевавшемся огне погибли столь долго и любовно собиравшиеся Андреем Кирилловичем произведения искусства, великолепная библиотека и изысканные интерьеры со всей обстановкой. Рыдавшего в саду графа утешал сам император Франц, незамедлительно прибывший на пожар; Александр I там не появлялся, но приказал выдать Разумовскому на восстановление дворца беспроцентную ссуду в 120 000 дукатов сроком на 17 лет[312].

О душевном состоянии Разумовского писал прослуживший несколько лет под его начальством и хорошо его понимавший К. Я. Булгаков: «Разумовский хотя внешне и спокоен, но чувствительно поражен, и боюсь, как бы не заболел. Жестоко, особливо в его летах, видеть уничтоженным то, что соединяло в себе столько привязанностей. Этот дом был для него жена и дети. Он, конечно, имеет средства заново его отстроить, но ему уже за 60; сколько же времени он будет им еще наслаждаться, ежели только не станет исключением из природного порядка? Я был у него и признаюсь тебе, что вид этих руин там, где несколько дней тому назад мы веселились на прекраснейшем в свете празднике, навел меня на размышление о тщете человеческих усилий». И на другой день: «Вчера я видел Разумовского на балу при дворе. Он спокоен, но спокойствие сие может быть только наружным. <…> Этот дом, который он столько лет обустраивал по-своему, составлял его счастие. Огонь все поглотил. Он сказал мне, что это как если бы он потерял ребенка, коего пятнадцать лет воспитывал, и я это понимаю»[313]. Отвечая брату, А. Я. Булгаков сожалел о беде, постигшей Разумовского, и не только его одного: «Это несчастье для Вены, ибо город теряет свое величайшее украшение. Это, несомненно, – увы, это был, несомненно, красивейший дом в Европе. Многие короли живут не так хорошо, как граф; я могу это сказать, ибо был во дворце короля Сардинского в Кальяри»[314].

Разумовский поначалу не хотел восстанавливать дворец, понимая, что вернуть прошлое невозможно. Однако огромное здание сгорело все-таки не полностью, часть построек уцелела, и с руинами нужно было что-то делать. С царской помощью в течение нескольких лет дворец был все-таки отстроен заново, и Разумовский провел в нем последние годы своей долгой жизни.

Битва за «Битву»

В настоящее время выявлено всего одно письмо Бетховена к Разумовскому, датированное 5 июня 1815 года – то есть написанное через пять месяцев после рокового пожара. Поскольку адресат называется здесь не по имени, а лишь по обращению, подобавшему князю (Euer Durchlaucht, Votre Altesse Sérenissime), в ряде публикаций XX века делались разные попытки определить адресата. Лишь Зигхард Бранденбург сумел связать содержание письма с личностью Разумовского, заметив, что в указанное время Андрей Кириллович уже был возведен императором Александром в княжеское достоинство, и потому к нему надлежало обращаться именно таким образом[315]. Действительно, заключительный акт Венского конгресса от 21 мая (9 июня) 1815 года Разумовский подписал в качестве светлейшего князя.

Судьба этого письма загадочна. Текст дошел до нас в двух вариантах: недатированный черновик на немецком языке, опубликованный в 1909 году Теодором Фриммелем по сделанной кем-то копии, и копия чистовика на французском, выполненная рукой неустановленного лица. Французский вариант хранится в Бонне, в Музее Бетховена (шифр BH 43). В 2013 году с аукциона в Берлине продавался оригинал немецкого черновика, воспроизведенный в виде расшифровки (без факсимиле) в каталоге антикварной фирмы J. A. Stargardt[316]. Документ был приобретен Домом Бетховена и в настоящее время оцифрован и доступен онлайн на сайте музея (шифр NE 332). Хотя этот оригинал также написан чужой рукой, он содержит пометы и поправки, сделанные самим Бетховеном, и значит, создавался под диктовку композитора. Указание дня в немецком тексте отсутствует (для даты оставлен пробел), поэтому окончательный вариант текста, по-видимому, был французским. Это выглядело более официально и более вежливо, учитывая деловой характер письма. Кто из друзей помогал Бетховену привести письмо в надлежащий вид, невозможно сказать ввиду отсутствия оригинала. Почерк лица, записавшего немецкую версию, также пока не идентифицирован.

Приведем текст в русском переводе.

В[аша] Светлость!

Когда мое произведение «Победа Веллингтона в битве при Виттории» было с большим успехом исполнено здесь, в Вене, некоторые из почтеннейших моих покровителей, а именно покойный князь фон Лихновский, как равно и его супруга, которая ныне еще здравствует, пришли к заключению, что данное произведение было бы с особым благоволением принято в Англии, так как оно не только чествует одного из величайших ее полководцев, герцога Веллингтона, но и прославляет событие, столь блестяще выделяющееся в истории Англии и сыгравшее столь достославную роль в освобождении Европы. Сообразуясь с этим, они мне посоветовали переслать произведение Его К[оролевскому] Высочеству принцу-регенту[317], а госпожа княгиня была того мнения, что ежели прибегнуть к милостивому вмешательству В[ашей] Светлости, то цель будет достигнута самым лучшим образом. В[аша] С[ветлость] были столь милостивы, что взяли на себя самолично доставить Е[го] К[оролевскому] Высочеству мое произведение, каковое было поднесено принцу-регенту с письменной дедикацией и с запросом: соизволит ли Е[го] К[оролевское] Высочество дать разрешение на обнародование этого посвящения при выходе произведения из печати? Сейчас я беру на себя смелость ознакомить В[ашу] С[ветлость] с последствиями предпринятого шага.

Я длительно и тщетно выжидал сообщения из Лондона касательно этого дела. Между тем здесь уже стали циркулировать зловредные слухи, которые распространялись устно и письменно и исходили, по всей вероятности, от моих врагов. Лишь после этого я, наконец, узнал из писем, получаемых с родины пребывающими в Вене англичанами, из газет, а также и из письменных уведомлений проживающего в Англии моего ученика Риса, что Его К[оролевское] Высочество принц-регент приказал передать мое произведение музыкальной дирекции театра «Друри-лейн» в Лондоне для исполнения. Оно состоялось под руководством братьев Смарт 10 февраля и было повторено тринадцатого числа того же месяца[318]. При обоих исполнениях приходилось всякий раз бисировать все номера, и в обоих концертах они были приняты публикой с шумным энтузиазмом.

Тем временем ко мне неоднократно обращались из разных городов с предложениями издать, наконец, мою «Битву при Виттории», причем на чрезвычайно выгодных условиях. Я все еще, однако, считал себя обязанным дожидаться ответа Е[го] К[оролевского] Высочества и дозволения печатать посвящение. Я ждал понапрасну!

Благодаря немецким газетам сообщения о лондонских концертах и об исключительном приеме произведения распространились теперь и у нас, а в корреспонденции из Лондона от 14 февраля, напечатанной в одном утреннем листке, есть даже такое замечание: «Старые англичане очень горды тем фактом, что “Битва при Виттории” создана и исполнена в Вене и посвящена принцу-регенту еще в то время, когда Австрия состояла в союзе с Францией!» Все газеты полны восхвалениями и сообщениями об исключительном успехе, выпавшем в Англии на долю произведения. Только обо мне, об авторе произведения, никто не подумал, ни малейшего знака благодарности или признательности, даже ни единого звука в ответ я ни разу не получил!

Имея перед собою такие факты и приняв в соображение, что надеяться на получение ответа мне уже больше не приходится, пришел я к выводу, что мой долг перед соотечественниками – не задерживать долее выпуск своего произведения. Я уступил настоятельным требованиям и предоставил сочинение для печатания одному издателю.

Но как же я был ошеломлен, узнав недавно о том, что в письме одного англичанина к его находящемуся здесь земляку содержится – наряду с новым подтверждением исключительно хорошего приема сочинения в Лондоне – сообщение еще и о том, что сочинение издается в Англии в виде клавираусцуга! Стало быть, за то, что я оказал англичанам честь, переслав им свою «Битву при Виттории» и посвятив ее принцу-регенту; за то, что я доставил удовольствие лондонской публике столь во многих отношениях интересным для нее музыкальным произведением; за то, что самый большой тамошний театр был благодаря этому переполнен и принес дирекции огромные сборы, – за все это я не только не получаю ни звука благодарности, но меня даже вынуждают вернуть немецкому издателю полученный гонорар (ведь клавираусцуг произведения вышел в Лондоне) и принять на себя без всякого возмещения значительные расходы по переписке посланного в Лондон экземпляра. Сверх всего еще и срам: ведь поскольку мною не получено разрешение, я должен теперь уничтожить то посвящение принцу-регенту, которое приобрело повсеместную известность стараниями лондонских газет. Да я и теперь уже поставлен в пренеприятнейшее положение, ибо если исключить газетные, а также и те сообщения, которые мне стали известными по письмам из-за границы, то на всякий вопрос о посланной мною в Лондон «Битве при Виттории» я не могу отвечать ничем, кроме пожимания плечами. Посвяти я свое произведение одному из союзных монархов, присутствовавших на конгрессе, то – конечно! – меня бы быстро и достойно вознаградили.

Выражая настоящим В[ашей] Светлости свою покорнейшую благодарность за милостивое вмешательство в это дело и сетуя на то, что великодушные старания и благосклонные намерения В[ашей] Светлости касательно меня оказались сведенными на нет грубостью тех, кто бы должен был почувствовать воздаваемую честь, я вместе с тем отваживаюсь вторично обратиться к В[ашей] Светлости по этому вопросу, дабы моему достоинству, собственности и достоянию не был нанесен ущерб тем невниманием, с которым отнеслись к данному предмету в Лондоне.

С глубочайшим почтением имею честь быть Вашей Светлости покорнейший слуга

Луи ван Бетховен.

Вена, 5 июня 1815

Сразу скажем, что надежды Бетховена на получение достойного вознаграждения от принца-регента, а с 1820 года короля Англии Георга IV не оправдались, хотя переписка по поводу «Битвы при Виттории» продолжалась в течение ряда лет уже без участия Разумовского. Однако текст приведенного письма интересен не только в связи с долгой и безуспешной борьбой композитора за гонорар.

Из первого же абзаца явствует, что отношения Бетховена с князем Лихновским и его супругой в 1813 году вновь наладились, и композитор не только бывал у них в доме, но и пользовался их советами. В какой момент обе стороны решили положить конец неприятным воспоминаниям о ссоре 1806 года, точно не известно. Летом 1812 года Лихновский находился на чешских курортах одновременно с Бетховеном и с Разумовским (их имена неоднократно упоминаются в дневниках Гёте)[319], и они могли возобновить общение именно там – не исключено, что при активном посредничестве Разумовского. Очевидно, князь и княгиня Лихновские присутствовали на венской премьере «Битвы» в декабре 1813 года. Звучала «Битва» и в бенефисной академии Бетховена 2 января 1814 года. Наконец, в еще одном концерте, данном 27 февраля, помимо «Битвы», Седьмой симфонии и Терцета ор. 116, уже знакомых венской публике, была впервые исполнена Восьмая симфония ор. 93. Ранее она звучала лишь один раз в приватном концерте у князя Лобковица. Хотя отзывы прессы о Восьмой симфонии были сдержанными, истинных любителей музыки премьера должна была заинтересовать.

Судя по письмам Бетховена, партитура «Битвы» была послана Разумовским в Лондон в середине или второй половине февраля: композитор отказался ехать в Англию вместе с автором идеи «Битвы» – Иоганном Непомуком Мельцелем, но выразил уверенность в том, что к приезду туда Мельцеля, имевшего свой денежный интерес, произведение уже будет у принца-регента[320]. Мельцель, обиженный на Бетховена, уехал в марте, захватив с собой без ведома композитора другой экземпляр партитуры.

15 апреля 1814 года Карл Лихновский скончался. В письме Бетховена к графу Морицу Лихновскому от 21 сентября 1814 года содержатся чрезвычайно теплые высказывания об этой семье и о княгине Лихновской в особенности: «Целую руки княгине за ее память и доброе ко мне отношение. Никогда не забывал я всего, чем я вообще всем вам обязан, хоть и были обстоятельства, вызванные злополучным случаем, помешавшие мне это выразить именно так, как я того хотел бы», – и постскриптум: «Тысячу раз целую руки уважаемой княгине К[ристиане]»[321]. Поводом же для письма к Морицу Лихновскому стало намерение Бетховена посвятить ему свою новую фортепианную Сонату ор. 90; композитор предупреждал, что ни в коем случае не желал бы получить в ответ ничего, похожего на подарок. Посвящение сонаты графу Лихновскому было бескорыстным выражением дружеских чувств, в отличие от посвящения «Битвы при Виттории» принцу-регенту – тут Бетховен сражался за свои интересы до конца, не желая отступить ни на йоту.

Из письма к Разумовскому следует, что существовало обращение Бетховена к принцу-регенту, которое Андрей Кириллович вместе с рукописным экземпляром партитуры переправил в Лондон по своим личным каналам. Увы, никаких следов этого пакета документов не обнаружено. Неизвестно также, пожелал ли Разумовский вторично вмешаться в переписку с принцем-регентом по поводу «Битвы». Венский конгресс шел своим чередом, работа дипломатов не прекращалась ни на день, равно как и продолжала разворачиваться обширная программа празднеств. При такой нагрузке Разумовскому, пережившему пожар в своем дворце, было трудно заниматься побочными делами.

Ирония судьбы заключалась еще и в том, что в Венском конгрессе участвовал и сам Артур Уэлсли (1769–1852), тот самый герцог Веллингтон, подвиг которого Бетховен воспел в «Битве при Виттории». Но, по-видимому, Веллингтон был равнодушен к музыке и никак не отозвался на сочинение, наделавшее в Вене много шума и в буквальном, и в переносном смысле.

Тему Венского конгресса мы подробнее затронем в следующей части этой книги. Здесь же заметим, что из приведенного письма Бетховена следует, что взаимоотношения между ним и Разумовским не прерывались ни после того, как Андрей Кириллович перестал быть русским послом, ни после того, как он вознесся гораздо выше посольского звания, став представителем императора Александра на Венском конгрессе и получив титул светлейшего князя Российской империи.

Однако пожар во дворце Разумовского сыграл определенную роль в том, что уже в следующем году Андрей Кириллович был вынужден фактически прекратить свою меценатскую деятельность.

Конец квартета Разумовского

Как и Бетховен, Разумовский был не из тех, кто склоняется под ударами судьбы и признает себя побежденным. После Венского конгресса Андрей Кириллович решил полностью изменить свою жизнь. Ходили слухи о том, что Александр I может назначить его государственным канцлером, но либо сам император, никогда не любивший Разумовского, вскоре отказался от такого намерения, либо Разумовский не пожелал возвращаться в Россию. Из мира большой политики он не ушел, однако она уже не занимала все его помыслы. Средоточием внутренней жизни Андрея Кирилловича стала поздняя любовь, приведшая к созданию им новой семьи.

12 февраля 1816 года в Вене состоялась роскошная, по отзывам очевидцев, свадьба князя Разумовского и графини Константины (Констанцы) Доминики фон Тюрхейм (1785–1867). Новобрачная не была совсем юной, ей шел тридцать первый год, но разница в возрасте супругов выглядела очень ощутимой. С стороны Констанцы это был брак по расчету, во многом устроенный ее младшей сестрой Лулу – Людовикой Франциской Марией фон Тюрхейм (1788–1864), которая позднее вошла в историю австрийской культуры как художница и писательница-мемуаристка. Сестры начали общаться с Разумовским в Вене летом 1813 года, и Лулу полагала, что уже тогда Андрей Кириллович пленился Константиной, которая была необычайно хороша собой[322]. Возможно, они были поверхностно знакомы и раньше, поскольку семья Тюрхейм периодически бывала в Вене начиная с 1799 года. Присутствовали сестры Тюрхейм и на Венском конгрессе, причем у красавицы Константины появились и другие высокопоставленные поклонники, помимо Разумовского (среди них Лулу называла и князя Адама Чарторыйского). Помолвка состоялась осенью 1815 года; формальное предложение было передано через давнюю приятельницу семьи Тюрхейм, княгиню Лихновскую, и принято Константиной с хладнокровной решительностью, хотя никакой любви к жениху она не питала[323].

Неотъемлемым членом семьи Разумовского стала Лулу Тюрхейм, которая долгое время оставалась незамужней и жила с новобрачными, взяв на себя роль компаньонки и домоправительницы. В дневнике от 1 июня 1816 года она писала: «Чем больше я здесь живу, тем больше мне нравится Разумовский. Неподдельная добросердечность, соединенная с острым умом и легко возбудимой чувствительностью, придают ему очарование, которому я совершенно не могу противиться. Он буквально молится на мою сестру, очень любит ее, я с радостью наблюдаю за ее счастьем и стараюсь вносить в него свою лепту»[324]. Похоже, что Лулу начала питать к Андрею Кирилловичу даже более теплые чувства, чем ее сестра: «Его сердце, преисполненное симпатии ко всякому, кто страждет, постоянно открыто для всего благого и благородного. <…> Но все, что я скажу о Разумовском, покажется мне холодным; я ненавижу петь хвалебные гимны людям, которых я люблю. Мне думается, что все сказано уже словами: “я их люблю”. Разумовский в свои 64 года, проведенных при разных дворах, в высшем свете и в мире дипломатии, сохранил юношеский энтузиазм и детскую простоту. Поистине, это совершенно исключительная личность!»[325] Позднее, правда, романтический образ Разумовского окрасился в мемуарах Лулу в другие тона: Андрей Кириллович, в прошлом завзятый донжуан, оказался ревнивым мужем и иногда устраивал Константине бурные сцены с выяснением отношений.

В дневниках и мемуарах Лулу Тюрхейм возникает явно идеализированный, но отнюдь не выдуманный психологический портрет Разумовского. «Детская простота» у искушеннейшего царедворца и дипломата – это, конечно, лукавство или обман зрения мемуаристки. Но даже сугубо служебная переписка Разумовского, как опубликованная в труде Васильчикова, так и находящаяся в различных архивах в рукописном виде, подтверждает свидетельство графини Тюрхейм о свойственной Андрею Кирилловичу, как и всем Разумовским, страстной эмоциональности. Он действительно был отзывчив к чужим страданиям, и подтверждений этому можно найти множество. Его сострадательность распространялась не только на представителей высших классов (французских эмигрантов, включая принцессу Марию Терезу, дочь казненных Людовика XVI и Марии Антуанетты, польских магнатов, у которых были конфискованы поместья после восстания Костюшко), но и на самых обычных людей, обращавшихся к нему за помощью. Если это были русские подданные, он пытался добиться для них пенсий или других пособий[326]. Вероятно, некоторым он помогал и лично.

О желании служить «бедному страждущему человечеству» неоднократно говорил и писал Бетховен, и эти убеждения сближали его с Разумовским, при всей разнице их материального благосостояния. С другой стороны, ясное видение Разумовским истинной ценности людей и выработанная с годами снисходительность к причудам и слабостям окружающих способствовали пониманию им сложной натуры композитора и его трудной для восприятия музыки.

Однако в мемуарах Лулу Тюрхейм, касающихся периода 1790–1820-х годов, о Бетховене не говорится совсем ничего, как если бы его вообще не было тогда в Вене. В силу аристократического снобизма графиня в принципе игнорировала людей, не принадлежавших к знати. При этом Бетховен был знаменит, и у него с сестрами Тюрхейм было множество общих знакомых из высшего общества, включая семьи Лихновских, Ржевуских, Вальдштейн и прочих. Ему покровительствовал эрцгерцог Рудольф, так что Бетховен в качестве его учителя оказался вхож в императорские резиденции. Во время Венского конгресса на концертах, в которых исполнялась музыка Бетховена, присутствовали европейские монархи, причем на авторском концерте 29 ноября 1814 года – практически все суверены, включая двух императоров, австрийского и российского. Но в мемуарах Лулу Тюрхейм мы ни слова об этом не прочтем.

Возможно, причина кроется не только в личной неприязни обеих сестер Тюрхейм к гениальному плебею, с которым они, скорее всего, даже не соприкасались лично, а в их немузыкальности. Как и все знатные девушки, они, несомненно, занимались в детстве музыкой, но, вероятно, не считали нужным в ней разбираться. В мемуарах Лулу само слово «музыка» встречается крайне редко. Среди многочисленных описаний светских знакомств и разнообразных увеселений мы не найдем никаких упоминаний о важных концертах, оперных спектаклях, выдающихся виртуозах. И это касается не только Вены, но и других городов, в которых бывал Разумовский со своими спутницами. Вероятно, они посещали театры, концертные залы, церкви (сестры Тюрхейм были католичками, и Разумовский на склоне лет также тайно принял католичество). Однако музыка воспринималась Лулу лишь как фон для танцев или других развлечений. Приведем фрагмент из ее мемуаров: «Ужины по вторникам у Разумовского были чрезвычайно приятными, особенно весной, когда музыка в садах, освещенные террасы, уставленные множеством небольших накрытых столиков, море стоявших повсюду цветов и нередко сиявшая сверху луна, так и звавшая помечтать в укромных беседках, придавали дворцу Разумовского совершенно восточный облик»[327]. Что это была за музыка и кто ее исполнял, неизвестно – мемуаристку такие материи не интересовали. Ни разу не упоминала она и о том, что Разумовский хорошо играл на скрипке (или после 1816 года он перестал брать инструмент в руки?). Вероятно, сходного образа мыслей придерживалась и молодая княгиня.

Семейные обстоятельства заставили Разумовского расстаться в 1816 году со своим любимым струнным квартетом. Содержание четырех музыкантов и проведение регулярных репетиций и концертов стоило денег, но даже после пожара во дворце квартет не был распущен. Однако после свадьбы Андрей Кириллович с женой и ее сестрой намеревались надолго уехать из Вены (в Италии жизнь была дешевле), и сохранять ансамбль на службе не было смысла.

Ровно за день до свадьбы Андрея Кирилловича состоялся прощальный концерт Игнаца Шуппанцига и членов его квартета – но не у князя, а в Мюллеровской галерее[328]. Место проведения концерта примечательно во многих отношениях. В огромном доме при галерее, созданной «художником Мюллером», графом Деймом, продолжала жить бывшая возлюбленная Бетховена, Жозефина Дейм, во втором браке баронесса Штакельберг. В начале 1800-х годов она разучивала скрипичные сонаты Бетховена в ансамбле с Шуппанцигом. Возможно, зал галереи был предоставлен скрипачу для концерта по старой памяти, и этот концерт Жозефина, скорее всего, посетила.

Неизвестно, мог ли присутствовать на концерте Разумовский, занятый предсвадебными приготовлениями. Но концерт устраивался явно не без его содействия. Если вдуматься в ситуацию, кто-то должен был оплатить аренду зала и все издержки – либо сам Шуппанциг, который отнюдь не был богат, либо, что вероятнее, Разумовский.

Исполнялись исключительно произведения Бетховена: Квартет ор. 59 № 3, Квинтет ор. 16 для фортепиано и духовых и Септет ор. 20. Помимо квартета во главе с Шуппанцигом, в концерте принимали участие Карл Черни и другие известные музыканты[329]. Через неделю, 18 февраля, был дан прощальный концерт виолончелиста Йозефа Линке. Там впервые публично прозвучали фортепианная Соната ор. 90 и некая соната Бетховена для виолончели и фортепиано – либо ор. 69, либо одна из сонат ор. 102.

Этими концертами надолго прекратил свое существование единственный в Вене ансамбль, который при поддержке Разумовского постоянно играл камерные сочинения Бетховена (не только собственно квартеты). Ансамбль Шуппанцига создавал эталон исполнения этой весьма непростой музыки, доказывая вместе с тем, что она не так головоломно трудна и непонятна, как считалось очень многими. В частности, 22 июня 1818 года Джордж Томсон писал Бетховену, что недавно имел удовольствие услышать в Эдинбурге хорошее исполнение квартетов ор. 59, посвященных Разумовскому: «Наши профессионалы их не играют, поскольку они требуют усердного разучивания и больших трудов, – я очень об этом сожалею, поскольку от души восхищаюсь ими»[330].

Андрей Кириллович поступил по отношению к своим музыкантам благородно и щедро. Каждому была назначена пенсия в 400 флоринов в год, а Шуппанциг, очевидно, получил от князя самые лестные рекомендательные письма, с которыми он в том же году отправился в длительное артистическое турне, которое привело его в Россию.

Правда, с выплатой пенсии музыкантам случались казусы. В 1826 году Карл Хольц, ученик Шуппанцига, рассказывал Бетховену, что Линке получал свои деньги лишь в течение пяти лет, а потом выплаты прекратились; Шуппанциг жаловался на пятимесячную задержку пенсии[331]. Эти задержки и перебои объяснялись финансовыми трудностями Разумовского, который, отстраивая дворец заново, влез в огромные долги и, несмотря на свой внешне роскошный образ жизни, постоянно нуждался в деньгах. Тем не менее Шуппанцигу и Линке пенсия выплачивалась пожизненно. Положение бывших музыкантов Разумовского выгодно отличалось от положения их коллег, многие годы служивших в придворной капелле или у частных меценатов и на старости лет оставшихся буквально ни с чем[332].

В 1822–1823 годах Шуппанциг гастролировал в России, где исполнял в том числе и произведения Бетховена. Он выступал как скрипач и дирижер в Киеве, Москве и Петербурге. К сожалению, эта поездка очень скудно документирована: несколько газетных объявлений о концертах Шуппанцига в русской прессе и отрывочные отзывы самого артиста о пребывании в России, зафиксированные после его возвращения в 1823 году в Вену в разговорных тетрадях Бетховена, – это практически все, чем мы располагаем.

После роспуска «капеллы» Разумовского и отъезда Шуппанцига в творчестве Бетховена для камерных ансамблей наступила длительная пауза. Между Квартетом ор. 95 (сочинен в 1810 году, исполнен ансамблем Шуппанцига во дворце Разумовского в 1814 году, издан в 1816-м) и Квартетом ор. 127 (закончен в 1825 году) прошло практически пятнадцать лет. Последняя скрипичная Соната ор. 96 была написана в 1812 году, две последние виолончельные ор. 102 – в 1815-м (их первым исполнителем был Линке). Начатое в 1816 году трио для фортепиано, скрипки и виолончели f-moll осталось незаконченным. Помимо пошатнувшегося здоровья Бетховена и череды тяжелых событий в его личной и семейной жизни (смерть брата Карла Каспара в ноябре 1815 года), имелись и другие причины, вызвавшие этот несомненный жанровый и творческий кризис. Для камерной музыки требовались особые исполнители и чуткая понимающая публика. Между тем Бетховен уже не мог больше рассчитывать на своих прежних меценатов: князь Лихновский умер, князь Лобковиц разорился, эрцгерцог Рудольф не мог содержать собственную капеллу. Перемена, случившаяся с Разумовским и приведшая к распаду квартета Шуппанцига, поставила точку в мучительном процессе слома привычных форм венской музыкальной жизни, протекавшей ранее преимущественно во дворцах и аристократических салонах.

Встречался ли Разумовский с Бетховеном после 1816 года? Об этом нет никаких сведений. Большую часть времени Андрей Кириллович проводил в путешествиях вместе с женой и свояченицей, однако в конце 1817 года они вернулись в Вену, июль провели в Бадене (Бетховен в это время находился в Нусдорфе под Веной), а в ноябре в Вену прибыл Александр I, и князь представил ему свою жену. С лета 1819 по лето 1820 года Разумовский и сестры Тюрхейм находились в Российской империи: Андрей Кириллович решил продать часть своих имений, для чего требовалось его личное присутствие. Несколько лет, с 1822 по июль 1826 года, Разумовский с обеими дамами провел за границей, в Италии, Франции и Англии. Таким образом, он не мог присутствовать на исторической венской премьере Девятой симфонии и частей из Торжественной мессы Бетховена в мае 1824 года.

В Вену князь вернулся 27 июля 1826 года, и возник слух, будто он намерен восстановить свою капеллу, – по крайней мере, на это очень надеялся Шуппанциг[333]. Но чуда не случилось. Как сообщал Шуппанциг Бетховену в декабре 1826 года, «он [Разумовский] всегда готов с удовольствием слушать ваши новые квартеты, но мне кажется, что его жена этого не желает, поскольку это стоит денег»[334]. Шуппанциг вновь организовал квартет в несколько ином составе (второй скрипкой стал его ученик Карл Хольц). Его квартетные абонементы стали пользоваться успехом и положили начало новой практике общедоступных концертов камерной музыки.

Неизвестно, присутствовал ли Разумовский на каких-либо венских исполнениях поздних квартетов Бетховена, посвященных другому русскому меценату композитора – князю Голицыну. Вопреки расхожим мнениям, эти квартеты вызывали в Вене большой интерес, и многие из них звучали при жизни Бетховена неоднократно, как публично, так и в приватных собраниях[335]. Можно лишь попытаться вообразить себе, как должен был воспринимать весьма пожилой Андрей Кириллович, человек екатерининской эпохи, музыку этих квартетов, настолько смелую и авангардную, что она превосходила все, что создавалось в те годы композиторами-романтиками, и устремлялась в далекое будущее. Но в любом случае поздние квартеты Бетховена открывали совершенно новую главу в истории музыкального искусства.

Русская императорская чета и Бетховен

Титульный лист первого издания сонат ор. 30 Бетховена для скрипки и фортепиано с посвящением императору Александру I.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Император Александр I и императрица Елизавета Алексеевна.

Гравюра Антонио Конте по картине Луи де Сент-Обена. 1813.

Государственный Эрмитаж

Участники Венского конгресса.

Гравюра Жана Годфруа по картине Жан-Батиста Изабе. 1819.

Государственный Эрмитаж

Ваша Светлость приказали передать мне очень приятное известие о том, что императрица благосклонно приняла мою маленькую жертву. Тем самым исполнилось мое самое горячее желание. Если Ее Величество пожелает послушать мою игру, то я это почел бы за высокую честь; но заранее прошу о снисхождении, так как уже с давних пор я посвятил себя лишь авторскому творчеству.

Бетховен – о посвящении Полонеза ор. 89 императрице Елизавете Алексеевне

Сегодня утром, любезная маменька, я была на большом концерте Бетховена, в редутном зале здешнего замка: здесь есть обычай давать концерты по утрам. Этот концерт был прекрасен, и публика многочисленна.

Мария Павловна – вдовствующей императрице Марии Фёдоровне о концерте 29 ноября 1814 года

Титульный лист первого издания Полонеза ор. 89 Бетховена с посвящением императрице Елизавете Алексеевне.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Великая княгиня Мария Павловна, супруга наследного герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского

Большой Редутный зал дворца Хофбург. Здесь состоялся гала-концерт из произведений Бетховена 29 ноября 1814 года. Венский музей

Титульный лист первого издания (1827) Торжественной мессы Бетховена ор. 123

Фрагмент перечня подписчиков в первом издании. Список открывает имя императора Александра I

Людвиг ван Бетховен, сочиняющий Торжественную мессу. Портрет работы Йозефа Карла Штилера. 1820.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Императрица Елизавета Алексеевна.

Портрет работы Эрнста Готтлифа Боссе.

Фрагмент. 1821

Не окажется ли в результате Ваших усилий возможным посвятить мессу Ее Величеству русской императрице? Возможно, что столь великодушный монарх, как российский император, мог бы даже выделить мне ежегодную пенсию, а за это я посылал бы все мои крупные произведения в первую очередь Его Величеству, а также наискорейшим образом выполнял бы заказы Его Величества; и тем самым материальная помощь могла бы оказываться и страждущему человечеству.

Бетховен – князю Н. Б. Голицыну, 24 мая 1824

Письмо Бетховена к императору Александру I от 26 марта 1823 года. Автограф Антона Шиндлера, секретаря Бетховена, подпись Бетховена. АВПРИ, Москва

Две страницы из черновиков писем К. В. Нессельроде к П. А. Кикину и А. М. Обрескову о принятии российским двором подписки на Торжественную мессу Бетховена. АВПРИ, Москва.

Многочисленные правки и вычеркивания слов и фраз свидетельствуют о трудных поисках подходящих формулировок

Граф Карл Васильевич Нессельроде.

Портрет работы Томаса Лоуренса. 1818.

Британская королевская коллекция, замок Виндзор

Если Вы намерены посвятить свою мессу Е[го] В[еличеству], я советую Вам просто написать гр[афу] Нессельроде: Ваше имя под письмом будет наилучшей рекомендацией, а граф имеет честь быть музыкантом.

Князь Н. Б. Голицын – Бетховену, 16 июня 1824

Санкт-Петербург. Дом Энгельгардта на Невском проспекте, где 26 марта (7 апреля) 1824 года состоялась мировая премьера Торжественной мессы Бетховена

Петр Андреевич Кикин.

Гравюра с портрета работы Карла Брюллова

Письмо П. А. Кикина графу К. В. Нессельроде от 23 мая 1823 года.

АВПРИ, Москва

Прилагаемым при сем письмом, присланным из Вены, фан Бетговен просит Государя Императора о дозволении ему поднести сочиненную им ораторию и об оказании ему пособия Высочайшею подпискою на издание оной. На всеподданнейший доклад мой о сем Государь Император высочайше повелеть соизволил сообщить Вашему Сиятельству, что Его Величество на прошение сие соизволяет и поручает Вам, Милостивый Государь, привести в исполнение сию Высочайшую волю.

Статс-секретарь Александра I П. А. Кикин – графу К. В. Нессельроде, 23 мая 1823

Памятник Бетховену в Вене. 1880.

Скульптор Каспар фон Цумбуш.

Венский музей

Александр I (1777–1825) пришел к власти, как известно, вследствие дворцового переворота, осуществленного в ночь на 12 (по новому стилю 24) марта 1801 года группой аристократов, составивших заговор против императора Павла I. В русской печати о цареубийстве запрещалось упоминать вплоть до 1917 года, да и в зарубежных изданиях начала XIX века излагалась только официальная версия, сообщавшая о внезапной смерти Павла. В Wiener Zeitung за 22 апреля 1801 года был приведен манифест, изданный Александром в Петербурге 12 (24) марта в двух версиях, на русском и на немецком языках, в котором новый царь с прискорбием сообщал о кончине своего отца и о своем намерении править согласно заветам Екатерины Великой[336]. Тем не менее по Вене ходили слухи о насильственном характере смерти императора, причем некоторые знакомые графини Елизаветы Осиповны Разумовской предполагали, что в заговоре мог участвовать и ее супруг, находившийся тогда в России. Андрей Кириллович в письме к жене от 25 мая 1801 года с негодованием разоблачал подобные «глупости», не отвергая, однако, сам факт совершившейся «революции»[337].

Весной 1801 года Россия стала объектом пристального внимания австрийского двора и правительства. Отношения между двумя державами, разладившиеся в годы правления Павла, вновь приобрели подчеркнуто дружественный и союзнический характер, хотя разногласия, разумеется, сохранялись. Александр I направил в Вену тайного советника Ивана Матвеевич Муравьева-Апостола с письменным поручением возобновить дружеские отношения с Австрией[338]. Это не замедлило проявиться во всех сферах публичной жизни Австрийской империи, включая прессу и разные виды искусства.

Раздел иностранной политики в майских и июньских выпусках Wiener Zeitung за 1801 год открывался, как правило, сообщениями о событиях в России и о постановлениях императора Александра (в предыдущие месяцы о России писали мало, и иностранные новости начинались с обзора политики западноевропейских стран). Тон заметок о России был предельно объективным, но первые политические шаги Александра явно вызывали одобрительный интерес. Так, в Wiener Zeitung за 3 октября излагалось содержание царского указа от 8 (20) сентября, в котором гарантировалась высочайшая поддержка всем изобретениям и новшествам, направленным на развитие и совершенствование промышленности, ремесел, науки и искусства[339]. Все это создавало в глазах венского общества образ молодого, энергичного, волевого, просвещенного монарха, преисполненного желания принести пользу своему народу.

По случайному совпадению обстоятельств театр Ан дер Вин, только что построенный в предместье Виден знаменитым импресарио и драматургом Эмануэлем Шиканедером, открылся 13 июня 1801 года необычайно помпезным представлением большой героической оперы «Александр» на либретто Шиканедера с музыкой капельмейстера Франца Тайбера. Опера была посвящена эрцгерцогу Карлу, видному австрийскому полководцу, однако ее название в то время могло ассоциироваться и с именем русского императора, которого часто аллегорически уподобляли Александру Македонскому. Собственно, эти аллюзии подразумевались самой Екатериной II, назвавшей любимого внука в честь античного царя, сумевшего некогда объединить под своей властью Запад и Восток, Грецию и Азию. Хотя «греческий проект» Екатерины, подразумевавший овладение Константинополем, ограничился завоеванием Крыма, параллели между древностью и современностью оставались актуальными и в начале XIX века. Так, в 1804 году в Петербурге в честь годовщины коронации Александра I была поставлена силами немецкой труппы одноактная опера «Александр у берегов Инда» на текст Фридриха Вильгельма Гунниуса (Хунниуса) с музыкой Сигизмунда Нойкома; произведение было, естественно, посвящено императору.

Нисколько не удивительно, что в таких обстоятельствах Бетховен также захотел почтить императора Александра, репутация которого в глазах европейского общественного мнения изначально была весьма лестной. Даже если ходили слухи о насильственной смерти императора Павла I, к которой Александр мог быть причастен хотя бы косвенно, то в контексте умонастроений рубежа XVIII и XIX веков они не воспринимались как негативные: в свете идей энциклопедистов и Французской революции «тираноубийство» считалось благим делом, независимо от того, кто его совершил. Тираноборческая риторика вполне могла сочетаться с искренней симпатией к молодому русскому императору, который менее всего походил на тирана и высказывал в это время не просто либеральные, но даже республиканские идеи.

Возможно, мысль о музыкальном подношении Александру подал композитору Разумовский, вернувшийся в Вену осенью 1801 года в прежней должности полномочного посла. Скорее всего, Разумовский в кругу родственников и друзей рассказывал о каких-то сугубо личных особенностях царя – его воспитании, вкусах, характере, ведь интерес к новому властителю России был велик, а Разумовский совсем недавно общался с ним в Петербурге и в Москве. Притом что Андрей Кириллович не принадлежал к числу восторженных обожателей императора и отнюдь не разделял его либеральных взглядов, кое-что их все же объединяло. Оба, царь и посол, были любителями-музыкантами, причем скрипачами. По всей видимости, именно от Разумовского Бетховен мог узнать о том, что в юности царь много играл на скрипке, и потому разумнее всего было бы посвятить ему произведения с участием этого инструмента. А может быть, Разумовский рассказывал в узком кругу и о том, что Александр, еще будучи юношей 16 лет, начал глохнуть на одно ухо, однако это не отбило у него пристрастия к музицированию. В отличие от глухоты Бетховена, которую композитор вплоть до 1806 года старался скрывать от окружающих, тугоухость Александра не была тайной – при русском дворе о ней многие знали. Роковой недуг, объединявший русского императора и великого композитора, заставлял видеть в них своего рода собратьев по несчастью.

Александр действительно увлекался в 1790-е годы игрой на скрипке – до такой степени, что получал за это порицания и от бабушки-императрицы, и от матери, великой княгини Марии Фёдоровны, и от одного из своих воспитателей, Александра Яковлевича Протасова[340]. Все они полагали, что будущему правителю не подобает уделять столько времени музыке. При этом великий князь никогда публично не афишировал своего увлечения, притом что некоторые монархи XVIII века не считали зазорным выступать в придворных концертах. Музицирование происходило исключительно в личных покоях великого князя, о чем вспоминала статс-дама графиня Варвара Николаевна Головина: «Лучшие музыканты, и во главе их Диц [Антон Август Фердинанд Тиц], исполняли симфонии Гайдна и Моцарта. Великий князь [Александр] играл на скрипке, а мы слушали эту прекрасную музыку из соседней комнаты, где почти всегда бывали с великой княгиней [Елизаветой Алексеевной]»[341]. Юный Александр защищался от упреков, объясняя, что занимается музыкой лишь в свободное время или когда нездоров и вынужден отложить в сторону более важные дела.

После восхождения на престол у него, разумеется, свободного времени практически не осталось, однако композиторы, посвящавшие ему свои сочинения, обычно учитывали симпатии Александра к скрипке и к инструментальной музыке в целом. В частности, венский композитор Антон Эберль (1765–1807), который в 1796–1800 годах работал в Петербурге, посвятил Александру три струнных квартета ор. 13 и Вторую симфонию d-moll op. 34. Симфония, одно из самых значительных произведений Эберля, была издана в 1802 году, когда Александр уже стал императором. Возможно, Бетховен эту симфонию знал, но даже если не знал, то мог прочитать хвалебный отзыв о ней в Allgemeine musikalische Zeitung[342]. В начале 1800-х годов Эберль считался одним из соперников Бетховена, и в некоторых случаях современники отдавали предпочтение первому – его музыка была очень яркой и мастерски написанной, но при этом более доходчивой. Вряд ли Бетховен намеревался вступить в творческое состязание с Эберлем, но политической моде, по-видимому, он охотно последовал.

«Александровские» сонаты

Бетховен посвятил русскому императору три скрипичные сонаты, получившие при издании общий опусный номер 30: по общему счету, это сонаты № 6 (A-dur), № 7 (c-moll) и № 8 (G-dur). Они создавались в течение 1801–1802 годов и вышли в свет в Вене в мае 1803 года. Мне кажется, что вполне уместно называть их «Александровскими», хотя был ли замысел сонат изначально связан с предполагаемым посвящением, неизвестно. Возможно, композитор принялся за сочинение сонат, вовсе не имея в виду императора Александра, но после возвращения Разумовского в Вену соблазнился идеей заявить о себе таким образом при новом русском дворе. Россия была у всех на устах, туда начали ездить на гастроли австрийские музыканты, там уже существовала довольно развитая музыкальная жизнь – оперные театры (придворные и частные), публичные концерты, салоны богатых меценатов, и даже если у Бетховена не было в тот момент планов посетить Россию, не стоило сбрасывать со счетов такую возможность в дальнейшем. После того, как в 1804 году в Петербург отправился любимый ученик Гайдна Сигизмунд Нойком, привезший в подарок вдовствующей императрице Марии Фёдоровне несколько песен своего учителя, Бетховен также решил послать ей две свои песни (какие именно, не совсем понятно) – скорее всего, эту мысль вновь подал ему Разумовский[343]. Были ли ноты песен действительно отосланы в Петербург, неизвестно.

«Александровские» сонаты обозначили новую ступень в развитии жанра скрипичной сонаты как в творчестве Бетховена, так, вероятно, и в истории этого жанра вообще. Предыдущие скрипичные сонаты Бетховена – три ранние, ор. 12, изданные в 1799 году и посвященные Антонио Сальери, и две сонаты ор. 23 и ор. 24, сочиненные в 1801 году и посвященные графу Морицу фон Фрису, – демонстрируют постепенное восхождение композитора к свободному овладению жанром сонаты-дуэта и все более виртуозной манере ансамблевого письма. Это касалось обеих партий, фортепиано и скрипки. Бетховен в детстве учился играть на скрипке, и, хотя искусным скрипачом никогда не был, техническую сторону исполнительства на этом инструменте представлял себе достаточно хорошо. В то же время, будучи прирожденным пианистом-виртуозом, он никогда не трактовал партию фортепиано как аккомпанирующую. Собственно, и на титульных листах его ансамблевых сочинений обычно значилось «соната для пианофорте и скрипки» (или «виолончели»), а не наоборот. В его дуэтных ансамблях скрипка и фортепиано выступали как равноправные участники музыкального диалога или даже музыкального романа. Последнее метафорическое определение можно отнести, например, к «вертеровской» по характеру Сонате ор. 23 a-moll и к развернуто-повествовательной, четырехчастной, как симфония, Сонате ор. 24 F-dur, за которой закрепилось неавторское название «Весенняя».

«Александровские» сонаты образуют контрастный триптих. Соната № 6, написанная в светоносной тональности A-dur, подобна лирическому прологу, призванному очаровать и заинтриговать исполнителей и слушателей, но никоим образом не отпугнуть нагромождением технических кунштюков или сложностью музыкальной мысли. Именно в нежелании считаться с потребностями дилетантов в камерной музыке лейпцигская Allgemeine musikalische Zeitung упрекала Бетховена в 1799 году, рецензируя его скрипичные сонаты ор. 12, которые вовсе не были такими уж трудноисполнимыми: «Ученость, ученость и еще много раз ученость, а натуральности, напевности – нет! Строго говоря, это какая-то сплошная ученость при отсутствии хорошего метода; малоинтересная взъерошенность; погоня за какими-то диковинными модуляциями; отвращение к общепринятым связям; и при этом такое нагромождение трудности на трудность, что теряется всякое терпение и пропадает удовольствие»[344]. Впрочем, та же газета, откликаясь на первое издание Сонаты № 6 (она вышла в свет раньше двух прочих), порицала ее отнюдь не за сложность, а напротив, за банальность и простоватость, недостойную Бетховена; исключение было сделано лишь для медленной части, «прекрасного Adagio, строго выдержанного в меланхолическом характере»[345].

Истина на самом деле находилась вне поля зрения критиков, которые не могли знать историю создания этого произведения. Согласно первоначальному плану композитора, внутренняя драматургия сонаты A-dur должна была развиваться от почти безмятежной первой части к романтически проникновенной второй и затем к блестящему виртуозному финалу. Но в итоге финал, написанный для этой сонаты, был изъят самим композитором и перемещен в другое, куда более знаменитое произведение – Сонату № 9, ор. 47, a-moll, так называемую Крейцерову, завершенную в мае 1803 года. Крейцерова соната, создававшаяся в расчете на исполнительское мастерство и огненный темперамент выдающегося скрипача Джорджа Полгрина Бриджтауэра, принадлежала не столько к камерной, сколько к концертной музыке, что декларировалось автором на титульном листе: «Соната в сильно концертирующем стиле, почти как концерт»[346]. В этом случае победный героический финал в ритме неистовой тарантеллы был, безусловно, уместен. В какой-то мере перемещение финала было вызвано практической необходимостью (Бетховен просто не успевал завершить Сонату ор. 47 к объявленной премьере), а с другой стороны, в художественном отношении это решение оказалось оптимальным. Столь виртуозный финал мог бы триумфально увенчивать весь триптих, а не его начальную часть. Для первой из «Александровских» сонат было написано другое завершение, более спокойное, в форме по-моцартовски изящной темы с вариациями.

Соната № 7 – центральная, наиболее масштабная часть триптиха, сравнимая по значительности своего содержания и по трудности исполнения с Крейцеровой сонатой. Впоследствии Александр Николаевич Серов отдавал предпочтение именно Сонате № 7, считая, что в первой «вдохновения больше», а Крейцеровой, несмотря на гениальность Бетховена, повредил «проклятый расчет на виртуозность»[347].

Если Сонату № 6 еще можно с некоторой натяжкой представить себе как музыку для искусных любителей, то эта соната рассчитана на музыкантов профессионального уровня. Сам выбор тональности – патетический c-moll – роднит Сонату № 7 с целым рядом произведений Бетховена, имеющих отчетливо драматический, а то и трагический характер, начиная с юношеского фортепианного Трио ор. 1 № 3 (1795) и кончая будущими шедеврами – увертюрой «Кориолан» (1807) и Пятой симфонией (1808). В том же самом излюбленном c-moll написаны Третий фортепианный концерт (1800, окончательная версия 1804) и три фортепианные сонаты Бетховена, весьма несхожие между собой, но объединенные «грозовой» атмосферой минорных частей: две ранние, № 5 (ор. 10 № 1) и № 8 (ор. 13, Патетическая), и последняя, № 32 (ор. 111). В циклических произведениях Бетховен часто сочетал c-moll c возвышенной и несколько сумрачно окрашенной тональностью As-dur, которая в классическую эпоху ассоциировалась с образами, проникнутыми религиозным духом и размышлениями о смерти.

Скрипичная Соната № 7 принадлежит к тому же кругу «героических» сочинений Бетховена, экспрессия которых воплощает не личную драму, а грозовую атмосферу эпохи наполеоновских войн. В ней запечатлен воинственный дух, создавший в искусстве запрос на подчеркнутую мужественность стиля. Это касается обеих тем первой части, рокочущей отдаленными громовыми раскатами главной темы и маршеобразной побочной; личным излияниям здесь места не остается, однако и драматизм не достигает той степени яростного накала, как в написанной вскоре Крейцеровой сонате. Средоточием лирики становится вторая часть, Adagio cantabile (As-dur), но эта лирика целомудренно строга и возвышенна. Певучая тема изложена в хоральной фактуре, и, хотя по жанру она представляет собой медленный романс, Бетховен нигде не впадает в чувствительность, разве что экспрессивные диссонансы говорят о сильном душевном напряжении. Средний эпизод этой части, написанный в траурном as-moll, содержит намеки на страдальческий монолог из знаменитого Adagio sostenuto, открывающего так называемую Лунную сонату (ор. 27 № 2). Здесь это, однако, не горестная исповедь, а сдержанная жалоба, приводящая к возвращению романса-молитвы.

Третья часть, скерцо C-dur, преисполнена не столько юмора, сколько щеголеватой бодрости. Даже канон скрипки и нижнего голоса фортепианной партии в трио воспринимается как задиристый диалог, а не как иронический реверанс в сторону пресловутой «ученой» музыки. Финал весьма серьезен, в нем почти нет светлых проблесков, и бурная кода увенчивается патетическим аккордом c-moll, а не C-dur, как бывало у Бетховена и его современников в других минорных произведениях.

«Александровскую» триаду замыкает жизнерадостная Соната № 8 (G-dur), соединяющая в себе танцевальность в народном духе, представленную в крайних частях, и аристократически изысканную лирику средней части (певучее рондо, написанное в характере медленного менуэта). Контраст этих сфер подчеркнут эффектным сопоставлением тональностей: сельского G-dur, типичного для пасторальных пьес XVIII века, и холодновато-элегантного Es-dur, как если бы воображаемое действие крайних частей разворачивалось на пленере, среди рощ и лугов, а романтический диалог фортепиано и скрипки во второй части происходил во дворце или в интерьерах загородной виллы. Финал исключительно весел и зажигателен; его основная тема стилизована под народную музыку – отчасти, вероятно, венгерскую, хорошо знакомую Бетховену, но отчасти и славянскую. Фольклорист Надежда Николаевна Юденич обнаружила подлинную украинскую мелодию, имеющую несомненное сходство с бетховенской темой[348]. Трудно сказать, в какой мере композитор опирался здесь на конкретный фольклорный образец и откуда он мог бы его почерпнуть. Впрочем, не будем забывать, что граф Разумовский хорошо играл на скрипке и что он вернулся в Вену после пребывания в украинских имениях своего отца, так что вполне мог привезти с собой и запомнившийся ему наигрыш. Присутствие же в теме финала повышенной кварты заставляет распознать здесь польский колорит, что также могло входить в авторский замысел. Александр I старался проводить дружелюбную политику по отношению к покоренной и насильственно усмиренной в 1794 году Польше. В этом отношении он был категорически не согласен с действиями Екатерины II, в чем откровенно признался в 1796 году князю Адаму Чарторыйскому, который надолго стал одним из его ближайших друзей. Впрочем, даже если польский колорит финала Сонаты № 8 не имел никакого отношения к этим политическим нюансам, он был очень созвучен духу времени.

Весной 1802 года Бетховен, по логике вещей, должен был обратиться за официальным разрешением посвятить свои сонаты императору Александру. Таков был обычный порядок; посвящения правителям и другим высокопоставленным лицам непременно требовали согласования, ибо предполагалось, что в ответ должно последовать некое весомое вознаграждение. Каким образом это обычно происходило, можно судить по некоторым сохранившимся в АВПРИ делам – в частности, переписке по поводу трактата о гармонии Антонина Рейхи, преподнесенного им в марте 1804 года императору Александру. После длительного письменного обсуждения профессиональных достижений Рейхи (на тот момент действительно еще не очень известного музыканта) итоговое решение оказалось негативным: приношение Рейхи было отклонено, и подарка от императора он не получил[349].

Возможно, ключевой ошибкой Рейхи было то, что он решил действовать самостоятельно, отослав свой трактат в Петербург без помощи русского посольства. Обычно же посредниками в подобных делах выступали послы. Коль скоро Разумовский был хорошо знаком с Бетховеном, с этой стороны никаких препятствий не ожидалось. Вероятно, Бетховен передал ему для пересылки в Петербург рукописную копию сонат. Дипломатическая почта отправлялась регулярно, шла быстро и доставлялась прямо по назначению. Однако нет информации о том, что ноты были отправлены из Вены, получены в Петербурге и удостоены милостивого разрешения императора на посвящение ему сонат с назначением соответствующего подарка. В этот период соответствующее представление императору делал камергер Новосильцев, и в случае благоприятного решения оно доводилось до сведения министра иностранных дел князя Чарторыйского, а тот сообщал о нем послу (в данном случае Разумовскому). Денежное вознаграждение автору выплачивалось за счет «чрезвычайных расходов» посольства и затем возмещалось казной. Такова была обычная процедура, подтверждаемая другими аналогичными делами, хранящимися в АВПРИ.

Загадочная история отсутствия отклика Александра I на безусловно принятое им посвящение отчасти нашла продолжение двадцать с лишним лет спустя в беседе Бетховена, состоявшейся 2 сентября 1825 года с композитором и пианистом Венцелем Вильгельмом Вюрфелем, который сообщил, что ему довелось в Варшаве говорить с императором Александром о трех сонатах ор. 30: «Отзыв императора на эти великолепные сонаты попал, вероятно, в дурные руки, нужно было, чтобы вы сами непременно написали императору несколько строчек»[350]. Судя по всему, Бетховен не обращался к императору лично, доверившись посредникам. Чьи «дурные руки» могли сыграть неприглядную роль, остается загадкой. В начальные годы правления ближайший круг общения императора составляли члены «негласного комитета», куда входили, в частности, и Чарторыйский, и Новосильцев (именно они вели в 1804 году переписку с Разумовским по поводу трактата Рейхи). Ни у кого из них не имелось очевидных причин скрывать одобрение императора от Бетховена, и еще меньше можно ожидать этого от Разумовского. Непонятно также, почему композитор, умевший быть настойчивым в защите своих интересов, не обратился к Разумовскому за разъяснениями насчет так и не полученного гонорара. В переписке Разумовского, хранящейся в АВПРИ, мне никаких упоминаний об этой истории обнаружить не удалось. Странности, связанные с историей посвящения сонат ор. 30, заключаются еще и в том, что в крупных хранилищах Москвы и Петербурга до сих пор не выявлено документов и автографов, связанных с историей бытования в России «Александровских» сонат, и даже экземпляров их первого и последующих прижизненных изданий[351].

Так или иначе, годичный срок, прошедший между завершением сонат и их выходом в свет в Вене, говорит о том, что композитор придерживался принятого тогда этикета: публикация была возможна лишь спустя известное время (обычно год) после того, как носитель посвящения утратит права на эксклюзивное использование произведения.

Вероятно, в силу описанных обстоятельств император Александр больше не рассматривался Бетховеном как один из его возможных меценатов вплоть до 1820-х годов (подробнее об этом будет рассказано в заключительном разделе этого очерка). Тем не менее Александр стал первым и единственным иностранным монархом, имя которого значилось на титульном листе произведений Бетховена, написанных до Венского конгресса[352]. Думается, что этот факт важен сам по себе и свидетельствует не только о соображениях пользы и престижа, которыми руководствовался композитор, но и о его политических симпатиях. Эти симпатии парадоксальным образом распространялись и на революционного генерала, первого консула Французской республики Бонапарта, еще не ставшего императором Наполеоном, и на его будущего врага, затем союзника, затем вновь врага и, наконец, победителя – Александра. Впрочем, в период создания «Александровских» сонат Наполеон и Александр врагами еще не были; считая себя сторонником республиканского правления, царь не питал личной вражды к корсиканскому «выскочке». В глазах графа Разумовского это должно было выглядеть прискорбным недоразумением, но в восприятии Бетховена говорило, скорее, в пользу русского императора.

Императрица Елизавета Алексеевна

Супруга Александра I, императрица Елизавета Алексеевна (1779–1826), познакомилась с музыкой Бетховена и, вероятно, также и с самим композитором во время ее пребывания на Венском конгрессе в 1814–1815 годах. Нельзя исключать того, что она могла слышать его музыку и в Петербурге, но об этом точных сведений нет, поскольку в начале 1800-х годов сочинения Бетховена звучали в России лишь в приватных кругах.

Чтобы верно оценить события 1814 года и последующих лет, необходимо в общих чертах представить себе личность Елизаветы Алексеевны. Урожденная принцесса Луиза Мария Августа Баденская, ставшая женой великого князя Александра в 1793 году, когда ей было всего четырнадцать лет, а ее супругу – шестнадцать, обладала тонкой натурой, пытливым умом и славилась невероятной, поистине ангельской, прелестью облика и деликатностью манер. Юная великая княгиня, а затем и императрица вызывала восторги всех, кто ее видел и общался с нею, особенно поэтов и неоднократно писавших ее художников. Новобрачных Александра и Елизавету сравнивали с Амуром и Психеей (вероятно, первым это сравнение ввел в обиход Гавриил Романович Державин в стихотворении, посвященном их бракосочетанию). Но внешние и внутренние достоинства не сделали Елизавету счастливой в браке: вследствие неведомых нам причин Александр, вообще-то весьма неравнодушный к красивым дамам, вскоре стал холоден с молодой женой, постоянно изменял ей и при этом почти откровенно способствовал развитию ее романа со своим другом, князем Адамом Чарторыйским (плодом этого романа, как считается, стала великая княжна Мария, родившаяся в 1799 году, которую Александр великодушно признал своей дочерью; ребенок прожил чуть более года). В 1803 году Елизавета Алексеевна, фактически давно покинутая мужем, сблизилась с кавалергардом Алексеем Яковлевичем Охотниковым; они встречались тайно, но их взаимную любовь не удалось скрыть от окружающих. Этот роман также кончился трагически: в 1807 году Охотников умер от чахотки в возрасте неполных 27 лет, перенеся до этого таинственное покушение на свою жизнь. Елизавета Алексеевна в 1806 году родила дочь, названную Елизаветой и также признанную императором Александром законной великой княжной. Но и утешение материнством у Елизаветы Алексеевны было вскоре отнято: младшая дочь скончалась в 1808 году, и Елизавета Алексеевна надолго погрузилась в глубокую меланхолию. Она чувствовала себя одинокой, всеми отверженной и никем в царской семье не любимой; муж ею пренебрегал, свекровь, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, относилась к ней крайне критически; дружеских отношений с царскими братьями и сестрами также не сложилось. Императрица не претендовала на активное участие не только в государственных делах, но и в общественной жизни. Она, конечно, занималась благотворительностью, однако не с тем широковещательным размахом, с которым это делала Мария Фёдоровна. Здесь сказывалась разница натур двух императриц: Мария Фёдоровна предпочитала основывать и опекать институты и учреждения; Елизавета Алексеевна предпочитала помогать конкретным лицам, хотя во время войны 1812 года и после нее сочетала частную благотворительность с попечением над некоторыми организациями.

