Вадим Устинов

Ричард I Львиное Сердце

Когда его оплакивают двое,

А третий про него же говорит худое,

То я невежеством считаю это…

Жиро де Борней, Ламентация на смерть короля Ричарда

© Устинов В.Г., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

Тех лишь не хулят, кто зависти не стоит

Громкой славе Ричарда I Львиное Сердце мог бы позавидовать любой другой правитель, даже из числа неоспоримо великих. Само имя его отзывалось победным звуком боевых труб в сердцах современников и потомков, в их глазах он представал идеальным воплощением рыцаря.

Именно в этом качестве образ короля усиленно эксплуатировался литераторами. Хронисты не жалели восторженных слов, восхваляя своего кумира.

Он обладал доблестью Гектора, великодушием Ахилла, не уступал Александру, был не менее отважен, чем Роланд. Более того, он легко превосходил во многих отношениях и людей своего времени, наиболее достойных похвалы. Его «десница осыпала богатством»[1], в этом он был подобен второму Титу. Помимо прочего, он обладал красноречием Нестора и благоразумием Улисса, позволявшими ему затмевать остальных в любом деле – в речах или в поступках. И это весьма удивительно для того, кто прославился как солдат[2].

Относительно блестящих достоинств Ричарда с его сподвижниками вполне соглашались и враги – мусульмане, принадлежавшие к другой культуре, другой вере и занимавшие другую сторону в конфликте, сотрясавшем Святую землю. Их суждение о короле Англии в каком-то смысле интереснее для нас, живущих много веков спустя, чем даже мнения соратников-христиан. Оно, свободное от ангажированности, позволяет сделать более объективные выводы о том, как воспринимали Ричарда Львиное Сердце те, кому довелось жить с ним в одно время. Баха ад-Дин бин Шаддад, приближенный Салах ад-Дина, войсковой кадий Иерусалима и очевидец Третьего крестового похода, писал о предводителе неприятельского войска весьма комплиментарно.

Король Англии был очень могущественным, храбрым и полным решимости. Он отличился во многих битвах, продемонстрировав величайшее бесстрашие во всех своих кампаниях. Что касается его королевства и его положения, то в этом он уступал королю Франции, однако превосходил его по богатству, отваге и воинской славе <…> Этот принц в самом деле по справедливости был известен рассудительностью и большим опытом, исключительной смелостью и неутолимым честолюбием. Поэтому когда мусульмане узнали о его прибытии, они исполнились ужаса и смятения[3].

С Баха ад-Дином вполне соглашался и великий исламский историк Ибн аль-Асир аль-Джазари[4].

Впрочем, одними славословиями отношение к Ричарду Львиное Сердце не ограничивалось. Каждая выдающаяся личность обречена подвергаться критике со стороны завистников, соперников и антагонистов, причем не обязательно принадлежащих к вражескому лагерю. Не стал исключением и владыка Анжуйской империи, породив за свою недолгую, но яркую жизнь достаточное количество недоброжелателей всех трех категорий: вокруг него кипела самая настоящая информационно-пропагандистская война.

Завистники и соперники старались принизить личность Ричарда по нескольким причинам. Во-первых, большинство европейских правителей смотрелись рядом с ним весьма блекло. Во-вторых, для оправдания вопиющего факта лишения свободы крестоносца, находившегося под защитой Церкви, необходимо было опорочить его имя. В-третьих, нашлись среди христианских государей и такие, кого Ричард в свое время невольно или намеренно унизил и оскорбил. Таким образом, хронисты Австрии, Германии, Италии и некоторых других стран вполне сознательно критиковали и самого Ричарда, и его свершения, желая потрафить своим властителям.

Что касается антагониста, то у главы Анжуйской империи имелся и таковой, причем вполне сопоставимый с ним по масштабу личности и размаху деятельности – Филипп II Август король Франции. Хотя его устремления были всемерно направлены на укрепление королевства, не все они оценивались современниками однозначно. Так, он покинул Святую землю до окончания Третьего крестового похода, чем навлек на себя всеобщую хулу – в отличие от Ричарда Львиное Сердце, стяжавшего за морями немалую славу.

Хотя король Франции вел себя разумно с практической точки зрения и во благо своей страны, общественное мнение руководствовалось другими, более романтическими соображениями. Вот и пришлось французским хронистам затирать пятна на репутации своего короля посредством очернения короля чужого. Поскольку религиозной целью похода было возвращение под власть христиан Иерусалима, а Ричард этого не добился – значит, предприятие закончилось провалом, заявляли они. При этом старательно обходили молчанием тот очевидный факт, что больше всех общему делу вредил именно их повелитель.

Они без устали распространяли по всему Западу клеветнические слухи о коварстве и низости Ричарда, нанявшего-де ассасинов для убийства Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского – деятельного союзника французов. Распускаемые клевретами короля Франции сплетни с удовольствием подхватывали германские и особенно австрийские хронисты, которые из мести за оскорбление, нанесенное в Акре их герцогу, рисовали Ричарда высокомерным, безжалостным и вероломным человеком.

* * *

Почти все обвинения в адрес Ричадра, как вскоре выяснилось, оказались ложью. Но вот относительно результатов крестового похода очевидной ясности не было. За Ричарда вступились его соратники, с негодованием отметавшие все упреки в адрес своего короля-воина, вдохновлявшего их на бой, всегда сражавшегося в первых рядах, храбреца среди храбрецов. Они были уверены, и не без оснований, что под его началом оказались причастными к великому историческому моменту, сравнимому со славнейшими битвами прошлого.

Гордую отповедь врагам Ричарда дал очевидец и непосредственный участник всех событий Третьего похода – хронист и поэт Амбруаз. Он заклеймил критиков экспедиции как людей несведущих, как досужих сторонних наблюдателей, из безопасного далека осуждавших воинов, прошедших трудный путь и перенесших жестокие страдания. Подвиги крестоносцев, как и подвиги их военачальника, достойны самой высокой оценки, считал хронист.

И одесную Господа воссядет

В небесном Иерусалиме граде,

Кто добрыми делами вместе с ним

Завоевал тот Иерусалим[5].