Способами выразить себя стали для Елизаветы Алексеевны сугубо приватные занятия: никогда не прерывавшаяся переписка с любимой матерью, Амалией Баденской, урожденной принцессой Гессен-Дармштадтской, а также чтение разнообразных книг и музицирование. Читала она и стихи, и популярные романы, но предпочтение отдавала познавательной литературе: «Излюбленное мое чтение – история и все к ней относящееся», – сообщала она в 1804 году в письме к матери[353]. В альбоме Елизаветы Алексеевны за 1810-е годы содержатся переписанные ее рукой стихотворения на французском языке, в том числе «Ода Фортуне» Жан-Батиста Руссо, «Прощание с Францией» королевы Марии Стюарт и другие; общий тон привлекавших ее стихов – созерцательный и лирико-философский[354].

Музыкой Елизавета Алексеевна занималась с самого детства и имела к ней талант и склонность. Она обладала очаровательным, хоть и не сильным сопрано и пела так искусно и задушевно, что даже императрица Екатерина II, неоднократно заявлявшая о своей природной немузыкальности, называла юную жену Александра «сиреной»[355]. Разумеется, по правилам русского придворного этикета и в согласии с собственной застенчивостью Елизавета Алексеевна никогда не музицировала на публике, даже великосветской. Слышать пение и игру Елизаветы Алексеевны могли лишь родные и близкие, то есть члены императорской семьи и избранные представители двора, а также ее наставники в музыкальном искусстве.

В Петербурге она в разные годы брала уроки у таких выдающихся музыкантов, как Иоганн Вильгельм Гесслер, Людвиг Теппер де Фергюсон, Джузеппе Сарти и Осип Антонович Козловский. Сарти и Козловский помогали составить нотную библиотеку императрицы, которая ныне хранится в КР РИИИ в Санкт-Петербурге[356]. Там представлены партитуры и клавиры многих серьезных опер (в частности, Глюка, Моцарта, Сарти); большое место занимают произведения для камерного музицирования, посвященные императрице или рассчитанные на ее исполнительские возможности. Это относительно нетрудные пьесы для фортепиано, гитары, арфы, романсы и песни на разных языках, переложения оперных арий и дуэтов для камерного ансамбля[357].

Постепенное душевное сближение Елизаветы Алексеевны с ее царственным супругом началось, вероятно, в период войны 1812 года, когда она всячески поддерживала императора Александра в его непримиримом противостоянии Наполеону. По инициативе императрицы 12 ноября 1812 года в Петербурге было создано Патриотическое общество, целью которого было оказание помощи пострадавшим от войны и разоренным вследствие военных действий, а также попечение о сиротах, прежде всего о дочерях погибших на поле боя офицеров[358]. Она, конечно, радовалась победам русского оружия, но была крайне далека от внешнего ура-патриотизма, сознавая и страшную цену, заплаченную за триумф, и меру моральной ответственности, возложенную на победителей. В письме от 8 (20) апреля 1814 года она писала Анне Степановне Протасовой (цитирую с сохранением стилистики подлинника): «Бог милостив к нам, он возвысил Государя и Русский народ на не слыханные до их пор степени славы, но гордиться не должно и только чувствовать благодарность ко всемогущему Богу. Тоже поздравить всех жен и матерей, имевших счастие сохранить мужей и детей посреди такой ужасной войны»[359].

На Венский конгресс она отправилась не очень охотно, повинуясь повелению императора, собственному чувству долга и страстному желанию после долгих лет разлуки увидеться в Германии с матерью и другими родственниками. Пережитые несчастья наложили отпечаток на внешность и характер императрицы. Она все еще была очаровательной женщиной, но черты ее лица выражали печаль и задумчивость. Во время Венского конгресса Александр I находился в центре событий, успевая участвовать в парадных действах и зрелищах, держаться в курсе всех дипломатических переговоров и связанных с ними политических интриг и при этом считаться самым галантным в Вене кавалером, танцором и сердцеедом, пользовавшимся благосклонностью многих великосветских красавиц. Его супруга в это время посещала все предписанные программой публичные мероприятия, но занималась также благотворительностью и встречалась с представителями искусства.

Достоверные источники, на которые можно было бы сослаться, освещая эту тему, на удивление отрывочны. Кажется странным, но именно период Венского конгресса должным образом не отражен ни в переписке императрицы, ни в других документах из ее архива, будь то записные книжки, перечни выплат и подарков разным лицам, выписки из газетных сообщений и т. д. Мною были изучены соответствующие фонды в РГИА, ГАРФ и в РГАДА, но новые находки, которые касались бы взаимоотношений Елизаветы Алексеевны и Бетховена, оказались довольно скудными. Имя Бетховена упоминается в рассмотренных мною документах из архива императрицы всего два раза: в письме Елизаветы Алексеевны к матери от 29 ноября 1814 года (подробнее о нем будет сказано далее)[360] и в выписке, сделанной рукой неустановленного лица из Rigasche Zeitung за декабрь 1814 года о денежном подарке Бетховену со стороны императрицы[361]. Что касается историков – биографов императрицы, то они этой темой вообще не интересовались; упоминаний о Бетховене нет даже в самой подробной трехтомной биографии Елизаветы Алексеевны, написанной великим князем Николаем Михайловичем[362].

Намного чаще имя Елизаветы Алексеевны встречается в документах из архива Бетховена – письмах и разговорных тетрадях. Соберем в один перечень все эти источники.

Переписка Бетховена и его разговорные тетради.

– Письмо к неустановленному лицу, названному «уважаемый друг», написанное Бетховеном в декабре 1814-го или в начале января 1815 года (БП 2. № 544; BG. № 766). Композитор просит друга составить текст письма, обращенного к императрице или к вельможам из ее свиты, в частности к князю Александру Львовичу Нарышкину. К этому времени Елизавета Алексеевна уже проявила интерес к творчеству Бетховена и благосклонно приняла посвящение ей фортепианного Полонеза ор. 89; Бетховен хотел заверить ее в бескорыстности этого преподношения и изъявлял желание посвятить ей фортепианное переложение Седьмой симфонии.

– Письмо Бетховена от 14 января 1815 года в Прагу к его приятелю, адвокату Иоганну Непомуку Канке (БП 2. № 543; BG. № 778). В письме говорилось, в частности, о концерте Бетховена, состоявшемся 29 ноября 1814 года, на котором присутствовали все августейшие гости конгресса, однако единственным меценатом, вознаградившим композитора должным образом, оказалась Елизавета Алексеевна: «Если бы не щедрый подарок императрицы, я остался бы почти ни с чем».

– Письмо Бетховена к Фердинанду Рису в Лондон от 20 января 1816 года (БП 2. № 615; BG. № 879), в котором подтверждается намерение композитора посвятить клавираусцуг Седьмой симфонии «русской императрице». Речь шла об английском издании, которое должно было выйти в свет параллельно с венским. Действительно, на титульном листе клавираусцуга, выпущенного в свет лондонским издателем Робертом Бёрчеллом, значилось: «Посвящается Ее Величеству императрице России»[363].

– В разговорной тетради № 32 от второй декады мая 1823 года имеется запись, сделанная рукой Антона Шиндлера[364]. В ней Шиндлер напоминал Бетховену, что золотой перстень с рубином и жемчугом – «подарок от русской императрицы». В отличие от множества других записей Шиндлера, оказавшихся, как было установлено в 1970–80-х годах, фальсификациями, подлинность этой записи не подвергается сомнению.

Существуют также письма Бетховена 1823–1826 годов, в которых упоминаются Елизавета Алексеевна и Александр I, но мы коснемся их в последнем разделе этой главы.

Вторая группа источников включает в себя отчеты о мероприятиях Венского конгресса, документы, дневники современников, мемуарную литературу.

– Официальный отчет о праздничных мероприятиях в Вене, организованных австрийским правительством по возвращении в столицу императора Франца I и во время Венского конгресса, опубликованный в Вене в 1816 году[365].

– Записки экипажмейстера императрицы Елизаветы Алексеевны Василия Михайловича Иванова (?–1832), изданные вскоре после его смерти[366]. К сожалению, эти интересные записки носят отрывочный характер, а приводимые Ивановым даты зачастую ошибочны.

– Дневник, который вел во время Венского конгресса журналист из Веймара Карл Бертух[367]. В этом дневнике и фактически только в нем содержится информация о том, что на спектакле оперы Бетховена «Фиделио», данном в Кернтнертортеатре 28 октября 1814 года, присутствовали императрица Елизавета Алексеевна и две сестры императора Александра, великие княгини Екатерина Павловна и Мария Павловна.

– Мемуары тенора Франца Вильда, процитированные в биографии Бетховена, написанной Тейером[368]. Вильд сообщал в них о подготовке концерта, состоявшегося в Хофбурге в честь Елизаветы Алексеевны; на этом концерте Вильд пел песню Бетховена «Аделаида».

В других дневниках и мемуарах, оставленных участниками или гостями конгресса, Бетховен и Елизавета Алексеевна упоминаются порознь и ничего не говорится об их контактах. Но в определенном смысле и эти источники также небесполезны; они помогают установить точную хронологию событий или сообщают какие-то детали, касающиеся людей, окружавших Бетховена или императрицу. Таковы, в частности, опубликованные дневники эрцгерцога Иоганна[369], дневники венского журналиста, политического деятеля и шпиона Фридриха Генца, дневники и мемуары писателя и дипломата Карла Варнхагена фон Энзе, мемуары военного и дипломата Карла фон Ностица, мемуары врача и литератора-любителя Алоиза Вайсенбаха, а также свидетельства русских участников конгресса – мемуары Александра Ивановича Михайловского-Данилевского, переписка графа Нессельроде и другие документы.

Третья группа источников – газеты, афиши, объявления времен Венского конгресса.

Эти источники позволяют создать объемную картину происходивших событий. В них приводятся имена участников различных мероприятий, программы зрелищ и концертов, названия театральных и оперных спектаклей, хроника перемещений августейших особ.

Бетховен в 1818 году. Гравюра по рисунку Августа Клёбера.

Венский музей

Хронология событий

Попробуем с помощью всех доступных источников восстановить полную хронологию визита Елизаветы Алексеевны в Вену и подтвержденных или предполагаемых контактов императрицы с Бетховеном.

Император Александр вместе со своим союзником, королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III, торжественно въехал в Вену, встречаемый австрийским императором Францем I, 25 сентября 1814 года. Этот триумфальный въезд запечатлен на гравюрах того времени и в мемуарах современников; на улицах Вены толпилось несметное количество народа, приветствовавшего победителей Наполеона.

Примерно в эти же дни Бетховен, чуждый бушевавшей вокруг него эйфории, делился своими ощущениями с И. Н. Канкой: «О наших монархах, etc., о монархиях, etc., я не пишу Вам ничего, Вы всё это прочтете в газетах. Мне же милее всего царство духа, которое возвышается над всеми духовными и мирскими монархиями»[370].

27 сентября 1814 года Елизавета Алексеевна прибыла в Вену из Мелька и обосновалась в отведенной ей резиденции Амалиенхоф в дворцовом комплексе Хофбург. Эрцгерцог Иоганн описывал Елизавету Алексеевну как «красивую женщину, мягкую, спокойную, со страдальческим выражением на лице, весьма утонченную и преисполненную достоинства»; «она твердая сторонница Германии, что понятно, поскольку это ее родина»[371].

Нас больше всего интересуют не политические аспекты пребывания Елизаветы Алексеевны в Вене, а культурная программа ее визита, отражавшая не только общий распорядок мероприятий конгресса, но и некоторые личные склонности императрицы. К тому же перечень торжеств и музыкально-театральных представлений позволяет оценить тот весьма пестрый фон, на котором в 1814–1815 годах звучала музыка Бетховена.

4 октября 1814 года – все монархи, включая императрицу, присутствовали в театре Ан дер Вин на вечернем спектакле драмы «Испытание огнем» (по пьесе Генриха фон Клейста «Кетхен из Гейльбронна») и балета на музыку Родольфа Крейцера «Антоний и Клеопатра».

6 октября – народное празднество в парке Аугартен, включавшее в себя обед в честь ветеранов войны, фейерверк и торжественное представление, рассчитанное примерно на 13 тысяч зрителей. Присутствовали все суверены, а Елизавета Алексеевна была глубоко растрогана видом военных трофеев[372]. Притом что императрица сторонилась многолюдных собраний и не любила помпы, она приняла это событие близко к сердцу, ощущая себя одновременно и русской, и немкой.

8 октября – поездка августейших участников конгресса в императорскую резиденцию Лаксенбург под Веной[373]. Вероятно, об этой увеселительной поездке не стоило бы упоминать отдельно, если бы не записки В. М. Иванова, который вместе с двумя другими русскими гостями конгресса совершил частную экскурсию в замок, расположенный неподалеку от Лаксенбурга на острове. Описание того, что они там увидели, удивительным образом напоминает сценическую обстановку второго акта оперы «Фиделио», а именно страшную темницу, в которой томится Флорестан. Об этом сходстве можно судить не только по описанию из текста либретто, но и по гравюре, на которой запечатлена ключевая сцена второго акта в постановке 1814 года, где Леонора (примадонна Анна Мильдер) бросается между тираном Пицарро и своим мужем, чтобы спасти его от удара кинжала.

Иванов писал: «К замку сему, окруженному озером, подъехали мы (т. е. Князь А. М. Голицын, Н. М. Лонгинов и я[374]) на пароме. Огромные готические ворота были заперты: я постучал в них кольцом, и часовой немедленно отворил их. – Почтенный комендант замка показывал нам все достопримечательности сего места: небольшую церковь, комнаты бывших Императоров, теремы, длинные галереи, подъемные диваны, которые из первого этажа поднимаются во второй, комнаты рыцарские и тайное Судилище, напоминающее страшные времена Инквизиции. Потом Комендант показывал башню, чрез которую спускали тайных подсудимых в глубокую тюрьму. Любопытствуя видеть сие ужасное место, мы вступили в мрачную темницу: к стенам прибиты тяжкие цепи, вместо стульев и постелей – голые камни. Огромные своды, едва освещаемые лучами солнца, ведут в подземные пещеры. Рассматривая со вниманием сию обитель ужаса, я увидел под одним сводом сидящего в белом саване узника; руки и ноги его обременены оковами, на левом плече вышит красный крест, на голове белый капюшон; бледное, изнуренное лицо, дикие взгляды и обросшая борода придавали ему отчаянный вид; я подхожу к нему, – вдруг узник встает с камня и, гремя цепями, простирает ко мне руки, как бы умоляя о сострадании. Невольный трепет объял меня. Рассмотрев ближе, я с удивлением увидел искусно сделанную восковую статую, действующую посредством скрытого механизма. Пронзительная сырость и испорченный воздух принудили нас скорее оставить сию темницу»[375].

Нет оснований предполагать, что императрица также видела эту зловещую инсталляцию, однако описание Иванова показывает, что события, происходившие во втором акте «Фиделио», и созданные театральным декоратором картины подземной темницы вовсе не были оторваны от реальности. Поскольку и Лонгинов, и Иванов входили в окружение императрицы, а Лонгинов был с нею в постоянном контакте, они могли рассказать ей об увиденной ими мрачной достопримечательности.

10 октября – все монархи присутствовали в театре Ан дер Вин на представлении оперы Игнаца фон Зейфрида «Моисей».

11 октября – в императорской резиденции Шёнбрунн для августейших гостей была представлена опера Франсуа-Адриена Буальдьё «Иоанн Парижский».

16 октября – в помещении школы верховой езды в Хофбурге состоялось исполнение оратории Георга Фридриха Генделя «Самсон»; присутствовали все коронованные особы[376]. Можно предположить, что среди слушателей, число которых достигало 4000, мог оказаться и Бетховен, который был страстным почитателем Генделя. К тому же многие из его друзей и знакомых (в частности, граф Мориц Дитрихштейн, граф Антон Георг Аппоньи, Йозеф Зонлейтнер и прочие) участвовали в подготовке этого концерта, и Бетховен мог получить от кого-то из них особое приглашение. Хор и оркестр, составленные как из профессионалов, так и из любителей, насчитывали 700 участников, что для Вены было чрезвычайным событием.

17 октября – Елизавета Алексеевна посетила дом инвалидов и пожертвовала им 100 рублей, а также посетила общедоступную больницу и приют для сирот[377].

18 и 19 октября – празднества в честь годовщины Битвы народов под Лейпцигом (1813). Граф Разумовский дал в своем дворце гала-обед для 700 гостей.

26 октября – австрийская императрица Мария Людовика дала обед в честь именин матери Александра I, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Вечером бал по тому же поводу устроил в своей резиденции русский посол в Вене граф Густав Оттонович Штакельберг. Императрица Елизавета Алексеевна присутствовала на обоих торжествах, о чем сообщалось не только в официальном отчете, но и в дневнике Генца[378].

28 октября – днем состоялся обед у императрицы Марии Людовики в честь именин королевы Дании, Марии Софии. Неизвестно, была ли там Елизавета Алексеевна, но вечером того же дня, поскольку официальных мероприятий не предполагалось, она вместе с сестрами императора Александра, великой княгиней Екатериной Павловной, принцессой Ольденбургской, и великой княгиней Марией Павловной, супругой наследного принца Саксен-Веймар-Эйзенахского, посетила представление оперы Бетховена «Фиделио» в Кернтнертортеатре. Эти подробности известны из единственного источника – дневника Карла Бертуха, который был очевидцем приезда трех августейших дам в театр и их преждевременного ухода из-за того, что великой княгине Екатерине Павловне стало плохо[379]. В какой мере нездоровье Екатерины Павловны было серьезным, неизвестно, но правила этикета не позволяли императрице и великой княгине Марии Павловне оставаться на представлении. Бертух не сообщил, в какой момент действия оперы три дамы покинули театр.

Этот неофициальный и явно спонтанный визит не отмечен больше почти нигде (имеется лишь скупая заметка в Rigasche Zeitung о посещении императрицей и великими княгинями «придворного театра» без упоминания «Фиделио»)[380]. Кто был инициатором посещения спектакля, неизвестно. Сама ситуация выглядит несколько странно, если учесть, что Елизавета Алексеевна находилась в не очень близких отношениях с сестрами своего супруга (о трудностях в их общении писала, в частности, фрейлина императрицы, Роксандра Скарлатовна Стурдза, присутствовавшая на конгрессе[381]). Однако Елизавету Алексеевну и Марию Павловну объединяла любовь к серьезной музыке, поэтому идея посетить представление оперы Бетховена могла, вероятно, исходить от одной из них. Более того, можно предположить, что это могло быть сделано по рекомендации графа Разумовского, с которым члены императорской семьи общались очень интенсивно. Постановка третьей редакции «Фиделио», осуществленная на сцене Кернтнертортеатра 23 мая 1814 года, произвела фурор, и опера, считавшаяся ранее неудачной, несценичной и слишком сложной для восприятия, была, наконец, признана не только знатоками, вроде Разумовского, но и широкой публикой.

Момент для посещения театра также был выбран удачно: в нескончаемой веренице придворных празднеств образовалась небольшая лакуна, поскольку император Александр вместе с императором Францем отправился на несколько дней в Венгрию. Между тем известно, что Александр, ценивший инструментальную музыку, старался избегать театральных представлений, неважно, драматических или оперных. На некоторых спектаклях он был вынужден присутствовать, поскольку они давались в его честь, но сам театром не интересовался. А. И. Михайловский-Данилевский сообщал о представлении некоей комической оперы в Мюнхене в мае 1815 года: «Государь казался скучным. Он не любил драматических представлений. “По мне, хоть бы ввек не было театров”, – сказал он однажды»[382]. Елизавету Алексеевну трудно назвать страстной театралкой, но оперу она любила и была знакома с вершинными достижениями в этом жанре, созданными во второй половине XVIII – начале XIX века.

11 ноября знаменитый скрипач, придворный музыкант князя Эстергази Луиджи Томазини дал концерт-академию в Кернтнертортеатре. О присутствии там Елизаветы Алексеевны пресса не упоминала. Однако в заметке, помещенной в Allgemeine musikalische Zeitung, говорилось, что тенор Франц Вильд «спел по требованию на бис “Аделаиду”, очень изящно и выразительно»[383]. Программа концерта была в целом легкой и развлекательной – финальным номером значилось попурри Томазини на турецкие темы. Хотя «Аделаида» Бетховена к тому времени завоевала большую популярность, она относилась к музыке другого рода, и это был тот самый случай, когда вкусы широкой аудитории совпали с высокой эстетической планкой, заданной композитором.

29 ноября – дневной концерт-академия Бетховена в Большом Редутном зале дворца Хофбург. Концерт должен был состояться еще 20 ноября, но дважды переносился по независевшим от композитора причинам. Последний перенос, с 27 на 29 ноября, был сделан «по желанию Ее Императорского Высочества великой княгини России» – Марии Павловны[384], которая непременно хотела посетить концерт, но дата 27 ноября ей была крайне неудобна.

На концерте присутствовали многие монархи и князья, в том числе оба императора, австрийский и российский, с супругами и другими членами своих семей, а также Фридрих Вильгельм III, король Прусский (он прослушал, однако, лишь первый номер программы). Событие освещалось во многих газетах и в мемуарах современников, однако не было ни словом упомянуто в официальном отчете 1816 года о празднествах во время Венского конгресса. Либо это умолчание произошло по случайной небрежности, во что трудно поверить, либо тут сказалась застарелая неприязнь к Бетховену со стороны императора Франца. Между тем именно в 1814 году Бетховен решился нарушить свой собственный внутренний запрет на откровенную подобострастную лесть императору и не только создал хоры «Германия» и «Свершилось!», которые можно было истолковать как патриотические, и Кантату ор. 136, прославлявшую монархов-победителей, но и намеревался посвятить Францу I свою новую Увертюру ор. 115. От этого замысла осталось лишь название – «Именинная». Завершить партитуру к именинам императора (4 октября 1814 года) Бетховен не успел, премьера состоялась лишь в 1815 году, а посвящение было впоследствии переадресовано князю Антонию Генрику Радзивиллу, меценату и композитору.

Концерт 29 ноября 1814 года

В программу дневного гала-концерта 29 ноября входили «Победа Веллингтона, или Битва при Виттории», Седьмая симфония и Кантата ор. 136 «Славное мгновение» на текст Алоиза Вайсенбаха. Сочинения исполнялись без антракта, и концерт длился немногим более часа. Абсолютной премьерой была лишь кантата; «Битва» и Седьмая симфония к тому времени неоднократно звучали в Вене и пользовались огромным успехом, но для большинства августейших слушателей они также были новинками. Местом проведения концерта был выбран Большой Редутный зал при дворце Хофбург. Для присутствовавших в зале суверенов это было очень удобно, однако акустика зала, изначально предназначенного для придворных балов, вызывала у музыкантов сильные нарекания. Впрочем, размеры зала вполне подходили для произведений, требующих огромных составов, – «Битвы при Виттории» (фактически в ней заняты три оркестра и набор театральных шумовых машин) и Кантаты ор. 136 (помимо оркестра и солистов, в исполнении участвуют три хора – детский, женский и мужской).

Отзывы прессы не оставляли желать ничего лучшего. Процитируем заметку в Wiener Zeitung от 30 ноября 1814 года:

Вчера в полдень господин Людвиг ван Бетховен доставил захватывающее удовольствие всем любителям музыки и поклонникам его композиций. Он представил в Большом Редутном зале свое прекрасное музыкальное изображение Битвы Веллинтона при Виттории, а перед этим сочиненную в качестве сопровождения симфонию. Между названными произведениями была исполнена совершенно новая кантата, сочиненная доктором Алоизом Вайсенбахом и положенная на музыку господином ван Бетховеном – «Славное мгновение», в которой пламенный дух даровитого поэта, соединившись с высоким гением знаменитого композитора, позволил Германии превзойти к полному совершенству. Солистами были мадам Мильдер-Гауптман, мадмуазель Бондра, господин Форти и господин Вильд, все из императорско-королевского театра. Единодушные аплодисменты вызвали слова Вены:

Что есть в миру высокого, святого,

в моих стенах на благо всем живет!

Сердца стучат, и слову вторит слово:

не город я – Европы всей оплот!

Когда же Провидица и Гений спели:

Все взоры повелителей встречают… —

а два других голоса ответили им словами:

И все отца отчизны величают… —

восторг присутствовавших излился в бурной овации, шум которой заглушил даже мощное сопровождение композиции. Оба других произведения также встретили обычный единодушно одобрительный прием.

Исполнение этой музыки почтили своим присутствием все члены высочайшего двора, а также прибывшие сюда иностранные монархи и монархини, принцы и принцессы.

В кулуарах мнения о концерте и о музыке Бетховена в целом вовсе не были столь единодушными. Некий тайный осведомитель венской полиции сообщал в своем отчете: «Вчерашняя академия никоим образом не умножила энтузиазма по отношению к композиторскому таланту г-на Бетховена. Образовались две партии, за и против Бетховена. Разумовскому, Аппоньи и Крафту[385], которые боготворят Бетховена, противостоит преобладающее большинство знатоков, которые вообще не склонны считать творчество господина Бетховена музыкой»[386]. Венский двор, за исключением эрцгерцога Рудольфа, был склонен разделять мнение этих неназванных знатоков, к числу которых, очевидно, принадлежал и обер-капельмейстер Сальери, ценивший раннее творчество своего ученика, но неприязненно относившийся к его более поздним произведениям. А по свидетельству писателя Игнаца фон Кастелли, престарелый аббат Максимилиан Штадлер, друг Моцарта, «был яростным противником божественных сочинений Бетховена, которые называл полной несуразицей (Unsinn), и покидал концерт всякий раз, когда дело доходило до музыки Бетховена»[387].

Совершенно иным оказалось отношение к композитору представительниц русского императорского дома.

Сразу же после концерта великая княгиня Мария Павловна написала вдовствующей императрице Марии Фёдоровне: «Сегодня утром, любезная маменька, я была на большом концерте Бетховена, в редутном зале здешнего замка: здесь есть обычай давать концерты по утрам. Этот концерт был прекрасен, и публика многочисленна»[388].

Примерно в это же время Елизавета Алексеевна вернулась в свои апартаменты во дворце Хофбург и тоже написала письмо матери, Амалии Баденской. Переписка велась, как обычно, на французском языке. Это письмо никогда не публиковалось; мой перевод интересующего нас фрагмента цитируется по рукописной копии из архива императрицы, находящегося в ГАРФ[389].

Вена, 29 ноября, 1814.

Среда, 2 ½ дня.

<…> Примерно час назад я вернулась с большого концерта Бетховена, куда меня пригласила великая княгиня Мария. «Битва при Виттории» была главным пунктом программы, но я нашла ее наименее интересной из всего. В музыке все изображения баталий оборачиваются прежде всего громким шумом, в котором мало гармонии. Но два часа я провела сегодня с большим удовольствием, находясь в зале, сиявшем всеми огнями. <…>

Далее императрица перешла к другим темам, не имевшим отношения к музыке Бетховена. Но из ее лаконичной «рецензии» на концерт мы можем узнать, что программа длилась примерно полтора часа, что великая княгиня Мария Павловна была крайне заинтересована предстоящим концертом и увлекла своим интересом императрицу и что бегло описанные впечатления Елизаветы Алексеевны об услышанных произведениях вполне отражали их эстетическую суть. У журналиста Wiener Zeitung наибольший восторг вызвали верноподданническая кантата и эффектная «Битва при Виттории» (Седьмую симфонию он счел всего лишь «сопроводительной пьесой»). С точки же зрения русской императрицы, «Битва» показалась ей обычной громогласной «баталией». Музыку подобного жанра она во время своего заграничного путешествия слышала не раз (в том числе «Батальную симфонию» Петера фон Винтера в Мюнхене). Видимо, Седьмая симфония ей понравилась значительно больше; музыка кантаты «Славное мгновение», будучи довольно неровной (ходульный текст Вайсенбаха вряд ли мог вдохновить Бетховена), все же содержала очень красивые и яркие эпизоды.

На следующий день, 30 ноября, Бетховен получил солидные денежные подарки от Елизаветы Алексеевны и великой княгини Марии Павловны. Такие жесты считались в то время в порядке вещей, но степень щедрости монархов зависела от их доброй воли и от личного отношения к артистам.

Если о благородном жесте императрицы вскоре стало широко известно, то о поступке Марии Павловны в газетах и мемуарах не сообщалось, и в сохранившихся письмах Бетховена об этом тоже не упоминается. Великая княгиня вознаградила Бетховена суммой в 300 гульденов (или флоринов, что равнозначно)[390]. Сохранилась расписка композитора в получении этих денег, датированная 30 ноября 1814 года; этот документ был обнаружен сотрудниками веймарского архива лишь в 2004 году.

Что касается Елизаветы Алексеевны, то ее подарок составлял 200 червонных, или, в пересчете на венские деньги, 200 дукатов (примерно 900 гульденов, то есть в три раза больше, чем сумма, полученная от великой княгини). К сожалению, мне не удалось найти никаких документов, подтверждающих факт этой выплаты. В архивах императрицы, хранящихся в ГАРФ, РГИА и РГАДА, не выявлено никаких писем, расписок или упоминаний о выданной сумме, притом что ее расходы на подарки разным лицам во время заграничного путешествия довольно тщательно фиксировались. Но, по всей вероятности, императрица отнюдь не давала указаний хранить свой жест в тайне. Ее благотворительная деятельность освещалась в газетах и составляла важную часть публичных обязанностей императрицы.

В «Записках» В. М. Иванова мы читаем: «16 декабря – знаменитый композитор Бетговен давал концерт, который удостоен был присутствием всех Монархов и Владетельных особ, находящихся в Вене. – Императрица Елисавета Алексеевна с особым удовольствием слушала восхитительную гармонию Бетговена и на другой день пожаловала ему, в знак своего особого благоволения, 200 червонных»[391]. Дата, названная мемуаристом («16 декабря»), явно ошибочна – в этот день Бетховен не давал никакого публичного концерта. Возможно, Иванов спутал концерт 29 ноября с другим концертом Бетховена, состоявшимся 2 декабря (по юлианскому календарю это ближе к 16 декабря)[392]. Однако присутствие на концерте всех монархов отмечалось только 29 ноября.

Факт денежного подарка Бетховену от Елизаветы Алексеевны как минимум дважды попадал на страницы газет, выходивших в Российской империи, но в обоих случаях не указывалось точной даты. «Московские ведомости» за 6 января 1815 года опубликовали краткую заметку: «Российская императрица, во изъявление благоволения своего знаменитому сочинителю музыки г. Бетховену, пожаловала ему 200 червонных»[393]. Аналогичную информацию несколько раньше поместила и выходившая на немецком языке Rigasche Zeitung (№ 102 от 23 декабря 1814 года): «Вена, 17 декабря. Российская Императрица соизволила пожаловать 200 дукатов господину фон Бетховену в знак своего полного удовлетворения его композицией»[394]. Почему заметка в Rigasche Zeitung датирована 17 декабря, остается неясным. Если предположить, что подарок был сделан не сразу после концерта, а по прошествии двух с лишним недель, то сразу возникают вопросы, из-за чего возникла такая задержка.

День 30 ноября у императрицы был расписан очень плотно и фактически целиком посвящен благотворительности и публично значимым визитам:

– Императрица посетила венский монетный двор, где ей вручили три медали, отчеканенные в ее честь[395]; медальер был в ответ вознагражден золотой табакеркой ценою в 40 рублей[396].

– В середине дня, согласно Wiener Zeitung, она посетила кружевную фабрику на Вайхбурггассе.

– В тот же день, 30 ноября, Пенсионное общество художников поместило в Wiener Zeitung благодарность Елизавете Алексеевне за «истинно императорский подарок» – речь шла об очередном денежном взносе. Однако взнос, несомненно, был сделан не 30 ноября, а в один из предыдущих дней.

Была ли у нее возможность выделить 30 ноября для краткой аудиенции Бетховену? Исключать этого нельзя, но и утверждать, что аудиенция состоялась, нет оснований. Мы не знаем также, был ли Бетховен приглашен к великой княгине Марии Павловне или ее подарок был ему передан через посредника без личной аудиенции.

Неизвестно также, могла ли Елизавета Алексеевна посетить следующий концерт Бетховена, состоявшийся в полдень 2 декабря в Большом Редутном зале. Обычно о присутствии столь высокопоставленных лиц сообщалось в прессе, но в данном случае таких сведений нет.

Гала-концерты в честь русской императорской четы

В декабре 1814 года светская жизнь конгресса шла своим чередом.

9, 20 и 22 декабря 1814 года в Большом Редутном зале состоялись любительские представления, устроенные самыми знатными аристократами[397]. Программы включали в себя фрагменты популярных опер и живые картины с музыкой. Музыка Бетховена там не звучала, однако косвенное отношение эти мероприятия к нему все же имели. В представлениях приняли участие многие меценаты, знакомые и друзья композитора из высшего света. Особого интереса заслуживает представление 22 декабря, которое носило название «Великие дни замка *** и сцены из жизни трубадуров 1148 года» (Les Grands jours de chateau de *** et scenes de troubadours de l’ans 1148). А. И. Михайловский-Данилевский писал, что это представление оказалось наиболее успешным: «Князь Антоний Радзивилл, в роли престарелого Блонделя, с гитарою в руках, открыл первое действие песнею, в которой превозносил красоту, любовь и славу. Он не сходил со сцены и, по мере появления прочих действовавших лиц, называл каждое из них в куплетах, приноровленных к их ролям. Актеры обоего пола пели относящиеся до Крестовых походов романсы, которые потом граф Варжемон собрал вместе с нотами в особой книге и поднес Императрице Елисавете Алексеевне»[398]. В этом описании очевидца обращает на себя внимание роль князя Радзивилла – не просто мецената, а искусного музыканта и одаренного композитора, который высоко ценил творчество Бетховена и пользовался его уважением. Во время Венского конгресса Радзивилл вместе с Варнхагеном фон Энзе, с которым Бетховен также ранее был в дружеских отношениях, навестили композитора, но застали его в весьма дурном расположении духа. Варнхаген писал в своих мемуарах: «Лишь напоминание о том, что князь – шурин принца Луи Фердинанда Прусского, о ранней смерти которого он так сожалел и чей композиторский талант так высоко ценил, заставили его сбавить тон и сделать вид, будто он рад нашему визиту. Однако вряд ли дальнейшие отношения были возможны»[399]. Что касается Варнхагена, то он действительно вычеркнул Бетховена из круга своих приятелей, однако с князем Радзивиллом Бетховен позднее общался по меньшей мере письменно или через посредников. В 1824 году Радзивилл приехал в Петербург на премьеру Торжественной мессы и подписался на рукописную копию этого произведения; в благодарность Бетховен посвятил ему Увертюру ор. 115.

Упоминание о выступлении Радзивилла в роли Блонделя перекликается с еще одним сюжетом из писем Бетховена – сюжетом, который может показаться несколько странным и чуждым неукротимому духу композитора. В письме к эрцгерцогу Рудольфу от 3 апреля 1820 года Бетховен писал: «Хоть я и не являюсь придворным, В[аше] И[мператорское] В[ысочество] знаете меня, я думаю, достаточно хорошо и могли убедиться, что мною руководит не голый холодный расчет, а всегда вдохновляла меня и приковывала к Вашему Высочеству истинная и искренняя преданность. И я могу, пожалуй, сказать, что Блондель давно уже найден, и что ежели не суждено мне найти на свете своего Ричарда, то да будет мне Ричардом Бог»[400]. Естественным образом последняя фраза ассоциируется с героями оперы Андре Гретри «Ричард Львиное Сердце» (1784), знакомой Бетховену с самых ранних лет и остававшейся популярной на протяжении его жизни. На тему романса Блонделя (сквозной темы всей оперы) Бетховен в юности написал фортепианные вариации WoO 72 (1797). И Ричард, и Блондель де Нель – исторические лица, однако сюжет с вызволением английского короля из австрийского плена трактован в опере очень свободно: трубадур Блондель, сподвижник и оруженосец Ричарда, при помощи известной только им обоим песни обнаруживает крепость, где король томится в плену, и помогает ему бежать. Кажется, что Бетховену, находившемуся в 1814 году на пике славы, несколько не к лицу сравнивать себя со скромным слугой, однако, если публично выступать в роли Блонделя не гнушался в 1814 году владетельный князь Радзивилл, вся ситуация начинает выглядеть несколько иначе.

23 декабря 1814 года в Хофбурге был дан гала-концерт, фактически приуроченный к празднествам в честь русской императорской четы: в Вене торжественно отмечались день рождения Александра I (12 (24) декабря) и именины Елизаветы Алексеевны (22 декабря / 3 января). Концерт был фактически посвящен Елизавете Алексеевне, поскольку отражал ее музыкальные вкусы и пристрастия.

Программа этого концерта приводилась в отчете 1816 года[401]:

Первое отделение

1. Увертюра Моцарта.

2. Хор Сальери.

3. Дуэт Паэра, спетый Мильдер и Симони.

4. Концерт для кларнета, исполненный Пуребелем.

5. Ария Ригини, спетая Вайнмюллером.

6. Хор Гайдна («Буря»).

Второе отделение

1. Симфония Гайдна.

2. Кантата Бетховена, спетая Вильдом.

3. Вариации, сочиненные и сыгранные Майзедером.

4. Ария Назолини, спетая мадам Кампи.

5. Четырехголосное песнопение Сальери.

6. Хор с громом из оратории Генделя «Тимофей»[402].

Другие подробности известны из мемуаров и архивных материалов. Карл Бертух, присутствовавший на концерте, писал в дневнике, что Сальери дирижировал оркестром, стоя в центре и будучи одет в придворную униформу, а программа «в соответствии с высочайшим повелением, состояла лишь из коротких пьес»[403]. Император Франц лично следил за составлением программ подобных концертов, дабы они не утомляли высокопоставленных гостей, но в то же время не были лишены художественного интереса. В программе были представлены, безусловно, великие имена: Гендель, Моцарт, Гайдн, Бетховен, – а также отнюдь не последние в то время композиторы: Фердинандо Паэр (сверстник Бетховена) и представители старшего поколения – Антонио Сальери и Винченцо Ригини. К более развлекательному роду музыки относились виртуозные скрипичные вариации Йозефа Майзедера, кларнетовый концерт Йозефа Пуребеля и ария Себастьяно Назолини. В целом же программа вполне соответствовала музыкальным предпочтениям русской императорской четы: мы помним, что император Александр в юности сам исполнял скрипичные партии в симфониях Моцарта и Гайдна, а Елизавета Алексеевна была хорошей певицей, и ее, безусловно, интересовала вокальная часть концерта.

О подготовке концерта сообщал в своих мемуарах Франц Вильд:

При выборе пьес для исполнения поначалу предполагали представить лишь музыку в припудренном стиле рококо. За новшества выступил император Франц собственной высочайшей персоной. Я должен был петь арию из «Освобожденного Иерусалима» аббата Штадлера, а Майзедер играть не помню какую пьесу. Император, явившийся на репетицию, счел эти вещи неподходящими и дал свое полное согласие на мое предложение спеть «Аделаиду» Бетховена, что я и сделал с большим успехом. Майзедер столь же успешно сыграл, по желанию императора, вариации Рода, которые особенно понравились русскому императору. Я был бы неправ и неискренен, умалчивая о тех лестных для меня выражениях, которые расточали в мой адрес собравшиеся там знаменитости, но это исполнение «Аделаиды» повлекло за собой продолжение, в гораздо большей мере удовлетворившее мою художественную натуру, – оно дало мне повод близко соприкоснуться с величайшим музыкальным гением всех времен, Бетховеном. Маэстро, обрадованный тем, что я выбрал его песню, пришел ко мне и выразил готовность аккомпанировать[404].

Ранее считалось, что Бетховен действительно сам аккомпанировал Вильду, и это было его последнее появление перед публикой в качестве пианиста-концертанта (в приватном кругу он садился за рояль и в более поздние годы). Однако Рита Стеблин обнаружила в венском архиве свидетельство того, что фортепианную партию в «Аделаиде» исполнял в том концерте не Бетховен, а придворный композитор Тайбер[405]. Так что, по всей вероятности, Бетховен на этом гала-концерте вообще не присутствовал, не будучи ни одним из участников, ни придворным, ни гостем конгресса. Впрочем, он был в это время занят подготовкой к своему очередному концерту-академии, состоявшемуся 25 декабря 1814 года в Большом Редутном зале в пользу общедоступной больницы Святого Марка. Проведение благотворительных концертов в рождественские дни было традицией. В программу входили те же самые произведения, что звучали в концертах 29 ноября и 2 декабря, – Кантата ор. 136, Седьмая симфония и «Битва при Виттории».

Еще один концерт в честь Елизаветы Алексеевны состоялся в Хофбурге 25 января, в день рождения императрицы. Приведем программу, о которой известно из разных источников[406].

Первое отделение

1. Увертюра к опере Керубини «Лодоиска».

2. Хор из оперы Глюка «Альцеста».

3. Ария Паэра, спетая мадам Мильдер.

4. Рондо для виолончели, сыгранное Крафтом.

5. Терцет из оперы Моцарта «Так поступают все женщины». Исполнители: мадам Мильдер, мадемуазель Клибер, г-н Вайнмюллер.

6. Вариации Майзедера для фортепиано и скрипки, исполненные мадам Чиббини и Майзедером.

7. Ария с хором из оратории аббата Штадлера «Освобождение Иерусалима» в исполнении Вильда и хора.

Второе отделение

1. Хор из оперы Сальери «Данаиды».

2. Вариации для арфы в исполнении мадемуазель Мюлльнер.

3. Ария Ригини, спетая мадмуазель Клибер.

4. Вариации для скрипки Рода в исполнении Майзедера.

5. Канон из оперы Бетховена «Фиделио» в исполнении Мильдер, Клибер, Вильда и Вайнмюллера.

6. Большой хор из второй части оратории Генделя «Самсон» с усиленной инструментовкой Мозеля.

Как нетрудно заметить, состав авторов очень похож на тот, что был представлен в концерте 22 декабря (только вместо Гайдна в программе фигурирует Глюк), да и многие артисты – те же самые. Обе программы, возможно, были составлены в соответствии с пожеланиями императрицы. Тем показательнее присутствие в обоих концертах музыки Бетховена. На сей раз это был квартет в форме канона из первого акта оперы «Фиделио», который к тому времени стал весьма популярным и неоднократно звучал в венских концертах. Скорее всего, императрица слышала этот канон на представлении «Фиделио» 28 октября, и он должен был понравиться ей сочетанием полифонической искусности и пленительной мелодичности. Завершение концерта вышло очень внушительным: Бетховен и Гендель, возвышенная лирика и монументальная торжественность.

Двумя днями позднее во дворце графа Фердинанда Пальфи состоялся званый обед и камерный концерт, программа которого не была включена в официальный отчет о празднествах Венского конгресса. Между тем на этом вечере присутствовали император Александр, король Пруссии, принц Евгений Италийский, принцы ряда немецких государств и множество дам «первого ранга», как сообщалось в AMZ[407]. Программа этого концерта была куда более легкой и развлекательной, чем обе приведенные выше программы, при этом здесь присутствовал явный русский акцент, которого не было в концертах, посвященных Елизавете Алексеевне:

1. Духовой квинтет для английского рожка, кларнета, фагота и двух бассетгорнов [автор не указан].

2. Ария Маурера в исполнении г-на Форти.

3. Попурри для кларнета г-на Риотте, исполненное г-ном Фридловским.

4. Дуэт из оперы Паэра I fuorusciti[408], исполненный мадам Хёниг и г-ном Форти.

5. Вариации для скрипки на русскую народную тему, сочиненные и непревзойденно исполненные г-ном Пехачеком.

6. Двойная соната для арфы и скрипки, исполненная г-ми Качиреком (Katschirek) и Пехачеком.

7. Вокальный квартет, основанный на мелодии любимого полонеза императора Александра, сочиненный г-ном капельмейстером фон Зейфридом и исполненный с его фортепианным сопровождением мадам Хёниг и г-ми Готтданк, Форти и Майером. – Особый успех имели № 3, 4, 5 и 7. Последний, по требованию высоких гостей, был повторен.

В венской прессе постоянно рекламировались то «любимый марш императора Александра», то, как в приведенной программе, его «любимый полонез».

Что касается «Александровского» марша, то его история забавна и примечательна. Он был создан вне всякой связи с именем русского императора в 1812 году и впервые прозвучал в балете «Кровавый рыцарь» (Der blöde Ritter), поставленном Луи Дюпором на музыку французского композитора Луи-Люка Луасо де Персюи. Во время Венского конгресса марш использовался для парадных конных представлений – каруселей, и там, вероятно, полюбился императору Александру. Впоследствии этот марш вошел в репертуар военных оркестров как в Австрии, так и в России, а чуть позднее и в Пруссии. В период пребывания Александра в Австрии марш, уже названный «Александровским», неизменно исполнялся в его честь. Позднее, в ганноверском издании 1829 года, марш оказался даже приписан Бетховену[409].

Венские музыканты старались извлечь максимальную выгоду из популярных мелодий. Хорошо знакомый Бетховену военный дирижер, валторнист, пианист и композитор Фридрих Штарке первым уловил благоприятную конъюнктуру. Уже 26 сентября 1814 года он рекламировал «Любимый марш Александра, предназначенный для встречи Его Величества Императора всея Руси и приема в честь Его высочайшей особы» в двух версиях – для фортепиано и для военного оркестра[410]. В 1815 году Штарке постоянно предлагал публике, в частности: «Любимое попурри Александра для веселого досуга» (предлагалось несколько вариантов исполнительского состава), «Вальс для бала в Редуте на тему любимого марша Александра», «Девять вариаций на марш Александра»[411]. Франц Вильд издал «Любимые танцы Александра» в нескольких инструментальных версиях[412].

«Любимый полонез Александра» оказался не столь популярным, и о каком именно полонезе шла речь, выяснить сейчас трудно. Однако жанр полонеза связывался в то время прежде всего с русской императорской четой.

Памятник Бетховену в Вене.

Фрагмент

Полонезомания

Выбор жанра полонеза для дарственного преподнесения членам императорской семьи Романовых был традиционным и имел долгую и богатую историю. Полонез занимал в западноевропейской культуре особое положение; это был не просто бальный танец, а символ, несущий в себе политические, исторические и этические смыслы.

Этот танец-шествие ассоциировался с аристократическим достоинством и царственным величием. Ведь среди властителей Европы в XVIII веке было немало венценосцев, имевших семейные связи с Польшей: королева Франции, супруга Людовика XV, – Мария Лещинская, ее отец, король Польши, – Станислав Лещинский, курфюрсты Саксонии, одновременно являвшиеся королями Польши, – Август II Сильный и Август III. Неудивительно, что к жанру полонеза в первой половине XVIII века часто обращались немецкие композиторы, и особенно те, что жили в Саксонии или работали для саксонского двора: И. С. Бах, В. Ф. Бах, К. Ф. Э. Бах, Г. Ф. Телеман и другие.

Во второй половине столетия, в связи с войнами в Польше и тремя территориальными разделами этой страны, жанр полонеза приобрел иное звучание. Для поляков он стал выражением гордого и непокорного национального духа, а в русской музыкальной культуре екатерининской и александровской эпох полонез перешел в ранг блестящего бального танца, неотъемлемой части государственных и придворных празднеств.

В Петербурге в конце XVIII – первой трети XIX века работали композиторы польского происхождения, создававшие музыку в честь августейших особ. В творчестве Осипа Антоновича Козловского (1757–1831) полонез стал одним из магистральных жанров. Вокально-симфонический полонез Козловского на стихи Державина «Гром победы, раздавайся» после своего первого исполнения в 1791 году долгие годы играл роль российского гимна. Козловский был одним из музыкальных наставников императрицы Елизаветы Алексеевны и сочинил немало полонезов специально для нее[413].

Несколько «именных» полонезов в честь членов императорской семьи Романовых создал Кароль Курпиньский (1785–1857), один из основателей польской национальной композиторской школы XIX века и польский патриот (в частности, автор песни «Варшавянка). В 1818 году он сочинил два полонеза, посвященных вдовствующей императрице Марии Фёдоровне, а затем достаточно регулярно отмечал своей музыкой памятные даты в царской семье. У Курпиньского имеются полонезы в честь именин императора Александра (1820, 1822 и 1825), дня рождения Елизаветы Алексеевны (1824), именин великого князя Константина Павловича (1825). Все это объяснялось прежде всего тем, что Курпиньский был главой капеллы Царства Польского, фактическим наместником которого с 1815 года являлся великий князь Константин Павлович, и все перечисленные полонезы звучали на придворных балах. Однако после воцарения Николая I и трагических событий в Польше 1831 года, когда русские войска жестоко подавили очередное восстание в Варшаве, Курпиньский больше не воспевал русских монархов.

Помимо полонезов, связанных с политикой и государственным официозом, в первой трети XIX века создавалось много бальных, концертных и салонных пьес, акцентировавших блеск, виртуозность и аристократическое изящество, свойственные этому жанру. В инструментальной музыке жанр полонеза мог быть представлен и как отдельная композиция, и как часть цикла. Финалы в жанре полонеза нередко встречаются в концертах Шпора (скрипичные концерты № 1, 2, 3, 6, концерт для кларнета № 2), очень много в первой трети XIX века создавалось пьес, обозначенных как «интродукция и полонез», «блестящий полонез», «концертный полонез».

Объявлениями о концертных исполнениях и изданиях всевозможных полонезов пестрят газеты 1810-х годов. В 1814 году в Берлине были изданы двенадцать полонезов для фортепиано графа Михаила Клеофаса Огинского, объединенные в сборник О. А. Козловским; рецензию на них поместила AMZ[414]. Знаменитый полонез Огинского «Прощание с родиной» в сборник не вошел, поскольку был сочинен гораздо раньше, в 1794 году.

В творчестве Бетховена до 1815 года полонез встречался неоднократно, в самых разных вариантах. В ранней Серенаде для скрипки, альта и виолончели ор. 8 (1797) полонез под названием Allegretto alla polacca – четвертая часть цикла из шести; в Тройном концерте ор. 56 для фортепиано, скрипки и виолончели с оркестром (1803) в жанре полонеза написан триумфальный финал – Rondo alla polacca. В 1810 году Бетховен сочинил помпезный Полонез для военного оркестра WoO 21 – он мог использоваться для конной карусели, развлечения, наследовавшего традициям старинных «конных балетов» при австрийском дворе.

Полонезы для фортепиано в две или в четыре руки часто преподносились многими композиторами, отнюдь не только поляками, Елизавете Алексеевне, о чем свидетельствуют как ноты из ее личной библиотеки, так и ряд печатных изданий первой трети XIX века.

В нотной библиотеке императрицы сохранился целый ряд полонезов для фортепиано и для камерного ансамбля, созданных как известными композиторами (Дж. Виотти), так и теми, имена которых ныне забыты: Францем Вайсом, Йозефом Вильде, Игнацем фон Хельдом, Карлом Трауготтом Цейнером (Цойнером); некоторые из этих пьес посвящены Елизавете Алексеевне[415]. В 1814 году в Вене были изданы «Три любимых полонеза, посвященных Ее Величеству Русской императрице и исполнявшихся на балах у Его Превосходительства русского тайного поверенного в делах, господина графа фон Разумовского, сочиненные Ф. В.»[416] – под инициалами скрывался Вайс, состоявший на службе у Разумовского.

В этот поток «полонезомании» влился и Полонез ор. 89 Бетховена, сочиненный после концерта 29 ноября 1814 года под впечатлением от знака внимания, оказанного ему императрицей. Пьеса вышла из печати в начале марта 1815 года в венском издательстве Пьетро Мекетти. В газетной рекламе издания, в частности, говорилось: «NB. Это первый оригинальный фортепианный полонез великого мастера, и публикуя его, издатель надеется доставить в высшей мере приятное удовольствие всем любителям музыкального искусства»[417].

Полонез Бетховена балансирует на грани между салонным и концертным жанром. Он не чрезмерно труден для умелого дилетанта, но исполнить его с должным блеском и вниманием ко всем деталям фактуры способен, пожалуй, лишь профессиональный пианист. Форма пьесы типична для распространенного тогда жанра «интродукция и полонез». Интродукция напоминает по стилистике бравурное вступление к Пятому фортепианному концерту (1809), но в более легком и грациозном звучании. В изящной, чуть кокетливой главной теме полонеза акцентируется повышенная четвертая ступень лада – лидийская кварта, что придает музыке узнаваемо польский колорит.

Сам полонез написан в форме рондо, причем после эпизода в c-moll музыкальное развитие становится все более прихотливым; возвращения темы сопровождаются то внезапной модуляцией в A-dur, то передачей мелодии в нижний голос, то иными фактурными видоизменениями. Перед эффектным аккордовым завершением Бетховен создает оазис зачарованных звучаний: на сплошной правой педали слышатся тихие переклички до-мажорных квинт, подобные заманчивым зовам. В этой «пьесе на случай» Бетховен словно бы стремился показать, что и в жанре салонной музыки можно создать отнюдь не пустую безделицу, а маленький шедевр, полный выдумки и отмеченный печатью гения.

Полонез мыслился как галантный подарок императрице в благодарность за ее щедрость к Бетховену после концерта 29 ноября 1814 года. Но у этой истории было интригующее продолжение.

Загадочное письмо Бетховена

В конце 1814 года или в начале 1815-го Бетховен написал письмо к неустановленному адресату, которого называл «дорогой друг» или «уважаемый друг» (Werther Freund). Внутри этого письма содержались наброски обращения композитора к императрице или к какому-либо высокопоставленному вельможе из ее окружения. Бетховен просил своего приятеля привести эти наброски в надлежащий вид, чтобы затем подать адресату.

Приведем текст этого документа.

Уважаемый друг!

Поступите, как сочтете наиболее правильным, но я думаю, что лучше написать князю Нарышкину, нежели императрице. Оригинал, однако, надо сохранить, чтобы в случае, если болезнь Нарышкина затянется, мы могли бы обратиться к кому-то другому или к самой императрице.

«Ваша Светлость приказали передать мне очень приятное известие о том, что императрица благосклонно приняла мою маленькую жертву. Тем самым исполнилось мое самое горячее желание. Но какой бы высокой я почел для себя честь, когда бы мог оповестить об этом свет и путем предпослания ее имени (выразите все это получше), сделав это общим достоянием» и т. д.

«Так как большую симфонию in А можно считать одним из наиболее удавшихся порождений моих скромных сил (выразить это очень скромно), то я бы взял на себя смелость предложить Ее Величеству вместе с полонезом и клавираусцуг этой симфонии».

Из изложения должно быть ясно, что побуждает только желание доставить приятность и что ничего не ожидается ни от самой русской императрицы, ни от тех, кто при ней.

«Если Ее Величество пожелает послушать мою игру, то я это почел бы за высокую честь; но заранее прошу о снисхождении, так как уже с давних пор я целиком посвятил себя лишь авторскому творчеству. Никакого подарка» и т. д.

Полагаете ли Вы, что это получится лучше в форме прошения на имя императрицы, и т. д.? Или доложить сперва Нарышкину в качестве ходатайства: «Когда бы мне могло выпасть счастье написать для Ее Величества нечто такое, что более всего отвечало ее вкусу или склонностям…»

Нижняя часть второго листа автографа оказалась кем-то отрезанной, и потому окончание письма остается неизвестным. Текст этот вызывает множество вопросов. Кто в итоге был адресатом? Написал ли Бетховен князю Нарышкину или обратился к самой Елизавете Алексеевне? Из текста черновика явствует, что полонез ей был передан через Нарышкина, однако тот вскоре заболел, и было непонятно, когда он выздоровеет.

Состоялась ли предполагаемая аудиенция у императрицы, во время которой Бетховен, возможно, играл перед ней на рояле? Последовал ли, невзирая на ясно выраженное бескорыстие композитора, какой-либо подарок ему со стороны Елизаветы Алексеевны?

Упомянутый в письме князь Александр Львович Нарышкин (1760–1826) сопровождал императрицу в ее заграничной поездке в качестве оберкамергера[418]. Нарышкин, известный эпикуреец, острослов и бонвиван, был страстным театралом и с 1799 до 1819 года занимал пост директора Императорских театров. Любил он и музыку, содержа у себя в Петербурге модную дорогостоящую диковинку – роговой оркестр.

Нарышкин был родственником семьи Разумовских по линии своей матери, Марины Осиповны (племянницы Кирилла Григорьевича), поэтому самым естественным ходом со стороны Бетховена было бы прибегнуть к посредничеству Андрея Кирилловича. Однако обращение «дорогой друг» вместо подобающего «ваше сиятельство» совершенно исключает эту гипотезу.

Некоторые вопросы могли бы быть прояснены, если бы в архивах императрицы обнаружилась чистовая копия ходатайства Бетховена, написанная рукой его доверенного лица и подписанная композитором, – на таком документе должна была бы стоять дата, а графологи могли бы по почерку определить личность писавшего. Но увы, никаких следов такого документа выявить не удалось[419].

В старых зарубежных публикациях письма, осуществленных Риманом (в TDR III), Дональдом МакАрдлем и Людвигом Мишем (на английском языке в 1967 году), предполагалось, что адресатом мог быть давний друг Бетховена, барон Николаус Цмескаль фон Домановец. Однако Цмескаль не имел связей в высших придворных кругах и не был вхож в свиту русской императрицы, к тому же Бетховен обычно обращался к нему в весьма неформальной манере. По мнению других исследователей, в частности Эмили Андерсон, просьба Бетховена могла быть обращена к камергеру эрцгерцога Рудольфа, барону Йозефу фон Швейгеру. Но не совсем ясно, какая связь могла существовать между Швейгером и русским двором. Адресата ведь просили не только помочь изложить текст письма в соответствии с этикетом, но и дать советы относительно уместности обращения к тому или иному лицу. Для этого нужно было хорошо представлять себе свиту Елизаветы Алексеевны и расстановку сил внутри этого круга.

В новом боннском собрании писем Бетховена конкретные гипотезы по поводу личности адресата отсутствуют. Натан Львович Фишман предполагал, что письмо могло быть направлено доктору Йозефу Бертолини (1784–1861), лечащему врачу Бетховена в тот период и одному из его конфидентов. Согласно воспоминаниям доктора, записанным Отто Яном, именно Бертолини настоял на том, чтобы Бетховен сочинил полонез для императрицы Елизаветы Алексеевны[420]. К огромной досаде историков, Бертолини, будучи чрезвычайно щепетильным человеком, перед своей смертью уничтожил письма, которые ранее получал от Бетховена, поскольку в них содержалась конфиденциальная информация, которую доктор не считал возможным никоим образом разглашать. Так что и эта нить завершается обрывом в неизвестность, хотя именно Бертолини был прямым свидетелем, а может быть, и участником событий.

Позволю себе высказать еще одно предположение о личности возможного адресата процитированного письма. Думается, им мог бы быть граф Мориц фон Дитрихштейн (1775–1864), приятель Бетховена, военный и дипломат, но также хороший пианист и композитор-любитель, который в то время имел непосредственный доступ к августейшим участникам Венского конгресса. Обер-гофмейстером Елизаветы Алексеевны с австрийской стороны, назначенным императором Францем на время ее пребывания в Вене, был граф Йозеф фон Дитрихштейн (1767–1854), старший брат графа Морица, а сам граф Мориц получил пост камергера короля Дании Фредерика VI[421]. Дружеские отношения Бетховена с графом Морицем сложились еще в 1807–1808 годах, и, хотя по-настоящему тесными никогда не были, они сохранялись вплоть до поздних лет жизни композитора, когда Дитрихштейн пытался хлопотать о назначении Бетховена придворным композитором церковной музыки взамен умершего в 1825 году Тайбера. Мог ли Бетховен обратиться к Морицу фон Дитрихштейну как к «дорогому» (или «уважаемому») другу? В одном из писем предшествующих лет присутствует обращение «Любезный граф», в двух других обращения вовсе нет. Зато в тексте письма от осени 1811 года дважды встречается выражение «дорогой мой», что говорит о непринужденности их взаимоотношений[422].

Архивные источники свидетельствуют о том, что именно Йозефу фон Дитрихштейну, брату графа Морица, императрица неоднократно поручала передавать ценные подарки от нее различным артистам и поэтам, преподносившим ей свои произведения. Приведем несколько примеров:

– Золотая табакерка без эмали (цена – 25 рублей) была подарена 5 (17) ноября 1814 года при посредничестве графа Дитрихштейна «капельмейстеру Гугельману» (вероятно, подразумевался венский композитор Йозеф Хугельман или Хюгельман, 1768–1839) за музыкальное сочинение, преподнесенное им императрице[423].

– Золотая табакерка с эмалью (цена – 35 рублей) была подарена при посредничестве графа Дитрихштейна 26 января (7 февраля) 1815 года неназванному поэту за стихотворение, преподнесенное императрице[424].

– Золотая табакерка без эмали (цена – 25 рублей) была подарена при посредничестве графа Дитрихштейна 24 февраля (6 марта) 1815 года капельмейстеру Гуммелю за некую музыкальную композицию, преподнесенную императрице[425].

Не все подобные платежи осуществлялись через графа Дитрихштейна. Некоторые поручались графу Морицу фон Фрису, влиятельному банкиру, другому давнему знакомому Бетховена и одному из его меценатов[426]. Но, хотя Фрису посвящено четыре крупных произведения Бетховена (скрипичные сонаты ор. 23 и 24, Квинтет ор. 29, Седьмая симфония ор. 92), отношения между ними не были особенно доверительными.

Таким образом, обычное вознаграждение, которым императрица жаловала артистов и поэтов за их сочинения, созданные в ее честь, чаще всего выражалось не в денежных суммах, а в ценных подарках, которые заранее закупались именно с этой целью и носили вполне традиционный характер. Это могли быть золотые табакерки разной стоимости либо перстни с драгоценными камнями. Следовательно, просьба Бетховена о том, чтобы посвящение им Полонеза ор. 89 императрице было принято как бескорыстный дар, вряд ли могла встретить полное понимание: обычай, этикет, высочайшее положение и собственные представления о долге перед окружающими вменяли Елизавете Алексеевне обязательно отблагодарить любого артиста за художественное приношение.

Не был ли этим вознаграждением перстень с рубином и жемчугом, упомянутый Шиндлером в разговорной тетради № 32 от второй декады мая 1823 года? В это время решался вопрос о подписке русского двора на Торжественную мессу, однако вряд ли уже в мае такой подарок мог быть доставлен в Вену, иначе об этом сохранились бы упоминания в разговорных тетрадях и в переписке Бетховена. Разумнее предположить, что перстень был подарен в 1814-м или в начале 1815 года.

Мне довелось внимательно просмотреть длинные описи ювелирных изделий, приобретенных от имени императрицы во время ее заграничного путешествия с целью подарков, или упоминания о таких подарках, сделанных различным деятелям искусств. Нашлось много интересных сведений, однако, как и в случае с процитированным выше загадочным письмом Бетховена, никаких следов пресловутого перстня с рубином и жемчугом не обнаружилось. Тем не менее у нас нет оснований утверждать, что этот перстень – плод воображения Шиндлера или следствие некоей путаницы. Напротив, документы свидетельствуют о том, что подобные подарки были обычными и даже почти обязательными.

Если говорить именно о перстнях, которые императрица дарила разным людям во время поездки на Венский конгресс, то стоимость этих изделий варьировалась в зависимости от ранга одаряемой персоны и от повода, по которому делался подарок.

– 28 марта 1814 года драгоценное кольцо (цена – 1600 рублей) было преподнесено не названному в описи по имени посланцу от короля Баварии, доставившему императрице известие о взятии Парижа[427]. Этот случай был совершенно особым, и ценность подарка – очень высокой. Для сравнения приведем сведения из дневников Генца, который нередко получал подобные дары от различных монархов. Так, 6 августа 1806 года ему было доставлено письмо от князя Чарторыйского с благодарностью за участие в выработке мирного договора между Россией и Францией; к письму был приложен перстень от царя Александра ценой до 1500 талеров[428]. А 7 мая 1807 года Генц неожиданно для себя получил 500 дукатов и кольцо с бриллиантом ценой около 400 дукатов от самого князя Чарторыйского[429], что было сопоставимо по стоимости с царским подарком.

Художники, артисты и поэты вознаграждались более скромными сувенирами, но происходило это регулярно:

– 10 (22) сентября 1814 года перстень с алмазом и аметистом (цена – 65 рублей) был подарен императрицей Елизаветой Алексеевной театральному директору де ла Мотту в Мюнхене[430]. В тот же день сходный по стоимости перстень (цена – 100 рублей) получил директор мюнхенской картинной галереи Маннлих[431].

Вероятно, примерно тех же денег стоил и перстень, предположительно подаренный Бетховену.

Подобные дары Елизавета Алексеевна преподносила различным артистам и в более поздние годы. Пытаясь отыскать в архивах информацию о переговорах, касавшихся подписки русского двора на Торжественную мессу, я наткнулась на трогательную историю встречи Елизаветы Алексеевны в 1823 году со знаменитым французским скрипачом Александром Жаном Буше, который до этого, в апреле 1822 года, познакомился в Вене с Бетховеном и получил от него на память написанную экспромтом миниатюру для двух скрипок WoO 34[432]. Оказавшись в Петербурге, Буше 9 сентября 1823 года обратился с просьбой о выступлении перед Елизаветой Алексеевной и незамедлительно получил разрешение дать концерт в ее личных покоях. Концерт состоялся в тот же день, и вместе с Буше перед императрицей выступила его жена, искусная арфистка Селеста Буше (Галлиот). Уже 10 сентября Буше получил от императрицы краткое благодарственное письмо и подарок: перстень для него и фермуар для его жены, оба ювелирных изделия с алмазами[433]. Игра Буше произвела на Елизавету Алексеевну столь сильное впечатление, что 26 февраля 1824 года скрипач вместе с его супругой были приглашены дать еще один концерт в ее покоях[434].

Мы вполне можем утверждать, что в целом ряде подобных случаев подарки, исходившие от императрицы, были не только данью протокольной вежливости и подобавшего монархине великодушия, но и выражением ее личного отношения к артистам.

Симпатизировала ли Елизавета Алексеевна искусству Бетховена?

Скорее всего, нет, хотя интерес оно у нее, безусловно, вызывало. Во время заграничного путешествия императрица посетила такое количество театральных представлений, концертов и общественных зрелищ, что выделить в этом круговороте впечатлений нечто из ряда вон выходящее было бы трудно даже профессиональному музыканту или критику. А ведь в ее обязанности входило также присутствие на всех придворных торжествах и великосветских раутах, обедах и балах, визиты на промышленные предприятия и в благотворительные заведения, встречи с различными людьми и тому подобное (мы недаром столь подробно осветили здесь хронику ее деятельности на Венском конгрессе). Тем не менее внимание, которое она уделила Бетховену во время своего пребывания в Вене, выгодным образом контрастировало с поверхностным отношением к композитору со стороны других монархов, участвовавших в Конгрессе. Ни император Франц, ни императрица Мария Людовика (которая, необходимо заметить, самоотверженно играла роль хозяйки, будучи больна чахоткой), ни король Пруссии, ни король Баварии подобной щедростью не отличились. Самое удивительное, что даже герцог Веллингтон, победа которого воспевалась в неоднократно исполнявшейся осенью 1814 года «Битве при Виттории», не выразил желания ни познакомиться с композитором, ни поблагодарить его за этот художественный жест.

Еще раз перечислим знаки внимания императрицы по отношению к Бетховену:

– посещение спектакля «Фиделио» 28 октября 1814 года;

– подарок в 200 червонных после гала-концерта 29 ноября 1814 года;

– включение произведений Бетховена в программы двух придворных концертов в честь Елизаветы Алексеевны, состоявшихся 23 декабря 1814 года и 25 января 1815 года (вероятно, программы были согласованы с нею);

– предположительно подаренный императрицей Бетховену перстень после посвящения ей фортепианного Полонеза ор. 89;

– дополнительный гонорар композитору в 50 дукатов и выплата не состоявшегося в свое время вознаграждения в 100 дукатов за посвящение императору Александру трех скрипичных сонат ор. 30.

Сведения о запоздалом, но от этого не менее ценном гонораре за «Александровские» сонаты приведены Тейером по материалам из наследия Отто Яна, основанных на устных воспоминаниях доктора Бертолини[435]. Там же содержатся сведения о том, что посредником между императрицей и Бетховеном стал начальник военного штаба Александра I, князь Пётр Михайлович Волконский (стало быть, не Нарышкин), и что вопрос о гонораре за «Александровские» сонаты был поставлен во время аудиенции, которую Бетховену дала Елизавета Алексеевна.

Это единственное упоминание об аудиенции у императрицы не находит подтверждения в архивных документах и мемуарной литературе с русской стороны, однако нет оснований отказывать ему в достоверности. Как можно убедиться, в архивах сохранились отнюдь не все интересующие нас сведения, а авторы мемуаров фиксировали лишь то, что входило в круг их собственных интересов.

Как мне довелось убедиться, имя Бетховена вообще почему-то отсутствует в официальных документах, связанных с поездкой Елизаветы Алексеевны и Александра I в Вену. Это тоже выглядит загадочно, притом что в частных бумагах императрицы Бетховен упоминается как минимум дважды (в письме к матери и в сохраненной выписке из Rigasche Zeitung о подарке в 200 червонных). Думается, что и Андрей Кириллович Разумовский должен был замолвить перед нею слово за композитора, которого он, по мнению полицейского осведомителя, «боготворил». Скорее всего, даже не восхищаясь музыкой Бетховена, Елизавета Алексеевна могла проникнуться заинтересованным участием к его личности и к его исключительной судьбе, о которой, безусловно, была осведомлена. Разумовский вряд ли мог умолчать об известных ему обстоятельствах жизни Бетховена: его трагической глухоте, одиночестве, непонимании окружающих, шатком материальном положении, гордом и независимом нраве.

В архиве кабинета императрицы имеются документы, вроде бы не относящиеся к нашей теме, однако косвенно проливающие свет на возможные причины интереса Елизаветы Алексеевны к личности Бетховена. В Вене имелся Приют для глухонемых (до сих пор это отражено в названии переулка и станции метро Taubstummengasse). Во время своего пребывания в Вене императрица вместе с сестрами Александра I, Марией и Екатериной, посетила приют и познакомилась с одним из воспитанников, талантливым юным художником Алоизом Карнером. Он был сиротой, но происходил из Вильно (Вильнюса), который тогда относился к Российской империи, – стало быть, Карнер считался российским подданным. После визита в приют последовали два распоряжения императрицы к Александру Михайловичу Римскому-Корсакову, который с 1812 года занимал пост литовского военного губернатора: «О понуждении кого следует к уплате денег за воспитание глухонемого сына виленского купца Карнера, обучавшегося в Вене» (письмо от 15 (27) ноября 1814 года) и «О доставлении посланнику нашему графу Стакельбергу сведений о вышеупомянутом глухонемом купеческом сыне Карнере» (от 16 (28) ноября того же года), копии обоих писем тотчас были направлены российскому послу в Вене графу Штакельбергу[436]. Императрица отнюдь не забыла об этом вроде бы частном деле среди гала-мероприятий Венского конгресса. 22 февраля 1815 года она вновь обратилась к А. М. Римскому-Корсакову, сообщая ему дополнительные сведения о Карнере[437]. Помимо Карнера, в приюте воспитывался и другой одаренный художник, причем родом из Москвы, Карл фон Гампельн. Счастливое окончание этой истории описывалось в Wiener Zeitung от 29 мая 1815 года, с конкретными цифрами денежных сумм:

Российской императрицей были особливо отличены два выдающихся питомца, Карл фон Гампельн, из Москвы, и Алоиз Карнер, родом из Вильны. Первый получил от Его Величества Российского Императора 1500 гульденов венской валютой для завершения его дальнейшего обучения в Вене в Академии художеств. Через год ему предстоит отправиться за счет Императора в Петербург, дабы показать свою искусность и получить подобающее ему место. Ее Величество Российская Императрица вознаградила его за представленные им художественные работы 100 дукатами, а Ее Императорское Высочество Госпожа Герцогиня Ольденбургская (Екатерина Павловна. – Л. К.) – 300 гульденами в венской валюте. Госпожа Ее Императорское Высочество наследная принцесса Веймарская (Мария Павловна) милостиво разрешили Гампельну посвятить ей последние достохвальные гравюры оного и вознаградили его 200 флоринами в венской валюте. Другой воспитанник, Алоиз Карнер, написал под руководством знаменитого художника Лампи портрет Ее Императорского Величества Российской Императрицы, преподнесенный через графа фон Дитрихштейна. Ее Величество милостивейше приняла этот удачно получившийся портрет и вознаградила юного художника 100 дукатами[438].

Дальнейшие судьбы этих художников сложились по-разному. Карл Карлович Гампельн (1794–1880-е) в 1817 году приехал в Россию и стал довольно известным портретистом и графиком. Карнер, очевидно, прожил недолго, последние сведения о нем относятся к 1831 году. Портрет императрицы, выполненный под руководством Лампи, вероятно, не сохранился, но вряд ли он писался с натуры – скорее, образцом послужило какое-то уже известное изображение Елизаветы Алексеевны. Поскольку из Вены императрица отправилась в 1815 году в Мюнхен, а затем в Брухзаль, портрет мог затеряться где-то по пути.

В этой поучительной истории нам интересны три момента. Сами суммы, подаренные императрицей и великими княгинями юным художникам, посредническая роль графа Дитрихштейна (о ней уже говорилось выше) и ярко выраженное неравнодушие Елизаветы Алексеевны как к обоим глухонемым художникам, так и в особенности к Карнеру, который был сиротой. Сами факты говорят о том, что ею двигали сугубо человеческие побуждения, независимо от того, насколько действительно был хорош портрет, написанный Карнером.

Если императрица действительно встречалась с Бетховеном лично, пусть кратко и формально, она имела возможность убедиться в том, что композитор, руководивший на ее глазах огромным оркестром «Битвы при Виттории», уже очень плохо слышит человеческую речь и вынужден пользоваться устрашающими на вид слуховыми трубками, которые сделал для него Мельцель. Вероятно, личность Бетховена обсуждали также в разговорах Елизаветы Алексеевны с великой княгиней Марией Павловной, которая, как мы помним, была инициатором посещения «Фиделио» и непременно желала присутствовать на концерте 29 ноября. Денежный дар императрицы обязан был в несколько раз превосходить дары от великих княгинь, а их щедрость в целом свидетельствовала о внимании жены и сестер Александра I к людям искусства, будь то юные художники или знаменитые музыканты.

Бетховен пишет императору

Казалось бы, после отъезда из Вены русской императорской четы отношения Бетховена с семьей Романовых должны были оборваться: поводов для их развития уже не существовало. Но продолжение все-таки последовало.

В 1823 году Бетховен завершил четырехлетнюю работу над Торжественной мессой, которую сам неоднократно называл своим лучшим, самым крупным и самым удачным произведением[439]. В Вене у этого шедевра не имелось никаких перспектив на издание и исполнение. С точки зрения рядовых издателей-коммерсантов, печатать огромную по объему партитуру чрезвычайно трудного сочинения было совершенно нерентабельно. Бетховен, в свою очередь, не был готов доверить любимое детище первому попавшемуся дельцу и вел неспешные переговоры сразу с несколькими фирмами, долгое время не оказывая никому предпочтения.

Исполнить же мессу в Австрии оказалось крайне проблематично: в рамки обычного церковного богослужения, даже праздничного, Торжественная месса совершенно не укладывалась. Вдобавок месса требовала большого оркестра, сильного хора и певцов-солистов высокого уровня. При этом австрийские законы категорически запрещали исполнять произведения на священные литургические тексты вне храма, то есть в помещении театра или концертного зала. В протестантских странах ситуация была иной, но там практиковалось концертное исполнение католических церковных произведений с текстами в свободном немецком переводе, так что месса или реквием превращались в подобие оратории. Бетховен нисколько не возражал против этой практики (его первая Месса ор. 86 звучала и издавалась в Германии именно таким образом, с вольным переводом Кристиана Шрайбера). Но музыка Торжественной мессы оказалась настолько прочно привязана именно к латинскому тексту, точнейшим образом отражая все особенности его просодии и все заключенные в нем риторические фигуры, что перевод вызвал бы огромные трудности, если бы вообще оказался возможным без потери смысла.

В кругу родственников и друзей Бетховена возник план распространения Торжественной мессы в виде авторизованных рукописных копий по особой подписке для избранных ценителей. Предполагалось, что несколько десятков стандартных приглашений за подписью композитора будут разосланы европейским монархам, князьям, руководителям крупных певческих обществ и филармоний. Этот план начал осуществляться в январе 1823 года, но переписка по поводу мессы велась и в течение 1824 года. Цена экземпляра была непосильна для рядовых любителей музыки – 50 дукатов (порядка 225 флоринов или гульденов). Правда, изготовление копий тоже обходилось Бетховену недешево, а вдобавок каждый экземпляр он лично вычитывал и правил, что отнимало много времени. При значительном количестве богатых и титулованных подписчиков, для которых цена не являлась бы чрезмерной, распространение мессы в уникальных копиях оказалось бы более выгодным, чем продажа манускрипта издателю. Ведя переговоры с издателями, Бетховен обычно запрашивал за мессу 1000 флоринов, и некоторые из них пытались настоять на том, чтобы гонорар включал в себя и оплату авторского фортепианного переложения.

Сразу скажем, что расчеты Бетховена и его советчиков на значительную прибыль не оправдались, и расходы на переписку едва окупили себя, поэтому он все-таки вернулся к идее обычного издания мессы и заключил договор с солидной нотоиздательской фирмой «Сыновья Б. Шотта» в Майнце. Печатная партитура Торжественной мессы вышла в свет уже после смерти Бетховена, в апреле 1827 года, но композитор успел вычитать корректуру.

Затея с распространением рукописных копий, стоившая Бетховену многих затрат, усилий и нервов, обернулась неудачей. Со всей Европы набралось только десять подписчиков, имена которых были приведены крупными буквами после титульного листа в первом издании партитуры (перед напечатанным мелким шрифтом куда более обширным списком рядовых подписчиков на печатные экземпляры).

Среди имен десяти обладателей рукописных экземпляров первым значится имя императора Александра. Далее следуют имена короля Пруссии Фридриха Вильгельма III и короля Франции Людовика XVIII, а за ними – всех прочих. Разумеется, такой порядок определен рангом правителей: император в любом случае должен был возглавить список августейших особ. Необходимо заметить, что в этом почетном списке меценатов фигурирует и князь Николай Борисович Голицын, благодаря которому русская императорская чета вновь вспомнила о Бетховене, а Торжественная месса была в первый и в единственный раз при жизни Бетховена исполнена целиком в концерте Санкт-Петербургского филармонического общества 26 марта (7 апреля) 1824 года (подробнее об этом будет сказано в очерке о Голицыне).

Голицын стал посредником между Бетховеном, Филармоническим обществом и русским двором. 26 марта 1823 года Бетховен отправил Голицыну письмо с просьбой о ходатайстве перед императором Александром по поводу подписки на Торжественную мессу[440]. В том же конверте, очевидно, содержалось и обращение Бетховена непосредственно к императору, а также к императрице. Эти письма, как мы видим, были отправлены не через исполнявшего обязанности русского посла в Вене Дмитрия Павловича Татищева, с которым у Бетховена не было личных контактов[441].

Проще всего Голицыну оказалось получить доступ не к императору, который был занят государственными делами и часто находился в разъездах, а к Елизавете Алексеевне. 16 (28) мая 1823 года Голицын сообщал Бетховену: «Ваше письмо я отдал на высочайшее рассмотрение, и как только будет какой бы то ни было ответ, я обязуюсь Вам его сообщить»[442]. А 2 июня он писал: «Сообщаю Вам, милостивый государь, что Ваше письмо было передано Ее Величеству и что Она соблаговолила пойти навстречу Вашей просьбе. Указания будут отданы министерству иностранных дел, дабы Вы узнали о решении Ее Величества через наше посольство в Вене»[443].

К сожалению, следов письма Бетховена к Елизавете Алексеевне мне найти не удалось. Зато в АВПРИ обнаружилось письмо композитора на имя Александра I от 26 марта 1823 года (вероятно, письмо к императрице датировалось этим же днем) и сопутствующая переписка должностных лиц[444]. Письмо было написано на французском языке рукой Антона Шиндлера, секретаря Бетховена[445].

Ваше Величество!

Нижеподписавшийся только что завершил Произведение, которое он считает самым совершенным из своих сочинений. Это большая Торжественная Месса для четырех голосов, с Хорами и с большим Оркестром; ее можно также исполнять в качестве Оратории.

Преисполненный желания почтительнейше преподнести Вашему Величеству экземпляр этой Мессы в партитуре, Композитор покорнейше просит всемилостиво пожаловать ваше благосклонное на то соизволение.

Копирование партитуры повлекло за собою значительные издержки, и нижеподписавшийся берет на себя смелость обратить внимание Вашего Величества, что он назначил за свое Произведение гонорар в Пятьдесят дукатов. Если оправдается лестная для него надежда, что Ваше Величество окажете ему особую честь, войдя в число его высочайших Подписчиков, то это ознаменует самый прекрасный успех как для его славы, так и для его пользы.

Да соизволит Ваше Величество принять знак искреннейшего уважения от самого почтительного из своих слуг

Луи ван Бетховена.

Вена, 26 марта 1823[446]

Этот текст был стандартным и не содержал в себе ничего индивидуального. Около 23 января 1823 года Бетховен послал Шиндлеру календарь, в котором были заложены закладками адреса всех находившихся в Вене посольств, тогда же были выработаны два варианта текста, немецкий и французский, и Шиндлер тотчас приступил к копированию писем и их доставке. В совокупности было изготовлено 28 приглашений. Немецкие варианты текста предназначались в основном для адресатов в Германии, французские – для всех прочих случаев. Некоторая стилистическая и смысловая разница между этими вариантами имелась: немецкий текст был выдержан в несколько более высокопарных выражениях, французский выглядел чуть лаконичнее.

Французский вариант текста, совершенно идентичный тексту письма к Александру I, был направлен также королю Швеции Карлу XIV Юхану, которого Бетховен помнил как революционного генерала Бернадота, недолгое время находившегося в 1798 году в Вене в качестве посла Французской республики. Приглашение подписаться на Торжественную мессу было приложено к более личному и более пространному письму к шведскому королю от 1 марта 1823 года, где композитор почтительно напоминал ему об их давнем знакомстве[447]. Однако из Швеции никакого отклика не последовало. Тогда же, около 1 марта 1823 года, аналогичное письмо было послано во Францию на имя короля Людовика XVIII, и здесь результат оказался совершенно иным: король принял подписку на мессу и даже прислал Бетховену в дополнение к гонорару золотую медаль.

Необычным в письме Бетховена к императору Александру был сам способ его передачи, фактически по цепочке из рук в руки, а также характер просьбы композитора и безоговорочное согласие на это предложение со стороны императора, чему, вероятнее всего, способствовала императрица Елизавета Алексеевна. В иных случаях получить разрешение Александра на посвящение или преподнесение ему каких-либо музыкальных сочинений было намного труднее.

Письмо Бетховена к Александру I, долгое время считавшееся утраченным, было опубликовано в 1997 году в переводе на русский язык в рамках заметки, помещенной в небольшой газете, и потому эта публикация прошла также мимо моего внимания[448]. Автор статьи, Михаил Алексеевич Додолев, историк, специализирующийся на наполеоновской эпохе, не будучи музыковедом, ограничился лишь самой общей информацией, касающейся письма Бетховена, и привел его текст в переводе на русский язык без цитирования оригинала и без воспроизведения факсимиле. Эту заметку никак нельзя считать научной публикацией ни в текстологическом, ни в историческом отношении. Между тем документы, находящиеся в деле № 36, заслуживают того, чтобы ввести их в научный обиход полностью и с надлежащими комментариями.

Такая публикация с факсимиле документов, предоставленнных АВПРИ, была осуществлена мною в 2020 году[449]. Дабы не повторять здесь текст статьи целиком, остановимся на самом важном, поместив сопутствующие тексты в приложении[450].

После аудиенции, данной князю Голицыну, Елизавета Алексеевна, по-видимому, сама представила ходатайство Бетховена императору Александру, и он отдал надлежащие указания своему статс-секретарю Петру Андреевичу Кикину. Тот 23 мая 1823 года уведомил министра иностранных дел графа Нессельроде о согласии императора принять подписку на «ораторию» Бетховена. Механизм действий в подобных ситуациях был давно отлажен. Министерство иностранных дел обычно связывалось с послом в соответствующей стране, приказывая ему выплатить автору достойное вознаграждение и внести эту сумму в счет экстраординарных расходов.

Однако случай с Торжественной мессой был совершенно необычным и не укладывался в рамки бюрократической рутины. Речь шла не о посвящении произведения императору и не просто о каком-то даре, вознаграждение за который всегда оставлялось на усмотрение монарха, а об участии русского двора в подписке с объявленной стоимостью в 50 дукатов, причем самой партитуры мессы никто еще не видел – оставалось лишь верить на слово композитору, убежденному в особой значительности своего творения. Было также не совсем понятно, идет ли речь о печатном издании или о рукописи и каков жанр произведения. Понятно, что при дворе православного царя месса на латинский текст не могла найти практического применения, но сам Бетховен в первом же абзаце своего письма назвал ее «ораторией». Поэтому формулировки в письмах Кикина и Нессельроде предельно осторожны и обтекаемы. Граф Нессельроде вообще не совсем свободно изъяснялся по-русски, и черновики его служебных бумаг изобилуют многочисленными исправлениями внутри текста и на полях. При этом он добивался отнюдь не литературного блеска, а безупречной корректности выражений, шлифуя фразы с сугубо немецким педантизмом.

30 мая 1823 года Нессельроде составил черновик письма к Александру Михайловичу Обрескову (1789–1885), потомственному дипломату, поверенному в делах России при посольстве в Вене. В тот же день Нессельроде известил Кикина о выполнении поручения императора. В обоих случаях граф избегал называть мессу не только собственно мессой, но даже и ораторией, предпочтя нейтральный термин «музыкальное сочинение». Очевидно, Нессельроде хорошо представлял себе, что месса и оратория – это совершенно разные жанры хотя бы потому, что первый из них литургический, а второй – светский, концертный.

Обе записки Нессельроде могут произвести впечатление, будто их автор не имел понятия о том, кто такой Бетховен, и вообще не разбирался в музыке. Но это неверно. В 1814–1815 годах граф Нессельроде присутствовал на Венском конгрессе, причем не просто как член свиты императора, а как один из активнейших участников выработки итоговых решений с российской стороны, наряду с графом Разумовским и послом России в Вене графом Густавом Оттоновичем Штакельбергом. Имя Бетховена в это время звучало в Вене постоянно, и Нессельроде, скорее всего, посетил хотя бы часть многочисленных концертов, в которых исполнялись его сочинения – может быть, и гала-концерт 29 ноября.

Более того, после 1813 года музыка Бетховена, в том числе крупные симфонические и вокальные произведения, начала исполняться в Петербурге: оратория «Христос на Масличной горе» (с 1813 года звучала неоднократно), опера «Фиделио» (1818 и 1819, силами немецкой труппы[451]), Фантазия для фортепиано, хора и оркестра ор. 80 (1822). Постепенно проникало в русский музыкальный обиход и камерное творчество Бетховена, хотя отследить исполнение таких сочинений по упоминаниям в прессе почти невозможно; эти сведения можно почерпнуть, скорее, из мемуарной литературы, из писем, из владельческих надписей на нотных изданиях, хранящихся в российских библиотеках.

В любом случае не знать имени Бетховена граф Нессельроде не мог.

Более того, в письме Голицына к Бетховену от 16 июня 1824 года говорится, что Нессельроде сам «имеет честь быть музыкантом» (об этом письме будет подробнее сказано далее). Хотя граф и не являлся таким выдающимся дилетантом, как князь Голицын или братья Михаил и Матвей Юрьевичи Виельгорские, в 1828 году Нессельроде стал одним из соучредителей петербургского Общества любителей музыки, так что и меценатству он был не чужд[452]. Правда, музыкальные вкусы графа явно расходились со вкусами князя Голицына. В том же письме к Бетховену от 16 июня 1824 года Голицын с горечью констатировал: «…здешний двор мало интересуется музыкой; всеми овладело жалкое шарлатанство в духе Россини»[453]. Между тем летом 1823 года жена министра, графиня Мария Дмитриевна Нессельроде, находилась в Бадене под Веной и регулярно посещала спектакли итальянской труппы в Вене – там давались исключительно оперы Россини, от которых она была в полном восторге. Граф, несомненно, разделял ее мнение, и из переписки супругов явствует, что так и оставшаяся нереализованной идея пригласить в 1824 году итальянцев вместе с Россини в Петербург принадлежала К. В. Нессельроде[454]. Имя Бетховена в переписке супругов не упоминается ни разу, хотя графиня Нессельроде могла видеть композитора как в Вене, так и в Бадене, где он находился одновременно с нею.

Впрочем, как бы ни относился к музыке Бетховена граф Нессельроде, он был обязан выполнить волю императора, и он ее выполнил, переслав в Вену на имя Обрескова также копию письма Бетховена.

Поучительно сравнить эту ситуацию с другими известными нам примерами. Королевство Вюртемберг ответило Бетховену отказом, поскольку король Вильгельм I «не смог найти должного применения его музыкальному сочинению»[455]. Двор Вюртемберга был протестантским, и понятно, что католическая месса действительно не могла там звучать в своем оригинальном виде. Но и католический двор Мюнхена прислал отказ, мотивируя его совсем другими обстоятельствами, которые в глазах Бетховена должны были выглядеть отчасти оскорбительными. Министр иностранных дел (то есть коллега Нессельроде) граф Алоис Франц Ксавер фон Рехберг по поручению короля Баварии Максимилиана Йозефа I писал 25 февраля 1823 года послу в Вене барону Иоганну Готлибу Эдуарду фон Штайнлейну:

Государственное министерство Королевского Дома и Иностранных дел. По высочайшему поручению Его Величества Короля.

Согласно суждению инденданта придворной музыки, придворная капелла располагает столькими произведениями в церковном стиле, сочиненными самыми прославленными мастерами, что по причине такового многообразия большая их часть не может быть исполнена, разве что во фрагментах, и потому нет возможности заказать приобретение новейшей Торжественной мессы знаменитого композитора Бетховена. Таковое решение доводится до сведения посла ф[он] Штайнлейна в ответ на его представление от 25 января.

Граф фон Рехберг.

На самом деле индендант барон Сигизмунд фон Румлинг вынес не столь категоричное суждение: ему показалось, что цена за рукописную копию партитуры Торжественной мессы непомерно высока, и чтобы исполнить произведение, пришлось бы потратиться на изготовление голосов, поэтому он рекомендовал приобрести мессу, когда она выйдет в свет в виде печатного издания и будет стоить ощутимо дешевле, и его отзыв сопровождался всевозможными похвалами в адрес Бетховена: «Следует дождаться момента, когда это произведение гениального автора будет издано и станет публичным достоянием. К тому времени и по такому случаю королевское управление Придворной музыкой окажется в состоянии приобрести экземпляр этой Мессы и преумножить тем самым имеющуюся у него сокровищницу классических церковных произведений этим новым шедевром»[456]. Румлинг сам был композитором и, конечно, представлял себе значение творчества Бетховена, но в данном случае его устами говорил государственный служащий, призванный экономить казенные деньги. Король же Баварии музыкой Бетховена, по-видимому, вовсе не интересовался.

Еще обиднее для Бетховена должен был прозвучать отказ подписаться на Торжественную мессу, полученный от князя Николая II Эстергази – единственного из австрийских вельмож, к которому композитор рискнул обратиться с такой просьбой. Решая вопрос о подписке, Эстергази обратился к своему капеллану, известному композитору и пианисту аббату Йозефу Гелинеку, который также знал Бетховена с первых лет его пребывания в Вене и некоторое время даже конкурировал с ним за право считаться лучшим из венских виртуозов. Гелинек ответил князю письменно: «Поскольку я не могу вынести какое-либо суждение о столь крупном произведении, ни разу его не слышав, то мне остается лишь предоставить свойственному Вашей Светлости милосердию и мягкосердечию право решать, оказать ли поддержку этому прославленному композитору»[457]. На сей раз великодушие князю изменило, и в своем письме от 8 июля 1823 года он сухо сообщил Бетховену: «В настоящее время я не намереваюсь пополнять мое собрание месс»[458].

На этом фоне отсутствие каких-либо колебаний со стороны российского двора выглядело отрадным контрастом. Указание графа Нессельроде было отослано в Вену, откуда уполномоченный в делах Обресков в письме от 14 (26) июля 1823 года сообщил ему о выполнении царской воли (привожу документ в орфографии подлинника)[459].

Милостивый Государь Граф Карл Васильевич[460],

вследствие предписания Вашего Сиятельства от 30 мая под № 3499м я немедленно подписался для Его Императорского Величества на один экземпляр сочинения жительствующего в Вене Лудвига фан Бетговена и внес следующие за сию подписку пятьдесят червонных золотом в счет чрезвычайных Миссии издержек. Как скоро приведено будет к окончанию упоминаемое сочинение, я не премину доставить таковое по принадлежности. —

С истинным высокопочитанием и преданностию честь имею быть,

Вашего Сиятельства

покорнейший слуга

А. Обресков.

За несколько дней до отправки этого письма, 9 июля 1823 года, Шиндлер извещал Бетховена: «Имею удовольствие сообщить Вам, что по приказу императора всех россов в качестве русского контингента сюда явились 50 закованных в латы всадников, чтобы воевать за отечество под Вашими знаменами. Начальник сего передового отряда – русский советник»[461]. Шутливая «милитаризованная» лексика использовалась в письмах Бетховена со времен окончания наполеоновских войн и Венского конгресса, особенно в общении с сотрудниками венского издательства «З. А. Штейнер и К°» (себя Бетховен именовал Генералиссимусом, Штейнера – Генерал-лейтенантом, его помощника Тобиаса Хаслингера – Адъютантом, и т. д.). В данном случае 50 всадников обозначали 50 золотых дукатов (или червонных в российской валюте), а под начальником отряда подразумевался, по-видимому, советник посольства Григорий Афанасьевич Кудрявский (1785–1844), имя которого упоминается в разговорных тетрадях Бетховена за этот период.

Однако торжествовать победу было еще рано: очевидно, Шиндлер получил лишь информацию о благоприятном решении Александра I и о выделении денег на подписку, но сами «50 закованных в латы всадников» в течение некоторого времени не покидали стен посольства. Вероятно, Обресков не очень спешил выдавать деньги за партитуру, которой пока не держал в руках. Вскоре после 9 июля Бетховен писал Шиндлеру:

Здесь приложено письмо к г[осподину] ф[он] Обрескову[462]. Так что отнесите его туда. Касательно денег скажите, что им достаточно лишь послать мне расписку, чтобы потом их мог получить предъявитель, с которым я ее перешлю туда. <…> Не говорите там ничего, кроме самого необходимого, иначе это вызовет раздражение. Равным образом не говорите, будто месса еще не готова. Это неправда, поскольку новые части – лишь добавление. – Увольте меня от всего остального.

С наилучшими пожеланиями,

наставник Папагено[463].

Я дал Ваш адрес. Если понадобится, подскажите, только неназойливо, где это находится. И что Франция тоже направляла деньги для меня Вам. И помните постоянно, что подобные люди представляют Его Величество[464].

Торжественная месса действительно была полностью готова. 19 марта 1823 года Бетховен вручил эрцгерцогу Рудольфу чистовую копию с посвящением на титульном листе[465]. Однако весной и летом 1823 года Бетховен все еще вынашивал идею добавить к мессе, и без того колоссальной по объему, еще три части на тексты проприя – Градуал, Офферторий и гимн Tantum ergo. Эта идея воплощена не была, но слухи о том, что Бетховен еще продолжает работать над мессой, по Вене ходили (возможно, не без вины разговорчивого Шиндлера). Тем временем завершалась переписка копий, предназначенных для отсылки заказчикам, и Бетховен вычитывал каждый экземпляр, что требовало немало времени и усилий.

Чтобы положить конец компрометирующим слухам, Бетховен 15 июля 1823 года попросил у эрцгерцога Рудольфа дать ему письменное свидетельство, «которое своим содержанием подтверждало бы, что большую мессу я написал для В[ашего] И[мператорского] В[ысочества], что она уже продолжительное время находится в Вашем владении и что Вы милостиво разрешили сделать ее общедоступной. <…> Это свидетельство будет иметь для меня важное значение, ибо как мог я подумать о своих скромных талантах, что они на меня навлекут столько зависти, преследований и клеветы?»[466] Оправдываясь перед эрцгерцогом за свой самовольный шаг – устроить подписку на мессу в тот период, когда партитурой, согласно правилам, должен был владеть носитель посвящения, Бетховен в том же письме несколькими строками ниже заверял Рудольфа: «Если когда-нибудь позднее месса появится в печати, то я надеюсь на дозволение посвятить В. И. В. также и издание. И только потом последует перечень немногих высокопоставленных подписчиков». Отсюда можно заключить, что Бетховен в принципе не исключал посвящение печатного издания Торжественной мессы какому-то другому лицу, помимо Рудольфа, – это важно представлять себе в свете дальнейшей переписки Бетховена с Голицыным.

Эрцгерцог согласился дать просимое свидетельство, и Бетховен снял с документа две заверенные копии, чтобы представить их в посольства России и Пруссии как гарантию скорого получения ими рукописных партитур. В записке Бетховена к Шиндлеру говорится: «Пришлите, пожалуйста, вместе с оригиналом и заверенную копию, так как ее сегодня же отправляют в Петербург»[467]. Поскольку письмо Обрескова к Нессельроде от 14 (26) июля 1823 года ранее не было известно, теперь появляется возможность датировать записку Бетховена к Шиндлеру более точно. Вероятно, она была написана около этого же времени, и предполагалось, что копия свидетельства о полной готовности Торжественной мессы будет отправлена в Петербург вместе с депешей Обрескова. Но в материалах изученного мною дела этого свидетельства или каких-то упоминаний о нем не обнаружено. Возможно, оно осталось в канцелярии русского посольства в Вене.

Все лето и большую часть сентября 1823 года Бетховен, пытаясь поправить здоровье, провел за городом, сначала в Хетцендорфе, а затем в Бадене, и в Вене бывал редко. Работа над копированием подписных экземпляров Торжественной мессы и над их корректурой замедлялась стечением печальных обстоятельств: болезнью глаз Бетховена (конъюнктивит) и кончиной 6 августа Венцеля Шлеммера – основного копииста Бетховена, с которым тот сотрудничал много лет. Конечно, Шлеммер не самолично изготавливал десять копий Торжественной мессы; под его начальством работало несколько переписчиков, однако именно Шлеммеру композитор мог доверять, а его подручным, оставшимся без строгого руководства, – не всегда.

По-видимому, Обресков начал проявлять нетерпение, о котором известил композитора через того же Шиндлера. Бетховен отреагировал на это запиской к Шиндлеру, из которой можно заключить, что примерно в конце октября композитор лично посетил российское посольство вслед за передачей туда пакета с готовой партитурой Торжественной мессы: «Прилагаю пакет для русского посольства и прошу его тотчас же доставить. Кстати, скажите, что в ближайшие дни я приду к нему сам, так как меня обижает проявленное недоверие. Благодарение Богу, я еще могу доказать, что ни в коей мере не заслужил подобного отношения, и мое чувство собственного достоинства этого не допустит»[468]. Процитированная записка не датирована, а Шиндлер ошибочно относил ее к зиме 1824 года, что, безусловно, неверно. Н. Л. Фишман предложил датировать записку концом октября – началом ноября 1823 года на основании сопоставления с публикацией в петербургской газете «Русский инвалид, или Военные ведомости» от 21 ноября 1823 года, где говорилось: «Знаменитый Бетховен недавно привел к окончанию большую ораторию, которую он сам постановляет выше всех своих сочинений. Многим из наших читателей, без сомнения, приятно будет узнать, что доселе существует только один экземпляр сей оратории в манускрипте и что оный находится здесь, в С.– Петербурге»[469]. Заметка была напечатана анонимно, но из нее следовало, что к началу ноября как минимум одна из авторизованных копий уже находилась в Петербурге – но возможно, что уже не одна, а две, о чем автор заметки еще не имел понятия. Ведь, помимо императора Александра, подписаться на мессу 3 августа 1823 года изъявил желание князь Голицын, и предназначенный ему экземпляр был отправлен из Вены 22 октября 1823 года через банковскую фирму Йозефа Хеникштейна[470]. Голицын с самого начала был осведомлен о принятии подписки царским двором и не мог не знать, что в Россию должны были быть посланы не один, а два экземпляра партитуры. Даже если их отправка осуществлялась не одновременно, то экземпляр, предназначенный для императора Александра, мог быть вручен кому-то из сотрудников русского посольства (возможно, самому Обрескову) примерно в те же сроки.

Итак, в начале ноября 1823 года месса прибыла в Петербург, а Бетховен получил желаемый гонорар. Но история взаимоотношений композитора с русской императорской четой на этом совсем не закончилась.

Несостоявшиеся посвящения и пропавшие партитуры

Бетховен в своем письме к Голицыну от 26 мая 1824 года, помимо прочего, высказал идею фактического поступления на службу к русскому императору в качестве придворного композитора (для этого не требовалось находиться в России): «Не окажется ли в результате Ваших усилий возможным посвятить мессу Ее Величеству русской императрице? Возможно, что столь великодушный монарх, как российский император, мог бы даже выделить мне ежегодную пенсию, а за это я посылал бы все мои крупные произведения в первую очередь Его Величеству, а также наискорейшим образом выполнял бы заказы Его Величества; и тем самым материальная помощь могла бы оказываться и страждущему человечеству»[471].

Поскольку в тексте упоминается Александр I, в некоторых прежних публикациях письма фраза о возможном посвящении Торжественной мессы воспроизводилась в версии «посвятить русскому императору». Однако автограф, по которому печатался текст нового боннского собрания под редакцией Зигхарда Бранденбурга, говорит о том, что здесь однозначно подразумевалось посвящение императрице: Kayserin. Притом что месса создавалась для эрцгерцога Рудольфа, Бетховен, очевидно, не усматривал в своем предложении никакого противоречия. В его практике были подобные случаи (Месса ор. 86, написанная для князя Эстергази, но посвященная князю Кинскому). Встречались и посвящения разным людям двух версий одного и того же сочинения (партитура Седьмой симфонии посвящена графу Фрису, клавираусцуг – императрице Елизавете Алексеевне).

Но в данном случае Голицын был не в состоянии ничем помочь Бетховену. В своем письме от 16 июня 1824 года, которое здесь уже упоминалось, князь сообщал Бетховену: «Согласно недавно изданному и опубликованному во всех газетах указу, все иностранные артисты, желающие посвятить свои произведения Е[го] В[еличеству], должны обращаться к министру иностранных дел графу Нессельроде. Если Вы намерены посвятить свою мессу Е[го] В[еличеству], я советую Вам просто написать гр[афу] Нессельроде: Ваше имя под письмом будет наилучшей рекомендацией, а граф имеет честь быть музыкантом»[472].

Указ императора Александра I был выпущен 29 февраля 1824 года; на русском языке он был опубликован в отечественной прессе, а на французском разослан во все посольства России за рубежом для руководствования им и для обнародования в иностранных изданиях[473]. В преамбуле указа говорилось о том, что в последние годы резко возросло количество иностранных литераторов и художников, желающих преподнести свои произведения императору, причем действительно именитые артисты нередко воздерживаются от этого, не желая, чтобы их произведения вливались в потоки посредственной продукции. Император же, считая своим долгом покровительствовать прежде всего отечественным талантам, отныне учредил единый и незыблемый порядок для иностранцев, намеренных послать свои труды и художественные произведения в Петербург. Порядок этот фактически был запретительным: каждый автор был обязан сначала обратиться с ходатайством в соответствующее русское посольство, оттуда должны были согласовать вопрос о возможности отсылки подношения с министерством иностранных дел (то есть с графом Нессельроде), и только получив разрешение от министра, послы имели право принять к отправке пакет и сопроводительное письмо. В принципе такой порядок существовал уже давно, и даже для Бетховена он был не новостью. Однако после выхода в свет указа от 29 февраля 1824 года исключения в виде личного обращения к императору или императрице в обход посольства и министра иностранных дел уже не допускались.

Возможно, если бы императрица присутствовала на петербургской премьере Торжественной мессы 26 марта (7 апреля) 1824 года, Голицын, являвшийся главным организатором концерта, мог бы поставить перед ней вопрос о возможности посвящения ей этого произведения. Но Елизаветы Алексеевны не было тогда в Петербурге. В самый день концерта, чувствуя себя не очень хорошо и находясь в сумрачном расположении духа, она писала матери из Царского Села об «упадке жизненных сил» (impuissance de vivre)[474].

Бетховену осталось лишь сохранить посвящение мессы эрцгерцогу Рудольфу, который получил свой рукописный экземпляр просто в дар, не становясь подписчиком. Правда, мы не знаем, последовало ли с его стороны какое-то вознаграждение. Вероятно, да, но царским по своему размаху оно быть никак не могло.

Несмотря на строгий указ 1824 года, имя императора Александра вновь встало на повестку дня, когда Бетховен решал вопрос, кому посвятить другое свое эпохальное произведение – Девятую симфонию ор. 125, завершенную в начале 1824 года и прозвучавшую в Вене 7 и 23 мая. Симфония сочинялась по заказу Филармонического общества в Лондоне, но это не обязывало композитора к посвящению; требовалось лишь воздерживаться от издания партитуры до того, как она прозвучит в Лондоне (это произошло 21 марта 1825 года; дирижировал Джордж Смарт).

Разговоры о предполагаемом посвящении Девятой симфонии велись в окружении Бетховена несколько лет, и поначалу у композитора возникла идея адресовать посвящение Фердинанду Рису, который, обосновавшись в 1813 году в Англии, очень много сделал для распространения музыки Бетховена в этой стране. Более того, Рис посвятил Бетховену свою Симфонию № 2 (d-moll, op. 80), написанную в 1814 году в Лондоне и изданную в 1818 в Бонне в виде комплекта оркестровых голосов. Бетховен пообещал Рису «ответить за вызов, требующий реванша»[475], однако не торопился выполнять это обещание, не имея возможностей познакомиться с симфонией ученика, а Рис почему-то так и не удосужился прислать ему партитуру. Зимой 1823 года Бетховен сетовал, что симфония Риса остается ему все еще неизвестной.

В кругу родных и друзей Бетховена тем временем сложилось мнение, что такое значительное произведение, как Девятая симфония, нужно посвятить не Рису, от которого нельзя будет ждать и требовать денежной благодарности, а какому-нибудь могущественному и богатому властителю – в этом случае непременно должен последовать гонорар или ценный подарок[476].

Первой в этом ряду рассматривалась кандидатура французского короля Людовика XVIII, который, как уже упоминалось, не только подписался на Торжественную мессу, но и прислал Бетховену золотую медаль со своим профильным изображением и надписью «Даровано королем господину Бетховену». Сопроводительное письмо от герцога де Шатра было датировано 20 февраля 1824 года, а подарок Бетховен получил в начале апреля. Композитор был очень обрадован этим неожиданным знаком внимания, поскольку никто из прочих европейских монархов никогда ничем подобным его не удостаивал. Не то чтобы Бетховен сильно стремился к внешним почестям (он прекрасно знал им цену), однако слишком уж разительным выглядел контраст между поистине царственным положением Бетховена в музыкальном мире и показательно пренебрежительным отношением к нему со стороны императора Франца I и большинства членов семьи Габсбургов (за исключением эрцгерцога Рудольфа, который, однако, не имел права раздавать ордена и титулы).

Зальцбургский врач и литератор-любитель Алоиз Вайсенбах, приезжавший в Вену в 1814 году и сумевший завоевать симпатию Бетховена, восторженно описывал в своей книге «Моя поездка на Конгресс» всевозможные заслуги и нравственные достоинства композитора и обращался к европейским, но прежде всего австрийским и германским венценосцам:

Властители Европы соберутся в этих стенах. Вряд ли среди них найдется хоть один, над троном которого не витали бы возвышенные звуки Бетховена. И это ли не заслуга? Сократ говорил, что великий музыкант лишь тот, что устремлял свои гармонии в неземные сферы. Кто может сравняться в этом с ним во всех ваших царствах, о князья? Некогда один великий император поднял с полу кисть великого художника, намекая тем самым, что оказывает эту честь тому, чье высшее достоинство обусловлено служением Богу. От подобных же ожидают подобного. Даже тиран, обитавший на Западе (Наполеон. – Л. К.), оказался столь проницательным, что иной раз украшал своим запятнанным кровью орденом грудь кого-то из одаренных артистов. Например, этот орден носит композитор Паэр. Но что такое Паэр по сравнению с Бетховеном? Не более чем любой француз по сравнению с немцем[477]. Да и нашего Гёте он опозорил этим знаком отличия. С тех пор великие мастера минувших эпох взирают на нас с нетерпеливым ожиданием, когда же, наконец, какой-нибудь немецкий правитель украсит грудь нашего великолепного певца отечественным знаком отличия? Когда он предстанет в рыцарском убранстве, и Муза спросит: «Кто сей муж?» – тогда отечество укажет на него, единственного, возвышающегося над всеми сотоварищами по искусству: «Людвиг ван Бетховен!»[478]

Этот призыв не был услышан никем из европейских монархов ни во время Венского конгресса, ни в последующие годы. Бетховену не даровали рыцарского звания или дворянского титула; его не наградили орденом за его общественную деятельность, хотя в 1813–1814 годах он дал ряд благотворительных концертов в пользу участников военных действий и написал финальные песни к двум «патриотическим зингшпилям», воспевавшим победу над Наполеоном. Медаль от французского короля, полученная в 1824 году, безусловно, тешила его самолюбие; Бетховен позаботился о том, чтобы о получении этого подарка было сообщено в венских газетах[479]. Он даже намеревался носить ее в торжественных случаях поверх фрака, как орден, однако племянник Карл отговорил его от этой идеи, поскольку медаль была слишком тяжелой.

Людовик XVIII скончался 16 сентября 1824 года, и перед Бетховеном вновь встал вопрос о том, кому посвятить Девятую симфонию. Он остановил свой выбор на императоре Александре – очень могущественном и очень богатом монархе, и притом с лестной репутацией, приобретенной в первые годы правления и полностью оправдавшейся в решающей войне против Наполеона. О том, что в 1820-х годах взгляды Александра на политику, общество, людей и весь внешний мир существенно изменились, Бетховен, разумеется, в точности знать не мог. «Священный союз», созданный в 1815 году по инициативе Александра и поначалу объединивший монархов Австрии, Пруссии и России, к которым потом присоединились и другие правители, декларировал построение нового порядка в Европе на основе принципов христианской любви и стремления к прочному миру. На деле это вскоре вылилось в жестокое преследование инакомыслия и вооруженное противодействие любым освободительным и революционным движениям на континенте. Самыми рьяными душителями свобод в начале 1820-х годов оказались правительства Австрии и Франции, подавившие революции в Неаполе, Пьемонте и Испании. Русские войска в этих интервенциях не участвовали. Хотя в России с либеральными идеями на уровне государственной политики также было покончено, император Александр не воспринимался как совсем уж реакционная фигура.

В 1823 году в Вену после нескольких лет пребывания в России вернулся давний приятель Бетховена, скрипач Игнац Шуппанциг, и в их беседах русские темы затрагивались неоднократно[480]. От Шуппанцига Бетховен узнал, в частности, о композиторской и концертной деятельности Джона Филда, о концертах крепостного оркестра графа Михаила Юрьевича Виельгорского, о способности русских церковных певчих исполнять сложные произведения a cappella, безупречно выдерживая строй. Говорилось, конечно, и о склонности русских к крепким напиткам и гастрономическим излишествам, но в целом Россия в рассказах Шуппанцига представлялась отнюдь не сплошь мрачной и варварской страной. Напротив, при взгляде из меттерниховской Австрии александровская Россия могла показаться оазисом просвещенного абсолютизма, хотя резкий поворот в сторону реакции, консерватизма и религиозного охранительства был заметен и здесь.

Смерть Александра в Таганроге 19 ноября (1 декабря) 1825 застигла врасплох всех. Сообщение о кончине русского императора и объявление траура при венском дворе последовали 21 декабря[481]. Бетховен, уже отдавший Девятую симфонию издательству «Сыновья Б. Шотта», задерживал текст титульного листа, на котором должно было значиться посвящение. Как мы знаем, посвящение непременно надлежало согласовать со всеми официальными инстанциями, и даже если бы Бетховен решил напрямую обратиться к графу Нессельроде, переписка, несомненно, заняла бы не один месяц. 28 января 1826 года он писал И. Й. Шотту: «Что касается посвящения симфонии, то о своем решении я сообщу вам в ближайшее время. У меня было намерение посвятить ее императору Александру, но случившиеся события побудили меня покамест воздержаться от этого»[482]. Фраза эта звучит несколько странно, поскольку не содержит решительного отказа от посвящения, хотя Александра уже не было в живых.

О том, что могли значить эти слова, можно судить по разговорным тетрадям, в которых обсуждалось восстание декабристов на Сенатской площади в Петербурге. Первые известия о восстании появились в венских газетах 9 и 10 января 1826 года. Около этого же времени Карл Хольц записал в 101-й разговорной тетради: «Вчера стало известно, что в среде военных, присягнувших Константину, произошла по его отречении ужасная революция. – Я бы ни за какие деньги не согласился оказаться на месте императора варваров»[483]. Под «императором варваров» подразумевался новый царь Николай I, вынужденный жестоко подавить восстание военной и аристократической элиты. Эти темы обсуждались в кругу Бетховена в течение января и февраля 1826 года, причем самый большой интерес к событиям в Петербурге проявлял его брат-аптекарь Иоганн, не имевший никаких коммерческих контактов с Россией, но заинтересованный в получении прибылей от продажи сочинений Людвига за границей.

В конце февраля 1826 года Иоганн напрямую спросил брата: «Нельзя ли было бы посвятить новую симфонию новому русскому императору?»[484] Судя по резкой смене темы разговора в следующей фразе, ответ композитора был однозначно отрицательным. С Николаем I у него не было связано никаких личных чувств и никаких иллюзий. Возможно, Бетховен вспомнил свои тягостные ощущения после расправы императора Франца над венскими якобинцами в 1794–1795 годах. Тогда тоже говорили об «ужасной революции», ожидавшейся в Вене, но в итоге венцы увидели 1 января 1795 года виселицу на Глацисе.

Не стоит преувеличивать приверженность Бетховена республиканским идеям; будучи с юных лет сторонником императора-реформатора Иосифа II, Бетховен умел ценить правителей, стремившихся ко всеобщему благу путем развития наук, искусств и просвещения. Личность императора Александра I в ее публичных проявлениях во многом соответствовала этому идеалу, и потому посвятить ему Девятую симфонию было вполне естественно. Первые же шаги Николая I на государственном поприще показали, что переадресовать посвящение этому правителю совершенно невозможно.

В итоге, как известно, Девятая симфония была посвящена третьему из монархов, подписавшихся на Торжественную мессу, – прусскому королю Фридриху Вильгельму III, политику не столь консервативному, как император Франц, и по-своему любившему искусство (но, увы, не музыку Бетховена)[485]. Разрешение на посвящение было получено в сентябре 1826 года, и 28 сентября Бетховен обратился к королю с благодарственным письмом, в котором называл Фридриха Вильгельма III «не только отцом своих подданных, но и покровителем искусств и наук», причем композитор добавлял в эти славословия и нечто личное: «Для меня Ваше всемилостивейшее разрешение тем более радостно, что я как гражданин Бонна имею счастье причислять себя к Вашим подданным»[486]. Тем самым Бетховен явственно отмежевывался от своей принадлежности к Австрийской империи (Бонн перешел под юрисдикцию Пруссии в 1815 году вследствие решений Венского конгресса). Девятая симфония была исполнена в Берлине 27 ноября 1826 года, а накануне, 25 ноября, король направил Бетховену краткое письмо с выражением признательности за посвящение и с уведомлением о подарке в виде перстня с бриллиантами[487]. Надежды композитора на щедрое вознаграждение не оправдались: в итоге Бетховену был вручен перстень c неким красноватым камнем, цена которого оказалась отнюдь не высокой, всего 300 флоринов. Возникло предположение, что произошла ошибка, и обещанный королем перстень оказался заменен другим. Прусское посольство в Вене якобы признало, что случилось недоразумение, но настоящую награду Бетховен так и не получил, а скромный перстень оказался почти сразу продан, поскольку композитор очень нуждался в деньгах[488]. Разговоры о том, что прусский король мог бы присвоить Бетховену орден Красного Орла второй степени, также не привели ни к какому результату[489].

История двух несостоявшихся посвящений – Торжественной мессы императрице Елизавете Алексеевне и Девятой симфонии императору Александру – вдвойне символична. Учитывая посвящения князю Голицыну трех квартетов (ор. 127, ор. 130 и ор. 132) и Увертюры ор. 124, «русская линия» во взаимоотношениях композитора с его августейшими меценатами могла бы обрести самое блистательное завершение, если бы добрая воля была проявлена с обеих сторон. Однако, как нетрудно убедиться, Елизавета Алексеевна и император Александр не то что отвергли эти предполагаемые посвящения, а просто ничего не знали о намерениях Бетховена. Слишком много было посредствующих инстанций между императорской четой и последним из венских классиков, слишком редко музыка Бетховена звучала в России 1820-х годов, и слишком сильно изменились после Венского конгресса и император, и императрица. В последние годы своей жизни венценосные супруги наконец смогли понять и вновь полюбить друг друга, но внешний мир, включая музыкальное искусство, уже мало что значил для их духовного существования.