Да, Ричарду не довелось вернуть Иерусалим христианам, чему во многом способствовало обструкционистское поведение французского контингента. Зато он завоевал Кипр, который в долгосрочной перспективе был стратегически значительно важнее Иерусалима, а также вернул под власть христиан прибрежные города Палестины. Взятие Иерусалима принесло бы ему куда больше славы, но успех был бы недолгим, ибо в скором времени город все равно пал бы в руки мусульман.

На защиту доброго имени главы Анжуйской империи встали не только боевые товарищи, но и ученые. Грамматик Жоффруа де Винсоф, нормандец по рождению, вставил в свой знаменитый трактат Poetria Nova литературную мистификацию, которая представляла собой якобы отрывок из некоей поэмы.

Англия! Королева королевств, пока жив король Ричард! Твоя слава далеко разносит могущественное имя. Тебе завещано владычество над миром, твое положение надежно под властью такого великого кормчего. Твой король – зеркало, отражаясь в котором ты наполняешься гордостью; звезда, блеском которой ты сияешь; столб, поддерживающий твою мощь; молнии, посылаемые тобой на врагов; слава, благодаря которой ты достигаешь горних вершин[6].

Этот фрагмент ни в малейшей степени не претендовал на историчность, поскольку служил Винсофу лишь доходчивой иллюстрацией к одному из теоретических положений его поучительного трактата. Однако он, вне всякого сомнения, отражал реальную точку зрения автора.

Свидетельств подобного рода можно найти массу, причем не только в среде хронистов, сановников и ученых. То же самое чувствовал и простой народ, довольно быстро позабывший о перенесенных тяготах и поборах, наложенных на него Ричардом. В начале правления Эдуарда I Длинноногого – то есть в 70-е годы XIII века – англичане распевали по всей стране песню, в которой истоками «двойного цветения славы Англии» назывались победоносные войны Эдуарда I и доблесть Ричарда I[7].

Спустя полвека после гибели Ричарда Львиное Сердце пыль суетных попыток отыскать изъяны в его характере и в его действиях наконец осела. Политический резонанс пропагандистских вбросов со временем потерял свою актуальность, осталась жить только героическая легенда. В памяти жителей Италии, Германии, Испании и Англии король-крестоносец Ричард Львиное Сердце остался непревзойденным полководцем, паладином, сражавшимся за возвращение Гроба Господня и за освобождение Святой земли.

Даже непримиримые прежде французы признали, что развязанная против короля Англии кампания не достигла своей цели и была всего лишь попыткой сторонников Филиппа II Августа оправдать неоправдываемое. Искренне преданный французской короне хронист Обри, монах-цистерцианец из аббатства Труа-Фонтен, через 40 лет после смерти Ричарда Львиное Сердце не смог не воздать ему должное и подробно перечислил все те деяния, которые действительно составили славу короля: умиротворение Мессины, завоевание Кипра, захват александрийского дромона в морской битве и помощь Яффе[8].

* * *

Не все средневековые хронисты захлебывались от восторга, заводя речь о Ричарде Львиное Сердце. Однако большинство все-таки говорило о его величии как о чем-то само собой разумеющемся. Неизвестный автор «Жизни Эдуарда Второго», написанной в начале XIV века, укорял своего короля за неумелое правление, сравнивая его с правлением Ричарда, который «еще до истечения третьего года <…> рассеял везде и всюду лучи своей доблести»[9].

Продолжали считать Ричарда Львиное Сердце великим государственным деятелем историки XVI века. Тюдоровский историограф Полидор Вергилий посвятил ему целый панегирик, восхваляя его как правителя и как человека, оправдывая практически во всем.

Он был столь же красив телом, сколь превосходил других величием духа, и потому по справедливости получил прозвище Львиное Сердце. Он был снисходителен к своим солдатам, щедр к своим друзьям и гостям, суров и непримирим к своим врагам, одержим жаждой сражений, избегал покоя, всегда был готов к опасностям и не ведал страха. Вот каковы были его достоинства. И его пороки, если их сопоставить с его достоинствами, его возрастом и его военными подвигами, окажутся либо абсолютно ничем, либо пустяками. Ибо среди простонародья отмечали его гордыню, которая обычно сопутствует величию духа, равно как и похоть, рожденная юными годами, и, наконец, алчность – позор, которого нелегко избежать командирам и полководцам, стремящимся получить деньги без разбора как от друзей, так и от врагов, ибо они испытывают в них великую нужду для ведения войн[10].

Вслед за Вергилием и другой английский историк, живший на рубеже XVI и XVII веков, Джон Спид также считал короля человеком незаурядным и достойным восхищения: «Он отличался Sagacis ingeny, острым и проницательным умом <…> Он проявлял свою любовь и заботу об английском народе, а также непосредственно о Правосудии»[11].

Можно возразить – кому как не английским историкам пристало возносить хвалу своему соплеменнику. Но, во-первых, именно Англия больше всех прочувствовала тяжесть десницы короля, обложившего ее немалым налогом. А во-вторых, именно на Туманном Альбионе раздались первые голоса против устоявшейся трактовки деяний и характера Ричарда, господствовавшей в течение несколько столетий. Ниспровергателем основ в XVII веке выступил, как водится, совсем не историк, а придворный поэт и драматург Сэмюел Дэниел. В «Собрании истории Англии» он писал, противореча своим предшественникам практически во всем и не утруждая себя отсылками к источникам:

Он взыскал с этого королевства и потратил больше, чем все его предшественники, начиная с Нормандца [Уильяма Завоевателя[12]. – В.У.]. И все же был достоин меньшего, чем кто-либо из них, поскольку здесь не жил, памятников благочестия или каких-либо других общественных сооружений после себя не оставил. Если когда-либо показывал любовь или проявлял заботу об этом народе, то лишь для того, чтобы получить с него все, что только возможно[13].

Столь неожиданная смена тональности произошла не просто так, а явилась следствием придворных политических интриг. Как раз в то время король Джеймс I[14] активно противился влиятельным силам, вынуждавшим его встать во главе общеевропейского протестантского «крестового похода» против Испании. Поскольку эскапады Сэмюела Дэниела сводились к обвинениям Ричарда в разграблении Англии с единственной целью растранжирить деньги в заграничных предприятиях, такой поворот вполне отвечал интересам короля Джеймса.

Это далеко не единственный случай, когда роль застрельщиков в кампании по «низвержению кумира» брали на себя люди, чьи профессиональные интересы лежали совсем не в области истории и чьи познания в этой науке были откровенно невелики. Так, к пересмотру общепринятой оценки Эдуарда Черного Принца активно призывала некая Луиза Крейтон – писательница и лидер британских суфражисток, посвятившая значительную часть своей жизни борьбе за права женщин[15].