Смерть императора Александра на южной окраине империи, в Таганроге, и кончина Елизаветы Алексеевны в следующем, 1826 году в захолустном городке Белёве породили немало слухов, домыслов и легенд о якобы преднамеренном уходе обоих супругов от мира и преображении их в странствующего старца Фёдора Кузьмича и монахиню Веру Молчальницу. Здесь было бы совсем неуместно рассматривать эти романтические версии, хотя личность Фёдора Кузьмича действительно остается одной из загадок русской истории.

Другой загадкой, представляющей интерес прежде всего для музыковедов, является судьба рукописей и первых изданий произведений Бетховена, посвященных или подаренных императору Александру и императрице Елизавете Алексеевне и отправленных в Россию. Эти рукописи и издания должны были бы находиться либо в государственных архивах и музеях, либо в главных национальных библиотеках России. Однако выявить ни одного подобного автографа или издания никому из исследователей пока не удалось. В нотной библиотеке Елизаветы Алексеевны, хранящейся в КР РИИИ, отсутствуют ноты Полонеза ор. 89, которые были ей преподнесены в Вене в конце 1814 года (в виде авторизованной рукописи или автографа, поскольку издание вышло в свет уже после отъезда императрицы из Вены), равно как и ноты каких бы то ни было других произведений Бетховена (например, «Аделаиды», которую она в Вене слышала как минимум один раз, а возможно, и несколько). Не обнаружено ни одного экземпляра первого издания «Александровских» сонат ор. 30, не говоря уже о рукописной копии, которая была послана в Россию в 1802 году. Исчезли обе рукописные копии Торжественной мессы, прибывшие в Россию в ноябре 1824 года и предназначенные императору Александру и князю Голицыну. Князь Голицын очень дорожил своим музыкальным собранием, но печальные обстоятельства его жизни (разорение в 1825 году, вынужденное возвращение в действующую армию, неоднократные переезды из имения в имение в последующие годы) могли привести к невосполнимым утратам, даже если не винить в гибели его архива разрушительные катастрофы XX века – революции, войны и вандализм в отношении дворянских усадеб. Но почему затерялись следы копии Торжественной мессы, присланной императору Александру I, совершенно непонятно.

Можно лишь предположить, что именно бетховенские партитуры, ценность которых была осознана современниками вскоре после смерти композитора, были выделены в какой-то особый фонд и потому не упоминаются в других описях и каталогах. Отсутствие следов их перемещений в архивных документах заставляет предположить, что они могли быть изъяты и утрачены еще в XIX веке. Тем не менее поиски, безусловно, стоит продолжить.

В дальнейшем творчество Бетховена высоко ценилось в России не только среди аристократов-меломанов и профессиональных музыкантов, но и в императорской семье, особенно в конце XIX века. Однако эта тема выходит за рамки нашей истории.

Встреча Бетховена (слева) и Шуберта на прогулке в предместье Вены.

Фрагмент открытки 1930 года

Бетховен и князь Николай Борисович Голицын

Письмо Бетховена Н. Б. Голицыну, сентябрь 1825 года.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Людвиг ван Бетховен.

Литография по портрету работы Антона Дитриха. 1820-е годы.

Венский музей

Николай Борисович Голицын.

Гравюра по миниатюрному портрету неизвестного автора

Титульный лист первого издания Квартета ор. 127 с посвящением Н. Б. Голицыну.

Дом-музей Бетховена, Бонн

Людвиг ван Бетховен за работой.

Гравюра по портрету работы Фердинанда Шимона. Венский музей

Титульный лист первого издания Квартета ор. 132 с посвящением Н. Б. Голицыну.

Московская консерватория

Встреча Бетховена (слева) и Шуберта на прогулке в предместье Вены.

Раскрашенная открытка. Ок. 1930.

Венский музей

Мне не терпится получить от Вас новый квартет, но я прошу Вас, впрочем, не обращать внимания ни на что и не поддаваться иным замыслам, нежели те, которые диктует Вам вдохновение и расположение Вашего духа. Ибо никто лучше меня не понимает, что гению нельзя приказывать, а следует предоставить ему полную волю поступать по-своему.

Князь Н. Б. Голицын – Бетховену, 29 ноября 1823

Титульный лист авторизованной рукописной копии Увертюры ор. 124 («Освящение дома»), посвященной Н. Б. Голицыну.

Московская консерватория

Людвиг ван Бетховен.

Гравюра по рисунку Иоганна Стефана Деккера. 1824

Две страницы из письма Н. Б. Голицына сыну Николаю от 11 апреля 1857 года.

Перечислены сделанные князем аранжировки произведений Бетховена и приводится перечень произведений разных композиторов, посвященных Голицыну. РГБ, Москва

Мне посвящены три квартета Бетховена и одна увертюра, ор. 127, 130, 132 и 124 (увертюра).

Н. Б. Голицын – сыну Николаю, 11 апреля 1857

Матвей Юрьевич Виельгорский.

Портрет работы Карла Брюллова. 1828.

Национальный художественный музей Республики Беларусь.

Н. Б. Голицын посвятил ему свой «Большой квартет, аранжированный из сонаты Людвига Бетховена для двух скрипок, альта и виолончели» (1833)

Татьяна Борисовна Потемкина, любимая сестра Н. Б. Голицына.

Портрет работы Элизабет Виже-Лебрен. 1820.

Сестра спасла князя от полного разорения в 1825 году и всю жизнь оставалась добрым ангелом его семьи

Бернгард Ромберг.

Гравюра по портрету неизвестного автора.

1815

На днях мы исполним Ваш новый квартет вместе с Бернгардом Ромбергом, который вот уже месяц как находится здесь.

Н. Б. Голицын – Бетховену, 29 апреля 1825

Квартет Алексея Федоровича Львова: первая скрипка – Львов, вторая – Всеволод Маурер, альт – Густав Вильде, виолончель – Матвей Виельгорский.

Слушатели (слева направо): Александр Строганов, Иосиф Анреп, Михаил Виельгорский.

Литография Пауля Рорбаха. 1830-е годы.

Государственный Эрмитаж

Я помню, что раз как-то мы пробовали у А. Ф. Львова играть один из «голицынских» квартетов, и Алексей Фёдорович сказал мне: – Как Вы, Николай Яковлевич, не видите, что это писал сумасшедший?

Из воспоминаний Н. Я. Афанасьева

Титульный лист сборника романсов Н. Б. Голицына

«Воспоминание о Венеции». 1846.

Московская консерватория

Н. Б. Голицын. Гимн музыке. 1862.

Начало стихотворения и авторское примечание:

«К тебе обращены мои песнопения, о божественная Гармония!

К тебе, чье могущество безмерно, беспредельно;

Ты – единственное земное блаженство, не вводящее в заблуждение.

Всякого человека ты наделяешь частицей счастья.

Выразительные созвучия прекрасной музыки

Наполняют душу электризующим опьянением,

Отрывают ее от земли, проникают в наше сердце

И уносят наш дух в лучший мир.

(Стихи были сочинены по прошествии сезона, целиком посвященного исполнению шедевров Моцарта и Бетховена)»

«Голицын-виолончелист»

Среди русских меценатов Бетховена особое место занимает князь Николай Борисович Голицын (1794–1866). О личности этого весьма незаурядного человека существует целый ряд исторических и музыковедческих работ[490]. И, разумеется, ни одна биография Бетховена не обходится без упоминания о том, что именно Голицын заказал композитору три струнных квартета (ор. 127, ор. 132 и ор. 130), а также организовал в 1824 году в Петербурге мировую премьеру Торжественной мессы, которая в Вене при жизни автора целиком так и не прозвучала. В благодарность за это Бетховен посвятил Голицыну свою увертюру «Освящение дома» ор. 124.

Переписка Бетховена с Голицыным, относящаяся к 1822–1827 годам, – чрезвычайно важный эпистолярный и биографический источник, помогающий понять историю создания поздних струнных квартетов Бетховена, а также историю петербургской премьеры Торжественной мессы. Можно с полным правом утверждать, что ни один из меценатов, увлекавшихся творчеством Бетховена, не писал ему столь проникновенных и нетривиальных по стилю и содержанию писем. Хотя эта эпистолярная дружба завершилась довольно печально (разорившийся князь так и не смог выплатить Бетховену весь гонорар за квартеты при его жизни), думается, что взаимоотношения великого композитора с его последним русским меценатом сыграли немаловажную роль в жизни обоих.

Личность Голицына весьма примечательна и сама по себе. Принадлежа к знатнейшему роду, он был обязан следовать традициям своего времени и своей семьи, то есть непременно стать военным, хотя больше всего его влекло к музыке и к литературе. Но в этих сферах он был обречен на участь дилетанта. Голицын не стеснялся выступать и печататься под собственной фамилией, однако занимался искусством лишь на досуге и, естественно, не мог даже помыслить о том, чтобы извлекать из своего увлечения какие-то доходы.

«Голицын-виолончелист»

Биография Голицына, хотя и неоднократно освещалась в отечественной литературе, далеко не так известна, как биография Бетховена, и здесь до сих пор остается немало белых пятен, связанных со скудостью или утратой источников. В России не существует места, где хранился бы сколько-нибудь полный архив Н. Б. Голицына и этой ветви знаменитой семьи[491]. Большинство сведений о Николае Борисовиче восходят либо к печатным источникам XIX века, либо к мемуарной и эпистолярной литературе, либо к очень немногочисленным и весьма разрозненным документам из разных хранилищ.

Николай Борисович Голицын родился 8 декабря 1794 года в Москве, а умер 20 октября 1866 года в своем имении, расположенном в селе Богородском Новооскольского уезда Курской губернии. Голицын принадлежал к древнему, прославленному и чрезвычайно разветвленному княжескому роду, восходившему к литовскому князю Гедимину (правил в первой половине XIV века). Потомки этого обширнейшего рода живут в разных странах и в настоящее время; некоторые из них прославились в той или иной сфере науки и творчества.

Родителями героя нашего повествования были князь Борис Андреевич Голицын (1766–1822), дослужившийся до звания генерал-адъютанта, и его супруга, грузинская княжна Анна Александровна Багратион (1763–1842), правнучка царя в изгнании Вахтанга VI. Знаменитый полководец Пётр Иванович Багратион был ее дальним родственником и верным другом семьи Голицыных. Анна Александровна, отличавшаяся яркой красотой и недюжинной силой характера, уже в первом своем браке была тесно связана с родом Голицыных: в 1785 году она вышла замуж за Александра Александровича Де-Лицына, носившего усеченную фамилию, поскольку являлся внебрачным сыном вице-канцлера Российской империи Александра Михайловича Голицына (этот Голицын был двоюродным братом многолетнего посла России в Вене Дмитрия Михайловича Голицына; поэтому Голицынская больница в Москве строилась под надзором Александра Михайловича на деньги, завещанные Дмитрием Михайловичем). Интересно также отметить, что матерью Де-Лицына была некая «венгерская графиня Клюпфель», данных о которой найти не удалось, однако в 1772 году император Иосиф II возвел в рыцарское достоинство Александра Де-Лицына и двух его сестер, а в 1777 году Екатерина II приняла их в российское подданство и причислила к русскому дворянству[492]. Являлась ли загадочная «венгерская графиня» однофамилицей или родственницей дипломата Филиппа Адамовича Клюпфеля, который заведомо не был ни графом, ни даже бароном, неизвестно. Среди венгерской знати фамилия Клюпфель не зафиксирована.

Де-Лицын дослужился до чина полковника и погиб в 1789 году в бою под Очаковом, а в 1790 году его молодая вдова стала женой другого представителя рода Голицыных, князя Бориса Андреевича. По французскому обычаю в свете ее называли «княгиней Борис»; Анна Александровна была довольно влиятельной дамой.

У четы Голицыных родились три сына и пять дочерей; почти все они дожили до солидного возраста, так что Николай Борисович, четвертый по старшинству ребенок, рос в окружении братьев и сестер[493]. Особенно близок и дружен он был впоследствии с младшей сестрой Татьяной, в замужестве Потёмкиной, которая не раз выручала его в трудных жизненных обстоятельствах.

Как водилось тогда в дворянских семьях, начальное образование дети получали дома. О ранних годах князя Николая известно мало, но совершенное владение французским языком было привито ему уже в раннем возрасте, равно как и интерес к музыке.

Любопытно, что в 1804–1806 годах юный князь, как он сам сообщал Бетховену, находился в Вене – городе, буквально пропитанном музыкой. Естественно, Николай жил там не один, а вместе с матерью и, вероятно, другими детьми Голицыных. К сожалению, подробностей о пребывании семьи Голицыных в Вене в этот период сохранилось очень мало: время было военное, 13 ноября 1805 года французская армия заняла Вену, 2 декабря состоялась битва при Аустерлице, завершившаяся разгромом австрийских и русских войск. Светская, театральная и музыкальная жизнь в Вене с октября по конец декабря протекала с перерывами и в весьма нервозной обстановке; газеты, обычно помещавшие светскую хронику, выходили нерегулярно. Императорский двор эвакуировался в Венгрию еще в октябре, хотя спектакли и концерты в венских театрах продолжались даже в период французской оккупации. Эта оккупация, в отличие от взятия Наполеоном города в мае 1809 года, не сопровождалась артиллерийской бомбардировкой, пожарами и разрушениями, так что семья Голицыных, даже если покинула на какое-то время Вену, могла вскоре вернуться.

Возможно, уже в тот период Голицын мог хотя бы мельком видеть Бетховена, хотя в их переписке об этом нет ни слова. Скорее всего, личного знакомства тогда не произошло, иначе бы князь, вероятно, напомнил бы о нем композитору. Бетховен вращался в те годы в высших кругах венского общества и часто бывал у русского посла, графа Андрея Кирилловича Разумовского. Правда, семья Голицыных относилась к Разумовскому с давней неприязнью, полагая, что тот в 1790 году фактически отнял должность посла у их дальнего родственника – князя Дмитрия Михайловича Голицына[494].

В Вене некоторое время жила одна из сестер Николая, княжна Елизавета Борисовна (1790–1870), которая обвенчалась там в 1808 году с князем Борисом Алексеевичем Куракиным (1785–1850). Елизавета Борисовна, как и ее брат Николай, писала стихи на французском языке, известные в светских кругах в 1810–1820-е годы[495]. Из именитых музыкантов, которых юный князь Николай, безусловно, встречал в Вене, следует назвать прежде всего старого Йозефа Гайдна. В письме Голицына к Бетховену от 29 ноября 1823 года имеются, в частности, такие строки: «Будучи слишком мал, чтобы познакомиться со знаменитым Моцартом, и не имея возможности стать свидетелем последних лет жизни Гайдна, которого я в детстве видел в Вене лишь мельком, я счастлив оказаться современником третьего героя музыки, не имеющего себе равных за исключением оных, которого по праву можно провозгласить Богом мелодии и гармонии»[496].

Из других присутствовавших тогда в Вене музыкантов следует назвать немецкого пианиста и композитора Карла Трауготта Цейнера, или Цойнера (1775–1741), ставшего в 1805 году учителем музыки в семье Голицыных, и итальянского оперного композитора Фердинандо Паэра (1771–1839). Паэр был знаком с Бетховеном, который высоко ценил некоторые его произведения (в частности, оперу «Ахилл», а впоследствии и «Леонору», написанную в 1804 году на тот же сюжет, что и «Фиделио» Бетховена). Но, в отличие от Бетховена, Паэр входил в круг музыкантов, пользовавшихся особым расположением императрицы Марии Терезы Бурбон-Неаполитанской, и поэтому в 1804–1807 годах рассматривался как музыкант более высокого статуса.

В честь отъезда княгини Голицыной на родину Паэр сочинил кантату для сопрано, трехголосного хора и фортепиано: «Прощание с венским обществом. Посвящается княгине Борис Голицын, урожденной Принцессе Грузинской, в четверг, 11 июня 1807. Сочинено и переложено для клавира. Вена, у [Траквилло] Молло [M 1572]» (Adieux de la Société de Vienne. A Madame la Princesse Boris de Galitzin née Princesse de Géorgie, le jeudi 11 Juin 1807. Musique composée et arrangée pour le clavecin. Vienne: Mollo, M 1572). Редчайшие экземпляры этого издания хранятся в некоторых европейских библиотеках – архиве Венского общества любителей музыки, Моравской земельной библиотеке в Брно, и, вероятно, в некоторых других[497]. Возможно, некоторые салонные произведения Паэра, написанные и опубликованные в 1807 году в Вене, также были связаны с семьей Голицыных. Это, в частности, песенка «Софи», датированная 15 мая 1807 года (Софьей звали одну из сестер Голицына), и собрание пьес, включающее в себя Терцет, Большой танец казаков и Марш[498].

Собственно, по датировке кантаты Паэра мы узнаем и примерную дату отъезда княгини из Вены. Но ее сын Николай покинул австрийскую столицу заведомо раньше.

В 1806 году двенадцатилетнего Николая определили в Пажеский корпус – придворную школу в Петербурге, превращенную в 1802 году Александром I в аристократическое военное учебное заведение, «питомник» для будущей офицерской элиты. Курс обучения был рассчитан на четыре года. В корпусе юным дворянам давалось разностороннее образование, однако дисциплина была весьма строгой, и воспитанников не баловали ни бытовым уютом, ни снисходительностью к проступкам. Директором Пажеского корпуса был Федор Иванович Клингер, вошедший в историю литературы как немецкий писатель Фридрих Максимилиан Клингер, единомышленник молодого Гёте, автор романа «Фауст» и драмы «Буря и натиск», давшей название целому течению 1770–1780-х годов (Клингер с 1780 года находился на русской военной службе). Вопреки столь романтическому литературному прошлому, Клингер держался с учащимися крайне холодно и внушал им страх[499].

Во время обучения Н. Б. Голицына корпус располагался сначала на набережной Фонтанки (дом 6), а в 1810 году переехал в роскошный дворец на Садовой улице (дом 26), к которому с внутренней стороны примыкала капелла Мальтийского рыцарского ордена (его патроном являлся император Павел I). В настоящее время в этих зданиях находится Суворовское военное училище, а в капелле даются концерты.

Помимо военных дисциплин и различных наук, точных и гуманитарных, воспитанники корпуса приобщались к искусству: их учили танцам, рисованию, музыке. Николай Голицын с детства всерьез занимался игрой на виолончели. Считается, что в ранние годы Голицын мог обучаться и игре на скрипке, коль скоро позднее он общался с выдающимся скрипачом и композитором Жаком-Жозефом-Пьером Родом (в России его фамилию обычно произносят как «Роде»; Rode, 1774–1830). Этот прославленный артист несколько лет жил в Петербурге (1804–1809) и в Москве, а в 1812 году познакомился в Вене с Бетховеном, который написал в расчете на его исполнительские возможности свою последнюю скрипичную Сонату ор. 96. Впоследствии, выступая в концертах, Голицын неоднократно исполнял произведения Рода, однако не на скрипке, а на своей любимой виолончели. Аранжировки, по-видимому, принадлежали самому князю.

Наставниками Голицына в виолончельной игре были очень известные музыканты. Сначала – придворный камер-музыкант Адольф Иванович (Адольф Густав) Мейнгард (1785–1875), ведущий виолончелист оркестра императорских театров[500]. Затем – знаменитый Бернгард Ромберг (1770–1841), композитор и концертирующий виолончелист-виртуоз, ровесник, друг и сослуживец молодого Бетховена (они вместе работали в Боннской капелле и остались в самых сердечных отношениях). Если Мейнгард переселился в Россию из Пруссии в 1805 году и остался здесь навсегда, пустив корни и породив целую династию деятелей русской культуры, то Ромберг бывал в нашей стране наездами. Впервые он посетил Россию в 1807 году и с тех пор приезжал довольно часто и жил в разных городах месяцами и даже годами. В Москве, между прочим, в 1811 году родился сын Ромберга, Карл. Вплоть до весны 1813 года Ромберг находился в России, поскольку военные события сделали перемещения артистов по Европе довольно рискованными. Бывал он в России и в 1820-х годах, участвуя в том числе и в исполнении бетховенского Квартета ор. 127 в петербургском доме Голицына. Трудно предположить, что общение князя с его наставником ограничивалось лишь вопросами игры на виолончели; вероятно, Ромберг что-то рассказывал ему и о Бетховене. В феврале 1822 года Ромберг выступал в Вене, и Бетховен, который по болезни не смог прийти на его концерт, отправил ему очень сердечное письмо, завершив его напутствием: «Будь здоров, великий артист»[501]. К сожалению, разговорные тетради Бетховена за этот период не сохранились, и мы не знаем, общались ли два друга в последующие дни после концерта.

Пристрастие Голицына к виолончели было не случайным. Виолончель в классическую эпоху пользовалась популярностью среди знатных дилетантов, причем в ту пору – почти исключительно мужчин (светские дамы обычно играли на фортепиано, арфе, гитаре[502]). Возможно, сам облик и «баритональный» звук инструмента вызывал ассоциации с благородной рыцарственностью и возвышенными устремлениями. В русском языке XIX века слово «виолончель» часто использовалось в грамматическом мужском роде – очевидно, по аналогии с итальянским языком (violoncello, cello) или с французским, – и лишь ближе к концу столетия утвердилась привычная нам ныне норма.

Сольный концертный репертуар для виолончели был тогда не очень велик, но в ансамблевом музицировании инструмент использовался постоянно. Бетховен, например, написал пять сонат для виолончели и фортепиано, несколько вариационных циклов для того же состава, виолончель присутствует в составе его струнных и фортепианных трио, квартетов, квинтетов и т. д.

Среди венценосных любителей виолончели следует прежде всего упомянуть прусского короля Фридриха Вильгельма II (ему посвящены две сонаты Бетховена ор. 5). На виолончели играли некоторые знатные друзья Бетховена (князь Франц Йозеф Максимилиан Лобковиц, барон Николаус Цмескаль фон Домановец, граф Франц фон Брунсвик). В России в первой половине XIX века, помимо Голицына, пристрастием к виолончели славились граф Николай Петрович Шереметев и графы Виельгорские, братья Матвей и Михаил Юрьевичи (Голицын был с ними дружен, особенно с графом Матвеем). Виолончелистом-любителем был и великий князь Михаил Николаевич, которому на Рождество 1847 года родители, император Николай I и императрица Александра Федоровна, подарили «прекрасный виолоншель», и по его примеру старший брат, Константин Николаевич, также начал «учиться на виолоншеле»[503]. И Виельгорские, и Голицын, не столь сильно скованные придворным этикетом, как великие князья, владели инструментом абсолютно профессионально и давали публичные концерты – естественно, бесплатно, в благотворительных целях или просто ради удовольствия.

Эта склонность принесла Николаю Борисовичу светское прозвище «Голицын-виолончелист». Поскольку ветвей рода Голицыных было очень много, некоторым из носителей этой фамилии ради их различения в свете давали забавные прозвания, и «виолончелист» оказалось отнюдь не самым курьезным из них[504]. Возможно, оно даже льстило своему обладателю, который совсем не считал профессию артиста слишком низкой для человека дворянского сословия, но не мог пойти против установившихся обычаев.

Голицын, к огорчению своих родителей, поначалу не питал никакой склонности к навязанной ему военной карьере. Закончив обучение в корпусе, шестнадцатилетний князь поступил 2 сентября 1810 года портупей-юнкером в лейб-гвардейскую Конную артиллерию и уже в декабре был произведен в подпоручики. Однако 6 декабря 1811 года он был уволен со службы по Высочайшему повелению «за неприлежание и всегдашнее нерадение» (а вовсе не по причине слабого здоровья, как иногда указывается в трудах, основанных, вероятно, на высказываниях самого князя)[505]. Всем этим была очень обеспокоена княгиня Анна Александровна, о чем неоднократно упоминается в переписке княжны Варвары Туркестановой, которая дружила с княгиней Голицыной.

Судьба юного аристократа-меломана резко изменилась летом 1812 года, после вторжения в Россию огромной армии Наполеона. Николай Борисович вернулся в строй, поступив унтер-офицером в Киевский драгунский полк. Его взял к себе ординарцем родственник Анны Александровны и друг Бориса Андреевича – князь Пётр Иванович Багратион (к тому времени – главнокомандующий Второй Западной армией). В полку Багратиона служили и два брата Николая, Андрей и Александр. Вместе с Багратионом 18-летний Голицын участвовал в ряде августовских сражений; в бою за Шевардино был ранен и контужен в голову (это случилось 24 августа). Багратион успел произвести храброго юношу в чин подпоручика, но, как известно, во время Бородинского сражения выдающийся полководец получил тяжелую рану, от которой скончался 24 сентября. Последние дни Багратиона прошли в селе Сима на Владимирщине, в имении его друга и родственника князя Бориса Андреевича Голицына. В Симы раненого Багратиона сопровождал Николай Борисович. Позднее прах героя был перенесен на Бородинское поле.

Князь Борис Андреевич, вышедший в отставку в чине генерал-лейтенанта еще в 1800 году (он угодил в немилость у императора Павла I), вновь надел мундир и возглавил Владимирское ополчение, созданное 24 июля 1812 года и включавшее шесть полков. О развернутой им весьма активной деятельности свидетельствуют материалы, хранящиеся в ГАВО. За мужество и храбрость, проявленные во время войны, он был удостоен ордена Святого Георгия.

Раннее наступление чрезвычайно сильных октябрьских морозов 1812 года сказалось не только на боеспособности французской армии, но и на здоровье молодого Голицына: оказавшись на фронте без теплой одежды, он сильно простудился и заболел. Некоторое время Николай Борисович лечился в Москве, а потом отправился догонять свой полк, находившийся в 1813 году уже в Саксонии, под Дрезденом. Голицын состоял на службе при ряде известных военачальников: графе Карле Карловиче Сиверсе, графе Александре Ивановиче Остермане-Толстом, генерал-майоре Георгии Арсеньевиче Эмануэле (его фамилия писалась в XIX веке также как «Емануель»)[506]. Все они были героями войны против Наполеона, людьми огромного мужества и стойкости.

Хотя в России война закончилась, в Западной Европе она была в полном разгаре. И в 1813, и в 1814 году продолжались кровопролитные битвы. Голицын всегда смело скакал в атаку, неоднократно был ранен; под ним убивали коней – но ничто его не пугало и не останавливало. За воинскую доблесть он был удостоен орденов Св. Анны 4-й степени (сражение при Баутцене), Св. Владимира 4-й степени (сражение у Марны), а за взятие Парижа – шпагой с золоченым эфесом[507].

О бурных событиях военных лет Николай Борисович много лет спустя поведал в автобиографической книге «Офицерские записки»[508]. По ней можно судить не только о храбрости и о страстном патриотическом чувстве автора, но также о его литературных способностях. Вот как, например, Голицын описывал события, предшествовавшие вступлению в 1814 году русской армии в Париж:

На другой день, 19 марта, мы заняли Булонь, пройдя сначала через лес того же имени, который совсем не соответствовал моим ожиданиям. Мы нигде не встречали сопротивления, и хотя нас уверяли, что под Сен-Клудским мостом устроена мина, однако мы перешли его благополучно и поспешили осмотреть великолепный тамошний дворец, который еще не успели запереть. Найдя флигель [рояль] Марии Луизы еще открытым, мы не упустили этого случая поиграть на этом инструменте, привыкшем издавать звуки под нежными пальцами Императрицы Французов; теперь жилистые, почерневшие от пороху руки воинов, прибывших из недр России сквозь тысячи опасностей и сражений, оглашали удивленные стены замка звуками гимна god save the king в честь нашего великодушного и обожаемого Монарха[509]. О, какие это были восхитительные минуты для Русского сердца! Они вполне вознаграждали нас за все опасности и лишения, через которые надобно было пройти, чтобы достичь до такого дивного события. В тот же день союзные Монархи торжественно вступили в Париж в голове Русских колонн[510].

Военную кампанию против Наполеона двадцатилетний князь Голицын закончил в чине капитана, а в конце своей долгой военной карьеры дослужился до звания полковника. Так что этот рафинированный аристократ, любитель изящных искусств, на самом деле оказался отважным воином и ветераном легендарных сражений. Но, похоже, боевитость он проявлял только во время военных действий. В обычной жизни Голицын представал мягким и интеллигентным человеком, галантным кавалером и интересным собеседником. Его внучка Елена Юрьевна Хвощинская вспоминала: «Несмотря на свою застенчивость и рассеянность, он был всегда приятным в обществе; говорил умно, красноречиво и был до старости поклонником прекрасного пола»[511].

В истории русской культуры Николай Борисович остался не только как «Голицын-виолончелист» и поклонник Бетховена. Литературоведы знают его как приятеля Александра Сергеевича Пушкина и переводчика на французский язык поэмы «Бахчисарайский фонтан» и стихотворения «Клеветникам России» (оба произведения были напечатаны после смерти Пушкина, в 1838 и 1839 годах, но перевод стихотворения Пушкину был известен по рукописи; он поблагодарил Голицына за этот перевод в своем письме от 10 ноября 1836 года[512]). Из гипотетически существовавшей переписки Голицына с Пушкиным уцелело только вышеназванное письмо поэта, являвшееся ответом на несохранившееся письмо Николая Борисовича. Князь в то время находился в Крыму, в селении Артек, на даче своей сестры Татьяны Борисовны Потёмкиной, и Пушкин, помимо прочего, адресовал ему строки, неизменно привлекающие исследователей своей загадочностью: «Как я завидую вашему прекрасному крымскому климату: письмо ваше разбудило во мне множество воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего “Онегина”, и вы, конечно, узнали некоторых лиц»[513].

Помимо стихов Пушкина, Голицын перевел на французский поэму «Чернец» Ивана Ивановича Козлова (1779–1840), а также канонический славянский текст «Литургии Иоанна Златоуста» (издано в Париже и в Петербурге в 1846 году). Писал он и стихи – правда, в отличие от прозы, только на французском языке, как и его сестра Елизавета. Авторский сборник Голицына «Поэтические опыты» (Essais poétiques) был опубликован в 1839 году в Москве, а спустя десять лет переиздан в Петербурге[514].

В 1862 году Голицын опубликовал в Париже длинное стихотворение «Гимн музыке, рассмотренной в ее взаимосвязи с душой» (42 строки французским александрийским стихом), выражавшее его благоговейную преданность искусству. Публикацию сопровождало авторское примечание: «Стихи были сочинены по прошествии сезона, целиком посвященного исполнению шедевров Моцарта и Бетховена».

Процитируем начало этого гимна в подстрочном переводе:

К тебе обращены мои песнопения, о божественная Гармония!

К тебе, чье могущество безмерно, беспредельно;

Ты – единственное земное блаженство, не вводящее в заблуждение.

Всякого человека ты наделяешь частицей счастья.

Выразительные созвучия прекрасной музыки

Наполняют душу электризующим опьянением,

Отрывают ее от земли, проникают в наше сердце

И уносят наш дух в лучший мир[515].

По-русски Николай Борисович писал мемуары, художественную прозу, статьи и рецензии, сотрудничая с различными газетами и журналами. Вплоть до 1858 года в печати появлялись его книги, очерки, рассказы. Печатался он и в зарубежной периодике (с основном в связи с полемикой вокруг финансовых расчетов с Бетховеном и его наследниками). Большая часть мелких газетных публикаций подписана различными псевдонимами; иногда просто инициалами.

Сочинял Голицын и музыку, хотя делал это лишь от случая к случаю и на лавры серьезного композитора не претендовал. По предположению Ю. С. Горяйнова, ряд фантазий и вариаций для виолончели с оркестром на темы популярных опер, исполнявшихся Голицыным в его концертах, могли быть плодами его собственного творчества[516].

О том, что Голицын владел профессиональными навыками, говорят написанные им авторские произведения, которые отнюдь не выглядят дилетантски беспомощными. Им не хватает разве что настоящей оригинальности; это неплохая салонная музыка своего времени. Князь создал несколько романсов на стихи разных поэтов: «В крови горит огонь желанья» (А. С. Пушкин; 1838), «Пробуждение» («Только луч первый дня», Д. П. Ознобишин; 1838); «Уверение» («Нет, обманула вас молва», Е. А. Баратынский; 1842).

В венском издательстве Ф. Кс. Глёгля в 1846 году был опубликован сборник Голицына «Воспоминание о Венеции»; туда вошло восемь романсов для одного или двух голосов на французские тексты и один фортепианный «Романс без слов»[517]. В каком году князь мог посетить Венецию (или же это посещение было плодом его художественного воображения?), неизвестно. Однако посвящение некоторых романсов «княгине Вере Голицыной» говорит о том, что они были сочинены после их брака в 1829 году, а скорее всего, ближе к дате публикации.

Голицын делал также обработки произведений Бетховена для струнных ансамблей. Сам он упоминал два квартета и квинтет. Об этом он писал 16 апреля 1852 года Карлу ван Бетховену, подчеркивая, что обработки издавались за счет князя, а доход от продажи предназначался в пользу бедных[518]. Некоторые дополнительные подробности раскрыты в неопубликованном письме Голицына к его сыну Николаю Николаевичу от 11 апреля 1875 года. В этом документе князь сообщал, что сделал квартетные аранжировки десяти (dix) сонат Бетховена, а также переложил одно из фортепианных Трио ор. 70 для струнного квинтета[519]. Сразу же нужно оговорить, что Голицын в своих аранжировках комбинировал части из разных сонат, поэтому количество составленных им квартетов было, очевидно, меньше десяти.

О существовании этих переложений упоминается в музыковедческой литературе о Голицыне, однако без подробного их разбора (только в фундаментальном исследовании Л. С. Гинзбурга разбирается виолончельная партия одного из квартетов, но почему-то только она одна, а не произведение в целом)[520]. По мнению Л. С. Гинзбурга, квартетные обработки могли делаться князем в конце 1820-х – начале 1830-х годов, поскольку извещение об их выходе в свет в петербургском издательстве И. Брифа относится к 1833 году[521].

Найти первые издания голицынских переложений мне не удалось. Однако в библиотеке Московской консерватории имеется рукописная копия голосов «Большого квартета» (Grand Quatuor), сделанная неустановленным лицом около 1947 года. Текст титульного листа в точности совпадает с текстом рекламного объявления, напечатанного в 1833 году в № 18 газеты «Московские ведомости»: «Grand Quatuor arrangé d’après une sonate de Louis Beethoven pour deux violins, alto et violoncelle et dedié a M. le Comte Mathieu de Wielhorsky par le prince Nicolas Galitzin» («Большой квартет, аранжированный из сонаты Людвига Бетховена для двух скрипок, альта и виолончели и посвященный г-ну графу Матвею Виельгорскому князем Николаем Голицыным»).

Это сочинение включает в себя квартетные обработки первой части фортепианной Сонаты Бетховена ор. 53, за которой следуют скерцо из виолончельной Сонаты ор. 69, Largo из фортепианной Сонаты ор. 7, а в заключение – Интродукция и финал из Сонаты ор. 53. Хотя идея соединения в один цикл частей из совершенно разных сочинений ныне кажется довольно эксцентричной, Голицын довольно бережно подошел к музыке Бетховена, ничего не меняя ни в формах пьес, ни в тональностях частей, ни в выразительных обозначениях. Квартетная фактура получилась весьма насыщенной и трудной для исполнения; видимо, опус Голицына был рассчитан на таких же умелых музыкантов, как он сам.

Репутация Голицына-виолончелиста была очень высокой. Об исполнительском мастерстве князя с похвалой отзывались Глинка и Даргомыжский; в ансамбле или в одних концертах с ним играли именитые профессионалы – выдающийся скрипач Кароль Липиньский, пианисты Карл Трауготт Цейнер и Антон Августович Герке, композитор Александр Львович Гурилёв (он владел скрипкой и альтом и в квартете Голицына вел партию альта), а в более поздние годы – Антон Григорьевич Рубинштейн.

Как концертирующий виолончелист Голицын выступал на публике с 1817 года до 1850-х годов. В старых источниках приводятся разные цифры – от 300 до 400 концертов, сыгранных Голицыным за время его артистической деятельности. Важным было и то, что очень часто он выступал в провинции (например, в Одессе, Керчи, Тамбове, Курске, Ярославле, Харькове), приобщая к музыкальной классике ту публику, которая, быть может, никогда раньше не слышала произведений Бетховена и его современников. Многие из концертов были сборными, так что Голицын был не единственным исполнителем.

Хотя при публичных выступлениях Голицын исполнял музыку разных композиторов своего времени, в том числе и сугубо популярные произведения (вариации, фантазии, попурри на оперные темы), у себя дома он продолжал упорно и неустанно пропагандировать творчество Бетховена, которое даже в середине XIX века многим казалось «трудным», «непонятным», «ученым». Скрипач и композитор Николай Яковлевич Афанасьев, живший с конца 1820-х годов в Москве, вспоминал о том, что в городе имелось как минимум 15 квартетных ансамблей, но вкусы меломанов дальше Гайдна и Моцарта обычно не простирались: «Что касается Бетховена, то он вообще в Москве не признавался. <…> Бетховен и в Петербурге, уже в более позднее время, не пользовался сочувствием музыкального мира, по крайней мере, Бетховен последнего периода. В пятидесятых годах в Петербурге не шли далее “разумовских” квартетов[522]. Я помню, что раз как-то мы пробовали у А. Ф. Львова играть один из “голицынских” квартетов, и Алексей Фёдорович сказал мне: – Как вы, Николай Яковлевич, не видите, что это писал сумасшедший?»[523]

Голицын же не без гордости писал: «На всех музыкальных собраниях, имевших место у меня, никогда не исполнялось ничего иного, кроме Бетховена и Бетховена во всех видах. Мне пришлось протерпеть немало насмешек, сарказма, упреков за эту так называемую бетховенскую мономанию. Я этим не был обескуражен, так как стремился познакомить наших лучших артистов и дилетантов с последними произведениями гения, опередившего свой век на несколько десятилетий. Моя настойчивость принесла плоды: не прошло и десяти лет, как музыка Бетховена, ранее считавшаяся абсурдной, неуклюжей, заполонила салоны и концертные залы нашей столицы»[524]. Возможно, последняя фраза была все же некоторым преувеличением – вряд ли слово «заполонила» можно сказать о музыке Бетховена, которая в начале 1840-х годов публично исполнялась в Петербурге и Москве не слишком часто. Несколько иначе обстояло дело в музыкальных салонах, особенно таких, как салоны братьев Виельгорских, князя Владимира Фёдоровича Одоевского и некоторых других. Интеллектуальный цвет петербургской и московской элиты отдавал должное произведениям Бетховена уже с конца 1820-х годов, причем наибольший интерес вызывала наиболее сложная музыка. Поклонниками Бетховена были, кроме всех перечисленных, Михаил Иванович Глинка, Александр Александрович Алябьев, Александр Сергеевич Грибоедов[525]. Восторженно относился к музыке Бетховена и Глинка, с которым Голицын также был в добрых отношениях (в качестве виолончелиста князь принимал участие в репетициях оперы «Жизнь на царя» в 1836 году).

К моменту начала переписки с Бетховеном двадцативосьмилетний князь Голицын имел за плечами весьма богатый жизненный опыт, однако находился в самом расцвете сил. Он был красив, богат, разносторонне талантлив, имел безупречную репутацию храброго воина, душевно благородного человека и знатока искусств.

Семейная его жизнь также начиналась безоблачно. В 1821 году Николай Борисович женился на молодой, прелестной и очень музыкальной девушке – Елене Александровне Салтыковой-Головкиной (1802–1828). Свадебное путешествие пролегало через Берлин и Париж. Первенец молодоженов, Александр, родился в Париже 15 марта 1822 года, так что к Бетховену в ноябре того же года обращался счастливый супруг и отец, которому для абсолютной полноты блаженства не хватало разве что музыки, специально написанной для него самым великим из живших тогда композиторов. Правда, идиллическое благоденствие четы Голицыных оказалось недолгим: летом 1823 года их малыш умер. Однако 29 ноября того же года появился на свет второй сын, Юрий (1823–1872), который впоследствии сделался знаменитым хоровым дирижером и одним из колоритнейших персонажей своего времени – «Юркой Голицыным»[526].

Младшее дитя Голицыных, дочь Анна, прожила всего год и скончалась в 1826 году, столь трудном для Николая Борисовича, – а в 1828 году он лишился и любимой супруги, которой было тогда всего 26 лет.

В 1829 году он вступил во второй брак с девушкой немецкого происхождения Верой Фёдоровной фон Пошман (ее фамилию пишут также как «Пёшман» или «Пешман», 1809–1872), воспитанницей его матери[527]. Этот брак, как и первый, был заключен по любви, причем вопреки неодобрению матери и всех прочих родных, полагавших невесту-бесприданницу из мелких немецких дворян неровней сиятельному князю.

Вдобавок будущая княгиня была протестанткой; в православие она перешла лишь за год до свадьбы, в 1828 году. Однако безупречное поведение Веры Фёдоровны, ее преданность супругу и умение наладить почти образцовый порядок в домашних делах принесли ей уважение всех родственников. Как и первая жена Николая Борисовича, она хорошо играла на фортепиано, в том числе сонаты Бетховена; общность музыкальных увлечений способствовала духовной близости супругов. Иногда они выступали дуэтом, в том числе на светских вечерах. Об этом мельком упомянуто, в частности, в известной книге маркиза Адольфа де Кюстина, который присутствовал в 1839 году в Ярославле на приеме у губернатора – Константина Марковича Полторацкого, женатого на Софье Борисовне Голицыной. В тот момент в городе находилась почти вся родня Софьи Борисовны. Кюстин вспоминал, что «один из братьев губернаторши играл очень недурно на виолончели. Аккомпанировала ему жена, особа чрезвычайно приятная»[528]. Как и Николай Борисович, Вера Фёдоровна свободно владела французским языком и не была чужда стихотворству[529].

В 1830-е годы в семье Голицыных родилось еще четверо детей, из которых двое, Анна и Александр, умерли в раннем детстве, а взрослых лет достигли лишь два младших сына, Борис (1833–1888) и Николай (1836–1893). Первый из них стал композитором-любителем, второй – библиографом и историком.

Семья интересующей нас ветви рода Голицыных не принадлежала к богатейшим в России, но все же была весьма состоятельной. Князь Борис Андреевич владел несколькими домами в Петербурге и в Москве, а также имениями в разных частях Российской империи, в том числе уже упоминавшимся селом Симы на Владимирщине, Великомихайловка на Белгородчине, усадьбой в городе Козлове (ныне Мичуринск) под Тамбовом и др. После смерти Бориса Андреевича в 1822 году эти имения были поделены между наследниками – вдовой и детьми. Село Богородское в нынешней Белгородской области досталось Николаю Борисовичу. После своего разорения в 1825 году он едва не лишился этого владения: село было заложено, но его выкупила в пользу брата любимая сестра, Татьяна Борисовна Потёмкина, которая всю жизнь оставалась добрым ангелом талантливого, но не слишком практичного князя. Богородское стало последним пристанищем Николая Борисовича; там он скончался. Неподалеку от Богородского, в Святогорском монастыре, упокоился его прах (этот монастырь теперь возведен в ранг лавры и находится на территории Украины). О захоронении брата в столь почитаемом месте хлопотала все та же Татьяна Борисовна Потёмкина, которая внесла богатые пожертвования в монастырь. Эта блистательная светская дама, изящество облика которой запечатлел Карл Брюллов, отличалась завидными душевными качествами. Вместе со своим супругом, Александром Михайловичем Потёмкиным (внучатым племянником князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического), она занималась благотворительностью, и ее деятельная доброта распространялась как на родственников, так и на всех окружающих. Круг общения Потёмкиной простирался от членов царской семьи и высшего духовенства до простых монахов и бедняков, искавших ее покровительства[530]. Собственных детей у Потёмкиных не было (единственный сын умер десятимесячным младенцем), и Татьяна Борисовна по-матерински опекала семью брата.

Трудностей же на пути Николая Борисовича вставало немало, и некоторые из них он создавал себе сам, однако не по причине светского легкомыслия или тяги к «прожиганию жизни», а, напротив, из-за увлечения различными высокими материями – искусством, литературой, философией, общественной деятельностью. Голицын не отличался ни практичностью, ни педантичностью; его мало интересовало управление поместьями или получение доходных должностей. Позднее решение всех житейских вопросов взяла на себя княгиня Вера Фёдоровна, но до этого Николаю Борисовичу пришлось пережить очень тяжелый период.

Ветеран-вольнодумец

В 1825 году, как уже было сказано, князь разорился, и, чтобы поправить свои дела, с 20 мая 1826 года вновь вернулся на действительную армейскую службу в чине подполковника лейб-гвардейского Павловского полка. Осенью он отбыл на театр военных действий на Кавказ (собственно, по этой причине прервалась переписка Голицына с Бетховеном).

С 1830 года Голицын поселился в Тамбовской губернии, где сделался видным официальным лицом: в ноябре он участвовал в подавлении холерного бунта, командуя батальоном внутренних войск; с декабря заведовал тамбовской жардармской командой; доводилось ему и председательствовать в военных судах. Вряд ли выполнение карательных функций соответствовало умонастроениям Николая Борисовича, но все это время он находился на военной службе, с которой был уволен в 1832 году – якобы по болезни. Гражданская служба тем не менее продолжалась: Голицыну был присвоен чин коллежского советника министерства финансов. В этом качестве он в последующие годы жил в основном то в Петербурге, то в имении Богородское в Курской губернии.

В годы Крымской войны 1853–1856 годов пожилой князь снова встал в строй, теперь уже в чине полковника, организовав в 1855 году (по примеру своего покойного отца в 1812 году) ополчение из дворян и крестьян Курской губернии. Таких дружин по всей России создавались тогда десятки, и делалось это, разумеется, по приказу свыше и с одобрения местных властей, однако участие в них было добровольным. Возглавив это войско, получившее название «45-й Новооскольской дружины», Николай Борисович отправился в Севастополь, где к нему, движимый тем же патриотическим порывом, присоединился сын Юрий, захвативший с собою даже 11-летнего сынишку Евгения (1845–1887). К счастью, все трое благополучно вернулись с войны, хотя оборона Севастополя сопровождалась чудовищными жертвами.

Казалось бы, после столь славной боевой карьеры князь Голицын, ветеран трех войн, мог жить в свое удовольствие, играть на виолончели, общаться с музыкантами, поэтами, художниками, баловать внуков и радоваться успехам сыновей. Однако в конце 1850-х годов он снова сделался возмутителем спокойствия и подвергся гонениям со стороны как церковных, так и светских властей. На сей раз речь шла о религии.

Голицын, как и некоторые другие русские дворяне, духовно сформировавшиеся в александровскую эпоху, симпатизировал католицизму. Возможно, тут сказалось и общение в детстве и юности с некими «французскими аббатами», влиявшими на его воспитание (об этом упоминал Ю. Н. Голицын), но, видимо, немалую роль сыграл и личный опыт. Николай Борисович несколько лет провел в Европе, своими глазами наблюдал за жизнью разных народов, интересовался католическим богослужением, любил церковную музыку Моцарта и Бетховена. Немало весьма интересных, умных и талантливых католиков было и среди его знакомых: писатель и дипломат граф Жозеф де Местр (1753–1821), композитор и виолончелист князь Антоний Генрик Радзивилл (1775–1833), поэтесса, певица и пианистка княгиня Зинаида Александровна Волконская (1792–1862) и др. Более того, католичество приняла его родная сестра Елизавета Борисовна, особа чувствительная, нервная и экзальтированная (в конце жизни она лишилась рассудка). Хотя сам Голицын переходить в римско-католическую веру не собирался, ему была близка идея объединения христианских церквей, о чем он много думал и в конце концов решился заявить публично.

В 1858 году в Берлине было напечатано пространное эссе «О возможном соединении Российской церкви с Западною без изменения обрядов православного богослужения»[531]. Основные тезисы автора сводились к тому, что все существующие препятствия к объединению церквей под эгидой Папы Римского носят либо надуманный, либо внешний и потому легко преодолимый характер, а само объединение желательно и даже необходимо для того, чтобы Россия вновь стала частью западного мира, как это было в Средние века. «Россия не имеет ничего общего с нынешним Востоком», – утверждал князь, подразумевая жалкое состояние христианства на территории Османской империи и унижение восточных патриархов перед султаном.

Хотя имя автора на обложке не значилось, князя Голицына «вычислили» довольно быстро. Первым узнал его стиль религиозный писатель ортодоксального толка Андрей Николаевич Муравьёв (автор книги «Раскол, обличаемый своею историей», изданной в 1854 году), с которым Голицын был хорошо знаком и даже переводил его сочинения на французский. Муравьёв фактически донес на Голицына Святейшему синоду, который счел трактат весьма опасным для православной церкви. Делом Голицына занялось печально знаменитое Третье отделение, ведавшее политическим сыском, и все это грозило очень большими неприятностями, вплоть до отлучения от церкви. Князь не отрицал своего авторства, но уверял, что трактат не предназначался для публикации и попал за границу без его ведома и согласия, – однако имя того, кто переправил рукопись за границу, назвать отказался. Этим таинственным посредником был его собственный сын Юрий Николаевич, смолоду любивший рискованные приключения и весьма критически относившийся к российским властям.

Масла в огонь подлила еще одна публикация, вышедшая в тех же зарубежных издательствах в 1859 году[532]. Это был подробный ответ Голицына на эссе Муравьёва «Римские письма», в которых оппонент князя всячески принижал католичество и неприязненно высказывался о Папе Римском и о церковных обрядах, практиковавшихся в Ватикане. Некоторые страницы нового сочинения Голицына (также изданного анонимно) прямо соответствовали предыдущему трактату, вплоть до подбора цитат. Здесь авторство высвечивалось еще прозрачнее, поскольку в одном месте Голицын писал о церемониале перенесения праха П. И. Багратиона на Бородинское поле, сообщая такие подробности, знать которые мог только участник этого действа, а в другом месте приводил в пример религиозный обычай, который сам наблюдал «у себя в Тамбовской губернии»[533].

В архивах сохранилась многолетняя переписка по поводу высочайшего наказания Голицыну за эти публикации и заключенные в них крамольные мысли. Благодаря видимому «раскаянию» и, что еще существеннее, заступничеству влиятельных родственников (в том числе уже упоминавшейся Т. Б. Потёмкиной), наказание для князя было выбрано достаточно мягкое: домашний арест, то есть предписание безвыездно жить в своем имении под Курском, и обещание никогда больше не писать и не печатать богословских сочинений. Даже для поездки в соседнюю Харьковскую губернию, в имение Потёмкиной, Голицыну требовалось особое разрешение властей. Только после письменного покаяния князя, последовавшего 27 июля 1860 года, полицейский надзор был снят[534]. Однако еще некоторое время ему не выдавали заграничный паспорт, то есть фактически держали на положении ссыльного. Разрешение выехать за границу для лечения жены было дано в 1862 году, но Голицын им не воспользовался.

Пожилой князь свыкся со своим уединенным образом жизни и к былой общественной активности больше не вернулся. Впрочем, он продолжал усердно заниматься музыкой и выступать в концертах. В последний раз он играл на публике в зале Благородного собрания в Петербурге в возрасте 67 лет: 14 апреля 1863 года он аккомпанировал певице Аделаиде Бюдель-Адами[535].

Как ни странно, достоверных портретов столь заметного и незаурядного человека в настоящее время в нашей стране не осталось или не обнаружено (в российских музеях, особенно провинциальных, нередко встречаются экспонаты, аннотированные как «Неизвестный художник. Портрет неизвестного»; одним из таких «неизвестных» может оказаться Н. Б. Голицын). В 1824 году портрет Голицына был написан известным художником Александром Григорьевичем Варнеком; он выставлялся в петербургской Академии художеств, но к XX веку следы этого полотна затерялись, а в печатных источниках предыдущего столетия (статьях, каталогах, мемуарах) оно не воспроизводилось ни в виде гравюры, ни в виде фотографии. То же самое касается двух других портретов, демонстрировавшихся в 1899 году на выставке в честь юбилея А. С. Пушкина: в каталог попали только их упоминания, но не фотографии; где находятся ныне оригиналы, не установлено[536].

Старинная фотография весьма слабого качества, относящаяся к одному из более поздних портретов Голицына, приведена в статье Л. А. Черейского, а в книге Ю. С. Горяйнова – сделанный на ее основе графический профиль работы В. В. Козьмина[537]. Интересно, что здесь Голицын изображен без усов, хотя и в военной форме с эполетами, между тем как в 1820-х годах он носил усы, поскольку для полков, в которых он служил, это было обязательным.

Швейцарский ученый Иван Махайм, автор большого исследования об истории создания и исполнения поздних квартетов Бетховена, сумел в начале 1960-х годов отыскать фамильную реликвию – миниатюрный портрет Николая Борисовича, хранившийся на тот момент в Париже у его правнучатого племянника Дмитрия (Августина) Александровича Голицына[538]. Этот квадратный портрет, воспроизведенный в книге Махайма, заставляет предположить, что часто воспроизводимая в книгах и статьях о Голицыне овальная миниатюра (оригинал утрачен) восходит к тому же самому изображению: идентична поза князя, прическа, детали военной формы (Голицын изображен в военной форме старшего офицера в период его службы на Кавказе, то есть между 1826 и 1830 годами).

В 1995 году художник Анатолий Акимович Воронов написал по этому изображению портрет маслом, украшающий «голицынскую» экспозицию в музее города Мичуринска (бывший Козлов)[539]. Разумеется, ни о какой исторической достоверности в этом случае говорить невозможно, хотя сходство с приведенными выше миниатюрами, безусловно, присутствует. Вероятно, примерно так (разве что несколько моложе) Голицын выглядел в 1822 году, когда решился обратиться к Бетховену с просьбой о сочинении одного, двух или даже трех струнных квартетов.

Бетховен: 1820-е годы

Князь Голицын даже не предполагал, насколько точно его пожелание получить три струнных квартета совпадало с собственными творческими устремлениями Бетховена. Вплоть до начала 1820 годов композитор переживал глубокий и многосторонний кризис, вызванный рядом причин. Это и личные терзания (многолетний судебный процесс по делу об опеке над осиротевшим в 1815 году племянником Карлом, постоянное ухудшение здоровья, денежные проблемы), и разочарование в «новых временах», наступивших в Европе после низвержения Наполеона, и ощущение собственного духовного и человеческого одиночества… После отшумевших празднеств Венского конгресса вдруг оказалось, что вместе с военной эпохой умерла и «героическая» идея. Общество, уставшее от битв и маршей, хотело веселиться и развлекаться, тем более что власти предержащие все туже затягивали петлю цензуры, и в искусстве осталось не так уж много тем, в которых художники, музыканты и поэты могли себя чувствовать относительно свободно.

Бетховен также оказался на распутье. Он не мог примкнуть ни к стану молодых романтиков (поскольку с юности не любил фантастику, сказочность и мистику), ни к жизнерадостному обществу сочинителей венских вальсов и легкомысленных зингшпилей. После долгожданного и заслуженного успеха многострадального «Фиделио» от Бетховена ждали новой оперы, однако он не мог найти ни подходящего сюжета, ни либреттиста, ни даже внутренних сил, необходимых для столь крупного произведения. Он мечтал о «Фаусте» по трагедии Гёте, но понимал, что никто из венских литераторов не способен преобразовать это великое поэтическое творение в достойное оперное либретто, а сам Гёте вряд ли захотел бы заниматься такой работой. Единственным крупным поэтом и драматургом в окружении Бетховена был Франц Грильпарцер, но он предложил композитору либретто «Мелузина» на совершенно чуждый ему романтически-сказочный сюжет, и, хотя переговоры об этой опере велись с 1823 года, Бетховен так ее и не написал. Кроме того, для создания оперы требовались особые условия: заказ мецената или контракт с театром, прочное финансовое благополучие, надлежащее состояние духа и физическое здоровье. Ничего этого у Бетховена не было.

Единственная сфера, в которой Бетховен продуктивно творил даже в самые трудные годы, – это камерная ансамблевая, фортепианная и вокальная музыка. Но количество крупных произведений, написанных между 1814 и 1822 годами, было относительно небольшим. Лишь найдя свой особый «поздний» стиль, Бетховен вновь начал создавать шедевры, не имевшие себе равных по сложности и новизне музыкального языка. Поначалу это были фортепианные сонаты (последние пять, № 28–32), а затем – симфонические произведения с участием певческих голосов (Торжественная месса и Девятая симфония). И наконец – «голицынские» и другие поздние квартеты, которые и завершили творческий путь мастера. В набросках остались Десятая симфония, Увертюра на тему BACH (музыкальную монограмму Баха) и Месса cis-moll, а в виде планов, совсем не реализованных в музыкальном отношении, – Реквием и оратория «Саул». Все эти замыслы были отложены ради квартетов.

К жанру струнного квартета Бетховен не обращался очень давно. Последний из уже написанных, Одиннадцатый (f-moll, op. 95), был издан в 1816 году, но сочинен гораздо раньше, в 1810 году. Сам композитор, рекомендуя его гипотетическому английскому издателю, предупреждал, что квартет «написан для узкого круга знатоков и не предназначен для какого-либо публичного исполнения»[540]. В этот узкий круг входил, безусловно, и барон Цмескаль фон Домановец, давний приятель Бетховена, хороший виолончелист, игравший в приватных камерных концертах. Композитор посвятил ему этот квартет из дружеских чувств, в благодарность за множество бескорыстных услуг и постоянную поддержку в житейских и музыкальных делах. О многом говорил и авторский подзаголовок в автографе – «Серьезный квартет» (Quartetto serioso), сразу же указывавший на отличие этого опуса от потока салонной камерной музыки, востребованной тогдашней массовой аудиторией. Впрочем, «серьезными» были и все предыдущие квартеты Бетховена, в том числе три квартета ор. 59, написанные в 1806 году и посвященные графу А. К. Разумовскому.

Нет никаких сомнений в том, что князь Голицын был знаком с этими сочинениями и прекрасно понимал, на что шел, заказывая новые квартеты композитору со столь отпугивающей репутацией. Ведь все рецензии на новые произведения Бетховена буквально пестрели сетованиями на то, что его музыка, бесспорно, гениальна, но чрезвычайно трудна для музыкантов, в том числе профессионалов, не говоря уже о любителях, и малопонятна обычным слушателям. Но, похоже, Голицыну именно это и нравилось. Он старался раздобыть все сочинения любимого композитора, выходившие из печати; струнные ансамбли исполнялись с участием самого князя, а фортепианную музыку играли для него либо жена, Елена Александровна, либо знакомые пианисты.