* * *

Поначалу радикальное переосмысление образа Ричарда Львиное Сердце, этого героического короля, не получило широкого признания у историков. Даже спустя полвека после инсинуаций Сэмюела Дэниела сэр Ричард Бейкер, автор «Хроники королей Англии», продолжал считать его образцовым правителем.

Его пороки по большей части были не более чем подозрениями: много говорилось о невоздержанности, но ничего не доказывалось. Однако его добродетели были очевидны, так как во всех своих поступках он проявлял себя доблестным (из-за чего и получил прозвище Coeur de Lion), мудрым, щедрым, милосердным, справедливым и более всего набожным[16].

Тем не менее постепенное изменение отношения к инициированным Святым престолом, то есть католической церковью, крестовым походам, ставшее долговременным следствием протестантской Реформации, сделало ревизию правления Ричарда практически неизбежной. В 1675 году сэр Уинстон Черчилл, ярый роялист и отец знаменитого военачальника и интригана Джона 1-го герцога Малбороского[17], мог себе позволить написать так:

Этого короля, хотя он и был первым, я назову худшим из всех Ричардов, которые у нас были. И несмотря на то, что потомки воздерживались от того, чтобы марать его память из-за пристрастия и любви, которые у нашего народа всегда порождали его принцы-воители (при этом он ничем не превосходил остальных, носивших это имя, поскольку все они были столь же доблестными, как и он сам), но век нынешний не имеет причин восхищаться им… Он был дурным сыном… он был дурным отцом… он был дурным братом… Наконец, поскольку он был дурным человеком, он был худшим королем, который вел себя скорее как прожектер, чем как принц[18].

Эта характеристика, которую можно в принципе не принимать в расчет, ибо написана она в крайне эмоциональном стиле и к тому же далеким от науки человеком, оказала тем не менее огромное влияние на более поздних профессиональных историков. А почему бы и нет? До сих пор даже маститые ученые, в том числе советские и российские, не гнушаются подкреплять свои тезисы о короле Ричарде III цитатами из Уильяма Шекспира.

Поль де Рапен[19], чьи работы высоко ценились по обе стороны Ла-Манша, ибо он был гугенотом, которому покровительствовали виги, великий шотландский историк и философ Дэвид Хьюм[20], в России переиначенный по необъяснимым причинам в Юма, его современник англичанин Эдуард Гиббон[21] и даже весьма уравновешенный исследователь архивов Уильям Стаббс[22] – все они в той или иной степени соглашались с мнением сэра Уинстона. Ученые мужи, привыкшие писать взвешенные научные трактаты, мгновенно преображались, как только речь заходила о Ричарде Львиное Сердце. Они забывали о необходимости придерживаться принципа беспристрастности в оценках, их переполняли эмоции, как и Черчилла.

Постепенно всеобщее распространение получила точка зрения, что Ричард – туповатый вояка с отважным сердцем и весьма средними способностями к делу государственного управления, безжалостно ограбивший Англию ради своих военных авантюр. Поскольку шлюзы критики были открыты настежь, никто не собирался обуздывать полет своей фантазии. Началась ревизия вообще всего, что ранее говорилось о Ричарде. Майкл Марковски, получивший профессорскую степень в частном американском Сиракьюсском университете, дошел до того, что сообщил изумленным читателям: «Он был не героем, а человеком, который просто хотел все время сражаться в рукопашной»[23].

* * *

Разгул скептицизма и ниспровергательства авторитетов правил бал достаточно долго и выдыхаться начал только к середине прошлого века. Первым прислушался к голосу разума Джон Осуолд Прествич, который отверг безапелляционно-критический подход к фигуре Ричарда Львиное Сердце и вновь решился признать за ним не только таланты военачальника, но и недюжинные способности правителя.

В случае с Ричардом Rex Bellicosus[24] не был грубо воинственным королем, <…> но правителем, четко озабоченным тем, чтобы задействовать свои военные таланты в широко простиравшихся интересах дома Анжу[25].

Прествича поддержал Джон Джиллингем, который постарался скрупулезно, последовательно, входя в мельчайшие детали обвинений, реабилитировать Ричарда I как политика, администратора и военачальника[26]. Джон Франс, почетный профессор Университета Суонси в Уэльсе, известный специалист по средневековью и крестовым походам, заявлял, что Ричард имел «проницательное понимание стратегии»[27].

Впрочем, появление столь сильных адвокатов у Ричарда Львиное Сердце вовсе не означало, что тренд на негатив окончательно преодолен. Вот, почетный профессор истории Канзасского университета Джеймс Брандейдж продолжает утверждать, что Ричард был отвратительным королем. Правда, он нетвердо придерживается своих убеждений и пытается сгладить их безапелляционность, отходя от ясных и четких формулировок и напуская в свои рассуждения философского тумана.

Определенно, он был одним из худших правителей, которых когда-либо имела Англия. <…> Самая большая проблема интерпретации карьеры Ричарда, конечно, заключается в том, какие стандарты следует применять к его истории[28].

В заключение нельзя не обратить внимание на то, что в последнее время – опять же в неакадемической среде – получает распространение неведомо откуда взявшаяся версия, что прозвище «Львиное Сердце» король получил вовсе не за храбрость и мужество в бою, а якобы за «звериную жестокость», с которой он 20 августа 1191 года вырезал пленных мусульман под Акрой. Вероятнее всего, эта версия родилась в воспаленном мозгу очередного горе-литератора, не удосужившегося заглянуть в источники. Но стоит помнить о том, что многие абсурдные обвинения в адрес исторических персонажей перекочевали в научные труды именно из книг, не заслуживавших, на первый взгляд, серьезного внимания.

Дабы сразу показать несостоятельность очередной выдумки, приведу лишь два свидетельства современников короля. Спутник Ричарда по крестовому походу Амбруаз называл своего повелителя этим прозвищем еще до того, как тот попал под Акру[29]. Знаменитый историк Гералд Валлийский писал в своей работе «Топография Ирландии», оконченной им в 1187 году, о Ричарде как о «льве, который более чем лев»[30]. До осады Акры, между прочим, оставалось еще 4 года.