Заказ Голицына чудесным образом отвечал внутренней потребности самого композитора. Именно в 1822 году у Бетховена вдруг возникло необъяснимое желание писать струнные квартеты, хотя у него не было на примете ни подходящих исполнителей, ни меценатского или издательского заказа.

Бетховен пытался предложить еще не существующие, а только задуманные квартеты лейпцигскому издателю Карлу Фридриху Петерсу, но тот не оценил всей перспективности этой идеи и сильно обидел Бетховена, бестактно объявив ему, что издательский портфель уже заполнен «превосходными произведениями» других композиторов (Шпора, Ромберга, Рода) и что Бетховену лучше было бы обратиться к жанру не чисто струнного, а фортепианного квартета, но только не писать слишком трудно, дабы не отпугнуть «умелых дилетантов»[541]. Эти назидания, скорее всего, привели к полному разочарованию Бетховена в Петерсе, которому он ответил 6 июля 1822 года гордой отповедью касательно «сложности» своих камерных сочинений: «…как раз за сочинения такого рода мне платят самые высокие гонорары, причем – почти не могу удержаться от того, чтобы сказать это, – вопреки достойному презрения дешевому вкусу большинства, зачастую стоящему в мире искусства несоизмеримо ниже индивидуального вкуса»[542].

Голицын, безусловно, обладал тем самым «индивидуальным вкусом», в расчете на который и создавались все поздние квартеты.

Переписка и документы

Переписка Бетховена и Голицына была впервые опубликована (с некоторыми пропусками и неточностями) Людвигом Нолем; вошла она и в самую капитальную биографию Бетховена, написанную Александром Уилоком Тейером и изданную в начале XX века в переводе на немецкий язык под редакцией Германа Дейтерса и Хуго Римана (TDR).

В зарубежной литературе, в том числе в тейеровской биографии, акцент обычно делается на том, что начавшиеся на столь возвышенной ноте взаимоотношения между Бетховеном и его русским почитателем закончились почти скандально: разорившийся в 1825 году князь не выплатил до конца обещанный Бетховену гонорар за посвящение ему квартетов ор. 130 и ор. 132 и увертюры ор. 124. Добиваться погашения долга от князя пришлось уже наследникам композитора – племяннику Карлу, а затем вдове племянника, Каролине ван Бетховен[543].

Резкие обвинения в адрес князя инициировал Антон Феликс Шиндлер (1795–1864), биограф Бетховена, человек далеко не безупречной репутации даже в глазах современников, а в конце XX века разоблаченный исследователями как фальсификатор (доказано, что Шиндлер подделывал свои записи в разговорных тетрадях Бетховена и совершал другие аналогичные поступки, так что достоверность написанной им биографии весьма относительна)[544]. Шиндлер во всеуслышание заявил, будто Голицын вообще не выплатил гонорар за квартеты, что заведомо было неправдой. Полемика на страницах музыкальных и немузыкальных газет длилась несколько лет и оставила темное пятно на репутации Голицына; до сих пор в зарубежной литературе продолжаются публикации на тему долга князя перед Бетховеном и его наследниками, хотя еще в XIX веке этот вопрос был разрешен и закрыт. Шиндлеровская клевета на Голицына была легковерно повторена в популярной брошюре Ромена Роллана «Жизнь Бетховена» (1903), разошедшейся массовыми тиражами по всему миру, и хотя впоследствии писатель занялся изучением творчества Бетховена весьма основательно и пересмотрел свое первоначальное отношение к Шиндлеру, у «Жизни Бетховена» читателей оказалось несоизмеримо больше, чем, скажем, у поздней книги Роллана «Последние квартеты Бетховена», где финансовые взаимоотношения композитора с князем рассмотрены вдумчиво и беспристрастно[545].

Не будем забывать о том, что, во-первых, Бетховен также вел себя в этой истории отнюдь не безупречно (Голицын сделал заказ на три квартета в ноябре 1822 года, а получил партитуру последнего из них лишь в 1826 году, причем еще до отсылки Голицыну квартеты не только были отданы издателям, но и неоднократно публично исполнялись в Вене). Во-вторых, присылка Голицыну партитур Торжественной мессы, на которую князь подписался, и посвященной ему увертюры «Освящение дома» также внесла путаницу в их расчеты. И Голицын был прав, указывая Карлу ван Бетховену на то, что, например, обещанные за посвящение увертюры 25 дукатов должны были стать его личным подарком Бетховену и потому наследники не имели права требовать этих денег. Это было действительно так; увертюра создавалась не по заказу князя, и Бетховен, посылая ее, ничего не говорил об ожидаемом вознаграждении за посвящение.

В-третьих же, нужно учитывать и заслуги Голицына. Именно Голицын фактически вдохновил Бетховена на создание блистательной плеяды его поздних квартетов, а также, приложив немало усилий и пойдя на значительные дополнительные затраты, устроил мировую премьеру Торжественной мессы в Петербурге 26 марта (7 апреля) 1824 года и способствовал тому, чтобы на авторизованную копию мессы подписался император Александр I. Все это на весах истории ощутимо перевешивает все финансовые недоразумения между композитором и его меценатом.

Что касается денежных расчетов, то те 75 дукатов, которые Голицын бесспорно задолжал Бетховену, были выплачены в 1832 и 1852 годах племяннику композитора Карлу, причем второй платеж, по обоюдному согласию, был расценен как дань почтения памяти Бетховена со стороны Голицына. А в 1859 году Юрий Николаевич Голицын перевел на счет вдовы племянника еще 125 дукатов, чтобы положить конец любым упрекам в адрес своего отца. Каролина ван Бетховен намеревалась использовать эти деньги на музыкальное обучение своей дочери Гермины (в замужестве Аксман, 1852–1887). Поскольку Гермина ван Бетховен обучалась 1866–1869 годах в Венской консерватории, а затем стала пианисткой и преподавательницей игры на фортепиано, скорее всего, так и произошло[546].

Все это осталось уже за пределами публикуемой переписки, хотя, безусловно, заслуживает упоминания ради полноты картины.

Однако ценность переписки Голицына и Бетховена заключается не в том, что она помогает установить, кто перед кем был в долгу, а в самом круге обсуждавшихся в ней тем. Интерес представляют письма обоих заочных собеседников и тон их диалога, поначалу несколько холодноватый, затем – дружески-доверительный, а в конце вновь отчужденный.

Странным образом получилось так, что целиком эта переписка на русский язык до 2002 года не переводилась. Отдельные письма полностью или (чаще) во фрагментах цитировались во всех работах, освещавших историю взаимоотношений Бетховена с Голицыным[547]. При этом по различным соображениям купировались те письма или части писем, которые казались либо слишком прозаическими (денежные расчеты), либо слишком многословными, либо не относящимися к предмету конкретного исследования. В 2002 году мне удалось опубликовать саму переписку с краткой сопроводительной статьей, однако за рамками этой публикации остались многие факты и сопутствующие документы[548].

Просто перевести на русский язык все письма Бетховена к Голицыну по тексту любого собрания писем композитора и письма Голицына к Бетховену по тексту биографии Тейера означало бы удовольствоваться половинчатым решением. Ведь у Тейера присутствуют отнюдь не исчерпывающие сведения об автографах писем, да и подборка их не совсем полна. В основном Тейер опирался на архив венского стряпчего Якоба Хочевара – опекуна и поверенного Карла ван Бетховена, который, защищая интересы своего подопечного, намеревался взыскать с Голицына не до конца выплаченный последним Бетховену гонорар и потому тщательно хранил все документы, имеющие отношение к этому делу.

Исследователь не может не задаться следующими вопросами: а) сколько вообще выявлено в настоящее время писем с той и с другой стороны; б) где находятся автографы этих писем или какие существуют косвенные данные о них – упоминания в других письмах, черновики, ссылки в архивных материалах; в) имеются ли авторские датировки; верны ли они; г) какие другие документы подтверждают или дополняют содержание писем.

Сразу скажем, что к дополняющим и проясняющим документам относятся деловые письма Бетховена и Голицына в венский банк «Хеникштейн и Ко» и в петербургский банк «Штиглиц и Ко», осуществлявшие посреднические функции между композитором и заказчиком.

Существенно дополняют картину также письма Бетховена к третьим лицам и разговорные тетради, в которых упоминается Голицын. По ним, кстати, можно ясно проследить, как теплота и доверие по отношению к русскому почитателю постепенно сменяются у Бетховена (отчасти под влиянием окружающих) подозрительностью и даже горьким презрением.

В июле 1825 года Бетховену начинает казаться, что Голицын – подобие князя Лихновского, который долгое время держался с ним как друг, а затем вдруг обнаружил замашки феодала: «В случае с Лихновским (покойным) я уже испытал на себе, как не нравится этим так называемым знатным господам, когда художник – и без того приходящийся ровней им – живет к тому же в достатке»[549]. Давая инструкции племяннику Карлу по составлению чистового варианта очередного письма к Голицыну (Карл, хорошо владевший французским языком и каллиграфией, исполнял у дяди обязанности секретаря), Бетховен писал: «Только не лебези перед Мизераблицыным. Он – слабый патрон»[550]. Учет всех документов, имеющих касательство к переписке Бетховена и Голицына, помогает понять разнообразные и порой противоречивые психологические мотивы, стоявшие почти за каждым письмом.

К сожалению, эта интереснейшая переписка разбросана по разным хранилищам всего мира, а отчасти и утрачена. Сохранившиеся автографы писем Голицына по вполне понятным причинам находятся ныне в зарубежных архивах и библиотеках (Дом Бетховена в Бонне, Бетховенское общество в Вене, Музей Адама Мицкевича в Париже и др.). Письма же Бетховена, которым по логике вещей следовало бы остаться в России, также оказались за границей, причем в самых разных коллекциях и архивах.

С другой стороны, публикация в 1996–1998 годах Бетховенским архивом и Домом Бетховена в Бонне полного собрания переписки Бетховена под редакцией Брандербурга сделала возможным освещение взаимоотношений Бетховена и его русского мецената на качественно ином уровне. В этом собрании впервые учтены и опубликованы все относящиеся к интересующей нас проблеме данные: а) приведены все сохранившиеся или не сохранившиеся, но упоминаемые в других письмах документы, касающиеся переписки Голицына и Бетховена; б) указаны места нахождения сохранившихся автографов и охарактеризованы особенности этих автографов[551]; в) аргументированно исправлены некоторые атрибуции и датировки.

В результате возникает картина, не то чтобы сильно меняющая наши представления о развитии деловых и человеческих взаимоотношений Голицына и Бетховена, но в известной мере их корректирующая.

Даже беглый взгляд на эту картину позволяет сказать, что на самом деле писем с той и с другой стороны было значительно больше, нежели можно заключить из дошедших до нас текстов, то есть переписка носила более интенсивный и более взаимообразный характер (среди сохранившихся текстов преобладают письма Голицына; из известных документов (всего 31) сохранилось только 5 писем Бетховена, не сохранилось же как минимум еще 6, а возможно, и больше). Если учесть дополнительные документы (письма к третьим лицам, фрагменты разговорных тетрадей Бетховена, упоминания тех или иных событий в прессе и т. д.), то выясняется, что взор Бетховена в 1822 – начале 1827 года обращался в сторону России гораздо чаще, чем это можно заключить из его эпизодических посланий Голицыну.

Кроме прочих важных уточнений, необходимо сказать и о том, что письмо Бетховена, прежде считавшееся адресованным графу Андрею Кирилловичу Разумовскому и датировавшееся 1806 годом, когда были завершены посвященные Разумовскому квартеты ор. 59, получило новую датировку и атрибуцию: автограф сравнительно недавно попал в собрание Боннского Дома-музея Бетховена, и там было установлено, что письмо это написано под диктовку Бетховена рукой его племянника Карла и, следовательно, уже по данной причине никак не может относиться к 1806 году (это год рождения Карла). Имеются и другие основания для пересмотра атрибуции: обращение Votre Altesse соответствует титулу князя (Разумовский до 1815 года был графом); в письме упоминается банк Хеникштейна, посредничество которого не было необходимо при расчетах с Разумовским, поскольку граф жил в Вене и встречался с композитором лично. Так переписка Бетховена с Голицыным обогатилась «новым» документом из числа хорошо известных старых[552]. Документ этот важен, поскольку позволяет установить более или менее точное время отсылки Голицыну Квартета ор. 132: сентябрь 1825 года.

Переписка мецената и композитора завершилась на горькой и трагической ноте: находясь на театре военных действий на Кавказе, Голицын не знал о смертельной болезни Бетховена и в течение ряда лет не пытался связаться с его наследниками, чтобы выплатить долг за последние квартеты.

Однако эхо этой переписки отзывалось в судьбе князя еще в течение долгих лет, и не только потому, что его обвиняли в нечестности по отношению к Бетховену, а он был вынужден публично защищаться.

Голицын неоднократно писал, как в прессе, так и в личной переписке, о том, как много он сделал для пропаганды музыки Бетховена в России, и это были не пустые слова.

Сохранилось, в частности, его письмо к сыну, Николаю Николаевичу, историку и библиографу. Оно датировано 11 апреля 1857 года и содержит интересные сведения о музыкальном кругозоре князя и его музыкальной деятельности в годы, последовавшие за смертью Бетховена[553].

Голицын перечислял собственные обработки произведений Бетховена, которые он, очевидно, исполнял как приватно, так и в концертах: «Я аранжировал десять сонат Бетховена для квартета, его же фортепианное Трио ор. 70 для квинтета с двумя виолончелями, еще один траурный квинтет, посвященный памяти Бетховена, составленный из его фортепианных дуэтов. Симфонию (7-ю) я аранжировал для секстета струнных инструментов. Двадцать различных пьес для концертирующей виолончели с оркестром или с квартетом. Увертюру к “Леоноре” аранжировал для квинтета. Траурный марш из Героической симфонии для секстета. Adagio из Трио ор. 97 – то же самое. Три трио для скрипки, альта и виолончели аранжированы из фортепианных сонат Бетховена. Его Серенаду аранжировал для трех виолончелей. 12 танцевальных пьес для двух виолончелей. Таким же образом аранжировал Марш из “Прометея” в 4 руки для фортепиано. То же самое – Adagio из Квартета ор. 127 Бетховена».

Ни одна из перечисленных здесь аранжировок Голицына не сохранилась, кроме квартета, составленного из разных частей фортепианной Сонаты ор. 53 и виолончельной Сонаты ор. 69. Возможно, аранжировки были сугубо любительскими и не представляли большой художественной ценности. Однако такая практика была очень распространена в XIX веке, она позволяла приобщиться к музыке Бетховена тем любителям, которые играли только на струнных инструментах.

В том же письме Голицын приводит перечень музыкальных произведений, посвященных ему разными композиторами. Начинается список, конечно, с произведений Бетховена, бесспорно посвященных Голицыну: три квартета (ор. 127, ор. 132 и ор. 130) и Увертюра ор. 124. Далее идут произведения популярных тогда композиторов, как весьма известных, так и довольно второстепенных, однако писавших музыку для виолончели или для ансамблей с ее участием.

С посвящениями Голицыну опубликованы, в частности: Фантазия для виолончели с оркестром Киприана Ромберга (1836); Вариации ор. 25 Людвига Вильгельма Маурера на тему романса из оперы Мегюля «Иосиф» для скрипки с оркестром; два трио для двух скрипок и виолончели Кароля Липиньского и т. д. По именам композиторов, приводимых в письме вместе с названиями их произведений, можно судить о том, с кем Голицын общался, музицировал и кто ценил его как виолончелиста. Помимо уже упомянутых, это Адольф Мейнгард, Людвиг Теппер де Фергюсон, Франц Шоберлехнер и некоторые другие. С гордостью подводя итоги, Голицын включал в список одну симфонию (Франца Кроммера, что выглядит сомнительным), одну увертюру (Бетховена), 13 струнных квартетов, 3 концерта для виолончели и так далее – всего 35 сочинений разных композиторов[554].

Это письмо показывает, что Голицын видел себя прежде всего музыкантом и что в 1857 году система ценностей если не перевернулась с ног на голову, то сильно изменилась: не композиторы хвалились тем, что их заказчиком был князь, а он гордился тем, что артисты принимают его за равного.

Поздние квартеты и Россия

Князь выглядел идеальным заказчиком. Во-первых, он хотел именно струнных квартетов, что полностью соответствовало желаниям композитора. Во-вторых, он не пытался диктовать гению, что и как ему сочинять, и уж тем более не сетовал на излишнюю сложность его музыки. В-третьих, предоставлял Бетховену самому установить сумму гонорара. Не стоит здесь пересказывать весь ход их переписки, но важно выделить совпадение эстетических установок композитора и его русского мецената.

Бетховен с радостью откликнулся на предложение князя, но немедленно приступить к его осуществлению не мог: в 1823 году он был занят завершением Торжественной мессы, Девятой симфонии и грандиозного фортепианного цикла – 33 вариаций ор. 120 на тему вальса Диабелли, а в начале 1824 года – отнимавшей много сил подготовкой к большим концертам, состоявшимся в Вене 7 и 21 мая.

Лишь после того, как все эти труды были завершены, он мог вплотную заняться «голицынскими» квартетами. Все это время князь терпеливо ждал, выражая полное понимание сложившейся ситуации, зато в 1825–1826 годах квартеты буквально полились рекой, один за другим. В «Московской» тетради эскизов за 1825 год обнаруживается красноречивое тому свидетельство: на странице 25 записаны последние такты Квартета ор. 132 и тут же, на соседних строчках, – наброски Квартета ор. 130, помеченные как «третий квартет»[555]. Из той же тетради явствует, что часть-интермеццо в характере швабской аллеманды, Alla danza tedesca, первоначально относилась к Квартету ор. 132, а затем переместилась в Квартет ор. 130.

В итоге Бетховен написал три квартета по заказу князя и еще два – по собственному почину. Хотя самые последние квартеты, ор. 131 и ор. 135, уже не имели отношения к Голицыну, по стилю они были такими же, как и голицынские. Получился грандиозный «сверхцикл» из пяти квартетов, объединенных, при всем своем различии, общими художественными и структурными принципами. Если расположить квартеты в порядке их создания, то наглядно видно, как постепенно отходит от классических моделей конструкция цикла, нарастает сложность письма и все более разительными становятся контрасты. Среди «голицынских» квартетов наиболее близок к привычным нормам первый, четырехчастный ор. 127. За ним следуют пятичастный ор. 132 и шестичастный ор. 133 с невероятно сложной Большой фугой в качестве финала. Два последующих квартета, уже не имевших связи с заказом Голицына, доводят эту тенденцию до предела (семичастный ор. 131) и затем возвращают слушателя к циклу классических очертаний (четырехчастный ор. 135). Но абсолютная свобода, с которой композитор трактует жанр и форму струнного квартета, доминирует над любыми условностями.

Хронология создания и нумерация поздних квартетов Бетховена выглядят довольно причудливо, поскольку произведения издавались, как правило, не в той последовательности, в которой были написаны. Вдобавок Бетховен не желал отдавать все квартеты одному издателю, предпочитая наиболее выгодные условия и наиболее респектабельные фирмы. На правильных порядковых местах находятся лишь первый и последний из поздних квартетов, ор. 127 (№ 12) и ор. 135 (№ 16). У всех остальных опусные и порядковые номера соответствуют не хронологии создания, а последовательности публикации. Вдобавок существует такой казус, как проблема двух финалов Квартета ор. 130 и, соответственно, проблема Большой фуги ор. 133. Как известно, Квартет ор. 130 был отослан в Россию в 1826 году с фугой в качестве финала, и Голицын не высказал никаких возражений против этого. Венские же музыканты пришли от Большой фуги в замешательство. Она оказалась не по силам даже профессиональным исполнителям. Издатель Матиас Артариа убедил Бетховена написать для квартета другой финал, попроще, а фугу издать отдельно, как в квартетной версии (ор. 133), так и в переложении для фортепиано в четыре руки (ор. 134). Поэтому Большая фуга с момента своего издания (май 1827) считается самостоятельным квартетом, и Бетховен счел возможным посвятить обе версии Большой фуги, квартетную и фортепианную, не Голицыну, а эрцгерцогу Рудольфу. Но в рамках первоначального замысла Квартета ор. 130 она входит в «голицынский» цикл.

Для ясности приведем сводную таблицу нумерации (см. с. 334). Квартеты расположены здесь в порядке их создания, что отчасти помогает понять как внутренние взаимосвязи разных сочинений, так и постепенное нарастание и затухание этого своеобразного творческого «вулкана».

В эту таблицу не включены петербургские премьеры квартетов ор. 132 и 130, состоявшиеся в доме Голицына. Во-первых, мы, к сожалению, не знаем точных дат этих премьер, кроме одной, касающейся более раннего Квартета ор. 127. Во-вторых, голицынские исполнения никоим образом не были публичными. Если слушатели там и присутствовали, то сугубо избранные, из числа родственников, друзей и единомышленников князя, и потому в русской прессе эти исполнения никак не освещались (картину же венских премьер можно восстановить в том числе по объявлениям и отзывам в периодике). Тем не менее вечера у Голицына имели определенный резонанс в петербургских и московских музыкальных кругах, поскольку в исполнении квартетов участвовали самые видные музыканты того времени.

Резонанс «голицынских квартетов» в России также оказался пусть не шумным, но весьма значительным, а порою и неожиданным.

Начало всей русской бетховенистике положила талантливая новелла князя Владимира Фёдоровича Одоевского «Последний квартет Бетховена», опубликованная в 1830 году в альманахе «Северные цветы на 1831 год». Эта новелла была замечена Пушкиным и удостоена его похвалы, а позднее вошла как вставной эпизод в философский роман Одоевского «Русские ночи» (1844). Судя по тексту новеллы, в которой описана репетиция небывало трудного произведения, которое музыканты принимают за бред безумца, Одоевский вдохновлялся не реальным последним квартетом Бетховена ор. 135 (сочинением, по сравнению с предыдущими квартетами, относительно скромным), а одним из «голицынских» квартетов – возможно, ор. 130, который в первой своей редакции завершался Большой фугой, – или ор. 132, необычайно новым по музыкальному языку. Можно даже предположить, что под «последним квартетом» могла подразумеваться отдельно изданная Большая фуга ор. 133, которая и сейчас способна озадачить как слушателей, так и исполнителей.

Одоевский, не владея игрой на струнных инструментах, но будучи хорошим пианистом, изучал квартеты Бетховена в переложениях для фортепиано в четыре руки, выполненных в 1826–1828 годах критиком и теоретиком музыки Адольфом Бернгардом Марксом и композитором Христианом Руммелем. В нотной библиотеке Одоевского, хранящейся в Московской консерватории (ОР НМБТ), имеются четырехручные переложения квартетов ор. 127, ор. 130, ор. 131, ор. 132 и ор. 135[556]. Следовательно, поздние квартеты Одоевский, безусловно, знал очень хорошо.

Не исключено, что Одоевский, уже будучи автором новеллы, но еще не закончив роман «Русские ночи», мог присутствовать на знаменательном концерте в доме Нестора Васильевича Кукольника, где весной 1838 года прозвучали три поздних квартета: ор. 127, ор. 131 и ор. 135. На этом вечере среди слушателей был и Глинка, а исполняли столь экстраординарную по сложности программу Кароль Липиньский, Иван Семёнов, Иоганн Адольф Шмиденкампф и Франц Кнехт[557].

В отличие от квартетов ор. 59, которые с полным правом можно называть «Русскими», связь «голицынских» квартетов с Россией кажется сугубо формальной и обусловленной исключительно именем заказчика, поскольку в них нет никаких цитат из русских песен и никаких попыток отразить в музыке славянский колорит. Если Бетховен и прибегает к образам в народном духе, то он опирается на близкий ему австрийский и немецкий фольклор (Alla danza tedesca в ор. 130, автоцитата из собственной юношеской аллеманды во II части ор. 132, вальсовая главная тема в финале того же квартета). Откровенно фольклорная тема нового финала Квартета ор. 130, которая может вызвать ассоциации со славянскими плясовыми мелодиями типа коломыйки, возникла уже после того, как Голицын получил первый вариант этого квартета с Большой фугой в качестве окончания; новый финал с заказом Голицына связан уже не был.

И все же, как это стало очевидно по прошествии почти двух столетий, связь между поздними квартетами и русской музыкальной культурой существовала, но имела не внешний, а внутренний характер. Приведенная выше полемика Бетховена с издателем Петерсом, а также многие другие высказывания композитора, зафиксированные в его письмах, разговорных тетрадях и в воспоминаниях современников, показывают, насколько неуютно и одиноко чувствовал себя последний из венских классиков в атмосфере эпохи, наступившей после крушения Наполеона. С одной стороны, это была эпоха реставрации и воинствующего консерватизма (а во многом и откровенной реакции), и Бетховен с его республиканскими симпатиями, критическим умом и весьма вольными взглядами на религию был в меттерниховской Вене явно не ко двору. Аристократы же, оказывавшие Бетховену моральную и материальную поддержку в 1790-х – начале 1800-х годов, по разным причинам сошли с исторической сцены. Из прежних патронов у Бетховена остался лишь эрцгерцог Рудольф, архиепископ Оломоуцкий. Он аккуратно выплачивал композитору свою долю оговоренной контрактом 1809 года пожизненной субсидии, однако, будучи человеком мягким и деликатным и не обладая реальным влиянием на брата-императора, так и не смог «пробить» для Бетховена ни должности придворного композитора, которая приносила бы регулярный доход, ни почетного звания капельмейстера, ни вообще каких-либо знаков отличия или титулов. Те венские аристократы, которые оставались поклонниками и друзьями Бетховена (граф Мориц Лихновский, граф Мориц Дитрихштейн, барон Цмескаль), также не имели возможности оказывать ему финансовую поддержку. Огромные деньги были у венских банкиров, в том числе у совладельцев банка «Арнштейн и Эскелес», Натана Адама Арнштейна и Бернхарда Эскелеса, с которыми Бетховен поддерживал хорошие отношения, поскольку жены этих магнатов, сестры Фанни Арнштейн и Цецилия Эскелес, урожденные Итциг, были меценатками и покровительствовали Венскому обществу любителей музыки. Но, бывая в их салонах, Бетховен предпочитал не показывать виду, будто он нуждается в материальной помощи, и принимал таковую лишь в виде консультаций по банковским вкладам. Впрочем, консультации приносили весьма ощутимую выгоду: банкир Эскелес, основатель Австрийского национального банка, посоветовал Бетховену вложить туда все свои сбережения, и эти акции к моменту смерти композитора существенно выросли в цене, составив важную часть наследства племянника Карла; сам Бетховен к этим деньгам не притрагивался[558]. Однако среди финансовых магнатов композитор ощущал себя гораздо более чужим, чем среди старинной знати, поскольку всегда питал внутреннее отвращение ко всему, что связано с коммерцией.

Бетховену пришлось приноравливаться к новой, куда более враждебной к «свободному художнику» реальности, в которой правила игры диктовали уже не творцы и даже не просвещенные меценаты, а торговцы искусством. Заказы на крупные произведения случались теперь очень редко – заказ от Голицына стал в 1820-е годы исключением. Бетховен не мог больше выступать в концертах даже как дирижер, поскольку практически ничего не слышал. Единственным способом заработка в 1820-х годах стала продажа сочинений издателям. Издатели же ставили свои условия, ориентируясь на запросы публики, состоявшей в основном из любителей, в том числе дам и барышень из буржуазных семей. Хороший сбыт имели вальсы, песни, вариации, попурри, аранжировки популярных опер, нетрудные сольные и ансамблевые сонаты. В молодые годы Бетховен и сам был не прочь отдать дань «легкой» музыке, но в 1820-х годах ему не хотелось тратить на это время. Он ощущал потребность создавать нечто неслыханное, грандиозное, абсолютно новое – и тут возникал вопрос: кому это нужно?

«Поверьте, моя высшая цель состоит в том, чтобы мое искусство находило доступ к благороднейшим и образованнейшим людям», – писал Бетховен Голицыну в 1825 году, и это высказывание в точности отражало его позицию, сложившуюся, вероятно, еще в юности. К «благороднейшим и образованнейшим» принадлежали не только аристократы крови, но и аристократы духа, к каковым причислял себя сам Бетховен. Таких людей не могла испугать или оттолкнуть внешняя сложность произведения искусства. Напротив, она заключала в себе некое испытание, вызов, побуждение к дальнейшему продвижению в неизведанные сферы.

Сумасбродному русскому барину князю Голицыну, рискнувшему попросить у Бетховена «один, два или три» новых квартета, вольно или невольно удалось разрушить стену отчуждения между Бетховеном и его современниками. После того, как в Вене стало известно о заказе из Петербурга, композитору уже не пришлось уговаривать исполнителей сыграть эти длинные, непонятные и невероятно трудные сочинения, а издатели начали конкурировать за право их опубликовать. И хотя даже сейчас нельзя говорить о какой-либо популярности поздних квартетов, они вызвали в Вене по меньшей мере интерес, а другого тогда и ожидать было бы невозможно.

В России музыкальная жизнь развивалась достаточно быстро, но в течение всей первой половины XIX века она во многом определялась не «вкусом большинства», а интересами просвещенных и музыкально одаренных аристократов. Эта ситуация отнюдь не была исторической параллелью к венской практике конца XVIII и начала XIX века, поскольку и устройство общества, и вектор развития эпохи сильно различались. Для Вены всеобщее увлечение музыкой, начиная с императорской семьи и кончая простолюдинами, стало в XVIII веке нормой; в России же музыкальная культура западноевропейского образца начала культивироваться только в послепетровское время и была сосредоточена вокруг итальянской оперы. Вкус к инструментальной музыке, особенно «ученой», появился позже, скорее уже в XIX веке, когда в Россию проникли произведения Моцарта и Гайдна. Квартетное исполнительство быстро входило в моду и распространялось не только в столицах, но и в провинции.

Однако именно русская знать активно интересовалась творчеством Бетховена, которое широким кругам слушателей было еще неизвестно. Голицын, в частности, писал Бетховену, что собрал у себя дома почти все его опубликованные произведения, кроме Тройного концерта: «Из всех Ваших сочинений есть одно, которое я никак не мог себе достать, а именно опус 56 – по-моему, это концерт для пианофорте, скрипки и виолончели. Я не знаю из него ничего, кроме полонеза, извлеченного оттуда и переложенного в 4 руки» (письмо от 11 марта 1824 года)[559]. Действительно, финал концерта с темой в жанре полонеза был издан в 1808 году в Лейпциге и в Вене в виде упомянутой аранжировки, и каким-то образом это издание добралось до России – возможно, Голицын специально выписал его из-за границы.

Неменьшим рвением к добыванию произведений Бетховена отличались братья Виельгорские. Граф Михаил Юрьевич Виельгорский, вынужденный по семейным причинам удалиться от двора и несколько лет провести в своем имении Фатеевка (Луизино), содержал там крепостной оркестр, который зимой 1822–1823 годов исполнил семь симфоний Бетховена, несколько его увертюр и концертов, а также «Битву при Виттории» и фрагменты из оратории «Христос на Масличной горе»[560]. Разумеется, наряду с этими произведениями исполнялись и сочинения других композиторов: Гайдна, Моцарта, Россини, Мегюля и др. Но столь широкая панорама творчества Бетховена, представленная в течение одного сезона, была тогда невозможна ни в одной из европейских столиц, включая Вену, не говоря о Петербурге. Богатая концертная жизнь, кипевшая в курской деревне, составляла главную радость графа и его жены Луизы Карловны, урожденной принцессы Бирон (собственно, их брак и стал причиной ссылки Виельгорского: Луиза Карловна была старшей сестрой его первой супруги Екатерины Карловны, умершей в 1816 году, и этот «кровосмесительный» союз, заключенный без ведома императора, скандализировал двор и общество)[561]. Получив в 1823 году разрешение жить в Москве, Михаил Юрьевич устраивал у себя в салоне камерные концерты, вызывавшие восхищение знатоков, в том числе князя Одоевского. Затем музыкальные вечера Виельгорских переместились в Петербург, где также звучала преимущественно камерная музыка, но иногда и симфоническая. Так, в концерте 8 февраля 1847 года у Виельгорских были исполнены: Симфония Моцарта До-мажор (№ 41, так называемая «Юпитер»), Концерт Бетховена для скрипки с оркестром, солист – Анри Вьетан, увертюра Бетховена «Кориолан», Четвертая симфония Бетховена[562].

В Петербурге же братья Виельгорские общались с Голицыными, вероятно, у них нашлось немало общего во взглядах и вкусах, хотя о близкой дружбе говорить, видимо, не приходится. Тем не менее графы Виельгорские, и особенно Михаил Юрьевич, безусловно, разделяли увлечение Голицына музыкой Бетховена, и число бетховенианцев в России неуклонно увеличивалось.

В ОР НМБТ хранится загадочное собрание, ныне разрозненное, но, судя по однотипным переплетам и повторяющимся почеркам переписчиков, когда-то принадлежавшее одному владельцу. В коллекции, объединенной этими признаками, имеются не только бетховенские произведения, но и сочинения композиторов, живших примерно в ту же эпоху (конец XVIII – первая треть XIX века). Что касается рукописных копий музыки Бетховена, то это исключительно партитуры, что само по себе примечательно. Ведь в ту эпоху произведения издавались прежде всего в виде комплекта голосов – так было практичнее, потому что партитурой нельзя было немедленно воспользоваться для исполнения. При тогдашнем издательском процессе, связанном с трудоемкой гравировкой нот на медных досках, печатать партитуру, которая вряд ли нашла бы широкий спрос, было невыгодно. Бетховен, однако, настаивал и в конце концов настоял, чтобы его произведения издавались не только в голосах, но и в партитуре (издатели обычно компенсировали свои заведомые убытки публикацией различных аранжировок, рассчитанных на любителей). Но московский меломан собирал именно партитуры, причем, если таковых не существовало в изданном виде, он восстанавливал их по изданиям голосов.

Бумага, использовавшаяся для изготовления вышеуказанных копий, достаточно однородна: она была произведена в России в 1826 и 1827 годах. По-видимому, копии были сделаны немногим позднее этого времени. Дело в том, что бывшему владельцу коллекции явно хотелось иметь у себя ноты тех сочинений Бетховена, которые именно в партитурном виде либо еще не издавались, либо были изданы как раз в 1826–1829 годах (некоторые позже) и, вероятно, просто не успели еще попасть в Россию.

О том, что партитуры сводились с голосов, свидетельствует, во-первых, несовпадение диспозиции и характера наименования инструментов в московских копиях и в первых изданиях партитур (включая уже изданную к тому времени, но, по-видимому, неизвестную в России партитуру Седьмой симфонии), а во-вторых, совпадения текстов и даже шрифтового оформления титульных листов копий и первых изданий в голосах. Копиисты, имена которых неизвестны, были, скорее всего, русскими, иначе трудно объяснить множество ошибок в написании иностранных слов, притом что в музыкальном отношении копии выполнены очень аккуратно.

Самое удивительное – не только само наличие в этом ряду Большой фуги ор. 133, но и то, с какой тщательностью и даже любовью оформлялась копия этого монструозного сочинения. Из всех перечисленных копий только она имеет на обложке не просто бумажную наклейку с рукописным обозначением автора и произведения, а этикетку из красной кожи с вытисненными золотом словами: Grand Fugue par Beethoven. Текст титульного листа воспроизведен даже с чрезмерным старанием, так что бумага оказалась в некоторых местах продырявленной насквозь. Похоже, что бывший владелец придавал особое значение этому «авангардному» шедевру Бетховена и таким образом подчеркивал его ценность. Это вносит любопытный штрих в историю отношения русских музыкантов к поздним квартетам мастера.

Но кто мог быть этим таинственным собирателем редких новинок?

Никаких штампов и надписей на экземплярах нет, зато на ряде других нот, очевидно принадлежавших к той же коллекции, имеется карандашная надпись Alabieff, помещенная в верхнем правом углу последнего чистого листа перед задней стороной переплета. В частности, эта надпись фигурирует на первых изданиях партитуры оперы «Фиделио» и увертюры «Леонора» № 3, Торжественной мессы и Девятой симфонии. Однако связь всей коллекции с именем Александра Александровича Алябьева (1787–1851) порождает дальнейшие вопросы, на которые мы пока не знаем ответа. Ведь замечательный русский композитор жил в Москве лишь в 1823–1824 годах, а затем – с 1843 года до самой смерти. В 1825 году он, как известно, был арестован по обвинению в убийстве и, несмотря на отсутствие доказательств его вины, приговорен к ссылке в Сибирь. Следовательно, в интересующий нас период конца 1820-х – начала 1830-х годов он жил в местах весьма отдаленных, где, впрочем, не был лишен возможности заниматься музыкальной деятельностью. И выскажем лишь два осторожных предположения: либо Алябьев попросил изготовить для себя копии партитур одних произведений и приобрести издания других кого-то из своих московских друзей или коллег, также восхищавшихся музыкой Бетховена (например, М. Ю. Виельгорского или О. О. Геништу), либо копии и первые издания собирались изначально не им и не для него, но попали к нему позднее, уже после возвращения из ссылки. А вся коллекция могла поступить в библиотеку Московской консерватории через Н. Г. Рубинштейна, передавшего сюда много нот из собрания РМО. Во всяком случае, прямых подтверждений той или иной гипотезы пока не обнаружено. Но факт налицо: некий русский музыкант тщательно собирал около 1827–1828 года партитуры произведений Бетховена, включая самые трудные и либо никогда не звучавшие в России, либо знакомые лишь искушенным знатокам.

Так, во многом благодаря князю Голицыну, в России возник своеобразный культ Бетховена, распространившийся сначала в аристократических, а затем и в более открытых, но все равно нонконформистских кругах. Этот культ в конце 1820-х и в 1830-х годах поддерживали не только братья Виельгорские, но и автор первых аналитических и биографических трудов о Бетховене Вильгельм (Василий Фёдорович) фон Ленц, музыкальный критик и литератор Дмитрий Юрьевич Струйский (псевдоним – Трилунный), уже упомянутый князь Одоевский, Глинка, молодой Серов и другие видные деятели русской музыки.

Поздними квартетами Бетховена увлекались композиторы «Могучей кучки», особенно глава кружка, Милий Алексеевич Балакирев, а также Модест Петрович Мусоргский и Николай Андреевич Римский-Корсаков. Мусоргский выполнил переложения второй части из бетховенского Квартета ор. 59 № 3 для фортепиано в две руки (1859) и Квартета ор. 130 для фортепиано в четыре руки (кроме третьей части, 1861), а также отдельных частей из разных квартетов для фортепиано в две руки (1867): Квартета ор. 131 (пятая часть, Скерцо), ор. 135 (вторая часть, Скерцо, и третья, Lento), ор. 59 № 2 (третья часть, Скерцо)[563]. Балакирев собирался инструментовать Квартет ор. 130 для оркестра (партитура первого издания квартета с карандашной разметкой предполагаемой инструментовки хранится в архиве Балакирева)[564]. Еще более необычный и попиравший все законы классического жанра семичастный Квартет ор. 131 стал предметом пристального интереса как Мусоргского (переложение пятой части, Скерцо), так и Бородина, который специально пошел в октябре 1869 года на концерт в консерваторию, чтобы услышать этот квартет в живом исполнении[565]. Влияние поздних квартетов Бетховена иногда ощутимо в инструментальной музыке «кучкистов», хотя о прямом подражании здесь речи быть не может.

Поэтому можно сказать, что инициатива Голицына – заказать три квартета Бетховену – имела весьма важные последствия для истории восприятия музыки Бетховена в России, а отчасти и для истории русской музыки. Хотя в «голицынских» квартетах, в отличие от квартетов, посвященных Разумовскому, не было использовано никаких народных тем, они так или иначе все равно оказались «русскими», органически войдя в контекст русской музыкальной культуры XIX и XX веков и отозвавшись также в творчестве Шостаковича и Шнитке.

Послесловие

Plaudite, amici, finita est comoedia («Рукоплещите, друзья, комедия окончена») – этот латинский афоризм Бетховен процитировал 23 марта 1827 года, за три дня до смерти, приближение которой принял в полном спокойствии духа. Земная жизнь гения завершилась 26 марта, и вскоре началась посмертная жизнь как в памяти и восприятии современников и потомков, так и в особом времени и пространстве художественного творчества, где могут перекликаться и пересекаться самые отдаленные эпохи и личности.

В Австрии и в Германии уже в 1827 году возник настоящий культ Бетховена. Невиданно многолюдная траурная процессия 29 марта, которую возглавляли лучшие музыканты Вены (включая Франца Шуберта), вдохновенная надгробная речь, написанная Францем Грильпарцером и произнесенная ведущим трагическим актером Генрихом Аншютцем, ряд последующих стихотворений Грильпарцера памяти Бетховена, большие концерты в годовщины смерти и дня рождения великого композитора, сборники посвященных ему стихов и музыкальных «сувениров» – так складывался ритуал обожествления классика.

Благодаря усилиям первых русских поклонников Бетховена его музыка начала проникать в Россию уже в конце XVIII века, по крайней мере в виде нотных изданий (подписка на Трио ор. 1), а после 1812 года уже исполнялась как в аристократических салонах, так и в публичных концертах. Усилия меценатов оказались поддержанными музыкантами-профессионалами, работавшими или гастролировавшими в Москве и в Петербурге. Среди них были как друзья и знакомые Бетховена (Бернгард Ромберг, Фердинанд Рис, Игнац Шуппанциг, Карл Трауготт Цейнер), так и те, кто не знал композитора лично (артисты Немецкой оперной труппы, участвовавшие в петербургских премьерах оратории «Христос на Масличной горе», Мессы C-dur ор. 80 и Торжественной мессы).

Отнюдь не все музыканты и любители музыки готовы были признать творчество Бетховена классически совершенным, а его личность – достойной преклонения. Эта неоднозначность восприятия была отражена уже в новелле Одоевского «Последний квартет Бетховена» (притом что сам Одоевский принадлежал к бетховенианцам), но в 1840–1850-х годах, когда музыка Бетховена начала исполняться в нашей стране достаточно широко, споры о Бетховене в России не только не утихли, а, напротив, достигли высшего накала.

Самым ярым критиком Бетховена стал Александр Дмитриевич Улыбышев, автор «Новой биографии Моцарта» (1843), ценивший лишь ранние сочинения Бетховена, в которых тот, по мнению Улыбышева, еще придерживался моцартовских идеалов красоты и гармонии. Во второй своей книге, «Бетховен, его критики и толкователи» (1857), Улыбышев попытался разнести в пух и прах «бетховеноманию» некоторых современников (прежде всего Ленца) и доказать, что все поздние сочинения мастера – результат заблуждений, гордыни, душевной неуравновешенности и просто умопомешательства[566]. Полемика о Бетховене в русской прессе 1850-х и 1860-х годов, в которой, среди прочих, активнейшее участие принял убежденный бетховенианец Александр Николаевич Серов, доказывает, насколько живым, актуальным и современным виделось тогда творчество Бетховена. Оно было окончательно признано лишь ближе к концу XIX века, в эпоху первых русских консерваторий, созданных братьями Антоном и Николаем Рубинштейнами, которые постоянно исполняли музыку Бетховена и сделали ее обязательной частью обучения студентов всех специальностей.

Все эти процессы были подготовлены русскими меломанами и меценатами предыдущих поколений, которые подчас не были знакомы друг с другом, не составляли единого общественного слоя и не имели никаких общих целей. Тем не менее благодаря их усилиям музыка Бетховена начала проникать в Россию уже в конце XVIII века (по крайней мере в виде нотных изданий), а после 1812 года уже исполнялась и в аристократических салонах, и в публичных концертах.

При этом никто из русских почитателей Бетховена (за исключением, может быть, князя Голицына) не думал о собственной миссии пропагандиста, распространителя и интерпретатора этой музыки. Каждый обращался к ней лишь потому, что она его интересовала, увлекала, восхищала. Именно музыка Бетховена оказалась связующей нитью между «русскими агентами», не говорившими по-русски, вельможным дипломатом Разумовским, императорской четой и князем «Голицыным-виолончелистом», исполнявшим произведения любимого композитора не только в столичных салонах, но и в провинциальных городах России.

Искусство, безусловно, обладает собственными законами развития. Но традиции передаются из рук в руки живыми людьми. Иногда – от гения к гению, однако гораздо чаще – от гения к тем, кто сумел его полюбить и понять. С благодарностью к таким людям и написана эта книга.

Приложение 1

Переписка по поводу рукописной копии Торжественной мессы

Документы, хранящиеся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ): фонд 1 (Административные дела), разряд II, опись 26, 1823, дело 36: «О подписке на сочинение издаваемое Лудвигом фан Бетговеном».

Русские тексты писем воспроизводятся в современной нам орфографии, кроме написания имен («Бетговен», как было принято в первой половине XIX века). Пунктуация оригинала также сохранена.

Перевод французских текстов мой. Документы приводятся в том порядке, в котором они следуют в деле 36[567].

1

Письмо от статс-секретаря Александра I Петра Андреевича Кикина к министру иностранных дел графу Карлу Васильевичу Нессельроде[568]

[Канцелярский номер красными чернилами]: № 2836.

[Дата]: 23 мая 1823

Милостивый Государь

Граф Карл Васильевич.

Прилагаемым при сем письмом, присланным из Вены, фан Бетговен просит Государя Императора о дозволении ему поднести сочиненную им ораторию и об оказании ему пособия Высочайшею подпискою на издание оной.

На всеподданнейший доклад мой о сем Государь Император высочайше повелеть соизволил сообщить Вашему Сиятельству, что Его Величество на прошение сие соизволяет и поручает Вам, Милостивый Государь, привести в исполнение сию Высочайшую волю.

С совершенным почтением и преданностию имею честь быть

Вашего Сиятельства

покорнейший слуга

Петр Кикин[569].

[Канцелярская помета: ] № 1164.

«23» мая 1823.

Его Сият[ельству] Графу К. В. Нессельроде.

2

Письмо Бетховена к императору Александру I[570]

[Канцелярские пометы]: 1991. [Красным]: К № 2835.

[Черным]: 14 мая 823.

Votre Majesté!

Le sousigné vient de finir un Oeuvre qu’il croit la plus accomplie de ses productions. C’est une grande Messe solennelle à quatre voix, avec des Choeurs et à grand Orchestre; elle se prête de même à être exécutée en Oratoire.

Animé du desir de présenter avec le plus profond respect à Votre Majesté un exemplaire de cette Messe en partition, le Compositeur la supplie de vouloir bien lui en accorder la permission.

La copie de la partition entrainant des dépenses considérables, le sousigné prend la liberté de faire observer à Votre Majesté, qu’ il a ponté l’ honoraire de son Oeuvre à Cinquante ducats. S’ il pouvoit se flatter de l’honneur distingué d’avoir Votre Majesté au nombre de ses très-hauts Suscripteurs, il en augureroit le plus beau succés, et pour sa gloire et pour son intérêt.

Que Votre Majesté daigne accepter l’ hommage sincère de plus respectueux de ses serviteurs

Louis van Beethoven.

Vienne le 26meMars 1823.

Ваше Величество!

Нижеподписавшийся только что завершил Произведение, которое он считает самым совершенным из своих сочинений. Это большая Торжественная Месса для четырех голосов, с Хорами и с большим Оркестром; ее можно также исполнять в качестве Оратории.

Преисполненный желания почтительнейше преподнести Вашему Величеству экземпляр этой Мессы в партитуре, Композитор покорнейше просит всемилостиво пожаловать ваше благосклонное на то соизволение.

Копирование партитуры повлекло за собою значительные издержки, и нижеподписавшийся берет на себя смелость обратить внимание Вашего Величества, что он назначил за свое Произведение гонорар в Пятьдесят дукатов. Если оправдается лестная для него надежда, что Ваше Величество окажете ему особую честь, войдя в число его высочайших Подписчиков, то это ознаменует самый прекрасный успех как для его славы, так и для его пользы.

Да соизволит Ваше Величество принять знак искреннейшего уважения от самого почтительного из своих слуг

Луи ван Бетховена.

Вена, 26 марта 1823.

3

Письмо К. В. Нессельроде к А. М. Обрескову в Вену от 30 мая 1823 года (черновик)[571]

Обрескову От Гр[афа] Нессельроде

№ 2835

М[илостивый] Г[осударь] мой Александр Михайлович!

Жительствующий в Вене Лудвиг фан Бетговен прислал к Государю Императору прилагаемое при сем в копии письмо, в котором просит удостоить Его Величества подпискою издаваемое им музыкальное сочинение.

По воспоследовавшему на просьбу Бетговена высочайшему соизволению, покорнейше прошу Вас, М[илостивый] Г[осударь] мой, подписаться на один экземпляр упоминаемого сочинения, для Его Величества. Употребленные же Вами на сие деньги поставить в счет чрезвычайных Ваших издержек.

Примите уверения.

4

Записка К. В. Нессельроде к П. А. Кикину от 30 мая 1823 года

Кикину От Гр[афа] Нессельроде

№ 2835

М[илостивый] Г[осударь] мой

Петр Андреевич!

Вследствие отношения Вашего Прев[осходительства] от 23 Мая под № 1164м я поручил поверенному в делах в Вене Г. Обрескову подписаться для Его Императорского Величества на один экземпляр издаваемого Г. Бетговеном музыкального сочинения.

О чем извещая вас, М. Г. мой, имею честь быть

/росчерк/

Мая 30 дня 1823.

№ 3500

5

Письмо А. М. Обрескова из Вены к К. В. Нессельроде в Санкт-Петербург от 14 (26) июля 1823 года

В госуд. Коллегию Иностр. Дел.

[Красными чернилами: ] № 4234.

[Черными чернилами, дата получения: ] 27гоИюля 1823.

Милостивый Государь

Граф Карл Васильевич.

Вследствие предписания Вашего Сиятельства от 30 мая под № 3499м я немедленно подписался для Его Императорского Величества на один Экземпляр Сочинения жительствующего в Вене Лудвига фан Бетговена и внес следующие за сию подписку пятьдесят червонных золотом в счет чрезвычайных Миссии издержек. Как скоро приведено будет к окончанию упоминаемое Сочинение, я не премину доставить таковое по принадлежности.

С истинным высокопочитанием и преданностию

честь имею быть,

Вашего Сиятельства

покорнейший слуга

А. Обресков.

№ 105й

Его С[иятельст]ву Графу К. В. Нессельроду[572].

Приложение 2.

Переписка

Л. ван Бетховена и Н. Б. Голицына[573]

Приведем здесь обновленные данные о переписке Голицына с Бетховеном в виде краткой таблицы. Не сохранившиеся письма, о дате и содержании которых позволяют достоверно судить другие документы, выделены курсивом. Редакторские датировки взяты в квадратные скобки. Печатный источник указан в тех случаях, когда автограф утерян или его местонахождение не установлено. Напомним, что в отечественном издании писем Бетховена, в отличие от боннского издания всей переписки композитора, письма Голицына присутствуют лишь в комментариях (иногда выборочно) и не включены в общую нумерацию.

1[574]

2[575]

В целом, как мы видим из этой таблицы, ни одно из писем, составляющих весь предполагаемый объем переписки между Голицыным и Бетховеном, не находится ныне в российских архивах. Однако как минимум шесть писем Бетховена к Голицыну, считающихся утерянными, теоретически еще могут быть здесь обнаруженными, хотя, конечно, надежда на это не очень велика. Тем не менее не исключено, что кому-то из отечественных исследователей повезет, и он дополнит перечень бетховенских источников, имеющихся в России, новыми названиями.

Н. Б. Голицын – Бетховену

С.-Петербург, 9 ноября 1822 года

Милостивый государь!

Будучи столь же страстным любителем музыки, сколь и большим почитателем Вашего таланта, я позволяю себе написать Вам, чтобы спросить Вас, не согласитесь ли Вы сочинить один, два или три новых квартета, которые мне доставило бы удовольствие оплатить так, как Вы назначите. Я с признательностью приму посвящение. Будьте добры дать мне знать, какому банкиру я должен адресовать сумму, которую Вы пожелаете получить. Инструмент, на котором я играю, – виолончель. Я жду Вашего ответа с самым живым нетерпением. Будьте добры написать мне по следующему адресу:

Князю Николаю Голицыну в С.-Петербург через банкиров господ Штиглиц и К[576]. Прошу Вас принять уверения в моем глубоком восхищении и высоком уважении.

Князь Николай Голицын.

Текст на французском языке: TDR IV. S. 324. BG. № 1508.

Перевод Н. Л. Фишмана и Л. В. Кириллиной. Цит. по: БП 3. Коммент. 8 к № 1137. С. 569–570.

Бетховен – Н. Б. Голицыну в С.– Петербург

Вена, 25 января 1823 года

Ваша Светлость!

На Ваше письмо от 9 ноября я не преминул бы ответить раньше, если бы написать Вам мне не помешало множество дел. Я был очень рад узнать, что Ваша Светлость питает симпатию к созданным мной произведениям. Вы желаете иметь несколько квартетов, и так как я вижу, что Вы играете на виолончели, то позабочусь о том, чтобы угодить Вам в этом отношении. Вынужденный обеспечивать себе возможность существования продуктами своего духа, я должен взять на себя смелость установить гонорар в 50 дукатов за каждый квартет. Если Ваша Светлость согласны, то прошу Вас поскорее поставить меня в известность и перевести указанную сумму в адрес банкира Хеникштейна в Вене. Я же обязуюсь предоставить первый квартет в конце февраля или, самое позднее, в середине марта.

Изъявив Вам свой искренний интерес в Вашему музыкальному таланту, я благодарю Вашу Светлость за то внимание, которое Вы благоволили мне оказать, избрав меня для усиления, если это удастся, Вашей любви к музыке.

Имею честь быть Вашего Сиятельства

покорнейший слуга

Луи ван Бетховен.

Оригинал на французском языке. Письмо написано рукой племянника Карла (кроме даты и подписи Бетховена). BG. № 1535. БП 4. № 1153.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 19 февраля 1823 года

Милостивый государь.

Ваше письмо от 25 января только недавно было получено мною. Оно наполнило меня радостью и заставило меня надеяться, что вскоре я смогу насладиться новым творением Вашего возвышенного гения. Я приказал своему банкиру г-ну Штиглицу перевести на адрес г-на Хеникштейна сумму в 50 дукатов в качестве платы за первый квартет. Незамедлительно я переведу еще 100 за два остальных.

Нетерпение поскорее насладиться Вашими шедеврами заставляет меня просить Вас отправить мне первый квартет, как только он будет закончен, то есть прежде, чем он будет отдан в печать. Не зная Вас лично, я оговариваю, что Вы имеете право на всевозможные выгоды от продажи оного издателю и что я никак не стану возражать против вознаграждения, которое он Вам предложит.

При посылке обычным путем может выйти задержка. Посему я бы Вам посоветовал переправить эти ноты через русское посольство в Вене или через министерство иностранных дел, чтобы их послали в австрийское посольство в Петербурге. Оба эти способа – самые быстрые и надежные ввиду частых сношений между двумя дворами. Впрочем, если г-н Хеникштейн соблаговолит устроить пересылку, я сочту этот способ еще более удачным. – Оставляю это всецело на Ваше усмотрение, будучи убежденным, что Вы сумеете удовлетворить нетерпение одного из наиболее страстных Ваших почитателей, который переживал самые сладостные мгновения, соприкасаясь с творениями Вашего духа.

Будьте уверены, милостивый государь, в том восхищении, которое к Вам испытывает Ваш покорнейший слуга

князь Николай Голицын.

Господину Луи ван Бетховену в Вену, Бауэрнмаркт.

№ 581

Оригинал на французском языке. BG. № 1574.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 5 марта 1823 года

Милостивый государь.

Вы, наверное, получили от г-на Хеникштейна сумму в 50 дукатов – гонорар, назначенный за первый квартет[577]. Надеюсь, что Вы не не будете надолго лишать меня удовольствия сыграть великолепное произведение Вашего духа. Я дал знать г-ну Хеникштейну, каким путем мне желательно было бы получить посылку, и сообщил ему свой адрес. Когда Вы закончите работу, Вы сможете тотчас продать Ваше произведение музыкальному издателю, поскольку в мои планы не входит причинять какой-либо ущерб Вашим интересам. Для себя я требую только посвящения и экземпляра законченной Вами рукописи. Как только Вы известите меня, что начали писать второй квартет, я сразу переведу Вам еще 50 дукатов.

Хотя я недостаточно силен в немецком языке, чтобы писать на нем, я достаточно понимаю его, так что Вы можете ответить на мое письмо по-немецки и собственноручно, дабы я имел удовольствие получить Ваш автограф.

Примите, милостивый государь, уверения в моем восхищении и почтении.

Ваш покорнейший слуга

Князь Николай Голицын.

Оригинал на французском языке. BG. № 1605.

[Бетховен – Н. Б. Голицыну

25 или 26 марта 1823 года]

Письмо не сохранилось, однако по сопоставлению с разговорными тетрадями можно заключить, что Бетховен обращался к Голицыну с просьбой передать императору Александру I приглашение подписаться на авторизованную рукописную копию Торжественной мессы. Вероятно, в отправленном пакете содержалось также письмо Бетховена к императрице Елизавете Алексеевне, которое не сохранилось.

Письмо Бетховена к императору Александру I датировано 26 марта 1823 года[578], поэтому письмо к Голицыну должно было быть написано около этой даты и отправлено, по-видимому, 26 марта.

BG. № 1619.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 28 [16] мая 1823 года[579]

Я получил, милостивый государь, Ваше любезное письмо, доставившее мне много удовольствия и еще более увеличившее (если такое возможно) тот интерес, который я к Вам питаю. – Ваше письмо я отдал на высочайшее рассмотрение, и как только будет какой бы то ни было ответ, я обязуюсь Вам его сообщить. Мне пришла в голову очень простая мысль, которая могла бы принести Вам большую выгоду: предложить такую же подписку на Вашу мессу здешнему обществу, однако я не берусь сделать этого без Вашего позволения[580]. Если Вам кажется это подходящим, соблаговолите прислать мне приглашение к подписке, а я попробую поискать подписчиков. Найти их будет нетрудно, и это может принести Вам деньги, на которые Вы не рассчитывали. Уверен, что Вы прекрасно понимаете, как мне страстно не терпится стать обладателем нового шедевра Вашего плодовитого и возвышенного гения.

Примите, милостивый государь, выражение моего отменного почтения.

Князь Николай Голицын.

Текст на французском языке по: TDR V. S. 553f. BG. № 1658.

Н. Б. Голицын – Бетховену

[Петербург, 2 июня 1823 года]

Сообщаю Вам, милостивый государь, что Ваше письмо было передано Ее Величеству и что Она соблаговолила пойти навстречу Вашей просьбе. Указания будут отданы министерству иностранных дел, дабы Вы узнали о решении Ее Величества через наше посольство в Вене[581].

Примите, милостивый государь, выражение моего отменного почтения.

Князь Николай Голицын.

Текст на французском языке по: TDR V. S. 554. BG. № 1664.