Часть первая

Путь власти

Глава первая

Младший сын, или Зловещая династия

В XI–XII веках Европой железной рукой правили владыки гордые и жестокие. Робкие, нерешительные, разборчивые в средствах люди встречались среди них крайне редко и задерживались на вершине власти, как правило, ненадолго. Одной из самых могущественных династий, вершивших тогда судьбы народов, по праву считалась Ингельгерингская, с начала X века обосновавшаяся в Анжу. Согласно преданиям, ее основателем был знатный франкский вельможа Ингельгер виконт д’Орлеан и д’Анже, чей взлет пришелся на времена короля Шарля II Лысого[31].

Мрачная, терзаемая постоянными внутренними усобицами, анжуйская династия Ингельгерингов пользовалась зловещей славой из-за необоримого властолюбия ее членов. Считалось, что ее история скрывала ужасные тайны, о которых люди говорили неохотно. Они шепотом, с опаской пересказывали друг другу легенду, согласно которой среди предков графов Анжуйских числилась сама Мелюзина – коварный дух воды, обольстительная фея неземной красоты.

Это предание получило широкое распространение, в него верили самые образованные люди того времени. В их число попал знаменитый историк, хронист, географ и богослов Гералд Валлийский, известный нам также под именами Геральда Камбрийского, Гералта Кимро или Жиро де Барри, окрасивший родословную семьи исключительно в черные тона.

Была также некая графиня Анжуйская – поразительной красоты, но неизвестного происхождения, на которой граф женился исключительно из-за ее прелестей. В церковь она приходила редко и либо демонстрировала там мало набожности, либо же совсем ее не выказывала, никогда не задерживалась в церкви до канона мессы, но всегда уходила сразу после чтения Евангелия. В конце концов, однако, это было с удивлением замечено – как графом, так и другими. И вот когда она явилась в церковь и собиралась уже в свой обычный час удалиться, то увидела, что по приказу графа ее удерживают четыре воина. Немедленно сбросив покров, за который они ее держали, и оставив там двух своих маленьких сыновей, которые находились под правой стороной ее покрывала, она схватила за руки двух других, стоявших слева от нее, и на глазах у всех вылетела через высокое окно церкви. И так эту женщину, более прекрасную лицом, чем верой, унесшую с собой двух своих детей, больше никогда там не видели <…> «Нет ничего удивительного в том, что сыновья, происходящие из такой семьи, не останавливаются перед угрозами своим родителям и братьям; ибо все они произошли от дьявола и к дьяволу уйдут». Когда корень во всех отношениях настолько испорчен, как же побеги из него могут быть цветущими или добродетельными?[32]

В поисках путей наращивания своего могущества Анжуйцы не пренебрегали ничем – ни династическими браками, ни сомнительными интригами, ни прямыми завоеваниями. С каждым десятилетием их владения расширялись, а богатства преумножались.

В самом начале XII века благодаря удачной женитьбе Фульк V Молодой граф Анжуйский стал также графом де Турень и дю Мэн. Ему наследовал сын Жоффруа V Красивый, носивший также прозвище Плантажене, давшее впоследствии имя английскому королевскому дому Плантагенетов[33]. Сейчас сложно сказать, за что именно он его получил. По одной версии, это произошло из-за его привычки украшать шлем веткой дрока (лат. planta genista). Согласно другой, граф особенно любил охотиться по весне, когда земли Анжу покрывались живым золотом цветущего дрока. Третья говорила, что набожный Жоффруа имел обыкновение стегать себя прутьями дрока в качестве епитимьи. Четвертая пыталась как-то связать прозвище с названием деревушки Ле-Женест (фр. Le Genest), расположенной недалеко от Лаваля в Мэне.

Каким бы ни было на самом деле происхождение прозвища Жоффруа, женился он, как и его отец, весьма выгодно – на Мод Императрице, единственной дочери и наследнице Генри I Боклерка короля Англии и герцога Нормандского. Хотя претензии на трон островного королевства анжуйцу в силу сложившихся обстоятельств сразу реализовать не удалось, неоспоримое право на корону Англии перешло его потомкам. Зато с Нормандией вопрос был решен кардинальным образом. Не откладывая дела в долгий ящик, Жоффруа присоединил титул герцога Нормандского к пышному букету своих титулов силой оружия.

* * *

Анри д’Анжу, старший сын Жоффруа Красивого, продолжил семейную традицию по собиранию земель. Он сумел заключить невероятно удачный брачный союз, заполучив в жены наследницу обширного герцогства Аквитанского. Никто не мог тогда предположить, что именно эта женитьба повлечет за собой разрушительные последствия, которые в течение последующих трехсот лет будут сотрясать всю Европу. Но до поры до времени она казалась блестящей всем без исключения.

Отец невесты, Гийом X герцог Аквитанский происходил из древнего франкского рода Рамнульфидов, с IX века правившего землями, расположенными на юго-западе нынешней Франции и омываемыми волнами Бискайского залива. Он был сыном знаменитого крестоносца Гийома IX Трубадура и Филиппы, дочери графа Тулузского. В 1121 году Гийом X Аквитанский женился на Аэнор де Шательро, у них родились две дочери и сын, который умер в возрасте 4 лет.

Старшая девочка получила необычное имя Алиенора, а вовсе не Элеонора, как привычно называют ее англичане. Его принято расшифровывать как Алиа-Энора (лат. Alia Aenor), что означает «другая Энора». Она стала наследницей всех титулов и владений отца. А владения эти были поистине обширными. Герцоги Аквитанские правили в Пуату и Сентонже, были сеньорами графов д’Ангулем, де Ла-Марш, де Перигор и виконтов де Лимож. С середины XI века под их рукой находился богатый город Бордо, а также несколько графств и сеньорий, лежавших между устьем Гаронны и северными отрогами Пиренеев. Герцоги также пользовались номинальным сюзеренитетом над пограничными с Францией областями Берри и Овернь.

В 1237 году Гийом X отправился поклониться святыням Сантьяго-де-Компостела. На время своего отсутствия он передал опекунство над дочерью Луи VI Толстому королю Франции и поставил условием, чтобы тот нашел ей достойного мужа в случае, если он не вернется из паломничества. Герцог Аквитанский как в воду глядел: 9 апреля он скончался, едва достигнув цели своего путешествия.