Бетховен – Филармоническому обществу в С.– Петербурге

Вена, 21 июня 1823 года

Приглашение

Нижеподписавшийся закончил сейчас произведение, которое считает наиболее совершенным из всех сочиненных им. Это – большая месса для четырех голосов с полным оркестром, которую можно исполнять и в качестве оратории. Он льстит себя надеждой, что не совершит ошибки, полагая найти среди столь благородной и столь просвещенной русской нации любителей искусства, которые пожелают приобщиться к этому произведению.

Руководствуясь этим убеждением, нижеподписавшийся позволяет себе объявить, что месса не может быть предоставленной иначе, как в рукописи. Переписка партитуры требует значительных издержек, и поэтому нижеподписавшийся уведомляет, что он установил гонорар за свою композицию в размере 50 дукатов. На мессу подписались многие монархи, такие как Их Величества король Франции, король Пруссии и Его Величество герцог Гессен-Дармштадтский. Автор смеет поэтому тем более надеяться, что его предприятие найдет отклик у многочисленной и столь знаменитой русской знати.

Луи ван Бетховен.

Перевод Н. Л. Фишмана. Текст на французском языке. BG. № 1676. БП 4. № 1244.

Хотя это письмо адресовано не Голицыну лично, оно, вероятно, было написано по его побуждению и вложено в очередное письмо Бетховена к Голицыну, которое не сохранилось (см. начало письма от 03.08.1823).

Н. Б. Голицын – Бетховену

С.– Петербург, 3 августа 1823 года

Извините меня, сударь, за промедление с ответом на Ваше последнее письмо[582]. Причиной тому были все еще не уладившиеся домашние неурядицы. Жестокая болезнь, которая вот уже месяц угрожает унести мое единственное дитя[583], не позволяет мне заниматься никакими иными делами. Вероятно, Вы уже получили мое письмо, в котором я уведомляю Вас, что Е[го] В[еличество] дал согласие подписаться на Ваше произведение. Относительно Вашей просьбы ко мне найти Вам подписчиков в [Филармоническом] обществе я думаю, что Вам стоит отказаться от плана такой подписки, ибо любители музыки, каких я знаю, не в состоянии заплатить по 50 дукатов за рукописную партитуру. Но я полагаю, что, если Вы решите напечатать ваше произведение и определить твердую цену за экземпляр в 4 или 5 дукатов, то это может обеспечить Вам примерно пятьдесят подписчиков. Это будет гораздо проще, чем найти 4 или 5 человек, согласных издержать по 50 дукатов. Все, о чем я Вас попрошу, – поместить мое имя в список Ваших подписчиков и прислать мне экземпляр из числа тех, коими Вы располагаете, дабы я смог исполнить произведение в концерте в пользу музыкантских вдов, устраиваемом ежегодно на Рождество. Я бесконечно благодарен Вам за готовность прислать мне Ваши последние сочинения для фортепиано: моя жена, играющая на этом инструменте и принадлежащая к числу Ваших страстных поклонников, заранее этому радуется.

Прощайте, сударь, будьте уверены, что я молюсь за Ваше здоровье и благополучие.

Ваш преданнейший слуга

К[нязь] Николай Голицын.

TDR V. S. 554–555. BG. № 1724.

[Бетховен – Н. Б. Голицыну в Петербург]

[Баден, 17 сентября 1823 года]

Текст не сохранился. Содержание письма вытекает из сопоставления с разговорными тетрадями (BKh 4. S. 148) и с письмом Голицына от 03.10.1823.

BG. № 1743.

Н. Б. Голицын – Бетховену [Петербург, 3 октября 1823 года][584]

Только что я получил Ваше письмо от 17-го числа и сразу же на него отвечаю. Дому Хеникштейна я поручил немедленно передать Вам те 50 дукатов, которые, как я полагал, давно уже находятся в Вашем распоряжении. Постарайтесь только побыстрее отправить мне ее[585], чтобы ее можно было исполнить здесь на Рождество. – Я только что вернулся из из длительной поездки по южным окраинам России, предпринятой ради того, чтобы немного поправить здоровье моей жены, сильно подорванное утратой ребенка[586]. – Из всех потерь, какие случаются на свете, смерть собственного ребенка, несомненно, самая болезненная. Но ведь мы приходим в этот мир не ради удовольствий, и Бог ничего не забирает у нас, не возместив сторицею в этой жизни или в какой-то иной. Надеюсь, что заставлявшие Вас страдать неприятности оказались в значительной мере исцелены пребыванием на водах в хорошо знакомом мне Бадене, поскольку несколько детских лет, с 1804 по 1806, я провел в Вене. – Прилагаю к сему письмо к господину Хеникштейну и прошу Вас сообщить мне, к какому времени Вам потребуются 150 дукатов за квартеты, дабы Вы могли получить их незамедлительно. Примите уверения в моем высоком уважении и в чувствах искренней преданности.

Кн. Николай Голицын.

Текст на французском языке по: TDR V. S. 555–556. BG. № 1747.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 29 ноября 1823 года

С невыразимой радостью получил я, милостивый государь, сочиненную Вами мессу и, хотя не могу судить о ней иначе, нежели посредством изучения партитуры, я нашел в ней возвышенность, присущую всем Вашим композициям и делающую их неподражаемыми. Я постараюсь устроить, чтобы это прекрасное произведение было исполнено в манере, достойной его и тех слушателей, которые предвкушают радость от знакомства с ним. Сам я уверен, что в любом другом месте трудно будет найти таких возможностей для исполнения оратории, какие есть в Петербурге. Придворные певчие, исполняющие хоры и сольные партии, принадлежат к наиболее прославленным и, несомненно, являются самыми лучшими, каких только можно отыскать, и по красоте голосов, и по стройности ансамбля[587]. – Сожалею, что мною до сих пор не получены клавесинные сонаты, об отправке которых Вы меня давно известили[588]. Я жаден до всего, что исходит от Вас; у меня есть все, что Вы сочинили до настоящего времени для фортепиано и для прочих инструментов. Сам я в минуты досуга взялся переложить для квартета некоторые из Ваших прекрасных сонат для клавесина соло, и поскольку на этом инструменте я не играю, я получаю удовольствие от их квартетного исполнения. Однако я слышал все Ваши сочинения сыгранными и на клавесине, поскольку г-н Цойнер, имеющий честь быть с Вами знакомым и принадлежащий к самым преданным Вашим почитателям, часто бывает у меня в доме, и я никогда не отпускаю его без того, чтобы он не сыграл мне какую-то из Ваших композиций[589]. Таким образом я познакомился с ними со всеми, и этому замечательному артисту я обязан моим музыкальным вкусом, знанием Ваших произведений и, сверх того, умением их оценить.

Меня возмущает дурной вкус, царящий в Европе, а итальянское шарлатанство доводит до исступления[590]. Но всеобщий энтузиазм, вызываемый итальянскими руладами, пройдет вместе с модой на них, а Ваши шедевры бессмертны. Мне не терпится получить от Вас новый квартет, но я прошу Вас, впрочем, не обращать внимания ни на что и не поддаваться иным замыслам, нежели те, которые диктует Вам вдохновение и расположение Вашего духа. Ибо никто лучше меня не понимает, что гению нельзя приказывать, а следует предоставить ему полную волю поступать по-своему. Ведь мы-то знаем, что Вы в своей частной жизни – не тот человек, который будет жертвовать интересами искусства в пользу личного интереса, и что сочинение музыки по приказу – не Ваш удел. – Я прошу Вас только вспомнить обо мне в минуты вдохновения.

Да сохранит небо еще на долгое время Вашу драгоценную жизнь и да поправит Ваше здоровье, о восстановлении которого я возношу искреннейшие молитвы. Будучи слишком мал, чтобы познакомиться со знаменитым Моцартом, и не имея возможности стать свидетелем последних лет жизни Гайдна, которого я в детстве видел в Вене лишь мельком[591], я счастлив оказаться современником третьего героя музыки, не имеющего себе равных за исключением оных, которого по праву можно провозгласить Богом мелодии и гармонии.

Прошу Вас принять искреннейшее выражение испытываемых мною чувств.

Князь Николай Голицын.

Господину Луи ван Бетховену в Вену, Австрия.

Автограф на французском языке. BG. № 1752.

Бетховен – Н. Б. Голицыну в С.– Петербург

[Вена, 13 декабря 1823 года]

Извините меня, мой высокочтимый князь!

Посылая Вам экземпляр мессы, я находился в Бадене и лишь недавно с глубоким сожалением заметил, что в экземплярах, посланных мною некоторым другим моим подписчикам, недостает первого листа Gloria, который я отрезал от оригинала, чтобы предотвратить какое бы то ни было мошенничество или воровство со стороны копииста. Я опасаюсь поэтому, что этого листа не хватает и в экземпляре, полученном Вами. Меня очень огорчает это злосчастное происшествие, хотя я в нем и не виновен. Но я все же надеюсь, что Вы этот лист получите вовремя. Если же нет, то, может быть, Вам удалось бы получить на какое-то время тот совершенно полный экземпляр, который был послан Е[го] В[еличеству] российскому императору. В начале Gloria (In Gloria Dei patris) пропущено указание темпа. Его следует обозначить следующим образом:

Allo maestoso e moderato

Пример 8

Ваше любезное письмо от 29 ноября я получил, оно меня тронуло и опечалило. Со следующей почтой я буду иметь честь ответить Вам на него.

Людвиг ван Бетховен.

Я не могу вспомнить, не отрезал ли я по тем же причинам также и последний лист Gloria. Для верности я буду иметь честь послать Вам его почти одновременно с первым. Но если окончание Gloria, запись которого Вы найдете в начале следующей страницы, не отсутствует, то прошу Ваше Сиятельство дать мне об этом знать.

Пример 9

Его Высочеству князю Николаю Голицыну в С.– Петербург

(Россия). Отдать у господ банкиров Штиглиц и Ко

Оригинал на французском языке написан рукой племянника Бетховена Карла и подписан композитором; нотные вставки также сделаны им собственноручно. BG. № 1757. БП 4. № 1302.

Н. Б. Голицын – Бетховену в Вену

[Петербург, 30 декабря 1823 года]

Я получил, милостивый государь, Ваше письмо от 13 декабря с приложенной первой страницей Gloria. К большому счастью, присланный мне экземпляр оказался полным; на мой взгляд, в нем нет никаких изъянов – я давно бы их уже заметил, поскольку часами изучаю Вашу партитуру и, даже не слыша этот шедевр, сумел его осмыслить. Указания темпов, которые, как Вы полагали, не были проставлены в разделе In Gloria patris, в партитуре четко указаны, однако вместо maestoso e moderato там стоит allegro ma non troppo e ben marcato, что в итоге почти то же самое. В понедельник у нас была первая большая репетиция Мессы с полным оркестром, но исполнить ее нельзя будет раньше февраля во время Поста. Я прилагаю все свои силы к тому, чтобы этот шедевр был исполнен в манере, достойной его знаменитого автора. – С нетерпением ожидаю обещанного мне Вами письма, как и всего, что исходит от Вас. Сообщите мне, получили ли Вы уже 50 дукатов за первый квартет; если нет, я сделаю так, чтобы Вы их получили незамедлительно. – Мне бы хотелось, чтобы Вы мне прислали темпы всех частей мессы по метроному Мельцеля; это позволит нам наиболее точно представить себе, в каком характере Вы их себе мыслите. Я дал себе труд проделать эту операцию со всеми Вашими сочинениями; ведь я наблюдал, насколько по-разному исполняется Ваша музыка, и чтобы разрешить этот вопрос и избавиться от противоречий, Вам следовало бы лично указать темпы, в которых дóлжно играть все Ваши композиции. Метроном Мельцеля кажется мне бесценным для такого рода сообщений. – Прощайте, милостивый государь, примите искреннейшие уверения в моей преданности и бесконечном восхищении.

Кн. Николай Голицын.

Я все еще не получил нот, об отправке которых Вы меня извещали. – Но у здешних музыкальных торговцев я обнаружил Ваш опус 120, то есть 33 вариации и т. д.[592] Это произведение – шедевр, как и все, что создано Вами. Я не устаю изумляться счастливому изобилию и знанию гармонии, выказанными Вами в этой пьесе. – Мне еще не известны произведения, обозначенные номерами между упомянутым 120 и сонатой опус 111. Раздобыть их мне пока не удалось, и я обращаюсь к Вам с просьбой о недостающих у меня произведениях, чтобы я смог их приобрести.

Текст на французском языке: TDR V. S. 557–558. BG. № 1763.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 11 марта 1824 года

Милостивый государь.

Уже в течение долгого времени я не получал никаких известий от Вас, и это поистине причиняет мне боль. Хотелось бы верить, что осуществлению Ваших обещаний помешало не ухудшение Вашего здоровья. Я знаю, что Ваши обязанности чрезвычайно многочисленны, и заказы из-за границы должны быть Вам в тягость. – Прошу Вас хотя бы дать мне знать, к какому времени я могу надеяться на получение квартетов, которых я с таким нетерпением ожидаю, а если Вам нужны деньги, соблаговолите испросить угодную Вам сумму у господ «Штиглиц и Ко» в Петербурге, каковые заплатят по Вашему требованию все, что Вы захотите получить. – Мы дожили до того времени, когда мы сможем услышать Ваш шедевр. Задержка с этим вышла ввиду того, что певцам нужно было дать срок для лучшего освоения их непростых партий. К тому же нам пришлось устроить дюжину общих репетиций, дабы произведение было исполнено со всем совершенством, какого заслуживает его возвышенность. – Вплоть до настоящего времени у нас была лишь одна оркестровая репетиция без хора, для сверки рукописных партий. Но обнаружилось столько ошибок, что мы никак не могли продолжать репетицию и постоянно останавливались, чтобы их исправлять. – В партитуре также пропущено множество ошибок. Все эти трудности заставили нас окончательно назначить тот концерт в пользу вдов музыкантов, для которого я предоставил партитуру, на 7 апреля.

Соблаговолите, прошу Вас, ответить мне; во мне Вы имеете самого искреннейшего и самого страстного из Ваших почитателей и друзей.

К[нязь] Николай Голицын.

P. S. Из всех Ваших сочинений есть одно, которое я никак не мог себе достать, а именно опус 56 – по-моему, это концерт для пианофорте, скрипки и виолончели. Я не знаю из него ничего, кроме полонеза, извлеченного оттуда и переложенного в 4 руки. – Могу ли я надеяться, что Вы в своей крайней благосклонности соблаговолите прислать мне его, если это в Ваших силах[593].

Текст на французском языке: TDR V. S. 558–559. BG. № 1789.

Н. Б. Голицын – Бетховену

[Петербург, 8 апреля 1824 года]

Спешу сообщить Вам, милостивый государь, новости об исполнении Вашего прекрасного шедевра, с которым мы познакомили здешнюю публику позавчера вечером. На протяжении многих месяцев я сгорал от нетерпения услышать исполнение этой музыки, красоты которой я предугадывал в партитуре. Эффект, произведенный этой музыкой на публику, невозможно описать, и со своей стороны, не боясь преувеличения, я могу сказать, что никогда не слышал ничего более прекрасного; я не исключаю даже шедевры Моцарта, которые, при всех своих бесконечных красотах, не могли во мне породить таких ощущений, какие вызвали Вы, милостивый государь, посредством Kyrie и Gloria из вашей мессы. Искусная гармония и трогательная мелодия Benedictus переносят душу поистине в счастливый край. Наконец, все сочинение являет собой сокровищницу красот, и можно сказать, что Ваш гений опередил века и что, быть может, пока нет настолько просвещенных слушателей, которые смогли бы сполна насладиться красотой Вашей музыки, однако потомки воздадут Вам почести и благословят Вашу память в гораздо большей мере, чем это в состоянии сделать Ваши современники. Князь Радзивилл[594], который, как Вы знаете, является страстным любителем музыки, несколько дней тому назад приехал из Берлина и присутствовал на премьере Вашей мессы, которую он до сих пор не знал: он был так же потрясен ею, как я и все прочие слушатели. – Надеюсь, что Ваше здоровье поправится и что Вы подарите нам еще множество произведений Вашего возвышенного гения. – Извините, что надоедаю Вам своими письмами; они являются искренней данью одного из самых страстных Ваших почитателей.

К[нязь] Николай Голицын.

Господину Луи ван Бетховену в Вену.

Автограф на французском языке. BG. № 1807.

Перевод Н. Л. Фишмана и Л. В. Кириллиной.

Бетховен – Н. Б. Голицыну в Петербург

Вена, 26 мая 1824 года

Мой почитаемый и любимый князь!

Сколь многие из Ваших любезных посланий оставлены мною без ответа! Припишите это всецело моей чрезвычайной занятости, но отнюдь не какой-то небрежности с моей стороны. – Вот и недавно меня настоятельно попросили дать пару концертов, из-за которых я только потерял время и деньги и, к позору для нашего теперешнего состояния дел в Вене, вынужден был сделаться жертвой бывшего плясуна Дюпора, который ныне является владельцем Кернтнертортеатра. – Увольте меня от перечисления пошлых подробностей, которые рассердили и огорчили бы Вас почти так же, как меня самого их повторение и описание, дозвольте лишь сказать, что я потерял уйму времени и солидную сумму денег[595]. —

До меня здесь донеслись известия, что в Петербурге ныне тоже готовится исполнение мессы как большой оратории. Поскольку в Вене люди не делают ничего для меня, зато многое делают против меня, мои нынешние обстоятельства вынуждают меня открыть вторую, малую подписку на это произведение, поступив именно таким образом, как В[аше] С[иятельство] однажды предлагали мне в письме: предложить награвированную копию партитуры за 5 золотых дукатов. Партитура может быть напечатана и распространена через полгода. Однако приглашение на подписку я смогу Вам прислать только с ближайшей почтой.

Квартет, обещанный Вам так давно, Вы скоро получите, а возможно, остальные тоже. Если бы повсеместно не было столь большого спроса на крупные произведения, побуждающего к их созданию! Таково требование времени. Тем самым оказывается всяческая помощь нуждающимся и нищета устраняется – как соблазнительно способствовать созданию таких произведений! – Поскольку я убежден, что Вы сами используете произведения в этих целях, я пошлю В[ашему] С[иятельству] новую увертюру и терцет, который был здесь великолепно исполнен тремя итальянцами. Если бы Вы захотели получить новую большую симфонию с финалом, в котором вводятся хоры и сольные голоса, я велю сделать копию с ее партитуры. Никакой особой платы не потребуется, только возмещение расходов на переписку. – Не окажется ли в результате Ваших усилий возможным посвятить мессу Ее Величеству русской императрице?[596] Возможно, что столь великодушный монарх, как российский император, мог бы даже выделить мне ежегодную пенсию, а за это я посылал бы все мои крупные произведения в первую очередь Его Величеству, а также наискорейшим образом исполнял бы заказы Его Величества; и тем самым материальная помощь могла бы оказываться также и страждущему человечеству. —

Я прилагаю к сему оттиск медали, присланной мне Его Величеством королем Франции в знак его удовлетворенности моей мессой. Медаль золотая и весит полфунта; [тут же] – итальянские стихи обо мне[597].

Остаюсь, Ваше Сиятельство, со всей надлежащей

привязанностью и почтением

Бетховен.

Господину князю Николаю Голицыну

в С.– Петербург через банкиров господ «Штиглиц и Ко»

Автограф на французском языке. Факсимиле: Mirska М. Neue Beethovenfunde // Die Musik. 1931/1932. № 24. S. 482. BG. № 1841. БП 4. № 1356.

Н. Б. Голицын – Бетховену

С.– Петербург, 16 июня 1824 года

Я получил, милостивый государь, Ваше письмо от 26 мая, которое причинило мне невыразимое огорчение, как это уже несколько раз случалось при чтении Ваших писем. Находясь под впечатлением от него, я отвечаю с первой же почтой. С истинным нетерпением ожидаю я обещанного вами квартета и прошу Вас, насколько возможно, ускорить его отсылку. Если бы Вы мне сами не предложили, я бы непременно попросил у Вас прислать мне Ваши последние произведения – Симфонию, увертюру и терцет[598]. Я еще не успел познакомиться с этими шедеврами и прошу Вас отдать их хорошо скопировать за мой счет; моя признательность будет безграничной, ведь я с нетерпением ожидаю всего, что исходит от Вас. Благодарю Вас за присланные стихи[599]; это подарок мне как Вашему искреннейшему другу. Недавно я узнал из газет, что король Франции наградил Вас медалью[600]. Если бы все монархи подражали французскому королю в воздаянии почестей Вашим заслугам! Однако предупреждаю Вас, что здешний двор мало интересуется музыкой; всеми овладело жалкое шарлатанство в духе Россини. Священный огонь прекрасной музыки поддерживается лишь немногими, а ведь Вы знаете, что право всегда на стороне большинства. Гениальные люди, подобные Вам, оказываются вознаграждены неизменно справедливым суждением потомков, но для гения, не имеющего средств к существованию, это грустное утешение. Согласно недавно изданному и опубликованному во всех газетах указу, все иностранные артисты, желающие посвятить свои произведения Е[го] В[еличеству], должны обращаться к министру иностранных дел графу Нессельроде. Если Вы намерены посвятить свою мессу Е[го] В[еличеству], я советую Вам просто написать гр[афу] Нессельроде: Ваше имя под письмом будет наилучшей рекомендацией, а граф имеет честь быть музыкантом. —

Если Вы отдадите мессу в печать, я постараюсь распространить столько экземпляров, сколько смогу. Только Вам следовало бы учесть, что произведение такого рода не сможет найти столь же легкий сбыт, как любое другое, более простое для исполнения и, так сказать, обыденное. – Ведь для исполнения мессы требуются оркестр, хор и солисты. Для тех же, кто не в состоянии собрать их всех вместе (а таких большинство), партитура должна казаться бесполезной. К несчастью, лишь немногие смогут приобрести экземпляр партитуры с целью ее изучения и размышления, чего эта месса заслуживает. – Скажу Вам, что такие произведения, как Сонаты и Квартеты, способны разойтись намного легче. Посему надеюсь, что Вы пришлете большее количество их экземпляров. – Мне бы очень хотелось, чтобы в ближашем письме Вы мне сообщили, каким произведением Вы в данный момент занимаетесь и чего нам можно ожидать от Вашего гения.

Весь будущий год я намерен провести в путешествиях. За границу я направлюсь через Вену, где надеюсь познакомиться с Вами поближе и провести таким образом прекраснейшие мгновения в жизни[601]. – Кн[язь] Радзивилл постоянно у меня бывает и мы не занимаемся ничем иным, как игрой Ваших квартетов, особенно пяти последних[602].

Соблаговолите принять мои уверения в искреннейшей дружбе и безграничной преданности.

Н. Голицын.

Если когда-либо у Вас возникнут хоть малейшие затруднения, незамедлительно обращайтесь ко мне, я буду счастлив оказаться Вам полезным.

Автограф на французском языке. BG. № 1845.

Н. Б. Голицын – Бетховену

[Петербург, 28 июля 1824 года]

В своем последнем письме к Вам, милостивый государь, я просил Вас соблаговолить отправить мне Вашу новую Увертюру и новую Симфонию[603]. – Повторяю Вам и одновременно с мольбою прошу прислать мне все это, а плату Вы можете взять с господ «Штиглиц и Ко» в любом угодном размере; я сочту это за честь. В газетах я прочел сообщения о блистательной академии, данной Вами в Вене[604]. Чего бы я не отдал, чтобы оказаться в Вене в тот момент! Меня возмущает неблагодарность этой столицы, и мне кажется, что дела Ваши пошли бы намного лучше, не будь Вы привязаны к одному месту. Именно теперь я убежден, что, если бы Вы вознамерились путешествовать по Европе, не имея при себе иных сокровищ, чем Ваши произведения, и иных рекомендаций, чем Ваши бессмертные шедевры, у Ваших ног был бы весь мир. Одно лишь присутствие Ваше в Париже и Лондоне заставило бы забыть все прочее, а академии, которые Вы бы там устроили, не шли бы ни в какое сравнение с венской. У вас везде есть страстные почитатели, и сколько еще тех, кто пока еще не слышал Ваших сочинений, должны стать таковыми, когда посетят данные Вами академии. Все, что я Вам говорю и чего желаю, продиктовано заботой о Ваших интересах и о вашей славе, равно как о славе науки. Гения чтят повсюду, и повсюду Вы найдете друзей и почитателей!.. Не корите меня за то, что я желаю Вам уехать из Вены; я хочу, чтобы весь мир оценил Вас и восхищался Вами, как я. – Говорят, Вы работаете над оперой Грильпарцера «Мелузина» и над кантатой Бернарда: о, если бы я смог познакомиться с этими шедеврами![605] – Что касается моих квартетов, то препоручаю мое нетерпение Вашему дружественному ко мне отношению.

Преданный Вам

К[нязь] Н. Голицын.

Господину Луи ван Бетховену в Вену, Австрия.

Автограф на французском языке. BG. № 1854.

[Бетховен – Н. Б. Голицыну]

[Конец августа или начало сентября 1824 года]

Письмо не сохранилось или пока не обнаружено; оно упоминается в письме Голицына Бетховену от 5 декабря 1824 года. Судя по разговорным тетрадям (BKh 6. S. 311, 314), Бетховен отправил Голицыну французский текст приглашения подписаться на печатное издание Торжественной мессы и сообщал о скорой присылке Квартета ор. 127, прося перевести гонорар за него в размере 50 дукатов.

Н. Б. Голицын – Бетховену

[Петербург, 5 декабря 1824 года]

Мой дорогой и почтенный господин Бетховен![606]

Я получил Ваше последнее письмо по возвращении из длительного путешествия в отдаленные местности страны, а по возвращении стал свидетелем наводнения, поглотившего весь Петербург[607]. Все это стало причиной задержки с моим ответом Вам, и я тем более огорчен, что мой ответ должен был принести Вам обещанные мною средства, которые я обязался перевести, но пока еще не смог по независящим от меня обстоятельствам. – Я передал австрийскому министру, г-ну графу Лебцельтерну, сумму в 50 дукатов для вручения Вам, и надеюсь, что Вы ее получите[608]. – Мне поистине огорчительно, что Ваше здоровье настолько пошатнулось, но страдание – неизменный жребий человеческого существования, и кажется, что гении, подобные Вам, должны внушать почтение природе, дабы она уважала тех, кто, вроде Вас, выделяется из всего прочего человечества. – Не могу описать словами, с каким нетерпением я ожидаю прибытия первого из квартетов. Я хотел бы попросить у Вас также копию Вашей последней симфонии и увертюры, которые я с большим удовольствием Вам оплачу. У меня есть замысел устроить еще раз исполнение Вашей прекрасной мессы в пользу пострадавших от наводнения в С.-Петербурге, и мне бы хотелось, чтобы одновременно были исполнены также симфония и увертюра[609]. Все, о чем я Вас прошу, – не забывать про меня.

Вы спрашиваете, наберется ли в Петербурге значительное количество подписчиков на Вашу мессу. Мне думается, что можно набрать человек четырнадцать, особенно если к партитуре будет приложен и клавираусцуг.

Примите выражение моей искреннейшей привязанности.

К[нязь] Николай Голицын.

Я так и не получил тех двух сочинений для клавесина, которые Вы мне послали в прошлом году[610].

Господину Луи ван Бетховену в Вену, Австрия.

[Бетховен – Н. Б. Голицыну]

[Вена, 18 декабря 1824 года]

Письмо утрачено или пока не обнаружено; его пересказ публиковался Л. Нолем (Neue Briefe Beethovens. Stuttgart, 1867. S. 272). Согласно Нолю, Бетховен сообщал Голицыну, что вскоре отошлет первый из обещанных ему квартетов (ор. 127).

BG. № 1913a.

[Н. Б. Голицын – Бетховену]

[Петербург, 5 января 1825 года]

Письмо утрачено или пока не обнаружено; его пересказ публиковался Л. Нолем (Neue Briefe Beethovens. Stuttgart, 1867. S. 272). Источник Ноля – «рукопись Фишгофа в Берлинской библиотеке с выдержками примерно из 20 писем, которые сразу после смерти Бетховена были сделаны опекуном племянника Карла Хочеваром, дабы истребовать у князя 125 дукатов, которые он оставался должен» (Nohl L. Mosaik. Leipzig, 1882. S. 288). Хочевар пронумеровал письма Голицына, расположив их в хронологическом порядке; комментируемое письмо получило № 17.

Согласно этим источникам, Голицын сообщал в комментируемом письме, что перевел 50 дукатов в качестве гонорара за Квартет ор. 127 на адрес венского банка «Хеникштейн и Ко» и просил переслать квартет «через государственную канцелярию или по почте на адрес “Штиглица и Ко” в Петербурге». Он также «подчеркивал, что не намерен чинить Бетховену никаких препятствий, если он захочет опубликовать квартеты».

BG. № 1920а.

[Бетховен – Н. Б. Голицыну]

[Вена, около 20 марта 1825 года]

Письмо не сохранилось; оно, вероятно, сопровождало отосланную Бетховеном Голицыну копию голосов Квартета ор. 127. Дата «около 20 марта» вытекает из сопоставления с 85-й разговорной тетрадью за вторую половину марта 1825 года, где содержится запись племянника Карла: «Сейчас я иду с пакетом к Хеникштейну. – Они все же должны позаботиться, чтобы он был отослан» (BKh 7. S. 180). Эта запись датируется примерно 18 марта. Возможно, посылка была отправлена все же чуть позже по почте (см.: Ibid. S. 188), но пакет с вложенным в него письмом был приготовлен заранее.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 29 апреля 1825 года

Чрезвычайно признателен Вам, почтенный господин Бетховен, за Вашу драгоценную посылку – только что полученный мною Ваш прекрасный квартет[611]. Я уже много раз исполнял его и узнал в нем гениального мастера; когда исполнение станет более совершенным, его очарование возрастет еще больше. – Я получил также два Ваших письма, из которых я заключил, что два других квартета почти закончены[612]. Сообщите мне, к какому времени Вам угодно, чтобы я перевел деньги. Поскольку я намерен провести несколько месяцев в деревне, могу я Вас попросить, чтобы еще до отъезда, который состоится через два месяца, Вы доставили мне отраду обладать еще одним или двумя квартетами. – Прошу Вас сообщить мне, сколько недостает из 50 дукатов, отосланных Вам мною; естественно, оплатить сумму сбора – моя обязанность[613]. Умоляю Вас также послать мне Вашу симфонию, которой я мечтаю обладать[614]. Я напишу господам Хеникштейн, чтобы они избавили Вас от уплаты сбора. На днях мы исполним Ваш новый квартет вместе с Бернгардом Ромбергом, который вот уже месяц как находится здесь[615]. Не оттягивайте, прошу Вас, публикацию столь прекрасного шедевра, он ни мгновения не должен оставаться утаенным.

Да позволит Вам здоровье вплотную заняться завершением других квартетов, которых я с нетерпением жду. – Пишите мне всегда на тот же адрес. – Примите уверения в моей искренней дружбе.

Преданный Вам

К[нязь] Николай Голицын.

Этой же почтой я отправляю письмо к господам Хеникштейн.

Господину Луи ван Бетховену в Вену, Австрия, через господ «Хеникштейн и Ко».

Автограф на французском языке. BG. № 1962.

[Бетховен – Н. Б. Голицыну]

[Вена, 4 июня 1825 года]

Письмо не сохранилось. О его дате и содержании можно судить по ответному письму Голицына от 21 июня 1825 года: Бетховен сообщал, что тяжелое заболевание помешало ему быстро завершить работу над Квартетом ор. 132.

BG. № 1982.

[Н. Б. Голицын – Бетховену]

[Петербург, около 13 июня 1825 года]

Письмо не сохранилось. О его содержании можно судить по письмам Голицына к Бетховену от 21 июня 1825 года и Бетховена к Голицыну от 6 июля 1825 года: речь шла о спорном месте во второй части Квартета ор. 127 (партия альта, такт 50).

BG. № 1993.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 21 июня 1825 года

Это письмо Вам, милостивый государь, доставит господин Таль, сын одного из крупных петербургских торговцев, который живет в настоящее время в Вене и который очень хотел получить от меня письмо к Вам, чтобы иметь возможность познакомиться с Вами[616]. Я рад был бы оказаться на его месте, ведь я мечтаю о чести [bonheur] свести с Вами личное знакомство. Соблаговолите принять его как одного из моих соотечественников. – Ваше последнее письмо от 4 июня я получил, когда мы исполняли Ваш новый квартет. Исполнение можно назвать совершенным, ведь партию первой скрипки играл г-н Липиньский[617]. Ваше письмо прибыло как нельзя более кстати, но его содержание всех нас огорчило. Я надеюсь, что к этому времени вместе с возвращением прекрасного времени года Ваша болезнь прошла. С нетерпением ожидаю Вашего ответа на мое письмо, написанное восемь дней тому назад по поводу спора между столичными музыкантами.

Я незамедлительно переведу причитающиеся Вам 460 флоринов серебром, радуясь, что могу каким-то образом способствовать улучшению Ваших обстоятельств.

Преданный Вам

Н. Голицын.

Я подписался у Шоттов на мессу, симфонию и увертюру[618], но Вы пошлите мне копии этих последних пьес, если Вы ими располагаете и они Вам сейчас не нужны; в противном случае буду дожидаться публикации этих произведений.

Автограф на французском языке. BG. № 1997.

Бетховен – Н. Б. Голицыну[619]

[Баден, после 6 июля 1825 года]

Ваша светлость!

В этом споре Цойнер совершенно прав – у альта в этом пассаже ре-бемоль, то есть:

Пример 10

Мотивы для такого написания могут быть усмотрены в теме, но сверх того, в мелодии, что всегда заслуживает предпочтения. Помимо прочего, этот пассаж основан на 6/4,

Пример 11

невзирая на соль-бемоль у первой скрипки,

Пример 12

что является не более чем нахшлагом или антиципацией, которую сделал бы любой хороший певец, ибо искусство основывается на природе, равно как и природа на искусстве. Если бы я, однако, написал так,

Пример 13

то ход мелодии был бы нарушен, а почему? Потому, что вместо находящегося на этом месте квартсекстаккорда,

Пример 14

у которого основным тоном является

Пример 15

тут оказался бы секстаккорд

Пример 16

имеющий своим основным аккордом фа-минорный аккорд,

Пример 17

который оказался бы чуждым и противоречащим всему ходу гармонии и мелодии. Короче, Цойнер совершенно прав, и я рад, что столь одаренный художник сразу же понял мои намерения.

Новый квартет в a-moll уже закончен; я постараюсь переправить его В[ашей] С[ветлости] как можно скорее[620]. В моем следующем письме я напишу обо всем подробнее, и надеюсь, что это рассеет мрачные тучи, которые, как мне кажется, В[аша] С[ветлость] уже готовы собрать над моей головой. Поверьте, моя высшая цель состоит в том, чтобы мое искусство находило доступ к благороднейшим и образованнейшим людям. Однако, к несчастью, земные заботы слишком уж грубо совлекают нас с надземных высот искусства. Но разве не причиной тому – именно те, с кем мы связаны? Даже не помышляя и не будучи в состоянии, собственно, копить сокровища, мы все-таки ответственны за то, чтобы они благословляли память о нас. Ведь мы – не ирокезы какие-нибудь, которые, как известно, заботу о благе ближних своих попросту перекладывают на Бога и на волю грядущего.

В заключение я должен еще добавить, что, как я слышал, возникают какие-то трудности с рублями и дукатами, и т. д. Поэтому я прошу В[ашу] С[ветлость] никоим образом не утруждать себя этим; я буду вполне удовлетворен, даже если все останется так, как было до сих пор, и тем более, если Вы мне позволяете издать эти квартеты сразу же. Руководствуясь этим, я уже воспользовался разрешением В[ашей] С[ветлости] в отношении первого квартета и предоставил его издателю. Не сочтите за обиду то, что я причислил к счету 4 дуката. Поскольку я очень добросовестен, я вынужден соответственно этому признаться, что мне причитается еще два флорина. Как я говорил уже, я полностью удовлетворен гонораром за квартеты. Занимая столь высокое положение, Вы вынуждены постоянно тратиться, так что не откажите мне в удовольствии положиться в остальном на Ваше великодушие. Я передам Хеникштейну две увертюры, одну из которых я взял на себя смелость посвятить В[ашей] С[ветлости], и я буду сердечно рад, если Вы сочтете это посвящение достойным Вас. Да благословит небо Вас и Ваше семейство. Меня же прошу причислить к самым благодарным своим знакомым, и таковым, В[аша] С[ветлость], я пребуду до конца дней. – и т. д… —

Третий квартет тоже почти закончен.

BG. № 2003. БП 4. № 1459.

Письмо сохранилось только в виде наброска. Оригинал написан по-немецки с вкраплениями отдельных французских фраз и слов. Другие наброски к тексту комментируемого письма приведены З. Бранденбургом в примечаниях (BG 6. S. 98). В эскизной книге «Де Рода», хранящейся в Бонне в ДБ, на листах 23 и 24 имеются, в частности, следующие фрагменты: «В природе все так же, как в искусстве, – мелодия и гармония суть двуединство. В учебниках по генерал-басу может указываться, какое бесконечное разнообразие предлагает гармония, но учебник генерал-баса подобен кассиру, который не может распоряжаться миллиардами, как министр финансов. Как только чувство открывает нам путь, долой все правила. Мы отнюдь не совершим грех, отдавая отчет только чувству и не обращая внимания на принципы гармонии. Однако зачастую требуется также большая рассудительность, особенно в вокальном искусстве… В истинном искусстве всегда запечатлена природа, как и в ней, в свою очередь, искусство». В 90-й разговорной тетради, относящейся к этому же периоду, Бетховен записал по-французски: «Нет правила, которое нельзя было бы нарушить ради более прекрасного» (BKh 7. S. 315). В партитурном эскизе Квартета ор. 130 (Вена, ВОЛМ) Бетховен вновь записал шутливое сравнение возможностей генерал-басиста с возможностями министра финансов. Возможно, у этого афоризма был журнальный первоисточник.

В письме Бетховен делает гармонический анализ фрагмента из Квартета ор. 127: часть 2, раздел Andante con moto, вторая половина приводимого ниже такта.

Пример 18

Бетховен – Н. Б. Голицыну

[Вена, сентябрь 1825 года]

Ваша Светлость!

Имею честь послать Вам второй квартет и уведомить о том, что третий будет мною закончен в ближайшее время[621].

Не сердитесь, Ваша Светлость, если я попрошу Вас об указании г-ну Хеникштейну относительно выплаты мне гонорара. Просьба моя вызвана тем, что я был сейчас введен в большие издержки.

Меня очень порадовало, что первый квартет удостоился Вашего одобрения; надеюсь, что и второй Вам также понравится.

Луи ван Бетховен.

Оригинал на французском языке выполнен рукой племянника Бетховена Карла; письмо подписано Бетховеном. BG. № 2062. БП. № 1502а.

В прежних изданиях писем Бетховена (включая БП 1. № 137) данное письмо датировалось 1806 годом, а в качестве адресата назывался А. К. Разумовский, которому Бетховен посвятил свои квартеты ор. 59. Верная дата и адресат установлены З. Бранденбургом на основании текстологического анализа автографа.

Н. Б. Голицын – Бетховену

Петербург, 14 января 1826 года

Дорогой и почтенный господин ван Бетховен.

Я всецело виноват в том, что до сих пор не известил Вас о получении увертюр, которые Вы соблаговолили мне прислать[622]. Я дожидался присылки квартета, чтобы принести Вам всю мою благодарность сразу. Кроме того, я был сильно болен и затем был вынужден совершить поездку вглубь России. Все эти обстоятельства и случившиеся здесь перемены[623] мешали мне ответить Вам вплоть до нынешнего момента. В лейпцигской музыкальной газете я прочел, что Ваш новый квартет в A-moll был исполнен в Вене[624]. Мне не терпится познакомиться с этим новым шедевром, который я прошу прислать мне не откладывая по почте, так же, как и предыдущий[625]. Я переведу г-ну Штиглицу сумму в 75 дукатов, которую Вы получите через г-на Фриса: 50 за квартет и 25 за увертюру, которая великолепна и за посвящение которой я приношу Вам большую благодарность[626]. Лейпцигская газета в лестных выражениях говорит о Вашем новом квартете, что заставляет меня ожидать знакомства с ним с еще большим нетерпением; будьте добры прислать мне его поскорее, поскольку я собираюсь уехать в Москву на коронацию[627]. Оттуда я пошлю Вам свой адрес.

Желаю Вам доброго и счастливого года.

Ваш преданный друг

Князь Николай Голицын.

Оригинал неизвестен. Текст на французском языке: TDR V. S. 567. BG. № 2106.

Н. Б. Голицын – Бетховену

[Козлов,] 10 (22) ноября 1826 года

Мой дорогой и почтенный господин ван Бетховен!

Вы, несомненно, сочтете меня крайне непоследовательным и легкомысленным, поскольку я столь долго не отвечал Вам, особенно ввиду того, что я получил от Вас два новых шедевра Вашего бессмертного и неистощимого гения[628]. Но злополучные обстоятельства, в которых я оказался, вызванные отчасти огромными потерями, в которых повинны многочисленные банкротства, а отчасти иными причинами, вдаваться в объяснение Вам которых я не в состоянии, вынудили меня прервать мои обычные занятия.

Все это время я находился в деревне в глубине России, а через несколько дней я отправляюсь на войну в Персию. До этого я непременно отошлю господам Штиглицам сумму в 125 дукатов для выплаты Вам. Мне не остается ничего другого, кроме как выразить Вам свою благодарность за Ваши шедевры и извиниться за то, что я так долго не подавал никаких признаков жизни. Прошу Вас, продолжайте сообщать мне, что у Вас нового; меня это очень интересует; пишите мне всегда по тому же адресу и извещайте меня, прошу, о том, что нового Вы сочинили.

Примите знаки почтения и восхищения от одного из Ваших самых страстных почитателей.

К[ня]зь Николай Голицын.

Господину Луи ван Бетховену в Вену, Австрия.

Автограф на французском языке: Вена, Венское бетховенское общество. BG. № 2230.

На внешней стороне имеется помета, сделанная предположительно рукой Стефана фон Брейнинга, друга и душеприказчика Бетховена: «10 января 1827 по этому поводу был сделан запрос в фирму Штиглиц и Компания и высказана просьба о переводе 125 дукатов золотом или о сообщении иных сведений» (BG. № 2230).

Бетховен – фирме «Штиглиц и Ко» в Санкт-Петербург

Вена, 21 марта 1827 года

Я имел честь обратиться к Вам письменно 10 января 1827 года с просьбой о пересылке мне суммы в 125 дукатов, которую, согласно данному им уверению, Его Светлость князь Н[иколай] Г[олицын] должен был перевести Вам на мой счет[629]. Однако я до сих пор не имею Вашего уведомления о получении такого документа. Поскольку причиной этого могла быть его утеря, я подробно привожу его содержание и добавляю, сверх того, еще и выдержку из письма, в котором князь Г[олицын] сообщал мне о своем желании перевести упомянутую сумму до его отъезда в Персию[630]. Моя просьба сводится к тому, чтобы, если сумма действительно поступила к Вам, перевести ее сюда на мой счет к господам Арнштейну и Эскелесу, дабы уладить, таким образом, это дело и предоставить в мое распоряжение сумму, в которой я очень нуждаюсь, особенно ввиду моей уже столь долго длящейся болезни[631].

Заранее выражая Вам свою благодарность за Вашу любезность, имею честь и т. д.

Людвиг ван Бетховен.

BG. № 2073. БП 4. № 1569.

Комментируемое письмо, автограф которого неизвестен, было, по-видимому, продиктовано и подписано Бетховеном, поскольку 21 марта 1827 года он уже явно не мог писать сам (23 марта он впал в агонию, а 26 марта скончался). Во всех собраниях текст публикуется по TDR V. S. 570f; до 1858 года черновик письма находился во владении племянника Карла.

Список литературы

А

Аберт Г. В. А. Моцарт / пер. с нем. и коммент. К. К. Саквы. Ч. 2. Кн. 1. М.: Музыка, 1983.

Алексеев М. П. Русские встречи и связи Бетховена // Русская книга о Бетховене. М., 1927.

Альшванг А. А. Людвиг ван Бетховен. Очерк жизни и творчества. Издание 5-е. М.: Музыка, 1977.

Андреева Е. М. Музей «антиков» Императорской Академии художеств. История собрания и его роль в развитии художественного образования в России во второй половине XVIII – первой половине XIX веков: дис. канд. искусствовед. В 2 т. СПб., 2004.

Антипов В. Произведения Мусоргского по автографам и другим первоисточникам: аннотированный указатель. Список произведений Мусоргского (в хронологической последовательности) // Наследие М. П. Мусоргского: сб. материалов: К выпуску Полного академического собрания сочинений М. П. Мусоргского в 32 т.  / под ред. Е. Левашева. М., 1989.

Архив князя Воронцова. Кн. XIV. М., 1879.

Афанасьев Н. Я. Воспоминания // Исторический вестник. 1890. № 41.

Б

Баснин В.Н. О посольстве в Китай графа Головкина / сообщ. В. Н. Баснин. М., 1875.

Бачинская Н. М. Народные песни в творчестве русских композиторов. М., 1962.

Бетховен Л. ван. Московская тетрадь эскизов за 1825 / факсимиле, иссл., расшифровка и коммент. Е. Вязковой. М., 1995.

Бетховен Л. ван. Письма. В 4 т. 2-е изд., доп. М.: Музыка, 2011–2016.

Т. 1: 1787–1811 / сост., вступ. ст. и коммент. Н. Л. Фишмана; пер. Л. С. Товалёвой и Н. Л. Фишмана; доп. к составу т., коммент. и послесловие к вступ. ст. Л. В. Кириллиной. 2011.

Т. 2: 1812–1816 / сост., вступ. ст. и коммент. Н. Л. Фишмана; пер. Л. С. Товалёвой и Н. Л. Фишмана; доп. к составу т., коммент. и послесловие к вступ. ст. Л. В. Кириллиной. 2013.

Т. 3: 1817–1822 / сост., вступ. ст. и коммент. Н. Л. Фишмана и Л. В. Кириллиной; пер. Л. С. Товалёвой, Н. Л. Фишмана и Л. В. Кириллиной. 2013.

Т. 4: 1823–1827 / сост., пер. и коммент. Н. Л. Фишмана и Л. В. Кириллиной; вступ. ст. Л. В. Кириллиной. 2016.

Брежнева И. В. Людвиг ван Бетховен. Рукописные и ранние печатные источники в хранилищах Москвы и Санкт-Петербурга: каталог. М., 2008.

Булгаков А. Я. Братья Булгаковы. Т. 1: Письма 1802–1820. М.: Захаров, 2010.

В

Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. В 5 т. СПб.: А. Брикнер, 1880–1894.

Т. 1. 1880.

Т. 2. 1880.

Т. 3: Светлейший князь Андрей Кириллович. Ч. 1. 1882.

Т. 4: Светлейший князь Андрей Кириллович. Ч. 2. 1887.

Т. 5: Приложения к биографии князя А. К. Разумовскаго. 1894.

Вегелер Ф. Г. Вспоминая Бетховена. Биографические заметки Франца Вегелера и Фердинанда Риса / пер. с нем., вступ. ст. и коммент. Л. В. Кириллиной. М.: Классика XXI, 2007.

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1: 1801–1815. Т. 2. М., 1961.

Г

Гинзбург Л. С. История виолончельного искусства. Кн. 2. М., 1957.

Гинзбург Л. С. Людвиг ван Бетховен и Н. Б. Голицын // Бетховен: сб. статей / сост. Н. Л. Фишман. Вып. 2. М., 1972.

Глинка М. И. Записки / подг. А. И. Розанов. М., 1988.

Глинка М. И. Литературные произведения и переписка. Т. 2 (Б). М., 1977.

Голицын И. И. Князья Голицыны: 600 лет служения Москве и Отечеству: библиогр. указатель ЦУНБ им. Н. А. Некрасова / авт. – сост. Е. Н. Бычкова, ред. – библиогр. И. И. Доронина; консульт. и авт. вступ. сл. И. И. Голицын. М.: ЦУНБ им. Н. А. Некрасова, 2010.

Голицын Н.Б. О возможном соединении Российской церкви с Западною без изменения обрядов православного богослужения. Berlin; Paris; London [Лейпциг], 1858.

Голицын Н. Б. Офицерские записки, или Воспоминания о походах 1812, 1813 и 1814 годов князя Н. Б. Голицына. М., 1838.

Голицын Н. Б. Русский заграничный сборник. Замечания на римские письма Андрея Николаевича Муравьева. Berlin; Paris; London, 1859.

Голицын Н. Н. Материалы для полной родословной росписи князей Голицыных. Киев, 1880.

Голицын Ф. Н. Записки // Pусский архив. 1874. Кн. 1. Вып. 5.

Головина В. Н. Мемуары // История жизни благородной женщины. М., 1996. (Россия в мемуарах).

Горяйнов Ю. С. Воин, музыкант, просветитель: жизнеописание князя Н. Б. Голицына. Белгород, 1999.

Горяйнов Ю. С. Князь Николай Борисович Голицын. Белгород, 1991.

Горяйнов Ю. С. Людвиг ван Бетховен и князь Николай Голицын. Белгород, 1993.

Григорович Н. Н. Библиография литературы о Бетховене на русском языке / сост. и ред. Н. Л. Фишман // Бетховен: сб. статей. Вып. 2. М.: Музыка, 1972. С. 310–369.

Грот Я. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879.

Губкина Н. В. Немецкий музыкальный театр в Петербурге в первой трети XIX века. СПб., 2003.

Д

Дмитриева Е. Александр I, Мария Павловна, Елизавета Алексеевна: Переписка из трех углов. 1808–1826. Дневник Марии Павловны 1805–1808 годов. М.: НЛО, 2017.

Додолев М. А. Итальянская опера в России. О несостоявшейся поездке в Петербург Джоаккино Россини и труппы Доменико Барбайя // Музыкальная правда. 1997. № 23. 30 июня.

Додолев М. А. Неизвестный автограф Бетховена в российском архиве // Музыкальная правда. 1997. № 13. 8 апреля. URL: http://www.newlookmedia.ru/?p=4318.

Е

Егоров А. А. Маршалы Наполеона. Ростов-на-Дону, 1998.

Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны. 1792–1826 / сост., пер. с фр. и коммент. Д. В. Соловьева и С. Н. Искюля. М., 2013.

З

Земцовский И. И. По следам веснянки из фортепианного концерта Чайковского. Морфология народной песни. Исследование. Л.: Музыка, 1987.

Земцовский И. И. Причитания // Музыкальная энциклопедия. Т. 4. М., 1978. С. 440–441.

И

Ибнеева Г.В., Лебедева А. И. Местные власти германских земель и субъекты колонизационной политики российской империи за рубежом: опыт взаимодействия // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. 2019. № 46 (2). С. 297–304.

Иванов В. М. Записки, веденные во время путешествия императрицы Елизаветы Алексеевны по Германии в 1813–1815. Ч. 1, 2. СПб., 1833.

Ивченко (Івченко) Л. В. Реконструкція нотної колекції графа О. К. Розумовського за каталогами XVIII сторіччя. Вип. 1: Нотне зібрання Розумовських з фондів Національної бібліотеки України ім. В. І. Вернадського (XVIII – початок XIX сторіччя). Київ: НБУВ, 2004.

Ивченко (Івченко) Л. В. Український музичний архів [Электронный ресурс]. 1999. С. 102–121. URL: http://scholar.google.com/scholar?cluster=2914674889593192000&hl=en&oi=scholarr.

Из истории советской бетховенианы / сост., ред., предисл. и коммент. Н. Л. Фишмана. М.: Советский композитор, 1972.

Исмаил-Заде Д. И. Княжна Туркестанова. Фрейлина высочайшего двора. СПб., 2012.

К

Каратыгин П. А. Александр Сергеевич Грибоедов. (Из моих записок) // Русская старина. 1872. Т. 5. № 3.

Кириллина Л. В. Андрей Кириллович Разумовский как покровитель искусств. По материалам его писем 1790-х годов из Архива Внешней Политики Российской империи // Научный вестник Московской консерватории. 2021. № 1 (44). С. 139–165.

Кириллина Л. В. Антон Рейха и император Александр I: отвергнутое музыкальное приношение // Научный вестник Московской консерватории. 2020. № 1 (40). С. 8–33.

Кириллина Л. В. Бетховен в моцартовском кругу // Музыкальное искусство в процессах культурного обмена: сб. статей и материалов в честь Аркадия Иосифовича Климовицкого. СПб.: РИИИ, 2015. С. 126–149.

Кириллина Л. В. Бетховен и Император Александр I: новые документы к истории «Торжественной мессы» в России // Научный вестник Московской консерватории. 2020. № 3 (42). С. 116–141.

Кириллина Л. В. Бетховен, орфика и граф Разумовский // Старинная музыка. 2020. № 3 (89). С. 14–19.

Кириллина Л. В. Бетховен. Жизнь и творчество. В 2 т. М., 2009.

Кириллина Л. В. Бетховен. 2-е изд. М., 2019. (Жизнь замечательных людей).

Кириллина Л.В. К истории переписки Л. ван Бетховена и Н. Б. Голицына. Переписка Л. ван Бетховена и Н. Б. Голицына // Русские музыкальные архивы за рубежом. Зарубежные музыкальные архивы в России. Материалы международных конференций. Вып. 2. М.: Московская консерватория, 2002.

Кириллина Л. В. Классический стиль в музыке XVIII–XIX вв. Ч. 3: Топика и стилистика. М., 2007.

Кириллина Л. В. Новые штрихи к биографии Бетховена // Старинная музыка. 2019. № 2. С. 1–10.

Кириллина Л. В. Сарти, Еврипид и Третий Рим // Научный вестник Московской государственной консерватории. 2012. № 1. С. 12–41.

Климовицкий А. И. Венские связи Бетховена с русскими аристократами на рубеже XVIII–XIX веков // Вестник РГХА. 2020. Т. 21. № 4–2. С. 334–341.

Климовицкий А. И. Дирижерские пометы Чайковского в партитуре Девятой симфонии Бетховена // Чайковский: Новые документы и материалы: сб. статей. Петербургский музыкальный архив. Вып. 4. СПб., 2003. С. 170–190.

Климовицкий А. И. Игорь Стравинский. Инструментовки: «Песнь о Блохе» М. Мусоргского, «Песнь о блохе» Л. Бетховена / науч. ред. К. И. Южак, пер. с англ. под редакцией Стюарта Кэмпбелла. СПб.: Музыкальная школа, 2003.

Климовицкий А. И. Людвиг ван Бетховен и бетховениана Н. А. Римского-Корсакова // Римский-Корсаков: сб. ст. НИОР. Петербургский музыкальный архив. Вып. 7. СПб.: Композитор, 2008. С. 218–245.

Климовицкий А. И. Н. Финдейзен: Страницы отечественной бетховенианы // Искусствознание и гуманитарные науки современной России: параллели и взаимодействия: сб. ст. по материалам Международной науч. конф. 9–12 апр. 2012 г. М., 2012. С. 277–301.

Климовицкий А. И. Петербургская тетрадь эскизов Бетховена (несколько слов к публикации) // Opera musicologica. 2018. № 4 (38). С. 7–17.

Климовицкий А. И. Петербургские штрихи к русскому портрету Бетховена // Петербургская консерватория в мировом музыкальном процессе: 1862–2002. Материалы международной сессии, посвященной 140-летию Консерватории 17–19 сент. 2002 г. СПб., 2002. С. 111–114.

Климовицкий А. И. Шостакович и Бетховен (некоторые культурно-исторические параллели) // Традиции музыкальной науки: сб. статей. Л., 1989. С. 177–205.

Кудрявцева Е. П. Российский дипломат Г. А. Строганов (1770–1857) // Новая и новейшая история. 1993. № 4. С. 153–165.

Купцов И. В. Род Строгановых. Челябинск, 2005.

Куракин А.Б. 1807 год. Письма с дороги от князя А. Б. Куракина к государыне императрице Марии Федоровне // Русский архив. Год шестой. 1868. Вып. 1.

Куракин А. Б. Письма из Вены от князя А. Б. Куракина к государыне императрице Марии Феодоровне. 1807 год // Русский архив. Год седьмой. 1869. Вып. 3.

Кюстин де А. Николаевская Россия. М., 1990

Л

Л. ван Бетховен: pro et contra: антология / сост., вступ. ст., коммент. Г. В. Ковалевского. СПб.: РХГА, 2020.

Лапин В. А. Рукописная версия «Собрания» Львова – Прача (еще раз к истории легендарного сборника). Санкт-Петербург, начало XIX столетия [Электронный ресурс] / отв. ред. Г. В. Копытова // Из фондов Кабинета рукописей Российского института истории искусств. Вып. 2. СПб., 2003. URL: http://folk.spbu.ru/Reader/lapin2.php?rubr=Reader-articles – _edn13.

Лаппо-Данилевский К.Ю. Н. А. Львов. Биобиблиографический словарь XVIII–XIX вв. В 5 т. Т 3: Русские фольклористы. СПб., 2018. С. 292–299.

Лаппо-Данилевский К. Ю. Об итальянском дневнике Н. А. Львова // Nikolaj A. L’vov. Italienisches Tagebuch. Итальянский дневник. Herausgegeben und kommentiert von Konstantin Ju. Lappo-Danilevskij. Koln; Weimar; Wien: Bohlau Verlag, 1998. С. 3–41.

Лебедева-Емелина А. «Немецкая обедня» Бортнянского: загадочное сочинение // Музыкальная академия. 2006. № 1. С. 180–189.

Ленц В. Ф. Приключения лифляндца в Петербурге // Русский архив. 1878. Кн. 2. Ч. 6. С. 254–268.

Ливанова Т. Н. Музыкальная библиография русской периодической печати XIX века. М., 1960.

Ливанова Т. Н. Русская музыкальная культура XVIII века в ее связях с литературой, театром и бытом. Исследования и материалы. Т. 1–3. М., 1953.

Львов Н. А. Избранные сочинения / предисл. Д. С. Лихачева, вступ. ст., сост., подготовка текста и коммент. К. Ю. Лаппо-Данилевского. СПб.: Пушкинский Дом, РХГИ, Акрополь; Кёльн; Веймар; Вена: Бёлау-Ферлаг, 1994.

Львов Н. А. Собрание народных русских песен с их голосами / на муз. положил И. Прач. СПб., 1790.

Львов Н. А. Собрание народных русских песен с их голосами, положенных на музыку Иваном Прачем, вновь изданное с прибавлением к оных второй части. СПб., 1806.

Лямина Е.Э., Эдельман О. В. Дневник императрицы Елизаветы Алексеевны // Александр I. «Сфинкс, не разгаданный до гроба…»: каталог выставки. СПб., 2005. С. 116–131.