Король Франции здраво рассудил, что самым достойным мужем для столь завидной невесты вполне может стать его собственный сын и наследник Луи VII Младший. Придя к такому выводу, опекун мешкать не стал, и уже 25 июля 1137 года в Бордо состоялась пышная свадьба. Вся знать Гаскони, Пуату и Сентонжа присутствовала на церемонии венчания, которую проводил Жоффруа дю Лору архиепископ Бордоский. По праву жены Луи стал герцогом Аквитанским, а всего семь дней спустя – еще и королем Франции, так как его отец Луи Толстый скончался от дизентерии.

Красота и ум жены-аквитанки совершенно покорили Луи, он влюбился в нее без памяти и позволял супруге делать все, что ей только могло взбрести в голову. А фантазий у молодой королевы хватало, ибо воспитана она была при шумном и веселом аквитанском дворе, где высоко чтились традиции трубадуров[34]. Алиенора отличалась живым характером, свободомыслием и известной вольностью поведения, что весьма часто ставилось ей в укор. О ее романах ходило множество сплетен, правдивость которых, впрочем, ни в одном случае не была доказана.

К досаде Луи, семейная жизнь у молодых не задалась: ответных чувств в своей жене он пробудить не смог. Да и чем мог завоевать расположение столь прекрасной во всех отношениях дамы человек крайне набожный, аскетичный и весьма воздержанный в интимных отношениях? А Луи VII был именно таким, о чем красноречиво свидетельствует рассказ Гералда Валлийского.

Как-то король тяжело заболел. Собравшиеся у его ложа лекари единогласно пришли к выводу, что недуг вызван долгим половым воздержанием. Поскольку королева в этот момент находилась очень далеко, то консилиум в присутствии епископа, аббатов, приоров и многих людей, известных своей благочестивостью, предложил лечение, сообразное с причиной болезни.

Привести все же какую-либо девушку, чтобы та явилась лекарством, и вернуть его к жизни. Когда епископ и все присутствующие предложили это королю, взяв на себя всю ответственность, гарантировав отпущение грехов и заступничество перед Господом, благой сей муж ответствовал: «Если нет другого лекарства от моей болезни, пусть свершится надо мной Господня воля, ибо лучше умереть непорочным, чем жить прелюбодеем». И таким образом, отдав себя на милость Господа, который не оставляет уповающих на Него, он вскоре выздоровел и божественным даром как лекарством злую болезнь превозмог[35].

Разительная несхожесть темпераментов мужа и жены не позволяла им жить в мире и в ладу. Поговаривали, что как-то в порыве гнева Алиенора произнесла убийственную фразу: «Я вышла замуж за монаха, а не за короля»[36]. Эта резкая характеристика дает понять, сколь велико разочарование семейной жизнью было и с ее стороны.

* * *

В 1145 году пределов Европы достигли шокирующие новости из Святой земли. Под натиском сельджуков, которых вел деятельный и решительный Имад ад-Дин Занги атабек Мосула и Алеппо, пала Эдесса. Это известие повергло в ужас весь христианский мир и вызвало резкий всплеск антимусульманских настроений. Папа Евгений III и пламенный проповедник Бернар из Фонтена аббат Клервоский[37] призывали к крестовому походу[38].

При таком накале всеобщего энтузиазма крайне набожный, хотя совершенно не воинственный, Луи VII не мог оставаться в стороне. Волей-неволей ему пришлось примкнуть ко Второму крестовому походу. Вместе с ним в Палестину отправилась и Алиенора, что стало последним шагом, который привел неудачный брак к краху.

Столь необычное решение королевы Франции послужило пищей для очередной порции пикантных слухов, не очень-то для нее комплиментарных. Молва приписала Алиеноре интрижку с ее собственным дядей Раймундом де Пуатье князем Антиохии. Скорее всего, за этими сплетнями ровным счетом ничего не стояло, поскольку даже ревнивый супруг не выдвигал ни тогда, ни впоследствии никаких обвинений в адрес жены. Однако сложно отрицать тот факт, что между Алиенорой и Раймундом установились весьма тесные отношения, пусть и без оттенка эротизма. Хитроумный князь Антиохии пытался через королеву Франции перенацелить усилия крестоносцев к собственному благу и завоевать с их помощью соседнее Алеппо, находившееся под властью сельджукской династии Зангидов.

Планы Раймунда потерпели неудачу, да и весь Второй крестовый поход окончился провалом. В середине ноября 1149 года Луи VII с женой вернулись в Париж. Король со всей наглядностью продемонстрировал свою ничтожность как на военном, так и на дипломатическом поприще. Это окончательно отвратило от него Алиенору, и перспектива развода встала перед супругами в полный рост.

Несовместимость характеров, равно как и сплетни, продолжавшие преследовать королеву, никоим образом не могли послужить основанием для расторжения семейных уз. Церковь не признавала подобных несерьезных аргументов – даже после адюльтера супруги оставались женатыми перед лицом Господа. Политические и экономические интересы самого Луи VII также настоятельно требовали сохранения брака: будучи женатым на герцогине Аквитанской, король Франции, безусловно, являлся самым влиятельным правителем Европы.

Однако же существовала еще одна весьма весомая причина, настоятельно подталкивавшая Луи VII к расставанию с женой – у венценосной четы не было наследников мужского пола. За 14 лет совместной жизни Алиенора родила только двух девочек – Мари и Аликс. Между тем суровая реальность тех времен была такова, что удержать бразды правления страной особе женского пола, даже наделенной всеми необходимыми для того качествами, было практически невозможно.

Наглядным свидетельством тому служили события в Англии, где Мод Императрица, дочь и законная наследница короля Генри I Боклерка, напрягала все силы в борьбе со своим дальним родственником Этьеном де Блуа, объявившим себя королем Стивеном Блуаским. Неизвестно каким ветром занесенный на трон Англии, третий сын одной из теток Мод Императрицы получил поддержку немалой части английской знати, которая предпочла мужчину с сомнительными правами женщине, пусть даже обладавшей правами неоспоримыми.

Луи VII видел, что для обеспечения твердой преемственности королевской власти в рамках династии Капетингов ему позарез был нужен сын. В 1152 году супруги решились наконец на развод. Папа Евгений III и Бернар из Фонтена аббат Клервоский, обладавший колоссальным авторитетом как в церковных, так и в светских кругах, одобрили этот шаг. Церковный совет в Божанси, состоявший из Юга де Туси архиепископа Санского, Самсона де Мовуазена архиепископа Реймского, Жоффруа дю Лору архиепископа Бордоского и Юга д’Амьена архиепископа Руанского под предлогом кровного родства в четвертой степени расторг брак 21 марта 1152 года.

На освободившуюся руку богатой красавицы сразу же объявилось множество претендентов во главе со столь знатными сеньорами, как Тибо V Добрый граф де Блуа и Жоффруа VI д’Анжу. Они пытались заполучить вожделенную добычу, совершенно не стесняясь в средствах, и были даже готовы похитить ее силой. Однако Алиеноре повезло избегнуть их лап и добраться в целости и сохранности до Пуатье. Оттуда она отправила посольство к Анри герцогу Нормандскому и графу Анжуйскому – старшему брату неудачливого жениха Жоффруа VI – и без излишнего жеманства согласилась отдать ему свою руку и сердце.

Завороженный перспективой столь блестящего союза, Анри приказал немедленно готовиться к свадьбе. Церемония состоялась на Троицу 18 мая 1152 года и была весьма скромной, без излишней помпезности. Невесте к тому времени исполнилось уже 30 лет, а жених только-только отметил свое 19-летие.

Король Франции пришел в ярость. По какой-то причине он надеялся, что даже после развода сохранит власть над обширными владениями бывшей супруги, и впоследствии они отойдут по наследству их общим дочерям. Луи VII требовал, чтобы его продолжали именовать герцогом Аквитанским, и считал себя законным опекуном бывшей супруги. Однако не таков был Анри граф Анжуйский, чтобы выпустить из рук доставшиеся ему земли, занимавшие примерно треть территории современной Франции. Алиенора также не собиралась терпеть ни малейших попыток посягательства на свое родовое имущество со стороны нелюбимого бывшего мужа.

Поэтому Луи VII, упустившему выпавший на его долю счастливый шанс, не оставалось ничего другого, как объявить войну графу Анжуйскому. Король Франции обвинил своего вассала в том, что тот женился без разрешения сюзерена, и напал на герцогство Нормандское. Однако в этой кампании он преуспел не более, чем в крестовом походе. В конце концов его свалила лихорадка, и военные действия сами по себе заглохли.

* * *

Прошло два года с момента объединения владений Анжуйской и Аквитанской династий, и вот в Дуврском приорстве скончался король Стивен Блуаский. Согласно Уоллингфордскому договору, заключенному им при жизни с Мод Императрицей, права наследования английской короны переходили теперь пусть не к ней лично, но к ее потомству. Таким образом, 19 декабря 1154 года Анри граф Анжуйский, старший сын Императрицы, был коронован в Вестминстерском аббатстве Тибо дю Беком архиепископом Кентерберийским как Генри II Английский.

Теперь уже не Луи VII Французский, а Генри II Английский стал самым влиятельным и могущественным королем Европы. В отличие от своего номинального сюзерена, он отнюдь не был монахом ни в личной, ни в общественной жизни. Современники видели в нем великого правителя, способного сокрушать соперников силой или обводить их вокруг пальца хитростью. Крепкий телом, умный, проницательный и образованный, Генри II мог поддержать разговор хоть на французском, хоть на латыни, не боялся ступать в споры и умел отстаивать свое мнение. Он обожал охоту, но не выставлял свою страсть напоказ. Напротив, по большей части его видели вовсе не в простой охотничьей одежде, а в роскошной мантии – за что король и получил свое прозвище Короткая Мантия.

Его власть распространялась на необъятные территории, простиравшиеся от шотландской границы на севере до Пиренеев на юге. В подвластные ему земли входили королевство Англия, герцогство Нормандское, герцогство Аквитанское со всеми подчиненными ему сеньориями, а также три графства – Анжуйское, Мэнское и Туреньское, для удобства именуемые Большим Анжу.

Подданные Генри II говорили на разных языках. На севере в ходу были английский и нормандский. Обитатели Большого Анжу и Пуату общались на французском диалекте langue d’oïl. В Сентонже и далее к югу звучал провансальский или окситанский langue d’oс – прекрасный язык трубадуров. На самом юге говорили на баскском языке, которого не понимал никто, кроме его непосредственных носителей. Среди басков большой популярностью пользовалась древняя легенда, рассказывавшая о том, как дьявол решил выучить баскское наречие, чтобы легче завоевывать души местных жителей и затем обрекать их на адские мучения. Семь лет враг рода человеческого учил этот язык, но смог запомнить только два слова – bai (да) и ez (нет), да и те вскоре позабыл.

Этот разношерстный набор земель, населенных разноязычными людьми, воспитанными в разных культурных и политических традициях, был создан исключительно благодаря счастливому сочетанию капризов генеалогии, причуд феодальных обычаев и торжества военной силы. Он перманентно находился на грани распада и грозил расползтись по швам как лоскутное одеяло. Сохранить его целостность могла лишь твердая рука единого правителя, которому требовалось прилагать для этого немало сил и энергии. Генри II постоянно разъезжал по своим обширным владениям, внезапно появляясь в самых отдаленных их частях. В народе ходили слухи, что король умеет летать, но на самом деле он почти не слезал с коня, из-за чего на ногах у него нередко образовывались болезненные язвы.

Конгломерат практически ничем не связанных между собой территорий, власть над которым волей судеб получил Генри II, спустя века многие ученые стали называть Анжуйской империей. Конечно, у этого термина есть некоторые изъяны, поскольку он не в полной мере соответствует специфике обозначаемого им явления. Да и владыки этого образования формально никогда не носили императорского титула.

Тем не менее предложенное в качестве альтернативы неуклюжее название Территория Плантагенетов (фр. Espace Plantagenet) кажется еще более некорректным. Во-первых, оно совершенно лишено какой-либо политической и социальной смысловой нагрузки; во-вторых, не отвечает принципу историчности. Династия Плантагенетов получила свое название только в XV веке, а к тому времени анжуйское квазигосударство уже давно прекратило свое существование. Поэтому за неимением более точного определения и для удобства понимания мы будем называть земли, которыми правили Генри II и его сыновья, Анжуйской империей.