М

Месяцеслов с росписью чиновных особ или общий штат Российской империи на лето <…> от Рождества Христова. СПб.: Имп. Академия наук, 1805–1829.

Михайловский-Данилевский А. И. Записки 1814 и 1815 годов А. Михайловского-Данилевского, бывшего Флигель-адъютанта Государя Императора Александра Павловича. 4-е изд. СПб., 1841.

Моисеев Г.А. «Вы уже никак меня не разуверите, что я не имею страсти к музыке»: о детских музыкальных переживаниях и впечатлениях в царской семье // Константиновские чтения – 2017: Жизнь, отданная служению России. К 190-летию со дня рождения великого князя Константина Николаевича. Сборник материалов науч. конф. 25 октября 2017 г. СПб., 2017. С. 61–72.

Мохова Н. А. Коллекция Струве из собрания Минералогического музея им. А. Е. Ферсмана. М.: ЭКОСТ, 2005.

Моцарт Вольфганг Амадей. Полное собрание писем / пер. на рус. И. С. Алексеевой, А. В. Бояркиной, С. А. Кокошкиной, В. М. Кислова. М., 2006.

Н

Намазова А. С. Брабантская революция 1787–1790 гг. в Австрийских Нидерландах // Новая и новейшая история. 2001. № 6.

Николай Михайлович, великий князь. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга Императора Александра I. Т. 1–3. СПб., 1908–1909.

Ноль Л. Бетховен. Его жизнь и творения. Т. 1–2 / пер. В. Кронеберг. М.: Юность, 1892.

О

Огаркова Н. А. Императрица Елизавета Алексеевна и ее нотная библиотека // Нотные издания в музыкальной жизни России: сб. науч. тр. Рос. нац. б-ка. Вып. 1. СПб.: Изд-во РНБ, 1999.

Огаркова Н. А. Музыкальный мир императрицы Елизаветы Алексеевны. Альбомные этюды Александровской эпохи. СПб., 2021.

Огаркова Н. А. Церемонии, празднества, музыка русского двора. XVIII – начало XIX века. СПб., 2004.

П

Петров А. С. Полонез по-русски, или Заграница. М., 2006.

Петровская И. Ф. Музыкальный Петербург 1801–1917. Энциклопедический словарь-исследование. Т. 11, кн. 2: М – Я. СПб.: Композитор, 2010.

Письма Бетховена 1787–1811 / сост., вступ. ст. и коммент. Н. Л. Фишмана, пер. Л. С. Товалёвой и Н. Л. Фишмана. М., 1970.

Половцов А. А. Русский биографический словарь. В 17 т. Т. 7. СПб., 1896–1917.

Привалихина С. В. Русская императрица Елизавета Алексеевна в немецких источниках и исторических исследованиях // Вестник Томского государственного университета. Томск, 2010. № 334. С. 68–70.

Протасов А. Я. Дневные записки А. Я. Протасова о воспитании великого князя Александра Павловича // Древняя и новая Россия. XVII. 1880.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Т. 10: Письма. Л.: Наука. Ленингр. отделение, 1979.

Р

Разумовская М. А. Разумовские при царском дворе. Главы из российской истории 1740–1815 гг. // Razumovsky M. Die Rasumovskys. Eine Familie am Zarenhof. СПб.: Петербург XXI век, 2004.

Раку М. Г. Музыкальная классика в мифотворчестве советской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2014. (Научная библиотека).

Роллан Р. Музыкально-историческое наследие. В 8 вып. Вып. 8: Бетховен. Великие творческие эпохи: Девятая симфония. Последние квартеты. Finita comoedia / пер. с фр. М. П. Рожицыной и Б. С. Урицкой; науч. ред. и авт. предисл. Л. В. Кириллина. М.; СПб., 2019.

Российские нотные издания конца XVIII – 1-й половины XIX в. / сост. И. Ф. Безуглова, ред. Ю. Н. Кружнов. СПб., 1999. С. 85–101.

Русская книга о Бетховене / под ред. проф. К. А. Кузнецова. М.: Музыкальный сектор, 1927.

Русский архив. СПб., 1878. № 9.

С

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 16. СПб., 1875.

Сербин П. Г. Иоганн Генрих Фациус. Жизнь и творчество. Рукопись.

Серов А. Н. Статьи о музыке. В 7 вып. Вып. 1 / сост. и коммент. Вл. Протопопова. М.: Музыка, 1984–1990.

Сорокер Я. Л. Скрипичные сонаты Бетховена. Их стиль и исполнение. М., 1963.

Т

Тарасюк Л. Шпага Н. Б. Голицына // Сообщения Государственного Эрмитажа. Вып. 28. Л., 1967. С. 6–9.

Теппер де Фергюсон Л. В. Моя история / сост., вступ. ст., пер. с фр. О. А. Байрд. СПб., 2013.

Титов Н. А. Рассказы Николая Алексеевича Титова. Т. 1 // Русская старина, 1870. 3-е изд. СПб., 1875.

Ф

Фишман Н. Л. Этюды и очерки по бетховениане. М., 1982

Х

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания. СПб.: Тип. т-ва Обществ. польза, 1898.

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской (Рожденной княжны Голицыной) // Русская старина. 1897: т. 89, № 3; т. 90, № 4–5; т. 91, № 9. 1898: т. 93, № 3; т. 94, № 4–6; т. 95, № 7.

Ц

Цуккерман В.А. «Камаринская» Глинки и ее традиции в русской музыке. М., 1957.

Ч

Чарторижский А. Воспоминания и письма / предисл. А. Кизеветтера, И. Захарова. М.: Захаров, 2010.

Черейский Л.А. К портрету Н. Б. Голицына // Временник Пушкинской комиссии, 1978. АН СССР. Отд. лит. и языка. Пушкин. комис. Л.: Наука, 1981. С. 112–114.

Чичерюкин В. Г. Семья Мейнгард // Московский журнал. 1993. № 2. С. 57–58.

Чудинов А.В. «Русский якобинец» Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. 2001. № 4. С. 42–70.

Чулков М. Д. Сочинения Михаила Дмитриевича Чулкова – 1770. Т. 1. СПб., 1913.

Ш

Шишкина К. Г. Почетный член Императорской академии наук Г. А. Струве: минералог, коллекционер и дипломат // Миллеровские чтения – 2018: Преемственность и традиции в сохранении и изучении документального академического наследия: Мат. II Международ. науч. конф. 24–26 мая 2018 г., Санкт-Петербург / сост. и отв. ред. И. В. Тункина. СПб., 2018. С. 550–554.

Шлёцер А. Л. Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлёцера, им самим описанная. Пребывание и служба в России от 1761 до 1765 года; известия о тогдашней русской литературе / пер. с нем. с примеч. и прил. В. Кеневича. СПб., 1802.

Щ

Щербакова Т. Михаил и Матвей Виельгорские. М.: Музыка, 1990.

Э

Эррио Э. Жизнь Бетховена / пер. Г. Эдельмана, ред. и вступ. ст. И. Бэлзы. М., 1968.

Ю

Юденич Н.Н. О славянских элементах в творчестве Бетховена // Советская музыка. 1974. № 4.

Я

Яковлев А. И. Служители милосердия: Татьяна Борисовна Потемкина // Филаретовский альманах. М., 2015. № 11. С. 190–217.

А

Allgemeine musikalische Zeitung. Leipzig, 1798–1827.

Allgemeines Schriftsteller und Gelehrtenlexikon der Provinzen Livland, Esthland und Kurland. Bd. 3 / hrsg. von Johann Friedrich von Recke, Karl Eduard Napiersky. Mitau: Steffenhagen und Sohn, 1831.

Anderson E. The Letters of Beethoven / collected, transl. and ed. with an Introduction, Appendixes, not. and Ind. by Emily Anderson. Vol. I–III. London: Macmillan e C°; New York: St. Martin’s press, 1961.

Annalen der österreichischen Literatur. Bd. 2. Wien, 1804.

Aus Carls von Nostitz, weiland Adjutanten des Prinzen Louis Ferdinand von Preußen, und später russischen General-Lieutenants, Leben und Briefwechsel. Dresden; Leipzig, 1848.

B

Baierische National-Zeitung. München, 1807–1827.

Baird O. British engravers – brothers Johann Gottlieb (1748–1814) and George Sigmund (1750–1819) Facius and their brother Septimus: new materials. URL: https://www.academia.edu/38338390/British_engravers_brothers_Johann_Gottlieb_1748-_1814_and_George_Sigmund_1750–1819_Facius_and_their_brother_Septimus_new_materials.

Balthazar S.L., Budden J. Paer, Ferdinando // The New Grove Dictionary of Music and Musicians; ed. by Stanley Sadie. Vol. 14. London: MacMillan, 2001. P. 882–885.

Bertuch C. Carl Bertuchs Tagebuch vom Wiener Congress / hrsg. von Hermann Freiherr von Egloffstein. Berlin, 1910.

Beyer-Thoma H. Bayern, Franken, Schwaben und Rußland im 18. Jahrhundert // Bayern und Osteuropa: aus der Geschichte der Beziehungen Bayerns, Frankens und Schwabens mit Russland, der Ukraine und Weissrussland. Wiesbaden, 2000. P. 179–220.

Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. Bd. 13. Wien, 1865.

Bodsch I. Beethovens Bonner Jugendfreunde // Beethoven. Die Bonner Jahre / hrsg. Norbert Schloßmacher. Wien; Köln; Weimar, 2020. S. 277–300.

Braubach M. Die Stammbücher Beethovens und der Babette Koch. 2-te Aufl. / hrsg. von M. Braubach. Bonn: Beethoven-Haus, 1995.

C

Castelli I. F. Aus dem Leben eines Wiener Phäaken, 1781–1862. 2-te Aufl. Stuttgart, 1912.

D

DeNora T. Beethoven, the Viennese Canon and the Sociology of Identity, 1792–1803 // Beethoven Forum. Vol. II. University of Nebraska Press, 1993. P. 29–54.

E

Erzherzog Johann. Aus dem Tagebuche Erzherzog Johanns von Oesterreich. 1810–1815. Innsbruck, 1891.

F

Feierlichkeiten bey der Rueckkehr Sr. Maj. des Kaisers von Oesterreich nach Wien im Jahre 1814 dann bey dem Empfange und waerend der Anwesenheit der fremden Souveraine in Wien in den Jahren 1814 und 1815. Wien, 1816.

Ferraguto M. Beethoven 1806. Oxford University Press, 2019.

Ferraguto M. Beethoven à la moujik: Russianness and Learned Style in the «Razumovsky» String Quartets // Journal of American Musicological Society 67. Spring, 2014. № 1. P. 77–123.

Ferraguto M. Diplomats as Musical Agents in the Age of Haydn [Электронный ресурс] // Haydn: Online Journal of the Haydn Society of North America 5.2. Fall, 2015. URL: http://haydnjournal.org.

Ferraguto M. Representing Russia: Luxury and Diplomacy at the Razumovsky Palace in Vienna, 1803–1815 // Music & Letters. № 3. 2016. Vol. 97. P. 383–408.

Ferraguto M. The Other «Razumovsky» Quartets: Franz Weiss’s Opus 8 and the Formation of Vienna’s Kennerpublikum // Докл. на Международ. науч. конф. «Бетховен и Россия». Московская консерватория, 26 апреля 2021.

Foitíkova J., Volek T. Die Beethoveniana der Lobkowitz-Musiksammlung und ihre Kopisten // Beethoven und Böhmen / hrsg. von S. Brandenburg und M. Gutiérrez-Denhoff. Bonn, 1988. S. 219–258.

G

Galitzin N. B. Hymne a la Musique. Paris, [1862].

Galitzine N. B. Essais poetiques par le prinсe N. B. Galitzine. Moscou, 1839; S.-Petersburg, 1849.

Gentz F. von. Tagebücher. Hrsg. C. A. Varnhagen von Ense. Leipzig, 1861

Goethe J. W. Tagebücher // Goethes Werke. Weimarer Ausgabe, 1887–1919. 3-te Abteilung. Bd. 4.

Goldschmidt H. Beethoven Studien 2: Um die Unsterbliche Geliebte. Eine Bestandaufnahme. Leipzig: Deutscher Verlag fuer Musik, 1977.

Grünsteudel G., Ecker-Offenhäußer U. Kiesow [Электронный ресурс] // Stadtkexikon Augsburg. URL: https://www.wissner.com/stadtlexikon-augsburg/artikel/stadtlexikon/kiesow/4387.

Gülke P. Zur Neuausgabe der Sinfonie Nr. 5 von Ludwig van Beethoven. Werk und Edition. Leipzig, 1978.

H

Hatwagner G. Die Lust an der Illusion – über den Reiz der «Scheinkunstsammlung» des Grafen Deym, der sich Müller nannte. Diplomarbeit. Universität Wien, 2008. URL: http://docplayer.org/74147552-Diplomarbeit-titel-der-diplomarbeit-verfasserin-gabriele-hatwagnerangestrebter-akademischer-grad-magistra-der-philosophie-mag-phil.html.

Hesperus oder Belehrung und Unterhaltung für die Bewohner des österreichischen Staats von Christian Carl Andre. 1814.

Huber F. X. Soliman der Zweite, oder Die drei Sultanninen. Nach dem Französischen des Hrn. Favart bearbeitet von Franz Xaver Huber. In Musik gesetzt von Franz Xaver Süssmayr. Wien, 1803.

J

Johnson D., Tyson A., Winter R. The Beethoven Sketchbooks: History, Reconstruction, Inventory. Berkeley: University of California Press, 1985.

K

Kerman J. The Beethoven Quartets. Oxford University Press, 1978.

Kerst F. Die Erinnerungen an Beethoven. Bd. 1, 2. Stuttgart, 1913.

Kinderman W. Beethoven. Oxford University Press, 1995.

Kinderman W. The String Quartets of Beethoven. Urbana: University of Illinois Press, 2006.

Kinsky G., Halm H. Das Werk Beethovens: Thematisch-bibliographisches Verzeichnis seiner sämtlichen vollendeten Kompositionen. München: G. Henle, 1955. 2-te Ausg.: 1983.

Klingspor C. A. Baltisches Wappenbuch. Stockholm, 1882.

Kopitz K. M. Beethoven und die Zarenfamilie. Bekanntes und Unbekanntes zur Akademie vom 29. November 1814 sowie zur Polonaise op. 89 // Bonner Beethoven-Studien. Bd. 5. 2006. S. 143–149.

Kreutz W. Die Illuminaten des Rheinisch-Pfälzischen Raums und anderen ausserbazerischen Territorien. Eine «wiederentdeckte» Quelle zur Ausbreitung des radikal aufklärerischen Geheimordens in den Jahren 1781 und 1782 / hrsg. vom Deutschen Historischen Institut Paris // Francia. Forschungen zur westeuropäischen Geschichte. Bd. 18/2. 1991. S. 115–149.

Küster K. Beethoven. Stuttgart, 1994.

L

Ladenburger M. Marginalien zu Beethoven und Russland. Neue Überlegungen zu Beethovens Einstieg in die Salons der Wiener musikliebenden Aristokratie und mögliche frühe Kontakte mit Russland [Электронный ресурс]. 2021. URL: https://drive.google.com/file/d/1SDeyfkTRXlqfbD5j-oxI4X2fE6l8xY03/view.

Lebensbeschreibungen berühmter und merkwürdigen Personen unserer Zeit. Bd. 5 / hrsg. von C. Nikolai, Ch. Niemeier, J. F. Krüger u. a. m. In fünf Bänden. Quedlinburg; Leipzig, 1823.

Lenz W. Beethoven. Eine Kunststudie. Kassel. Hamburg, 1855–1860.

Lettres et papiers du chancelier Comte de Nesselrode. 1760–1850. Extraits de ses archives. Publiés et annotés avec une introduction par A. de Nesselrode. T. VI: 1819–1827. Paris: A. Lahore, 1908.

Link D. Vienna’s Private Theatrical and Musical Life, 1783–92, as Reported by Count Karl Zinzendorf // Journal of the Royal Musical Association. 1997. Jg. 122. S. 205–257.

Ludwig van Beethovens Konversationshefte. Bd. 1–11. Leipzig: VEB Deutscher Verlag für Musik, 1969–2001.

Ludwig van Beethoven. Thematisch-bibliographisches Werkverzeichnis / hrsg. von K. Dorfmüller, N. Gertsch, J. Ronge, Bearb. von G. Haberkamp. Bonn: Beethoven-Haus, 2014.

M

MacArdle D. W. New Beethoven Letters. University of Oklahoma Press, 1957.

Macek J. Franz Maximilian Lobkowitz. Musikfreund und Kunstmäzen // Beethoven und Böhmen / hrsg. von S. Brandenburg und M. Gurierrez-Dehnhoff. Bonn, 1988. S. 147–202.

Mahaim I. Naissance et renaissance des derniers quatuors de Beethoven. II vols. Paris, 1964.

Mathew N. Political Beethoven. Cambridge University Press, 2013.

May J. Beethoven and Prince Karl Lichnovsky // Beethoven Forum. Vol. III. University of Nebraska Press, 1994. P. 29–52.

Memoires de la Comtesse Edling (ne’e Stourdza). Moscou, 1888.

N

Newerkla S. M. Die irischen Reichsgrafen von Browne-Camus in russischen und österreichischen Diensten. Vom Vertrag von Limerick (1691) bis zum Tod ihres Hausfreunds Ludwig van Beethoven (1827) // Fleishman L., Newerkla S.M., Wachtel M. (eds.) Скрещения судеб. Literarische und kulturelle Beziehungen zwischen Russland und dem Westen. A Festschrift for Fedor B. Poljakov (Stanford Slavic Studies, Volume 49). Berlin, 2019.

Nohl L. Ludwig van Beethoven‘s Leben. 3 Bände. Leipzig, 1864–1877. Bd. 1: 1864; Bd. 2: 1867; Bd. 3, Abt. 1, 2: 1874, 1877.

Nottebohm G. Zweite. Leipzig, 1887.

November N. Beethoven’s Theatrical Quartets. Op. 59, 74 and 95. Cambridge University Press, 2013.

O

Oginski M. Mémoires de Michel Oginski sur la Pologne et les Polonais, depuis 1788 jusqu’à la fin de 1815. T. 1, 2. Paris, 1826.

Oulibicheff A. Beethoven, ses critiques et ses glossateur. Leipzig; Paris, 1857.

P

Pasetzky G. Die Trikolore in Wien: General Bernadotte und der Wiener Fahnentumult vom April 1798. Bd. 25/2 // Francia Forschungen zur westeuropäischen Geschichte. 1998 (1999). P. 163–174.

Pichler A. Neuestes Sittengemählde von Wien. Erster Theil. Wien, 1801.

Pipitz F. E. Der Jakobiner in Wien: oesterreichische Memoiren aus dem letzten Dezennium des achtzehnten Jahrhunderts. 2-te Aufl. Zürich und Winterthur, 1843.

Pöhlmann E. Denkmäler altgriechischer Musik. Nürnberg, 1970.

R

Razumovsky C. Katalog der Familien-Bibliothek und Familien-Kunst und Denkwürdigkeitensammlung des Camillo Graf Razumovsky. Wien, 1907.

Razumovsky M. Die Rasumovskys: eine Familie am Zarenhof. Köln, 1998.

Reinalter H. Die Jakobiner von Wien // Die Zeit. 08.12.2005. № 50. URL: https://www.zeit.de/2005/50/A_Jakobiner_i__Wien.

Rice J. A. Empress Marie Therese and Music at the Viennese Court. 1792–1807. Cambridge, 2003.

Robbins Landon Ch. H. Haydn. Chronicle and Works. Vol. 3. London, 1976.

S

Schindler A. Schindler’s Biographie von Ludwig van Beethoven / hrsg. von E. Klemm. Leipzig: Ph. Reclam, 1973.

Schirlbauer A. Vor 3 oder 4 Tagen begegnete mir Beethoven… Beethoven, Keglevich, Zmeskall, «Adelaide» und Pressburg 1796 in unbekannten Briefen von Johann Daniel Ribini [Электронный ресурс]. Wien, 2019. URL: https://www.anna-schirlbauer.com/publikationen/.

Schmidt Fr. A., Voigt B. Fr. Neuer Nekrolog der Deutschen. Bd. 1. Siebenter Jahrgang, 1829; Ilmenau, 1831.

Schmidt-Görg J. Vorwort // Beethoven. Dreizehn unbekannte Briefe an Josephine Gräfin Deym geb. v. Brunswick. 3-te Aufl. Bonn, 1986.

Schönewolf K. Beethoven in der Zeitenwende. Bd. 1, 2. Halle (Saale): Mitteldeutscher Verlag, 1953.

Schreiber C. Etwas über Volkslieder // AMZ. 1804. № 43. 25 Juli. S. 713–718.

Schriften zur Beethoven-Forschung. Bd. 26 / ed. by Bernhard R. Appel, Joanna Cobb Biermann, William Kinderman and Julia Ronge. Bonn: Verlag Beethoven-Haus, 2016. S. 119–138.

Schubart Chr. F. D. Ideen zu einer Ästhetik der Tonkunst / hrsg. von J. Mainka. Leipzig, 1993.

Smend F. Kritischer Bericht // J. S. Bach. Neue Ausgabe sämtlicher Werke. Serie II, Bd. I. Leipzig, 1956.

Solomon M. Beethoven. New York, 1977.

Solomon M. Beethoven, Freemasonry, and the Tagebuch of 1812–1818 // Beethoven Forum. University of Nebrasca Press, 2000. P. 101–146.

Sonneck O. Beethoven Letters in America. New York, 1927.

Springer B. Rede bey dem Grabe der verewigten Frau Staatsräthin Sophia Dorothea von Struve gebohrnen Reimers, den 24. May 1795 gehalten von Benedict Friedrich Springer, Ev. Pr. Regensburg Johann Georg Zeidler. [1795].

Stackelberg O. M. Genealogisches Handbuch des estländischen Ritterschaften. Bd. 3. Görlitz, 1930.

Stargardt J. A. Autographen aus allen Gebieten. 5 und 6 // Musik. Berlin, 2012. № 5, 6. Juni.

Stargardt J. A. Autographen aus allen Gebieten // Musik: katalog. Berlin, 2013. № 5. April – Mai.

Steblin R. Beethoven in Unpublished Viennese Court Documents from 1814 // Beethoven und der Wiener Kongress (1814/15). Bericht über die vierte New Beethoven Research Conference, Bonn, 10. bis 12. September 2015. Beethoven-Haus Bonn, 2016.

Struve A. Hauptzüge aus dem Leben unsers unvergeßlichen Vaters des weyland Rußisch-Kaiserlichen wirklichen Staatsraths, Residenten und Wolodimir-Ordens Ritters Herrn Anton Sebastian von Struve. München, 1802.

T

Tagebücher von Friedrich von Gentz. Mit einem Vor und Nachwort von K. A. Varnhagen von Ense. Leipzig, 1861.

Thayer A. W. Ludwig van Beethoven’s Leben. Bearbeitet von H. Deiters, neu bearbeitet und ergänzt von H. Riemann. Bd. 1–5. Leipzig, 1901–1908.

Thayer A. W. Ludwig van Beethovens Leben / hrsg. von H. Deiters. Mit Ergänzungen von H. Riemann. Bd. I–V. Leipzig: Breitkopf & Härtel, 1901–1911.

Thayer’s Life of Beethoven. Vol. I, II / rev. and ed. by E. Forbes. Princeton, 1967.

Thürheim L. Mein Leben. Erinnerungen aus Österreichs grosser Welt. 1788–1819. Bd. 1, 2 / hrsg. von R. van Rhyn. München: Georg Müller, 1913.

Thürheim L. Mein Leben. Erinnerungen aus Österreichs grosser Welt. 1819–1852. Bd. 3, 4 / hrsg. von R. van Rhyn. München: Georg Müller, 1914.

Tyson A. The Razumovsky Quartets: Some Aspects of the Sources // Beethoven Studies 3. Cambridge a. o., 1982.

V

Varnhagen von Ense K. A. Denkwürdigkeiten des eignen Lebens. 2-te Aufl. 3-te Teil. Leipzig, 1843.

W

Wappenbuch des gesammten Adels des Königreichs Baiern: aus der Adelsmatrikel gezogen. 6. Nürnberg: Verl. des Wappen-, Kunst- und Komm. Bureau, 1823.

Wegweiser zu den Wohnungen des S. T. Herren Comitial Gesandten, Gesandshafts-Sekretäre und Kanzlisten bez der hohen Reichsversammlung in Regensburg. Regensburg, 1804.

Weigl K. Emanuel Alois Förster // Sammelbände der Internationalen Musikgesellschaft. 1905. January. 6. Jahrg. H. 2. S. 274–314.

Weissenbach A. Meine Reise zum Kongress. Wahrheit und Dichtung. Wien, 1816.

Weissenthurn J. Franul von. Schauspiele. Bd. 6. Wien, 1809.

Wetzstein M. Familie Beethoven im kurfürstlichen Bonn. Neuauflage nach den Aufzeichnungen des Bonner Backermeisters Gottfried Fischer / übertragen, kommentiert, illustriert und hrsg. von Margot Wetzstein. Bonn, 2006.

Wiener Theater-Zeitung. 1811. 21 September.

Wiener Zeitschrift für Kunst, Literatur, Theater und Mode. Wien, 1818. 15 December.

Wistinghausen H. von. Freimaurer und Aufklärung im Russischen Reich: Die Revaler Logen 1773–1820. Mit einem biographischen Lexikon. Köln; Weimar: Böhlau Verlag, 2016.

Z

Ziegler A. Addressenbuch von Tonkünstlern, Dilettanten, Hof Kammer Theater und Kirchen Musiker <…> in Wien. Wien, 1823.

Примечания

1

См. перечень статей А. И. Климовицкого на эти темы в библиографическом списке в конце книги.

2

Раку М. Г. Музыкальная классика в мифотворчестве советской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 298–348. (Серия «Научная библиотека»).

3

Л. ван Бетховен: pro et contra: антология / сост., вступ. статья, комментарии Г. В. Ковалевского. СПб.: РХГА, 2020.

4

Бетховен Л. ван. Письма. В 4 т. Т. 4. М., 2016. № 1659. С. 687–688.

5

Аберт Г. В. А. Моцарт. Ч. 2. Кн. 1. М., 1983. С. 91.

6

Подлинник не сохранился, текст известен в пересказе очевидца, в присутствии которого письмо было написано и отправлено. См.: Бетховен Л. ван. Письма. В 4 т. Т. 1. М., 2011. № 135 и комментарии к нему. С. 277–278.

7

Wetzstein, 2006. S. 126–131. Здесь и далее ссылки на источники, приводимые в Списке литературы в конце книги, даются в сокращении.

8

Точно упрямый осленок (лат.). Цит.: Гораций. Сатиры. I, IX.

9

Вегелер, 2007. С. 41.

10

Цит. по: TDR I. S. 100.

11

Wetzstein, 2006. S. 54, 129.

12

Данные о семье Фациус сообщены П. Г. Сербиным автору в частной переписке.

13

Цит. по: Baird, 2018. P. 3.

14

Год смерти Симолина в большинстве старых источников указан по старому стилю как 1799-й. По новому стилю, он скончался в Вене 9 января 1800 года (WZ. 1800. 25 Januar. S. 286). Разница между григорианским и юлианским календарями в то время составляла 11 дней.

15

Подробнее см.: Ибнеева, Лебедева, 2019. С. 297–304.

16

Там же. С. 300.

17

Сербин П. Г. Иоганн Генрих Фациус. Жизнь и творчество. Рукопись. Ссылка на документы АВПРИ: Ф. 55. Оп. 8. Д. 20. Письма И. Фациуса от 20 (31) марта и от 19 (30) июня 1783 года.

18

Даты жизни сыновей Фациуса и уточненные данные об их жизненном пути установлены Павлом Георгиевичем Сербиным и Ольгой Байрд. См.: Baird, 2018. P. 4–5.

19

Baird, 2018. P. 8–9.

20

Намазова, 2001. С. 152.

21

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 43. Л. 16–17 об.

22

БП 1. № 11. С. 107.

23

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д.  1248. Письма № 45 и 46. Л. 21 об. и 24.

24

БП 1. С. 106 (коммент. к № 10).

25

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д.  1248. Письмо № 51. Л. 35 об.

26

БП 1. № 12. С. 108–109.

27

См., в частности: Reinalter, 2005.

28

Фишман, 1982. С. 147.

29

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 835. Депеша от 3 (14) января 1795. Л. 1–2.

30

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1249. Письмо № 1. Л. 2.

31

Les hordes devastatrices des barbares (АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 52. Л. 38 об).

32

Ennemis feroces de la creation (АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 49. Л. 31 об).

33

Стихотворение La Republique en l’air приложено к письму от 7 (18) декабря 1794 года из Ашаффенбурга, полученному Остерманом 27 декабря (АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 76. Л. 94–96).

34

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 54. Л. 42 об.

35

Экземпляр воззвания был приложен к депеше Фациуса от 16 июля (6 августа) 1794 года, в которой критически анализировался этот текст (АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 51, приложение. Л. 37–37 об.).

36

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 52. Л. 39.

37

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 54. Л. 43 об.

38

Там же. Письмо № 55. Л. 46.

39

См. коммент. к БП 1. № 123. С. 263–264 (Бетховен просит княгиню Лихтенштейн оказать помощь «бедному Рису»).

40

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1248. Письмо № 27. Л. 37. Письмо № 25. Л. 59.

41

Согласно информации на сайте Генерального консульства РФ в Бонне (http://www.ruskonsulatbonn.de), Иоганн Кристофор Фациус «был российским консулом в Лейпциге (1798–1800 гг.), с 1800 по 1811 г. – консулом, а с 1811 по 1812 г. – генконсулом в Кенигсберге (Пруссия). После его смерти в 1812 году император Александр I подписал указ о назначении пожизненных пенсий его сестрам и младшему брату Фридриху – за заслуги отца и брата (в записке МИД России по этому вопросу отмечалось, что Фациус-старший прослужил в ведомстве 32 года, а сын – 31 год – “с отличием”)».

42

Braubach, 1995. S. 101.

43

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 1259. Л. 1–1 об.

44

Эти сведения были сообщены мне в личной переписке.

45

Григорович, 1972. С. 311–312.

46

Stargardt, 2012. № 589. S. 320. № 14а.

47

BG 1. № 58, 60, 131.

48

Электронный адрес сайта ДБ: https://beethoven.de.

49

БП 2. С. 690–693.

50

Кириллина Л. В. Новые штрихи к биографии Бетховена // Старинная музыка. 2019. № 2. С. 1–10.

51

Вероятно, подразумевается Лоренц фон Брейнинг, который изучал в Вене медицину в 1794–1797 годах. Его брат Стефан приехал в Вену в декабре 1795 года, то есть после написания письма к Струве. Бетховен считал их обоих своими ближайшими друзьями, как и Вегелера.

52

Schmidt, Voig, 1829–1831. Bd. 1. S. 124; Braubach, 1995. S. 142.

53

Springer, [1795]. S. 20.

54

Месяцеслов, 1796. С. 53.

55

Кристиан Струве был назначен в состав посольства 8 июня 1805 года и вернулся в Петербург 18 декабря 1806 года. (См.: Баснин, 1875. С. 6.) Через некоторое время после возвращения, 28 февраля 1807 года, К. Струве опубликовал статью в № 22 Sankt Petersburgische Zeitung, в которой рассказывалось о фактическом провале этой миссии. Сходная статья под названием «Географические эфемериды» появилась затем и в одной из берлинских газет, и подозрение в разглашении сведений о неудачном посольстве пали на Струве (Там же. С. 103).

56

Braubach, 1995. S. 23.

57

БП 1. № 2а, 5, 22 и др.

58

Дон Карлос, инфант Испанский. Драматическая поэма. В кн.: Шиллер  Ф. Избранные произведения. В 2 т. Т. 1. М., 1959. Акт 2, сцена 2.

59

BG 6. № 2100.

60

В частности, в монографии Майнарда Соломона неоднократно говорится о «ненависти» и «презрении» Бетховена к отцу и о том, что он безжалостно покинул его в 1792 году, зная, что отец неизлечимо болен (Solomon, 1977. P. 32, 43).

61

Kerst 1. S. 216. Фанни – старшая дочь Каетана Джаннатазио дель Рио, владельца частного пансиона в Вене, в котором обучался племянник Бетховена Карл. Навещая племянника, Бетховен часто бывал в их семье.

62

Этот раритет был подарен в 1893 году боннскому Дому Бетховена Иоганнесом Брамсом. В настоящее время партитура оцифрована и доступна онлайн на сайте музея (шифр BH 93).

63

Struve, 1802. S. 14–15.

64

Моцарт, 2006. № 462. С. 136.

65

Там же. № 1044. С. 421. В публикации сохранены особенности моцартовской орфографии и пунктуации.

66

Эти слова приведены в ее дневнике, то есть были записаны по свежим следам. Kerst I. S. 215.

67

БП 1. № 64. С. 185.

68

Там же. № 17. С. 115.

69

Там же. № 21. С. 122.

70

Теппер де Фергюсон, 2013. С. 318, 341.

71

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Дело 1248. Письмо № 75. Л. 90.

72

О Струве как об ученом см.: Мохова, 2005; Шишкина, 2018.

73

АВПРИ. Ф. 1. Разряд III. Оп. 13. 1809. Д. 1.

74

BKh 1. S. 205.

75

Эта идея была высказана Михаэлем Ладенбургером в докладе на научной конференции «Бетховен и Россия» 25 апреля 2021 года в Московской консерватории. Текст доклада: https://drive.google.com/file/d/1SDeyfkTRXlqfbD5j-oxI4X2fE6l8xY03/view. (Дата обращения: 10.10.2022.)

76

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1: 1801–1815. Т. 2. М., 1961. С. 704.

77

Wegweiser zu den Wohnungen, 1804. S. 32.

78

Klingspor, 1882. S. 54.

79

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 911. Л. 3.

80

Stackelberg, 1930. Bd. 3. S. 304.

81

Месяцеслов, 1779. Ч. 1. С. 77.

82

Характеристика Клюпфеля содержится в депеше от 31 июля (11 августа) 1796 года, отправленной графу А. А. Безбородко (то есть еще при Екатерине II), а затем еще раз отосланной в виде копии, приложенной к письму от 11 (27) февраля 1797 года к князю А. Б. Куракину (в начале правления Павла I). АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 866. Л. 1–6 об.

83

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 895. Депеши Разумовского к Кочубею от 24 мая (5 июня) 1799 года (Л. 17: «…его ум, усердие и нравственность всегда были безупречными») и к Ростопчину от 20 (31) июля, 26 сентября (8 октября) и 10 (21) октября 1799 года (Л. 55 об. – 56, 92 об., 100 об.).

84

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 881. Л. 1, 3, 5, 7.

85

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 929. Депеши поверенного в делах в Вене Клюпфеля Ф. В. Ростопчину из Вены, Пассау и Регенсбурга. Письмо № 27. Л. 69.

86

Роспись кавалеров российских императорских и царских. СПб., 1806. С. 351.

87

Месяцеслов, 1805. Ч. 1. С. 113; Месяцеслов, 1806. Ч. 1. С. 156; Месяцеслов, 1807. Ч. 1. С. 170.

88

Его приезды 14 июня и 21 ноября зафиксированы в Wiener Zeitung: WZ. 1808. 21.06 и 29.11.

89

В адрес-календарях он числится среди «находящихся в ведомстве коллегии до определения в должности». См.: Месяцеслов, 1810. С. 139; Месяцеслов, 1811. С. 157.

90

Ср.: Месяцеслов, 1812. Ч. 1. С. 95; Месяцеслов, 1822. Ч. 1. С. 271.

91

Nohl, 1867. Bd. 2. S. 18–19.

92

Grunsteudel, Ecker-Offenhäußer, 2011.

93

АВПРИ. Ф. 61. Оп. 1. Д. 3. Агентство в Аугсбурге было учреждено в июле 1783 года (Л. 1), патент Екатерины II на имя Кизова утвержден 30 сентября 1783 года (Л. 11–14 об.).

94

АВПРИ. Ф. 61. Оп. 1. Д. 3. Л. 4.

95

Wistinghausen, 2016. S. 274.

96

Beyer-Thoma, 2000. S. 198.

97

Месяцеслов, 1795. С. 46; Месяцеслов, 1796. С. 55.

98

АВПРИ. Ф. 61. Оп. 1. Д. 3. Л. 14.

99

Моцарт, 2006. С. 74.

100

Nohl, 1867. Bd. 2. S. 19–20.

101

БП 1. № 18. С. 117–118.

102

Nohl, 1867. Bd. 2. S. 20.

103

БП 1. № 28. С. 128.

104

О семье Бернхард см.: https://de.wikipedia.org/wiki/Bernhardt_(Familie). (Дата обращения: 01.06.2021.)

105

Подробнее см.: Кудрявцева, 1993. С. 153–165.

106

Путешествовал он вместе со своим троюродным братом, графом Павлом Александровичем Строгановым, и его воспитателем, французом Жильбертом Роммом. Ромм оказался пламенным республиканцем и с энтузиазмом принял участие в революции, а Павел Строганов, взявший псевдоним «гражданин Очер», в августе 1789 года вступил в якобинский клуб. Это вызвало гнев императрицы Екатерины II, приказавшей Павлу Строганову вернуться в Россию (см.: Чудинов А. В. «Русский якобинец» Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. 2001. № 4. С. 64).

107

Теппер де Фергюсон, 2013. С. 341.

108

Чарторижский, 2010. С. 84. Польская фамилия Czartoryski транскрибировалась на русском языке по-разному, и даже в настоящее время встречаются разночтения (включая варианты «Чарторыский» и «Чарторыжский»). На страницах этой книги ради унификации она будет приводиться в варианте «Чарторыйский», принятом в большинстве современных словарей.

109

Чарторижский, 2010. С. 150.

110

Там же.

111

В 1793 году Мария Анна развелась с мужем, принцем Людвигом Вюртембергским, по политическим мотивам: принц, будучи прусским генерал-лейтенантом и братом великой княгини Марии Фёдоровны, жены наследника русского престола, при разделе Польши встал на сторону России и Пруссии. Поляки, в том числе семья Чарторыйских, восприняли это как предательство.

112

DeNora, 1993. Vol. 2. P. 50–51.

113

Oginski, 1826. T. 2. P. 78.

114

Теппер де Фергюсон, 2013. С. 309–311.

115

Серов, 1986. Вып. 2-б. С. 288–289.

116

Там же. С. 334.

117

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 835. Л. 56.

118

Мелдер Г. Бетховен и Латвия // Из истории советской бетховенианы. М., 1972. С. 271–274.

119

Newerkla, 2019. S. 43–68.

120

Lebensbeschreibungen, 1823. S. 490–491.

121

Мелдер Г. Указ. соч. С. 272.

122

Newerkla, 2019. S. 58–59.

123

Ibid. S. 60.

124

Ibid. S. 61–62.

125

Из письма П. А. Левашева к графу А. Р. Воронцову от 10 февраля 1786 года из Риги. Цит. по: Архив князя Воронцова, 1879. Кн. XIV. С. 443–444.

126

См.: Вегелер, 2007. С. 118–119.

127

WZ. 1797. 15 April. S. 1136.

128

Оригинал на французском языке: Monsieur, L’auteur vivement pénétré de votre munificence aussi délicate que libérale, se réjouit de pouvoir le dire au monde, en Vous dédiant cette oeuvre. Si les productions de l’art, que Vous honorez de Votre protection en Connaisseur, dépendaient moins de l’inspiration du génie que de la bonne volonté de faire de son mieux, l’auteur aurait la satisfaction tant désirée, de présenter au prémier Mécène de sa Muse la meilleure de ses oeuvres. См.: KHV. S. 22.

129

БП 1. № 64. С. 185.

130

Там же. № 52. С. 165.

131

Цуккерман В. А. «Камаринская» Глинки и ее традиции в русской музыке. М., 1957.

132

KHV. S. 521.

133

Премьеру пришлось отложить из-за занятости придворных певцов в исполнении опер Глюка, в том числе венской премьеры «Ифигении в Тавриде». Но великокняжеская чета смогла познакомиться с «Похищением из сераля» в 1782 году на обратном пути в Петербург.

134

Huber, 1803. S. 15.

135

БП 1. № 50. С. 159–160.

136

В 1798 году Бетховен написал дуэт для альта и виолончели WoO 32, шутливо названный им в автографе Duett mit zwei obligaten Augengläsern («Дуэт с двумя обязательными окулярами») – это был намек на близорукость первых исполнителей, самого Бетховена и Цмескаля.

137

БП 1. № 43. С. 140. Бетховен назвал Гофмейстера «собратом», поскольку тот сам был композитором. Обращение «собрат» или «любезный брат» использовалось в то время в переписке между монархами, так что этот смысл тут тоже присутствует.

138

БП 1. № 63. С. 182.

139

Кириллина, 2009. Т. 1. С. 217.

140

Аргументация и другие варианты датировки приведены в БП 1. № 87а. С. 218–219.

141

БП 1. № 132. С. 273.

142

WZ. 1805. 5 Juni. S. 2590.

143

WZ. 1805. 20 Juli. S. 3374.

144

АВПРИ. Ф. 132. Оп. 724. 1805–1807. Д. 21. Л. 75–75 об.

145

Newerkla, 2019. S. 67.

146

Vaterländische Blätter. 1812. 30 September. S. 476.

147

BKh 4. S. 261.

148

Из письма к Вегелеру от 16 ноября 1801 года. БП 1. № 54. С. 170.

149

М. А. Разумовская – внучка графа Камилло Разумовского фон Витгенштейна, тщательно хранившего коллекцию материальных предметов, книг и документов по истории своей семьи (каталог был издан в 1907 году: Razumovsky C. Katalog der Familien-Bibliothek und Familien-Kunst und Denkwürdigkeitensammlung des Camillo Graf Razumovsky. Wien, 1907). После Второй мировой войны уцелела только венская часть коллекции (Разумовская, 2004). Книга Разумовской вышла первым изданием на немецком языке: Razumovsky М. Die Rasumovskys: eine Familie am Zarenhof. Köln, 1998.

150

Ивченко, 2004. С. 45–57.

151

Ferraguto M. Beethoven 1806. Oxford University Press, 2019. Статьи Марка Феррагуто включены в библиографию настоящей книги, и на них далее будут делаться соответствующие ссылки.

152

В частности, письма и документы А. К. Разумовского имеются в АВПРИ (в разных фондах и в большом количестве), ГАРФ, РГАДА, РГИА, РГАЛИ.

153

В 1732 году Алексей потерял голос и стал бандуристом. Подробности карьеры Алексея Разумовского в придворной капелле и в «малом хоре» цесаревны см.: Ивченко, 2004. С. 18–19.

154

Посредником в переговорах являлся русский посланник в Дрездене граф Герман фон Кайзерлинг – как считается, именно он заказал И. С. Баху клавирные вариации, так называемые «Гольдберг-вариации», которые исполнял для него его личный музыкант Иоганн Готлиб Гольдберг.

155

В частности, сыном Алексея Разумовского был писатель Антоний Погорельский (Алексей Алексеевич Перовский); дочь Анна, в замужестве графиня Толстая, стала матерью выдающегося поэта и писателя Алексея Константиновича Толстого, а от брака ее сестры Ольги с Михаилом Николаевичем Жемчужниковым родились известные «братья Жемчужниковы» – художник (Лев) и три поэта (Алексей, Александр и Владимир). Революционерка Софья Перовская также принадлежала к потомкам Алексея Разумовского.

156

С 1797 года в этом здании находился Воспитательный дом, а ныне размещается Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена.

157

Шлёцер, ок. 1802. С. 109–110.

158

Там же. С. 111.

159

Разумовская, 2004. С. 117.

160

Там же. С. 118.

161

Разумовская, 2004. С. 115.

162

Разумовская, 2004. С. 133.

163

Там же. С. 126.

164

Чарторижский, 2010. С. 150.

165

Во время визита великого князя в Неаполь в 1782 году они были вынуждены встретиться, и Павел Петрович пытался вызвать Разумовского на дуэль. См.: Васильчиков, 1882. Т. 3. Ч. 1. С. 62.

166

«И он стал гораздо осторожнее» (фр.).

167

Письмо от 14 мая 1790 года: Васильчиков, 1882. Т. 3. Ч. 1. С. 115.

168

Моцарт, 2006. № 713, 35.

169

Разумовская, 2004. С. 154–155.

170

В частных письмах князя Адама Чарторыйского к князю Николаю Васильевичу Репнину упоминаются музыкальные концерты у П. А. Зубова: «Один раз мы ужинали у графа Платона, и мой брат исполнил с ним несколько квартетов» (9 (21) июня 1795); «Он приглашал нас иногда на свои ужины, где обыкновенно исполняется самая превосходная музыка» (сентябрь 1795). Цит. по: Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 16. СПб., 1875. С. 206, 295.

171

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 831. Л. 15, 15 об. Письмо на французском написано рукой секретаря, подпись Разумовского (от слов «смиреннейшим и покорнейшим») сделана собственноручно. Перевод автора.

172

Шесть квартетов Гайдна ор. 71 и ор. 74, сочиненных в 1793 году, были посвящены венгерскому меценату, жившему в Вене, графу Антону Георгу Аппоньи (1751–1817). Изданы они были в Лондоне в 1795–1796 годах.

173

Macek, 1988. S. 150, 184.

174

После периода охлаждения приятельские отношения между Бетховеном и Рибини восстановились. Возможно, этому мог способствовать барон Цмескаль – сослуживец Рибини. Весьма дружелюбные упоминания Рибини содержатся в письмах Бетховена к Цмескалю 1815 и 1817 годов (БП 2. № 592; БП 3. № 845).

175

Граф Карл Пальфи – гофканцлер придворной Венгерской канцелярии в 1786–1806 годах.

176

Schindler, 1973. S. 9.

177

Подробнее см.: Кириллина Л. В. Бетховен в моцартовском кругу // Музыкальное искусство в процессах культурного обмена: сб. статей и материалов в честь Аркадия Иосифовича Климовицкого. СПб.: РИИИ, 2015. С. 130–132.

178

Записанные гораздо позднее, а изданные лишь в 1836 и 1864 годах каденции Бетховена WoO 58 к первой части и финалу концерта Моцарта предназначались, вероятно, его ученикам Рису и эрцгерцогу Рудольфу. В 1795 году Бетховен, скорее всего, либо импровизировал, либо исполнял нечто сходное по стилю, но не тождественное каденциям WoO 58.

179

Разумовская, 2004. С. 155.

180

Подразумевался не кто-либо из немецких принцев Нассау, а французский вельможа Карл Генрих (Николай Отто) Нассау-Зигенский (1743–1808), который был тесно связан с двором Екатерины II и Потёмкина и в 1788–1794 годах находился на русской службе.

181

Известный художник-баталист Франческо Казанова (1727–1803), брат писателя и авантюриста Джакомо Казановы.

182

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 841. Л. 17–18 об. Автограф см. на с. 102.

183

Сведения сообщены в личной переписке А. В. Смирновым.

184

Фишман, 1982. С. 7–8.

185

WZ. 1795. 20 Mai. S. 1462.

186

WZ. 1795. 1 August. S. 2210.

187

Порфирьева А. Л. Сальери // Музыкальный Петербург: энциклопедический словарь / отв. ред. А. Л. Порфирьева. Т. 3: Р – Я. СПб., 1999. С. 68.

188

Самым подробным исследованием о графе Дейме как скульпторе и коллекционере является магистерская диссертация Габриэле Хатвагнер, доступная онлайн и содержащая множество иллюстраций и документов (Hatwagner G. Die Lust an der Illusion – über den Reiz der Scheinkunstsammlung des Grafen Deym, der sich Müller nannte. Diplomarbeit. Universität Wien, 2008).

189

Pichler A. Neuestes Sittengemählde von Wien. Erster Theil. Wien, 1801.

190

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 841. Л. 19–20 об.

191

В Неаполитанском королевстве правили король Фердинанд IV и его супруга Мария Каролина Австрийская.

192

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 841. Л. 19–20.

193

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 841. Л. 5. Письмо было написано Разумовским собственноручно, а не продиктовано секретарю.

194

WZ. 1796. 13 April.

195

В диссертации Е. М. Андреевой приводятся ссылки на документы из РГИА: Ф. 789. Оп. 1.4.1. Ед. хр. 1268. 1796–1799 гг. «О принятых по высочайшему повелению присланных из Вены статуях и бюстах, купленных кабинетом е. и. в. у скульптора Миллера» и т. д. (Андреева Е. М. Музей «антиков» Императорской Академии художеств. История собрания и его роль в развитии художественного образования в России во второй половине XVIII – первой половине XIX веков: дисс. канд. искусствовед. Т. 1. СПб., 2004. C. 45, 209). Поскольку в описях на русском языке Мюллер именовался Миллером, то и в диссертации его фамилия фигурирует в этом искаженном варианте (возможно, автору не было известно настоящее имя скульптора).

196

Андреева Е. М. Указ. соч. С. 132.

197

Там же. С. 226–239.

198

Hatwagner, 2008. S. 108.

199

О существовании между Бетховеном и Жозефиной сердечной близости догадался весной 1805 года князь Лихновский. Хотя Лихновский заверил композитора, что никому не говорил о своих предположениях, к сходным выводам могли прийти и другие общие знакомые (см.: БП 1. № 116. С. 254–255). По мнению некоторых исследователей (Зигмунда Кацнельсона, Мари Элизабет Телленбах, Гарри Гольдшмидта, Риты Стеблин), именно Жозефина Дейм могла быть загадочной Бессмертной возлюбленной, к которой обращено письмо Бетховена от 6–7 июля 1812 года. См. подробнее: Кириллина, 2019. С. 315–322.

200

Goldschmidt, 1977. S. 356–357.

201

AMZ. 1809. № 17. S. 270.

202

Kreutz, 1991. Bd. 18/2. S. 148.

203

Kreutz, 1991. Bd. 18/2. S. 140.

204

Как сообщал один из современников, Ф. Э. Пипиц, в начале правления Франца II на квартире ван Свитена, расположенной в здании императорской библиотеки и выходившей окнами во внутренний двор дворца Хофбург, во время одного из многолюдных утренних музыкальных собраний случился показательный инцидент. Франц II гулял в саду и забавлялся, катая своего маленького сына Фердинанда (1793–1875) на тачке садовника. Кто-то из гостей крикнул в открытое окно, что император мог бы найти себе более достойное занятие. Франц II потребовал у ван Свитена выяснить, кто посмел его оскорбить. Ван Свитен отказался это сделать, заявив, что при таком количестве гостей найти виновника невозможно. Результатом инцидента была опала ван Свитена и приказ покинуть казенную квартиру императорского библиотекаря, невзирая ни на какие прошлые заслуги. См.: Pipitz, 1843. S. 238–239. Пипиц не указывает, в каком году это произошло (очевидно, не ранее 1794  года, в силу возраста эрцгерцога). Мы не можем утверждать, что на этом собрании был Бетховен, но князь Лихновский, вероятно, там присутствовал.

205

Цит. по: Кириллина Л. В. Классический стиль в музыке XVIII–XIX вв. Ч. 3: Топика и стилистика. М., 2007. С. 28–29.

206

Разумовский писал об этом Павлу I 30 января (10 февраля) 1798 года. АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 872. Л. 47.

207

Из депеш Разумовского к Павлу I от 5 (16) и от 17 (28) февраля 1798 года. АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 872. Л. 55 об., 60.

208

Из депеши Разумовского к Павлу I от 25 марта (5 апреля) 1798 года. АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 872. Л. 95 об. – 96.

209

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 872. Л. 62, 89–90.

210

БП 1. № 101. С. 238.

211

Robbins Landon, 1976. Vol. 3. P. 294.

212

Так, в книге А. А. Альшванга безо всяких ссылок на источники утверждается: «Частые встречи с Бернадоттом привели к дружбе двадцатисемилетнего музыканта с послом <…>» (Альшванг, 1977. С. 94). Французский политик Эдуард Эррио, автор книги о Бетховене, выражался осторожнее: соблазнительно было бы думать, писал он, что Бетховен был принят на Вальнерштрассе и пришел в восторг от витавшего там республиканского духа, но для этого «пришлось бы прибегнуть к домыслу» (Эррио, 1968. С. 75–76).

213

Schindler, 1973. S. 133.

214

БП 4. № 1184. С. 126.

215

Более подробный перечень лиц, сопровождавших Бернадота, см. в статье Гильды Пазецки: Pasetzky G. Die Trikolore in Wien: General Bernadotte und der Wiener Fahnentumult vom April 1798 // Francia Forschungen zur westeuropäischen Geschichte. Bd. 25/2. 1998 (1999). P. 164.

216

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 872. Л. 62 об.

217

Там же. Д. 873. Л. 1–10 (лист 10 пустой). Написано на французском рукой секретаря, подпись Разумовского собственноручная.

218

Подразумевается международный конгресс в Раштатте, длившийся с 1797 по 1799 год. Секуляризации подверглись церковные княжества на правом берегу Рейна; весь левый берег был 9 марта 1798 года объявлен французским владением. Оба эти решения напрямую затрагивали Бонн и другие места, связанные с юностью Бетховена.

219

Осада крепости Эренбрайтштайн под Кобленцем длилась год; крепость пала в 1799 году; в 1801 году была взорвана отступавшими французами. Все эти известия также должны были отозваться в душе Бетховена, поскольку в городке Эренбрайтштайн, расположенном близ крепости, родилась его мать Мария Магдалена, и там жили его родственники по материнской линии. Вероятно, в детстве он сам там бывал с отцом и матерью.

220

Pasetzky, 1998 (1999). P. 170.

221

Rice, 2003. P. 158–159.

222

Разумовская, 2004. С. 173.

223

Чарторижский, 2010. С. 273.

224

БП 1. № 100. С. 235.

225

BG 1. № 152. S. 176.

226

БП 1. № 92. С. 226.

227

Schmidt-Görg, 1986. S. 11.

228

Об этом Карл ван Бетховен писал 22 октября 1803 года Зимроку. См.: BG 1. № 165. S. 190. Луи Адам (1758–1848) был профессором Парижской консерватории. В истории музыки еще более крупной фигурой стал его сын, композитор Адольф-Шарль Адан (правильное написание фамилии – Адам).

229

Постановка второй редакции в апреле 1806 года также не привела к полному успеху, и опера утвердилась в репертуаре только в 1814 году.

230

Барон Иоганн Пасквалати, в доме которого Бетховен снимал квартиру в течение ряда лет (1804–1813), 1 июня 1816 года обратился к Разумовскому с ходатайством о вознаграждении за услуги, оказанные России в минувшие годы, в том числе за безвозмездное лечение и пропитание 400 пленных русских солдат, размещенных в окрестностях имений Пасквалати (АВПРИ. Ф. 1. Разряд II. Оп. 16. 1816. Д. 37. Л. 1 об.). Десятки и сотни других пленных и раненых были разбросаны по всей территории Австрии; им помогали местные власти и благотворители вроде Пасквалати, но забота об их возвращении на родину была обязанностью посла.

231

Куракин, 1868. С. 59.

232

Там же. С. 401–402.

233

Там же. С. 439–440.

234

Кириллина, 2019. С. 198–207.

235

См. об этом: Кириллина, 2009. Т. 1. С. 302–304.

236

Ferraguto, 2016. P. 386–387.

237

К сожалению, в настоящее время эти памятники истории, архитектуры и садового искусства пребывают в плачевном состоянии. Дворец на Гороховом поле был реставрирован (фактически построен заново) в 2015 году, но парк, спускавшийся к Яузе, восстановить вряд ли возможно. Другие усадьбы находятся в руинах, от парков остались лишь следы.

238

Феррагуто ссылается в своей статье на исследования историков архитектуры, посвященные дворцу Разумовского. См.: Ferraguto, 2016. P. 393.

239

BG 1. № 194. S. 225.

240

AMZ. 1807. Sp. 400.

241

Набросок хранится в Немецкой государственной библиотеке в Берлине; он выполнен рукой неустановленного лица, но, несомненно, по указанию Бетховена. См.: Tyson, 1982. P. 134. Plate III (P. 136).

242

Ferraguto, 2021.

243

Weigl, 1905. S. 282–284.

244

Annalen der österreichischen Literatur. 1804. Bd. 2. Int. Bl. № 32. S. 63.

245

Wiener Theater-Zeitung. 1811. 21 September. S. 59. В заметке пересказывался сюжет пьесы: девушка Феодора пешком направляется из Сибири в Петербург, чтобы упросить императора помиловать ее ссыльного отца. Император, тоже отправившийся в путешествие, встречается с Феодорой на полпути; ее просьба удовлетворяется, а майор, в доме которого происходят события, влюбляется в девушку и предлагает ей руку и сердце.

246

Weissenthurn, 1809. S. 2.

247

Изображение актера в костюме Хованского сохранилось в Венском театральном музее. См.: https://www.theatermuseum.at/online-sammlung/detail/1378465/.

248

Ferraguto, 2014. P. 77–123.

249

Ibid. P. 104.

250

Ibid. P. 111.

251

Дата смерти Львова указывается по юлианскому и григорианскому календарям (22 декабря 1803-го или 3 января 1804-го).

252

Pöhlmann, 1970. S. 47–49.

253

Подробнее см.: Кириллина Л. В. Сарти, Еврипид и Третий Рим // Научный вестник Московской государственной консерватории. 2012. № 1. С. 12–41.

254

Львов, 1994. С. 349.

255

Лаппо-Данилевский, 1998. С. 33.

256

Лаппо-Данилевский, 2018. Т. 3. С. 293.

257

Мария, жена Биго, была феноменально одаренной пианисткой, блестяще исполнявшей самые трудные произведения Бетховена. В марте 1807 года Поль приревновал свою супругу к Бетховену, который слишком настойчиво приглашал ее на прогулку в коляске в Пратер (правда, не одну, а вместе с сестрой Каролиной Кьене). Последовало письменное объяснение, но прежние доверительные отношения, вероятно, уже не восстановились. См.: БП 1. № 139–144. С. 284–292.

258

Месяцеслов, 1806. С. 152–153.

259

Марк Феррагуто, ссылаясь на историка Патрицию Кеннеди Гримстедт, принимает за факт ее утверждение, будто Разумовский не мог сам составить депешу на русском языке. См.: Ferraguto, 2019. P. 103.

260

Так, например, на русском языке написана реляция Разумовского к императору Павлу I от 3 (14) декабря 1796 года, в которой выражаются соболезнования по поводу кончины Екатерины II и описываются мероприятия, проведенные послом в Вене: чтение им в церкви при посольстве императорского манифеста от 6 ноября и приведение к присяге всех присутствующих русских подданных, объявление траура и т. д. (АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 847. Л. 1–4 об.). Характер документа не допускал использования французского языка, а важность каждого слова требовала особого внимания Разумовского, хотя за каллиграфию отвечал секретарь.

261

Подразумевались Гайдн, его ученик Игнац Йозеф Плейель, живший в Париже, и французский композитор Жан-Батист Даво.

262

Песня «Ивушка, ивушка зеленая моя…».

263

Львов, 1790. С. X–XI.

264

Например, в трактате К. Ф. Д. Шубарта (1784, издан в 1806) говорится: «Их народным песням свойственно также, что почти все они начинаются в мажоре и заканчиваются в миноре. Нельзя, впрочем, сказать, что это производит плохое впечатление, особенно если исполнять мелодию правильно, однако же это не всегда соответствует естественным законам мелодики» (Schubart, 1993. S. 193).

265

В частности, во втором акте оперы Генделя «Орландо», где герой сходит с ума, в речитативе перед его арией Vaghe pupille появляется «безумный» размер 5/8.

266

Кириллина, 2009. Т. 2. С. 60.

267

Чулков, 1913. Т. 1. С. 171–173.

268

Schubart, 1993. S. 285.

269

В ранней юности он написал в этой тональности граничившую с пародией песню «Элегия на смерть пуделя» WoO 110, а в зрелые годы – Сонату ор. 57 («Аппассионату»), увертюру к трагедии Гёте «Эгмонт» и очень мрачный квартет ор. 95.

270

Schubart, 1993. S. 285.

271

Einen Trauerweiden oder Akazien-Baum aufs Grab meines Bruders. Nottebohm G. Zweite Beethoveniana. Leipzig, 1887. S. 83.

272

Такой точки зрения придерживается Майнард Соломон, указавший, что в масонской литературе акация присутствовала как символ, связанный со смертью и воскресением. См.: Solomon, 2000. P. 116.

273

Nohl, 1874, 1877. Bd. 3. S. 823.

274

Догадка о том, что текст песни мог отразиться в музыке Adagio, высказана в книге Марка Феррагуто (Ferraguto, 2019. P. 85).

275

Kerst 1. S. 53, 63. Черни сообщал об этом Отто Яну и приводил эту мысль в своем трактате «Исполнительское искусство» (1847). Независимо от Черни то же самое вспоминал Карл Хольц, тесно общавшийся с Бетховеном в 1825–1826 годах (Kerst 2. S. 185).

276

Изначальная форма третьей части Пятой симфонии, как убедительно доказал Петер Гюльке, также была сложной трех-пятичастной. См.: Gülke, 1978. S. 43–49.

277

Земцовский, 1987. С. 14–15.

278

Шуберт в Девятой симфонии C-dur (1825) в трио скерцо цитирует венскую песенку XVII века «Ах, мой милый Августин»; эта же песенка возникает в скерцо из Второго квартета Шёнберга (1908); Малер в Первой симфонии (1888) в трио траурного марша цитирует свои собственные мелодии из цикла «Песни странствующего подмастерья», написанные в народном духе (а тема траурного марша – пародия на песенку «Братец Яков»). Наконец, в Скрипичном концерте Берга (1935) в эпизоде второго раздела первой части звучит каринтийская песенка в жанре вальса.

279

Более подробный перечень, включающий также русскую камерную музыку, приведен в книге Нины Михайловны Бачинской: Бачинская Н. М. Народные песни в творчестве русских композиторов. М., 1962. С. 8.

280

Ferraguto, 2019. P. 86–87.

281

Львов, 1790. С. 179. В оригинале повторы слова «слава» в конце каждой строки обозначены многоточиями.

282

Львов, 1806. Т. 1. С. 65–66.

283

Подробнее о копиях баховской Missa см.: Smend, 1956. Serie II, Bd. I. S. 37–38, 50–51.

284

Выражение из письма Глинки к К. А. Булгакову от 3 (15) ноября 1856 года. См.: Глинка, 1977. Т. 2 (Б). С. 180.

285

Kerman, 1978. P. 145.

286

Ferraguto, 2019. P. 106–109. Публикация, о которой там говорится: Schreiber C. Etwas über Volkslieder // AMZ. 1804. № 43. 25 Juli. S. 713–718.

287

Позднее он перевел на немецкий язык текст первой мессы Бетховена, ор. 86, и тексты его четырех итальянских ариетт ор. 82. Некоторые места перевода Шрайбером мессы вызвали критику композитора (БП 1. № 294. С. 467–468).

288

November N. Beethoven’s Theatrical Quartets. Op. 59, 74 and 95. Cambridge University Press, 2013.

289

Ibid. Р. 138–139.

290

Ferraguto, 2019. P. 109, со ссылкой на: Johnson, Tyson, Winter, 1985. P. 524.

291

Пример похоронного причитания с Русского Севера взят из статьи И. И. Земцовского (Музыкальная энциклопедия. Т. 4. С. 440).

292

Кирилл Григорьевич Разумовский умер 9 (21) января 1803 года.

293

Ливанова, 1953. Т. 2. С. 249.

294

БП 1. № 149. С. 297.

295

Там же. № 163 и коммент. С. 311–313.

296

БП 1. № 143 и коммент. 4. С. 288–290.

297

БП 1. № 186. С. 339.

298

Там же. № 201. С. 354.

299

Ценность этого источника заключается в том, что он непосредственно связан с премьерой Пятой симфонии 22 декабря 1808 года и содержит корректуры Бетховена, отсутствующие в автографе партитуры этой симфонии. См.: Foitikova, Volek, 1988. S. 243–244. То, что исправления были внесены уже после концерта, подтверждается словами из вышеупомянутого письма Бетховена к Гертелю от 4 марта 1809 года: «Завтра я пошлю Вам уведомление по поводу маленьких поправок, внесенных мною в симфонии во время их исполнения. Когда я их вручал Вам, я еще не слышал ни одной из них, а можно ли воображать, будто ты до такой степени богоравен, что тебе нет нужды что-то где-то подправить в собственных творениях?» (БП 1. № 201. С. 354).

300

В посвящении на титульном листе квартета Шпора ор. 27 (1812) Разумовский значится как «действительный тайный советник Его Величества Императора Всея Руси».

301

Булгаков, 2010. Т. 1. С. 92.

302

БП 1. № 199. С. 352–353.

303

БП 1. № 222. С. 376.

304

Выражение из письма Бетховена к Камилю Плейелю в Париж от 26 апреля 1807 года. БП 1. № 147. С. 294.

305

БП 1. № 278. С. 451.

306

Васильчиков, 1894. Т. 5. Ч. 2. С. 522–523.

307

Подразумевается поэма «Неистовый Роланд», в которой, помимо рыцарских битв, описывается остров чародейки Альцины с роскошными садами и великолепным дворцом. Аналогичные описания присутствуют в поэме Тассо «Освобожденный Иерусалим», только там владелицей зачарованных садов и дворцов становится волшебница Армида.

308

Булгаков, 2010. Т. 1. С. 239–240. Под выигранным сражением в Испании подразумевается та самая битва при Виктории (по-итальянски Виттории), которая воспета в симфонической фантазии Бетховена ор. 91.

309

Österreichischer Beobachter. 1814. 2 November. S. 1676.

310

Булгаков, 2010. Т. 1. С. 247.

311

Там же. С. 251.

312

Васильчиков, 1887. Т. 4. Ч. 2. С. 546.

313

Булгаков, 2010. Т. 1. С. 250. Цитируемые письма датированы 20 и 21 декабря 1814 года по старому стилю, по новому стилю это 1 и 2 января 1815-го.

314

Там же. С. 257. Королем Сардинии в 1802–1821 годах был Виктор Эммануил I (1759–1824).

315

BG 3. № 810. S. 144–148.

316

Stargardt, 2013. S. 305–306.

317

Будущему королю Георгу IV (1762–1830).

318

Джордж Смарт (1776–1867), органист, скрипач, дирижер и композитор, руководил исполнениями «Битвы при Виттории» 10 и 13 февраля 1815 года, после чего Бетховен направил ему благодарственное письмо, и между ними завязались плодотворные контакты (БП 2. № 557. С. 287). Генри Смарт (1778–1823), скрипач и дирижер театра «Друри-Лейн», помогал руководить оркестром, поскольку «Битва» требовала не одного, а даже трех дирижеров. Так было в Вене.

319

Goethe, 1887–1919. Bd. 4. S. 299–317.

320

БП 2. № 480 и 481. С. 197.

321

БП 2. № 517. С. 235.

322

Thürheim, 1913. Bd. 2. S. 17.

323

Thürheim, 1913. Bd. 2. S. 147, 153, 159.

324

Ibid. S. 184.

325

Ibid. S. 189.

326

Подобных писем довольно много в архиве Разумовского в фондах АВПРИ.

327

Thürheim, 1913. Bd. 2. S. 194. Мемуаристка относила эти романтические ужины к 1816–1817 годам, когда дворец уже начали восстанавливать.

328

WZ. 1816. Т. 37. 6 Februar. S. 148.

329

Черни вспоминал, что допустил вольности при исполнении своей партии в квинтете, за что получил публичный выговор от Бетховена, который, однако, позже написал ему письмо с извинениями и в концерте, состоявшемся 18 февраля, столь же публично одобрил его игру. См.: БП 2. № 635. С. 367–368.

330

BG 4. № 1262. S. 198.

331

BKh 10. S. 48, 75.

332

В письме Бетховена к эрцгерцогу Рудольфу (апрель 1814) композитор ходатайствует о виолончелисте Антоне Крафте (1749 или 1752–1820), который двадцать лет жил в венском дворце князя Лобковица и служил лишь за стол и кров, не получая жалованья, а в 1814 году опекуны князя, объявленного банкротом, потребовали, чтобы старый музыкант освободил квартиру (БП 2. № 502. С. 216–217). После этого вмешательства Крафту позволили остаться у Лобковица. В феврале 1823 года композитор и дирижер Фридрих Штарке (1774–1835) жаловался Бетховену, что из-за нехватки двух месяцев стажа в придворной капелле ему отказано в назначении пенсии, притом что он ранее двадцать лет служил в военном оркестре (BKh 3. S. 74–75).

333

BKh 10. S. 133.

334

BKh 11. S. 40.

335

Перечень прижизненных исполнений поздних квартетов Бетховена в Вене см.: Кириллина, 2009. Т. 2. С. 421–423.

336

WZ. 1801. № 32. 22 April. S. 1408.

337

Разумовская, 2004. С. 178.

338

АВПРИ. Ф. 32. Оп. 6. Д. 937.

339

WZ. 1801. № 79. 3 Oktober. S. 3563.

340

Протасов, 1880. C. 775.

341

Головина, 1996. С. 134.

342

AMZ. 1802. № 21. 17 Februar. S. 750.

343

Бетховен в феврале 1805 года просил графиню Жозефину Дейм вернуть ему ноты неких песен, объясняя это необходимостью послать их вдовствующей русской императрице (БП 1. № 110. С. 248).

344

AMZ. 1799. № 36. 5 Juni. Цит. по: БП 1. С. 144.

345

AMZ. 1803. № 5. 2 November. S. 78.

346

Джордж Полгрин Бриджтауэр (1778–1860) был сыном бывшего темнокожего раба Джона Фредерика, слуги князя Николая Эстергази, и горничной-польки; по-немецки его фамилия писалась как Бришдауэр. Отец, обнаружив выдающийся талант мальчика к музыке, увез его в Англию, выдавая за «абиссинского принца». Автограф Сонаты ор. 47, хранящийся в Бонне в Бетховенском архиве, содержит шутливую надпись на первой странице: «Мулатская соната для мулата Бришдауэра, большого сумасброда и мулатского композитора». После премьеры этой сонаты в исполнении Бетховена и Бриджтауэра композитор и скрипач поссорились, и посвящение было переадресовано французскому скрипачу Родольфу Крейцеру, который никогда сонату не исполнял.

347

Серов, 1984. Вып. 1. C. 35.

348

Юденич, 1974. С. 90.

349

АВПРИ. Ф. 1. АД, разряд 2. Оп. 26. 1804. Д. 12. Л. 1–9. См. статью Кириллиной Л. В.: Антон Рейха и император Александр I: отвергнутое музыкальное приношение // Научный вестник Московской консерватории. 2020. № 1 (40). С. 8–33.

350

BKh 8. S. 80.

351

Прижизненные издания других сочинений Бетховена примерно этого же периода, то есть 1802–1803 годов, в Москве и Петербурге имеются. Конечно, они могли попасть в Россию спустя несколько лет после выхода в свет, но в любом случае ими интересовались российские музыканты и нототорговцы. См.: Брежнева, Кириллина, 2008. С. 72–75.

352

На это обстоятельство указывал и Конрад Кюстер. См.: Küster, 1994. S. 203.

353

Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны. 1792–1826. М., 2013. С. 22.

354

Альбом хранится в ГАРФ: Ф. 658. Оп. 1. Д. 2.

355

Из письма к Гримму от 7 апреля 1795 года: «Великая княгиня Елисавета настоящая сирена: у нея голос так и проникает в душу» (Русский архив. СПб., 1878. № 9. С. 219; Грот, 1879. С. 225).

356

Библиотека императрицы была описана и отчасти исследована Н. А. Огарковой. См.: Огаркова, 1999. С. 85–101.

357

Вокальные пьесы из альбома императрицы опубликованы в издании: Огаркова Н. А. Музыкальный мир императрицы Елизаветы Алексеевны. Альбомные этюды Александровской эпохи. СПб., 2021.

358

Николай Михайлович, великий князь. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга Императора Александра I. Т. 2. СПб., 1909. С. 457.

359

РГАЛИ. Ф. 198. Оп. 5. Д. 4: Письмо № 3 (Л. 4 об.). Цитата приводится в современной орфографии. Анна Степановна Протасова (1745–1826) – камер-фрейлина, доверенное лицо Екатерины II, возведенная в графское достоинство Александром I.

360

ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 32. Л. 16–17.

361

ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 102. Л. 101, пункт 102.

362

Николай Михайлович, великий князь. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга Императора Александра I. Т. 1–3. СПб., 1908 (т. 1), 1909 (т. 2, 3).

363

Это издание выявил Алан Тайсон. BG 3. № 879. Anmerkung 6. S. 209.

364

BKh 3. S. 291.

365

Feierlichkeiten, 1816.

366

Иванов, 1833. Ч. 1, 2.

367

Bertuch, 1910.

368

TDR III. S. 327–328.

369

Erzherzog Johann. Aus dem Tagebuche Erzherzog Johanns von Oesterreich. 1810–1815. Innsbruck, 1891.

370

БП 2. № 522. С. 240.

371

Erzherzog Johann, 1891. S. 173.

372

Михайловский-Данилевский, 1841. С. 134.

373

Feierlichkeiten, 1816. S. 64.

374

Николай Михайлович Лонгинов (1780–1853) с 1812 года являлся секретарем Елизаветы Алексеевны. Князь Александр Михайлович Голицын входил в свиту императорской четы на Венском конгрессе.

375

Иванов, 1833. Ч. 2. С. 12–13.

376

Feierlichkeiten, 1816. S. 75.

377

Иванов, 1833. Ч. 2. С. 27.

378

Feierlichkeiten, 1816. S. 98; Gentz, 1861. S. 331.

379

Bertuch, 1910. S. 42.

380

Rigasche Zeitung. 1814. № 102. 7 November. S. 1. Выписка из архивных бумаг Елизаветы Алексеевны: ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 102. Путешествия императрицы Елизаветы Алексеевны. Л. 99. № 88.

381

Memoires de la Comtesse Edling, 1888. P. 185.

382

Михайловский-Данилевский, 1841. С. 312.

383

AMZ. 1814. № 51. 21 December. S. 866–867.

384

БП 2. Коммент. к № 526. С. 246.

385

Вероятно, вместо «Крафт» здесь должна стоять фамилия Круфт (Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. Bd. 13. Wien, 1865. S. 106). В Вене первой трети XIX века не было аристократа и мецената по фамилии Крафт (зато имелись два виолончелиста и композитора, отец и сын, Антон и Николаус Крафты). Но существовал барон Николаус фон Круфт (1779–1818), который был композитором и входил в число основателей и учредителей Венского общества любителей музыки, созданного в 1814 году под покровительством ученика Бетховена – эрцгерцога Рудольфа (Hesperus oder Belehrung und Unterhaltung für die Bewohner des österreichischen Staats von Christian Carl Andre. 1814. № 47. S. 369). Помимо занятий музыкой, Круфт успешно служил в Тайной придворной канцелярии и являлся одним из приближенных князя Меттерниха. Бетховену, видимо, было известно о связи Круфта с тайной канцелярией, поэтому он предпочитал держаться от барона подальше. Но знакомы они, вероятно, были. Одна из семи фортепианных сонат Круфта, ор. 4 (d-moll), изданная в 1803 году, посвящена Бетховену, поэтому в ряду венских поклонников Бетховена должно значиться имя Круфта.

386

Furnier A. Die Gemeinpolizei auf der Wiener Kongress. Wien, 1913. S. 288.

387

Castelli, 1912. S. 344.

388

Дмитриева, 2017. С. 270.

389

ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 32. Л. 1617.

390

Kopitz, 2006. S. 145.

391

Иванов, 1833. Ч. 2. С. 34.

392

Подобные путаницы с датами встречаются в «Записках» Иванова неоднократно. Так, он писал об исполнении в Бургтеатре оратории Гайдна «Сотворение мира» 28 ноября, но этот концерт состоялся на самом деле 22 декабря, и это расхождение нельзя объяснить различием григорианского и юлианского календарей. См.: AMZ. 1815. S. 46; Bertuch, 1910. S. 78.

393

Ливанова, 1960. С. 58. № 40.

394

Эта заметка в виде выписки хранится среди бумаг Елизаветы Алексеевны, связанных с ее заграничным путешествием, то есть императрица и члены ее свиты следили за газетными публикациями (ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 102. Путешествия императрицы Елизаветы Алексеевны. Л. 101. № 102). Здесь публикуется впервые. Пер. авт.

395

WZ. 1814. № 333. December. S. 1343.

396

РГИА. Ф. 535. Оп. 1. Д. 4. Л. 109, пункт 65 (лист содержит несколько пронумерованных пунктов, обозначающих подаренные предметы).

397

Feierlichkeiten, 1816. S. 118–122, 124–128.

398

Михайловский-Данилевский, 1841. С. 168–169.

399

Varnhagen von Ense, 1843. S. 315.

400

БП 3. № 1038. С. 434.

401

Feierlichkeiten, 1816. S. 128–129.

402

Подразумевается оратория Генделя «Празднество Александра», которая исполнялась в Вене в обработке Моцарта под названием «Тимофей». Темой оратории было могущество музыкального искусства, которое, по преданию, древнегреческий певец и кифаред Тимофей демонстрировал перед Александром Македонским.

403

Bertuch, 1910. S. 80.

404

TDR III. S. 488.

405

Впервые сообщено в докладе Стеблин «Бетховен в неопубликованных придворных документах 1814 года» на конференции «Бетховен и Венский конгресс», состоявшейся в Бонне 10–12 сентября 2015 года.

406

Feierlichkeiten, 1816. S. 144–145; AMZ. 1815. S. 122.

407

AMZ. 1815. № 7. 15 Februar. S. 122–123.

408

I fuorusciti di Firenze – «Флорентийские изгнанники», опера-семисериа Паэра, поставленная в Дрездене в 1802 году.

409

KHV. S. 725.

410

WZ. 1814. № 269. 26 September. S. 1073.

411

Реклама в WZ. 1815. № 33. 2 Februar. S. 131.

412

Ibid.

413

См. подробнее: Огаркова, 2004. С. 94–101.

414

AMZ. 1814. № 47. 23 November. S. 792–794.

415

КР РИИИ. Ф. 2. Оп. 1. Ед. хр. 139 (Виотти). Ед. хр. 513 (Вайсс). Ед. хр. 515 (Вильде). Ед. хр. 450 (Хельд). Ед. хр. 378, 490 и 675 (Цейнер).

416

WZ. 1814. 29 Dezember. S. 1446.

417

WZ. 1815. № 65. 6 März. S. 259.

418

Гофмейстером императрицы был князь Александр Михайлович Голицын (Николай Михайлович, великий князь. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга Императора Александра I. Т. 2. С. 464).

419

См., например: РГИА. Ф. 535. Оп. 1/321. Д. 39; документы за 1814, 1815, 1817 и 1818 годы отсутствуют; Л. 42 относится к декабрю 1814-го, а его оборот – уже к 1816 году. Другой источник, хранящийся в том же фонде, журнал исходящих бумаг из Канцелярии Ее Величества Царицы Императрицы Елисаветы Алексеевны (1812–1819), также отрывочен. Он содержит некоторые письма императрицы, написанные из Вены, но явно не все.

420

TDR III. S. 485.

421

Feierlichkeiten, 1816. S. 35, 44.

422

БП 1. № 168, 170, 335. С. 317, 319, 513.

423

РГИА. Ф. 535. Оп. 1. Д. 4. Л. 110, пункт 42. Не исключено, что это могло быть фортепианное попурри «Полимелос, или Музыкальный конгресс», опубликованное в 1814 году и представляющее собой «звуковую картину» Венского конгресса.

424

Там же. Л. 110, пункт 66.

425

Там же. Л. 110, пункт 67.

426

ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 7. Л. 8.

427

РГИА. Ф. 535. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 467.

428

Gentz, 1861. S. 55.

429

Ibid. S. 59.

430

РГИА. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 105, пункт 9. Согласно сообщениям в Baierische National-Zeitung, императрица прибыла в свою мюнхенскую резиденцию в загородном замке Нимфенбург 12 сентября (по новому стилю), а вечером 13 сентября посетила представление оперы Джузеппе Николини «Траян в Дакии» в придворном театре. См.: BNZ. 1814. № 218. S. 897; № 219. S. 901. В театре она бывала и в последующие дни. Посещение императрицей королевской картинной галереи состоялось 20 сентября, и в тот же день вечером она присутствовала на концерте в театре, где исполнялась «Батальная симфония» Петера фон Винтера. См.: BNZ. 1814. № 225. S. 925.

431

РГИА. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 105, пункт 11. Иоганн Кристиан фон Маннлих (1741–1822) – немецкий художник, директор картинной галереи короля Баварии Максимилиана Йозефа I.

432

БП 3. № 1102. С. 514.

433

РГИА. Ф. 535. Оп. 1/321. Ед. хр. 39. Л. 401, пункты 507 и 509.

434

Там же. Л. 482 об., пункт 141.

435

TDR III. S. 326–327.

436

РГИА. Ф. 535. Оп. 1/32. Д. 37. Л. 31. № 22, 23, 24.

437

Там же. Л. 34. № 5.

438

WZ. 1815. № 149. 29 Mai. S. 586.

439

См., например: БП 4. № 1150, 1165, 1244. С. 83, 97, 191.

440

BG. № 1619 и 1620.

441

Дмитрий Павлович Татищев (1767–1845) был с 5 февраля 1822 года посланником с особым поручением; полномочным послом в Вене он стал 22 августа 1826 года.

442

См. прил. 2, с. 355.

443

См. прил. 2, с. 356.

444

АВПРИ. Ф. 1. Разряд Ii. Оп. 26. Д. 36.

445

Там же. Л. 2.

446

Факсимиле письма см. на с. 218.

447

БП 4. № 1184. С. 126–127.

448

Додолев М. Неизвестный автограф Бетховена в российском архиве // Музыкальная правда. 1997. № 13. 8 апреля 1997.

449

Кириллина Л. В. Бетховен и Император Александр I: новые документы к истории «Торжественной мессы» в России // Научный вестник Московской консерватории. 2020. № 3 (42). С. 116–141.

450

См. Приложение 1.

451

Губкина, 2003. С. 284.

452

Петровская, 2010. Т. II. Кн. 2. С. 154.

453

Кириллина, 2002. С. 160.

454

Lettres et papiers du chancelier Comte de Nesselrode, 1908. T. VI. P. 153–155, 175.

455

«…jedoch keinen Gebrauch davon zu machen wissen» (BG 5. S. 14).

456

BG 5. S. 13.

457

Ibid. S. 135.

458

Ibid. № 1674. S. 152.

459

АВПРИ. Ф. 1. Разряд Ii. Оп. 26. Д. 36. Л. 5.

460

Это письмо составляет лишь часть служебной переписки между посольством Мюнхена и королевским двором, опубликованной в собрании писем Бетховена под редакцией Зигхарда Бранденбурга (BG 5. S. 12, 13).

461

BG 5. № 1696. S. 178.

462

Это письмо автору обнаружить не удалось.

463

Прозвищем Папагено в честь не в меру говорливого персонажа моцартовской «Волшебной флейты» Бетховен наделил Шиндлера, который нередко разглашал сугубо конфиденциальную информацию. Свое предыдущее письмо к Бетховену Шиндлер подписал Fidelissimus Pap – no («Преданнейший Папагено»).

464

BG 5. № 1259. S. 207–208.

465

KHV. S. 362.

466

BG 5. № 1261. S. 212.

467

БП 4. № 1271. С. 224.

468

БП 4. № 1299. С. 253.

469

Там же. С. 253–254.

470

TDR V. S. 556.

471

БП 4. C. 315.

472

Кириллина, 2002. С. 161.

473

Чистовые копии французского текста императорского указа и отклики на него ряда послов, в том числе посла в Вене Д. П. Татищева, хранятся в АВПРИ (Ф. 1. Разряд II. Оп. 26. Д. 8. «О воспрещении иностранным литераторам присылать сюда книги и вещи художникам без особенного на то разрешения»).

474

ГАРФ. Ф. 658. Оп. 1. Д. 10. Л. 78.

475

БП 3. № 1114. С. 535; БП 4. № 1164. С. 95–96.

476

BKh 5. S. 236; BKh 6. S. 17.

477

Фамилия Паэра ввела Вайсенбаха в заблуждение; Паэр был не французским, а итальянским композитором.

478

Weissenbach, 1816. S. 174–175.

479

БП 4. № 1325. С. 286.

480

BKh 3. S. 223–226, 464, 465.

481

BKh 8. S. 386.

482

БП 4. № 1533. С. 539.

483

BKh 8. S. 260–261.

484

BKh 9. S. 77.

485

Как установила А. В. Лебедева-Емелина, именно по заказу прусского короля была создана «Немецкая обедня» Д. С. Бортнянского, до сих пор бытующая в протестантском обиходе (Лебедева-Емелина А. «Немецкая обедня» Бортнянского: загадочное сочинение // Музыкальная академия. 2006. № 1. С. 180–189). Король почти каждый день посещал в Берлине оперный театр, но предпочитал легкие комедии, а спектакли «Фиделио» Бетховена с участием примадонны Анны Мильдер, прославившейся исполнением партии Леоноры в венских постановках этой оперы, игнорировал, называя оперу Бетховена «проклятой пьесой» (об этом свидетельствовал в 1819 году индендант театра граф Карл Фридрих Мориц Пауль фон Брюль; см. БП 4. С. 624).

486

БП 4. № 1601. С. 624.

487

Там же. С. 651.

488

TDR V. S. 369–370.

489

БП 4. № 1620. С. 642.

490

Достаточно полная библиография сочинений Н. Б. Голицына и трудов о нем, включающая издания до 2010 года, содержится в библиографическом справочнике: Князья Голицыны. 600 лет служения Москве и Отечеству. М., 2010. С. 205–207.

491

В РГАДА имеется огромное собрание (Ф. 1263), содержащее 14 068 единиц хранения – это разного рода документы, связанные с другими князьями Голицыными, однако личных бумаг Николая Борисовича там нет (есть лишь письма его матери Анны Александровны). Всего несколько документов, связанных с деятельностью Голицына, однако не его собственные письма, находятся в РГАЛИ (Ф. 191. Оп. 1. Д. 29; Ф. 191. Оп. 2. Д. 325; Ф. 198. Оп. 2. Д. 4; Ф. 544. Оп. 1. Д. 547). Не очень многочисленны документы Н. Б. Голицына в ОР  РГБ; они по большей части представляют собой статьи и стихи и относятся к 1850-м годам (Ф. 178/I. Т. 8. К. 11172. Ед. хр. 1–3; Ф. 233. К. 9. Ед. хр. 49–54. К. 22. Ед. хр. 28–32).

Большой архив князей Голицыных, хранящийся в ОР РГБ, относится к другой ветви рода, и материалов, связанных с семьей Н. Б. Голицына, там не содержится (Ф. 064). Архив сына Голицына, историка и библиографа Николая Николаевича, находится в Петербурге, в Отделе рукописей РНБ (Ф. 206. Князь Н. Н. Голицын. Оп. 161). Этот архив включает материалы к библиографическим и историческим трудам Н. Н. Голицына и его переписку 1857–1858 годов.

В архивах, расположенных вне Москвы и Петербурга, описи интересующего нас периода часто не оцифованы, а иногда не описаны сами фонды, поэтому поиски крайне затруднены. Лишь в 2012 году были описаны фонды Государственного архива Владимирской области, где хранятся документы, связанные с военной и административной деятельностью отца и старшего брата Николая Борисовича, князей Бориса Андреевича и Александра Борисовича (в частности: ГАВО. Ф. 244. Оп. 1 и 2; Ф. 243. Оп. 3. Ед. хр. 217). Однако к нашей теме эти документы отношения не имеют.

492

РГИА. Ф. 1411. Оп. 1. Д. 267.

493

Дети четы Голицыных: Елизавета (1790–1870) – с 1808 года супруга князя Бориса Алексеевича Куракина, впоследствии сенатора (1783–1850); Андрей (1791–1861) – генерал-майор; Александр (1792–1865) – впоследствии предводитель дворянства Владимирской области и губернатор Саратова, был женат на Анне Васильевне Ланской (1793–1868); Ирина (умерла младенцем, 1793); Николай (1794–1866); Александра (1794–1876) – с 1826 года супруга князя Сергея Ивановича Мещерского (1799–1870); Софья (1796–1871) – супруга Константина Марковича Полторацкого (1782–1858), впоследствии губернатора Ярославля; Татьяна (1797–1869) – с 1815 супруга Александра Михайловича Потёмкина (1787–1872).

494

См., в частности: Голицын Ф. Н. Записки // Pусский aрхив. 1874. К. 1. Вып. 5. С. 1301.

495

Об этом упоминал сын Николая Борисовича. См.: Голицын, 1880. С. 178.

496

Автограф этого письма с 1964 года хранится в Бонне, в Бетховенском архиве (шифр NE 54), и доступен на сайте архива онлайн.

497

Шифр экземпляра из ВОЛМ: A-wgm: Sign.: VI 137 (Q 10591). Сведения об этой кантате приводятся также в книге Н. Н. Голицына (Материалы для полной родословной росписи князей Голицыных. С. 178), однако там название приведено не совсем точно, адресаткой же кантаты названа княжна Елизавета Борисовна.

498

A-wgm: Sign.: VI 133/1 (Q 7972); A-wgm: Sign.: VI 12854 (Q 8038).

499

Один из бывших кадетов, поступивший в корпус мальчиком в 1808 году, вспоминал, что Клингер не общался с младшими воспитанниками и якобы говорил, что «русских надо менее учить, а более бить» (Титов Н. А. Рассказы Николая Алексеевича Титова. Т. 1 // Русская старина, 1870. Изд. 3-е. СПб., 1875. С. 218).

500

О Мейнгарде и его потомках см.: Чичерюкин, 1993. С. 57–58.

501

БП 3. № 1099. С. 509.

502

Всеми этими инструментами владела императрица Елизавета Алексеевна. И они же фигурируют в «Войне и мире» Толстого в описании сцен музицирования Наташи Ростовой.

503

Цит. по: Моисеев, 2017. С. 69.

504

Как вспоминал В. Ф. Ленц, «многочисленный род князей Голицыных так разветвился, что в Петербурге все Голицыны носят различные прозвища: есть Голицыны-рябчики, Голицыны-кулики, и прозвища эти не имеют ничего оскорбительного. При разъезде из театра и везде собственные их лакеи выкрикивают карету Голицына-рябчика и т. д. Кроме того, были еще: Голицын-Фирс, Голицын-рыжий, Голицын-католик, Голицын-виолончелист. Между собою они редко в родстве». Цит. по: [Ленц В. Ф.] Приключения лифляндца в Петербурге // Русский архив. 1878. Кн. 2. С. 258. «Рябчиком» по неизвестной причине прозвали Василия Петровича Голицына, «Фирсом» – Сергея Григорьевича Голицына; никто из них не был в близком родстве с Николаем Борисовичем. Был еще Голицын-Кулик, Голицын-Моська и др. Подробный перечень этих прозвищ см. в книге: Голицын, 1880. С. 121–122.

505

Фраза о «неприлежании и всегдашнем нерадении» значилась в послужном формуляре Голицына за 1811 год. См.: Половцов А. А. Русский биографический словарь. В 17 т. СПб., 1896–1917. Т. 7. С. 179; Горяйнов, 1999. С. 15.

506

Позднее Эмануэль организовал в 1829 году первую русскую научную экспедицию на гору Эльбрус; отчет о ней дал в жизнеописании Эмануэля Н. Б. Голицын, сам в этом восхождении не участвовавший.

507

Шпага хранится в Государственном Эрмитаже. Ее принадлежность Н. Б. Голицыну установил хранитель коллекции оружия Леонид Ильич Тарасюк (см.: Тарасюк, 1967). Аналогичным оружием награждались и другие офицеры, бравшие Париж.

508

Полное название: «Офицерские записки, или Воспоминания о походах 1812, 1813 и 1814 годов князя Н. Б. Голицына».

509

Английский гимн God save the King, созданный в 1746 году композитором Томасом Арном, во второй половине XVIII и в начале XIX века служил также национальным гимном некоторых других стран, в том числе Австрии и России (в нашей стране английская мелодия исполнялась как «Молитва русского народа»; перевод первых строф был сделан в 1815 году В. А. Жуковским). В Австрии английскую песню в 1797 году заменил гимн с музыкой Йозефа Гайдна Gott erhalte Franz den Kaiser, а в России в 1833 году – гимн с музыкой А. Ф. Львова «Боже, царя храни».

510

Голицын, 1838. С. 91.

511

Хвощинская Е. Ю. Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1898. Вып. 3. Март. C. 573.

512

Письмо сохранилось в копии, снятой сыном Голицына, Николаем Николаевичем. РГАЛИ. Ф. 191. Оп. 1. Д. 29. Л. 1.

513

Оригинал письма Пушкина написан по-французски. Перевод по изданию: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Л., 1977–1979. Т. 10: Письма. 1979. С. 314. № 745.

514

Essais poetiques par le prinсe N. B. Galitzine. Moscou, 1839; S.-Petersburg, 1849.

515

Galitzin N. B. Hymne a la Musique. Paris, [1862]. P. 1.

516

Горяйнов, 1999. С. 226–227.

517

Тексты романсов принадлежат Виктору Гюго, Эмилю Дешану и неизвестным авторам (возможно, в том числе самому Голицыну). Экземпляр этого раритетного издания имеется в Отделе редкостей библиотеки Московской консерватории.

518

TDR V. S. 574.

519

ОР РГБ. Ф. 178. Шифр 11172.1. Л. 1 об.

520

См.: Алексеев М. Русские встречи и связи Бетховена // Русская книга о Бетховене. М., 1927. С. 99, примеч. 3; Гинзбург Л. С. История виолончельного искусства. Кн. 2. М., 1957. С. 230–232; Гинзбург Л. С. Людвиг ван Бетховен и Н. Б. Голицын // Бетховен: сб. статей / сост. Н. Л. Фишман. Вып. 2. М., 1972. С. 228. «Траурный» квинтет, основанный на «Покаянной песне» из бетховенского цикла ор. 48 («Шесть песен Геллерта»), был посвящен Голицыным «памяти Бетховена».

521

Гинзбург, 1957. Кн. 2. С. 230.

522

То есть трех квартетов Ор. 59, посвященных графу А. К. Разумовскому (1806).

523

Воспоминания Н. Я. Афанасьева // Исторический вестник. 1890. Т. 41. С. 35.

524

Цит. по: Гинзбург, 1972. Вып. 2. С. 236. Цитируется отрывок из воспоминаний Голицына, опубликованных 13 октября 1845 года в парижской газете La Presse.

525

П. А. Каратыгин (1805–1879), знакомый с Грибоедовым, вспоминал: «Он был отличный пьянист и большой знаток музыки: Моцарт, Бетховен, Гайдн и Вебер были его любимые композиторы». См.: Каратыгин П. А. Александр Сергеевич Грибоедов: Из моих записок // Русская старина. 1872. Т. 5. № 3. С. 426.

526

Неуемный характер этого артистичного, талантливого, душевно щедрого и склонного к дерзким авантюрам человека описан в повести Юрия Нагибина «Сильнее всех иных велений (князь Юрка Голицын)», которая, в свою очередь, во многом основана на записках самого Ю. Н. Голицына и на воспоминаниях его дочери Е. Ю. Хвощинской.

527

О том, что Вера Фёдоровна воспитывалась в доме княгини Анны Александровны, сообщала Е. Ю. Хвощинская. Никаких точных сведений о родных Веры Фёдоровны в русских источниках обнаружить не удалось; умалчивал о них даже ее сын. Однако, поскольку Николай Николаевич Голицын упоминал о том, что до принятия православия в 1828 году ее звали Вильгельминой Фридриховной и она родилась в Дерпте (ныне Тарту в Эстонии), то можно предположить, что она была дочерью весьма уважаемого человека – профессора Дерптского университета, историка, литератора и поэта, выходца из Наумбурга Георга Фридриха фон Пёшмана (Poeschmann, Pöschmann; 1768–1812). В 1799–1800 годах Пёшман находился в Москве, где у него имелись некие родственники; не исключено, что в это время он мог познакомиться и с семьей Голицыных. Впрочем, скорее всего, позднее он бывал и в Петербурге. Поскольку Пёшман не был уроженцем Дерпта, вряд ли там имелись его однофамильцы, и можно сделать вывод о вероятности того, что Вера Фёдоровна была дочерью профессора Пёшмана. О жизни и трудах Пёшмана см.: Allgemeines Schriftsteller, 1831. Bd. 3. S. 430.

528

Кюстин, 1990. С. 214.

529

В РГАЛИ хранится автограф стихотворения В. Ф. Голицыной на французском языке «Послание польскому наместнику графу Паскевичу Ериванскому, 1826–1831»; стихотворение было отправлено княгиней В. А. Жуковскому (Ф. 198. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 1–7).

530

О благотворительной деятельности Потёмкиной см.: Яковлев, 2015. С. 190–217.

531

В качестве мест издания указаны Берлин, Париж и Лондон, однако на задней внутренней стороне обложки стоит: «Лейпциг, в типографии Г. Бера» (сошлюсь на экземпляр, хранящийся в Музее книги РГБ).

532

Русский заграничный сборник. Замечания на римские письма Андрея Николаевича Муравьева. Berlin; Paris; London, 1859.

533

Ibid. A. II. S. 27.

534

См. документы, опубликованные в книге Ю. С. Горяйнова «Воин, музыкант, просветитель: жизнеописание князя Н. Б. Голицына» (c. 294–299).

535

Гинзбург, 1957. Кн. 2. C. 255 (со ссылкой на анонс в газете «Санкт-Петербургские ведомости» от 12 апреля 1863 года).

536

Статья, посвященная этому вопросу: Черейский Л. А. К портрету Н. Б. Голицына // Временник Пушкинской комиссии, 1978 / АН СССР. Л., 1981. С. 112–114.

537

Горяйнов, 1999. С. 363.

538

Mahaim, 1964. Vol. 1, Fig. 3. Дмитрий Александрович (1894–1967) был правнуком Андрея Борисовича Голицына, старшего брата нашего героя.

539

Фотография, которой я располагаю, сделана Алексеем Станиславовичем Петровым и прислана мне автором (впервые опубликована в его книге «Полонез по-русски, или Заграница». М., 2006).

540

Письмо к Дж. Смарту, между 7 и 11 октября 1816 // БП 2. № 696. С. 440.

541

См. подробнее: Кириллина, 2009. Т. 2. С. 410–411.

542

Письмо от 6 июля 1822 // БП 3. № 1113. С. 532.

543

TDR V. S. 552–578. См. также доп. в: Thayer’s Life of Beethoven, 1967. Vol. 2. P. 1100–1102.

544

См.: Кириллина, 2009. Т. 1. С. 21–22.

545

Роллан, 2019. Вып. 8. С. 141.

546

Thayer’s Life of Beethoven, 1967. Vol. 2. P. 1102.

547

См., например: Алексеев М. Русские встречи и связи Бетховена // Русская книга о Бетховене. М., 1927; Гинзбург Л. История виолончельного искусства. Кн. 2: Русское виолончельное искусство до 60-х годов XIX века. М., 1957; Гинзбург Л. С. Людвиг ван Бетховен и Н. Б. Голицын // Бетховен: сб. статей / ред. и сост. Н. Л. Фишман. Вып. 2. М., 1972; Фишман Н. Л. Историческая петербургская премьера «Торжественной мессы» // Фишман Н. Л. Этюды и очерки по бетховениане. М., 1982; Горяйнов Ю. С. Князь Николай Борисович Голицын. Белгород, 1991; Горяйнов Ю. С. Людвиг ван Бетховен и князь Николай Голицын. Белгород, 1993.

548

Кириллина Л. В. К истории переписки Л. ван Бетховена и Н. Б. Голицына. Переписка Л. ван Бетховена и Н. Б. Голицына // Русские музыкальные архивы за рубежом. Зарубежные музыкальные архивы в России. Материалы международных конференций. Вып. 2. М., 2002.

549

БП 4. № 1456. С. 445–446.

550

Там же. № 1460. С. 454.

551

Некоторые письма писались Бетховеном собственноручно, другие диктовались племяннику или А. Ф. Шиндлеру; порой это обстоятельство помогает уточнить датировку.

552

См.: BG. № 2062 и коммент. к нему.

553

ОР РГБ. Ф. 178. К. 11172. Ед. хр. 1. Л. 1–2 об. Автограф на французском языке, черными чернилами. Текст частично заклеен и не читается.

554

ОР РГБ. Ф. 178. К. 11172. Ед. хр. 1. Л. 2 об.

555

«Московской» эта тетрадь называется в международной бетховенистике потому, что хранится в Москве, в РНММ. Факсимиле было опубликовано М. В. Ивановым-Борецким в 1927 году, научная публикация с расшифровкой осуществлена Е. В. Вязковой в 1995-м: Бетховен Л. ван. Московская тетрадь эскизов за 1825 / факсимиле, иссл., расшифровка и коммент. Е. Вязковой. М., 1995. С. 25.

556

Брежнева, 2008. С. 118–121.

557

Mahaimm, 1964. Vol. II. P. 444.

558

См.: Роллан, 2019. Вып. 8. С. 433.

559

TDR V. S. 559.

560

Программы концертов сезона 1822/23 года были тщательно зафиксированы Луизой Карловной Виельгорской в ее дневнике на французском языке, хранящемся в ОР РГБ (Ф. 48. Веневитиновы и Виельгорские. К. 51. Д. 9).

561

См. подробнее: Щербакова, 1990. С. 30, 39.

562

Приводится согласно собственноручно записанной М. Ю. Виельгорским программе. Оригинал на французском: ОР РГБ. Ф. 48. К. 51. Ед. хр. 17. Л. 29.

563

Антипов В. Произведения Мусоргского по автографам и другим первоисточникам: аннотированный указатель. Список произведений Мусоргского (в хронологической последовательности) // Наследие М. П. Мусоргского: сб. материалов: К выпуску Полного академического собрания сочинений М. П. Мусоргского в 32 т. / сост. и общ. ред. Е. Левашева. М., 1989. С. 138–139.

564

РНБ. Ф. 41. Оп. 1. № 268.

565

Об этом он писал жене 10 октября 1869 года. (Письма Бородина. С предисловием и примечаниями С. А. Дианина. Вып. 1: 1857–1871. М., 1927–1928. С. 154.)

566

Книга вышла в свет за границей на французском языке: Oulibicheff A. Beethoven, ses critiques et ses glossateur. Leipzig; Paris, 1857. На русский язык целиком никогда не переводилась. Два фрагмента, посвященные вполне благожелательным разборам фортепианных сонат Бетховена № 14 (ор. 27 № 2) и № 17 (ор. 31 № 2), перевел и опубликовал А. Н. Серов.

567

Первая публикация с текстами документов в виде факсимиле: Кириллина Л. В. Бетховен и Император Александр I: новые документы к истории «Торжественной мессы» в России // Научный вестник Московской консерватории. 2020. № 3 (42). С. 116–141.

568

Формально Карл Васильевич (Карл Роберт) фон Нессельроде (1780–1862) с 1816 года был статс-секретарем, заведующим Коллегией иностранных дел, но фактически с 1822 года он был полноправным министром иностранных дел, причем занимал эту должность дольше кого-либо из своих предшественников, до 1856 года.

569

Текст написан рукой писца, кроме слов «покорнейший слуга» и подписи Кикина.

570

Оригинальный текст выполнен черными чернилами рукой Антона Феликса Шиндлера, подпись – автограф Бетховена с характерным росчерком под последней буквой. На верхнем поле имеются канцелярские пометы на русском языке, сделанные черными и красными чернилами. Дата «26 марта 1823» соответствует новому стилю.

571

На левом поле первой страницы письма имеются канцелярские пометы и датировка (30 мая 1823). См. факсимиле на с. 220.

572

Письмо написано рукой секретаря и подписано Обресковым. Пометы наверху листа (входящий номер и дата получения) добавлены в канцелярии Нессельроде.

573

Все переводы, кроме случаев, оговоренных в комментариях, выполнены Л. В. Кириллиной.

574

В 1927 году автограф определенно находился в США. См.: Sonneck, 1927. Р. 40–41.

575

Именно это письмо ранее (до изучения почерка автографа) считалось обращенным к А. К. Разумовскому и датировалось 1806 годом. См.: Письма Бетховена 1787–1811. М., 1970. С. 247. № 137.

576

Барон Людвиг фон Штиглиц (1778–1843) основал в Петербурге торговый дом и банк, существовавший до 1863 года. Славился также как меценат.

577

1 Квартет ор. 127.

578

См. Приложение 1, № 2.

579

Дата 16 мая – по юлианскому календарю (старый стиль).

580

Вероятно, здесь подразумевается подписка не на дорогие рукописные авторизованные копии, а на печатные экземпляры Торжественной мессы.

581

Голицын предпочел склонить к принятию подписки на копию Торжественной мессы прежде всего императрицу Елизавету Алексеевну. Однако в перечне подписчиков, напечатанном в первом издании партитуры, значится имя императора Александра I.

582

По предположению З. Бранденбурга, речь могла идти о несохранившемся письме к Голицыну, приложенном к Приглашению от 21 июня 1823 года.

583

Сын Голицына и его первой супруги Елены Александровны, урожденной Салтыковой, Александр Николаевич, проживший всего год (1822–1823).

584

А. У. Тейер приводил дату 23 сентября (3 октября) 1823 года, однако число 23 сентября могло возникнуть вследствие ошибочного перевода даты в старый стиль (правильно – 21 сентября). По григорианскому календарю верна дата 3 октября.

585

Партитуру Торжественной мессы.

586

Летом 1823 года умер годовалый Александр Голицын.

587

Ср. с записью И. Шуппанцига в 52-й разговорной тетради: «В русских церквах поют без сопровождения, но очень чисто» (BKh 5. S. 70).

588

В несохранившемся письме от 21 июня 1823 года Бетховен сообщал об отправке Голицыну печатных экземпляров Сонаты ор. 111 и Вариаций ор. 120; ноты, вероятно, были потеряны почтой. Слово «клавесинные» использовано согласно старой традиции, оно могло относиться и к собственно фортепианным сонатам.

589

Карл Трауготт Цойнер (Цейнер; 1775–1841), немецкий пианист и композитор, ученик Д. Г. Тюрка и М. Клементи, в 1805 году переехал в Петербург и стал учителем игры на фортепиано в доме матери Н. Б. Голицына, Анны Александровны. Вероятно, контактировал с императрицей Елизаветой Алексеевной (в ее нотной библиотеке, хранящейся в РИИИ, имеется Полонез для фортепиано в три руки, посвященный ей Цейнером). Позднее он стал одним из учителей юного М. И. Глинки. В конце жизни он переехал в Дрезден и оттуда в Париж.

590

С 1822 года в Вене началось массовое увлечение операми Россини. Это увлечение распространилось на всю Европу, затронув и Россию, однако итальянская труппа так и не была приглашена в Петербург. Вероятно, решающую роль сыграла позиция императора Александра I, который был равнодушен к опере. См.: Додолев М. А. Итальянская опера в России. О несостоявшейся поездке в Петербург Джоаккино Россини и труппы Доменико Барбайя // Музыкальная правда. 1997. № 23. 30 июня.

591

После 1803 года Гайдн почувствовал резкий упадок сил, не мог больше сочинять крупных произведений (Квартет ор. 103 остался незаконченным) и редко бывал на публике, поскольку жил в предместье Вены Гумпендорф. Как правило, посетители являлись к нему домой. Голицын жил в Вене с матерью с сестрами с 1804 по 1806 год; Гайдна их семья не посещала.

592

Нам удалось обнаружить в крупнейших российских библиотеках пока только один экземпляр первого издания 33 Вариаций ор. 120 на тему вальса А. Диабелли (Wien, A. Diabelli, 1824). Он хранится в Петербурге в музыкальном зале РНБ (шифр M 561–4/7798).

593

Тройной концерт ор. 56 был издан в оркестровых голосах З. А. Штейнером в Вене в 1822–1823 годах. Первое издание в партитуре вышло в свет посмертно (Frankfurt a/M: F. Dunst, 1836), следовательно, Бетховен не мог прислать партитуру Голицыну. Третья часть концерта под названием Polonaise concertante в переложении для фортепиано в 4 руки появилась в 1808 году у А. Кюнеля в Лейпциге и у Т. Молло в Вене.

594

Польский князь Антоний Генрих Радзивилл (1755–1837), композитор-любитель, знакомый Бетховена, также подписался на авторизованную копию Торжественной мессы. Бетховен посвятил ему свою увертюру ор. 115 («Именинную»). До июня 1824 года он пробыл в Петербурге и затем вернулся в свою резиденцию в Позен.

595

Концерты 7 и 21 мая 1824 года, на которых впервые исполнялась Девятая симфония и отдельные части из Торжественной мессы.

596

См. письмо Голицына от 16 июня 1824 года.

597

Ода в 20 строфах в честь Бетховена, сочиненная итальянцем Калисто Басси и распространенная в качестве листовки на концерте 23 мая 1824 года.

598

Девятая симфония, Увертюра ор. 124 и Терцет для сопрано, тенора и баса с оркестром ор. 116.

599

Стихотворение Калисто Басси в честь Бетховена: A Lodovico van Beethoven. Oda alcaica.

600

Об этом сообщила Wiener Zeitung в номере за 15 апреля 1824 года (S. 373); вероятно, информация была перепечатана и другими газетами.

601

Этот план не был выполнен Голицыным.

602

Вероятно, трех квартетов ор. 59, Квартета ор. 74 и Квартета ор. 95.

603

Ор. 124 и ор. 125.

604

Отчеты о концерте Бетховена в Кернтнертортеатре 7 мая 1824 года были напечатаны в ряде венских газет, а также в лейпцигской AMZ (Bd. 26; 1824, 1.7.1824, Sp. 437ff).

605

По мнению З. Бранденбурга, Голицын мог почерпнуть эту информацию из следующего сообщения AMZ от 1 июля 1824 года: «В настоящее время Бетховен занимается сочинением оперы Грильпарцера “Мелузина” и большой кантаты на поэтический текст Бернарда. Когда будут закончены эти произведения, неизвестно, ибо говорить о собственном творчестве не в обычаях этого художника» (Sp. 442). Оба произведения так и не были написаны, хотя планы оперы Бетховен неоднократно обсуждал с Ф. Грильпарцером, а по поводу кантаты или оратории «Победа креста» на текст К. Й. Бернарда говорится в ряде писем композитора 1818–1824 годов. Текст Бернарда Бетховен счел слишком слабым, а сказочно-романтический сюжет, предложенный Грильпарцером, был композитору очевидно чужд.

606

В оригинале – de Beethoven, то есть мысленно адресат возводится в дворянское звание; такая форма вежливого обращения существовала в то время и довольно часто использовалась по отношению к Бетховену и его немецкоязычными корреспондентами.

607

Знаменитое наводнение 18–19 ноября 1824 года, описанное А. С. Пушкиным в поэме «Медный всадник».

608

Граф Людвиг фон Лебцельтерн (1774–1854) был с 1816 по 1825 год чрезвычайным послом и полномочным министром Австрии в Петербурге. Во второй половине декабря 1824 года племянник Карл писал Бетховену в 79-й разговорной тетради: «У графа Лебцельтерна также находятся 50 дукатов для тебя от Голицына» (BKh 7. S. 327).

609

Этот замысел не был осуществлен.

610

Подразумеваются произведения для фортепиано. Во французском языке этот инструмент все еще нередко обозначался как клавесин.

611

В марте 1825 года Бетховен отослал Голицыну копию Квартета ор. 127 в голосах; этот комплект ныне утрачен или не обнаружен.

612

Одно из писем, вероятно, сопровождавшее присылку ор. 127, – от примерно 18 марта 1825 года; другое письмо не известно. Квартет ор. 132 из-за болезни Бетховена был завершен к концу июля 1825 года; Квартет ор. 130 с финалом в виде фуги – в ноябре 1825 года.

613

При выплате Бетховену гонорара фирма «Хеникштейн и Ко» удержала с него сбор в размере 10 флоринов, что вызвало неудовольствие композитора.

614

Партитура Девятой симфонии ор. 125 вышла в свет в конце августа 1826 года.

615

Виолончелист и композитор Бернгард Ромберг (1767–1841), известный Бетховену еще по боннской придворной капелле, неоднократно посещал Россию. Голицын говорит о его концертной поездке в Москву и Петербург, длившейся с октября 1824 по июль 1825 года (BG 6. S. 58).

616

Александр Таль, прибывший в Вену 2 июля 1825 года из Венеции (BKh 8. S. 331).

617

Кароль Липиньский (1790–1861), польский скрипач, дирижер и композитор.

618

Девятая симфония ор. 125, увертюра ор. 124 и Торжественная месса ор. 123 были объявлены к подписке майнцским издательством «Сыновья Б. Шотта».

619

Сохранился только набросок письма, записанный в BKh 7 (S. 315f).

620

Квартет ор. 132.

621

Квартеты ор. 132 и ор. 130.

622

Увертюры ор. 115 и ор. 124.

623

Намек на смерть Александра I, восстание декабристов 25 декабря 1825 года и приход к власти императора Николая I.

624

AMZ. Bd. 27. Sp. 840f. Премьера квартета ор. 132 состоялась в зале Венского общества любителей музыки в исполнении ансамбля во главе с Игнацем Шуппанцигом в бенефисном концерте виолончелиста Йозефа Линке.

625

Копия квартета ор. 132 была, судя по разговорным тетрадям, отправлена Голицыну по почте из Вены еще в сентябре 1825 года, но долго пролежала на какой-то из станций без движения, поскольку на посылке не была заявлена ценность. Бетховену при помощи друзей пришлось выяснять ее судьбу у почтовых властей. См. записи К. Хольца: BKh 8. S. 311–314.

626

Увертюра ор. 124 «Освящение дома» была посвящена Голицыну, вероятно, в знак благодарности за его усилия по организации исполнения Торжественной мессы в Петербурге. Авторизованная копия партитуры ор. 124 была обнаружена мною в ОР НМБТ в 1999 году (см. Брежнева, Кириллина, 2008. С. 41–42).

627

Коронация Николая I в Москве была первоначально назначена на июнь 1826 года, но из-за смерти супруги Александра императрицы Елизаветы Алексеевны была перенесена на 3 сентября 1826 года (22 августа по старому стилю).

628

Квартеты ор. 132 и ор. 130 (с фугой в качестве финала).

629

Письмо Бетховена в банкирский дом «Штиглиц и К°» от 10 января 1827 года не сохранилось (ср. TDR V. S. 570).

630

Письмо Голицына к Бетховену из Харькова от 11 (22) ноября 1826 года. В письме от 18 января 1827 года неустановленный представитель фирмы в Петербурге сообщил Бетховену, что от Голицына пока не поступало никаких распоряжений.

631

Выплата Голицыным гонорара в 50 дукатов за третий из заказанных им квартетов (ор. 130) была произведена племяннику Бетховена Карлу в 1832 году (TDR V. S. 571). Поскольку в комментируемом предсмертном письме Бетховена речь шла о 125 дукатах, то по поводу остальных 75 дукатов разгорелся долгий спор, бросавший тень на доброе имя Голицына и вышедший на страницы музыкальной прессы Германии и Франции. В объяснительных письмах Н. Б. Голицына к К. ван Бетховену от 16 апреля 1852 года и к К. Ф. Бренделю от 14 марта 1856 года утверждалось, что выплаченные в 1852 году Карлу 75 дукатов сам Голицын рассматривал не как погашение долга, а как личный подарок, предназначавшийся его покойному дяде (см. TDR V. S. 574). В 1858 году, когда уже не было в живых ни Голицына, ни Карла ван Бетховена, старший сын князя Ю. Н. Голицын переслал вдове племянника, Каролине ван Бетховен, еще 125 дукатов, расцененные всеми уже не как погашение долга, а как дар в знак уважения к памяти Бетховена. Материалы и различные мнения по делу о «долге Голицына» см.: TDR V. Anhang II. S. 552–578; Schindler, 1973. S. 360–361, 522–529; Гинзбург, 1972. Вып. 2. С. 233.

Content

Лариса Кириллина
Бетховен и русские меценаты

Предисловие

Благодарности

Список сокращений

Молодой Бетховен в кругу русских дипломатов

Боннские знакомства

«Русский агент» Фациус

Семья Струве

Русские дипломаты в Вене

Подписчики на Трио ор. 1

«Первый меценат моей музы»

Бетховен и Андрей Кириллович Разумовский

Семья Разумовских и юность Андрея Кирилловича

Разумовский как меценат

Французские сюжеты

Сражения трех империй

Квартеты для Разумовского: история и контекст

Разумовский, Львов и Бетховен

Русское в «Русских» квартетах

Двойные посвящения Пятой и Шестой симфоний

Триумф и катастрофа

Битва за «Битву»

Конец квартета Разумовского

Русская императорская чета и Бетховен

«Александровские» сонаты

Императрица Елизавета Алексеевна

Хронология событий

Концерт 29 ноября 1814 года

Гала-концерты в честь русской императорской четы

Полонезомания

Загадочное письмо Бетховена

Бетховен пишет императору

Несостоявшиеся посвящения и пропавшие партитуры

Бетховен и князь Николай Борисович Голицын

«Голицын-виолончелист»

«Голицын-виолончелист»

Ветеран-вольнодумец

Бетховен: 1820-е годы

Переписка и документы

Поздние квартеты и Россия

Послесловие

Приложение 1 Переписка по поводу рукописной копии Торжественной мессы

Список литературы

Примечания