* * *

Выйдя замуж за Генри II, аквитанская красавица быстро доказала всему христианскому миру, что отсутствие детей мужского пола в предшествующем браке было вовсе не ее виной. Пятнадцать месяцев спустя у Алиеноры родился первенец – Гийом, который, правда, умер в трехлетнем возрасте. Второй сын, получивший в честь отца имя Анри, появился на свет в Лондоне в 1155 году. Третьего сына (второго из выживших, если принимать во внимание раннюю смерть младенца Гийома) Алиенора родила 8 сентября 1157 года. Скорее всего, это произошло в королевском дворце Бомонт, расположенном у северных ворот города Оксфорда.

Мальчика нарекли Ричардом[39]. С его рождением было связано несколько интересных фактов. Прежде всего, среди его предков были анжуйцы, нормандцы, фламандцы, уроженцы Мэна и Аквитании. Но придется основательно покопаться в генеалогии, чтобы найти в ней хоть каплю англосаксонской крови. Ближайшей родственницей, в чьих жилах она текла, была его прапрабабка Маргарет Уэссексская, она же святая Маргарет Шотландская – дочь Эдуарда Этелинга и внучка Эдмунда Железнобокого, короля Англии из Уэссексской династии.

Кроме того, Ричард получил имя, которое было популярно только среди герцогов Нормандских. В старофранцузский язык оно пришло из протогерманского, где rīk – означало «правитель, король», а hardu – «сильный, храбрый», и полностью расшифровывалось таким образом как «сильный правитель». Не совсем понятно, почему мальчика решили назвать в честь его предков именно по нормандской линии, и уж тем более загадочно, из каких соображений родители дали ему это имя – он не был старшим сыном, и полновластным властителем Анжуйской империи по смерти отца должен был стать его брат Анри.

Нетрудно представить, какое раздражение вызывало у Луи VII каждое новое счастливое пополнение анжуйского семейства. Ему-то за четырнадцать лет совместной жизни Алиенора не родила ни одного мальчика. Король Франции тщетно пытался обзавестись законным наследником. Он женился вторично – на принцессе Констанце Кастильской – но и тут его преследовали неудачи.

Со стороны действительно казалось, будто семейная жизнь у Алиеноры наладилась, однако ее независимый характер и тут не сулил королевской чете безоблачного будущего. Если она прежде не смогла ужиться с любящим ее покладистым мужем, то вряд ли можно было ожидать мира в семье, где столкнулись две сильные, самовластные натуры, привыкшие повелевать многочисленными подданными в своих обширных владениях.

Нет никаких оснований предполагать, что Генри II испытывал какие-то теплые чувства к своим детям, в том числе и к младенцу Ричарду. Вечно погруженный в государственные дела, он был полностью поглощен проблемами, связанными с управлением обширными континентальными владениями и почти не виделся с родными, которые жили вдали от него, в безопасной Англии.

Алиенора также не слишком баловала детей своим вниманием, хотя по-своему была привязана к ним и особенно к Ричарду, который считался ее любимцем. Тем не менее сама она сына грудью не кормила, поскольку это не было принято в аристократических семьях. С самого раннего возраста Ричард был отдан на попечение кормилицы – саксонки Ходиерны из Сент-Олбенса. У женщины в один день с Ричардом родился сын Александр Некам, впоследствии ставший знаменитым ученым, теологом, поэтом и аббатом августинского Сайренсестерского аббатства. Ходиерна кормила родного сына левой грудью, а принца Ричарда – правой, ибо тогда считалось, что молоко из правой груди более питательно.

Именно кормилица восполнила мальчику всю недополученную от родителей любовь и нежность. Привязанность к ней Ричард сохранил на всю жизнь и назначил ей щедрый пенсион. Более того, ее именем был назван целый приход – Нойл-Ходиерн в Уилтшире. По всей видимости, Ходиерна стала единственной кормилицей в истории страны, удостоившейся такой чести.

* * *

В глазах Генри II Короткой Мантии основная ценность его детей – и Ричард не был здесь исключением – заключалась в возможности использовать их в дипломатических интригах в качестве приманки. Заключение выгодного династического брака считалось весьма надежным средством скрепить политический союз, хотя на практике такой ход никаких гарантий не давал и срабатывал далеко не всегда. Свою первую небольшую роль в эффектно задуманной постановке отца Ричард чуть было не исполнил в возрасте полутора лет.

Генри II активно готовился к кампании против Реймона V графа Тулузского, желая вооруженным путем реализовать давние претензии герцогов Аквитанских. Тулуза была очень важным стратегическим, торговым и финансовым центром. Через нее проходили дороги, соединявшие крупные порты на Атлантическом океане – Ла-Рошель, Бордо и Байонну – с портами Средиземного моря. Генри II стремился завладеть графством, поскольку имел на то определенные права. Говоря точнее, не он лично, а его супруга. Когда в 1094 году скончался Гийом IV граф Тулузский, то по местным законам ему должна была наследовать единственная дочь Филиппа. Однако власть в графстве захватил брат покойного – Реймон де Сен-Жиль. Нынешний граф Тулузский приходился последнему внуком, а внучкой оттесненной от наследования Филиппы была как раз Алиенора Аквитанская.

Реймон V не собирался сдаваться без сопротивления, поскольку чувствовал за собой поддержку короля Франции, на сестре которого он был женат. Предвидя тяжелую борьбу, Генри II также хотел обзавестись союзниками. В начале 1159 года он встретился в местечке Блай, что на Жиронде[40], с весьма богатым и могущественным Рамоном Беренге IV графом Барселонским, который также давно конфликтовал с графами Тулузскими и посему мог считаться естественным союзником английского короля.

Повелитель Барселоны представлял собой довольно интересную личность. Он был женат на Пейронеле королеве Арагона и правил королевством от ее имени. При желании он вполне мог бы сам принять титул, но отказывался наотрез это сделать. Рамон Беренге во всеуслышание заявлял, что лучше быть первым среди графов, чем седьмым среди королей. Впрочем, гипертрофированная гордость вовсе не мешала ему именоваться принцем Арагонским.

Для Генри II и Рамона Беренге не составило труда договориться о совместных действиях. Однако экспедиция, предпринятая летом 1159 года, не достигла намеченной цели, и Тулуза осталась в руках Реймона V. Впрочем, Генри II удалось захватить у врага Каор и Керси. С этих пор вражда между главой Анжуйской империи и графом Тулузским разгорелась еще жарче, поскольку смириться с потерей столь ценных областей для Реймона V было невозможно.

Завершение кампании не означало, однако, что Ричард вскоре увидит своего отца. Мальчик оставался с матерью в Англии, а Генри II по-прежнему не собирался покидать континент. Такое пренебрежение близкими вызывало недоумение не только у королевской семьи, но и в среде высшей английской знати. Тибо дю Бек архиепископ Кентерберийский в начале лета 1160 года отправил королю письмо, в котором умолял его приехать в Англию. Не последним аргументом прелат считал то, что отец должен находиться со своими детьми.

И, таким образом, мы молим вас (в надежде, что вам угодно то же самое, что угодно, как мы считаем, Господу) вернуться к своему народу, во имя нужд которого и посредством молитв которого мир для вас, как мы полагаем, был восстановлен Господом повсюду. Пусть вас тронет преданность вашего народа и любовь ваших детей, даже самый жестокосердный отец вряд ли смог лишать их своего внимания столь долго. Пусть вас тронет супружеская верность, очарование природы и изобилие удовольствий, которые мы не можем перечислить; и, чтобы нам не упустить наши собственные мотивы, пусть тронет ваше сердце одиночество того, кто стар и нездоров, и не сможет долго ждать вашего приезда, которого я сильно желаю. «Кости мои прилипли к коже моей и плоти моей…» [Иов 19:20]; моя душа готова отойти, но тем не менее держится за члены в тоске и в надежде[41].

Трогательное послание никоим образом не повлияло на планы Генри II, и Алиеноре приходилось периодически бросать детей и отправляться в дальнее путешествие, чтобы повидаться с мужем. Король вновь ступил на английскую землю только в январе 1163 года, после четырех с половиной лет отсутствия.

Такая неустроенная семейная жизнь все больше и больше разочаровывала Алиенору. В конце концов произошло неизбежное – в мае 1165 года она рассорилась с Генри II и уехала сначала в Нормандию, а затем в Аквитанию. С собой Алиенора взяла любимого сына Ричарда и его старшую сестру Матильду. Вскоре после этого неотложные дела вынудили короля опять расстаться с жившими в Англии детьми. Он отправился в Уэльс, где вспыхнуло восстание под руководством Риса ап Грифита князя Дехейбарта и Оуэна ап Грифита правителя Гуинета, однако экспедиция успехом не увенчалась.

* * *

В свите матери Ричард впервые попал в Аквитанию – землю, где он провел затем большую часть своей юности. Именно там сформировался его характер, столь впечатлявший современников, именно там окрепла его духовная связь с матерью, ставшая намного крепче родственной привязанности к отцу.

Впрочем, никудышными воспитателями оказались оба его родителя. У Алиеноры также не хватало времени на демонстрацию своей любви к сыну. Она не имела обыкновения подолгу задерживаться дома, много путешествовала по своим родовым владениям, поскольку чувствовала себя в первую очередь герцогиней Аквитанской, во вторую – матерью и лишь в третью – королевой.

Можно сказать, что Ричарда воспитала сама эта удивительная страна, к расцвету культуры которой самым непосредственным образом были причастны его предки. Еще жива была память о его прадеде Гийоме IX. Своей щедростью, красивой внешностью и необычным поведением тот вызывал у одних восхищение, у других – негодование. Его современник Уильям из Мамсбери, выдающийся английский историк XII века, монах бенедиктинского аббатства, писал о нем с откровенным негодованием.

Жил тогда Гийом граф Пуатевинский, легкомысленный и непостоянный; который после возвращения из Иерусалима (как повествует предыдущая книга) до такой степени погряз в трясине всяческих пороков, словно верил, что всем управляет случай, а не Провидение. Более того, свою болтовню он оживлял юмором, приправляя ее своего рода ложным очарованием, вызывая громкий смех у своих слушателей[42].

Но то, что вызывало гнев у набожного священнослужителя, приводило в восторг представителей пуатевинской знати. Гийом Аквитанский покорял их своим веселым нравом и многочисленными талантами – помимо всего прочего, он был первым известным трубадуром. Его текстам, порой откровенным и нескромным, никак нельзя было отказать в мастерстве и изяществе.

Беспокойной нашей любви

Ветвь боярышника сродни;

Нет листочка, чтоб не дрожал

Под холодным ночным дождем,

Но рассвет разольется ал —

И вся зелень вспыхнет огнем.

Так, однажды, в лучах зари

Мы закончить войну смогли,

И великий дар меня ждал:

Дав кольцо, пустила в свой дом;

Жизнь продли мне бог, я б держал

Руки лишь под ее плащом[43].

По стопам Гийома Аквитанского пошло целое сонмище трубадуров, превративших его родину в самую поэтическую страну Европы. Серкомун, Маркабру, Жофре Рюдель, Бернарт де Вентадорн – все они были аквитанцами. Однако по уровню таланта им нелегко было сравниться с Гийомом. И не стоит взирать на герцога Аквитанского с высоты прошедших веков с некоторой долей скептицизма или насмешки. Напротив, его вклад в развитие художественной литературы был огромен, о чем и писал Клайв Стейплз Луис, британский писатель, поэт, профессор английской литературы, ученый богослов.

Нам кажется естественным, что любовь должна быть самой распространенной темой для серьезной художественной литературы: но взгляд на классическую древность или на Тёмные века сразу же показывает нам – то, что мы считали естественным, на самом деле есть особое положение вещей, которое придет, возможно, к своему концу, но которое определенно имело начало в Провансе XI века. Нам кажется – или казалось до недавнего времени – естественным, что любовь (при известных условиях) должна рассматриваться как благородная и облагораживающая страсть. Но если мы вообразим, что пытаемся разъяснить эту догму Аристотелю, Вергилию, святому Павлу или автору «Беовульфа», то осознаем, насколько она далека от естественности. Даже наш кодекс этикета с его правилом, согласно которому женщины всегда имеют приоритет, является наследием куртуазной любви и считается далеко не естественным в современной Японии или Индии. Многие особенности этого чувства, в том виде, как оно было известно трубадурам, действительно исчезли. Но это не должно скрывать от нас тот факт, что самые важные и самые революционные элементы в нем составили основу европейской литературы на восемь столетий. Французские поэты в XI веке открыли, изобрели или первыми выразили тот романтический вид страсти, о котором английские поэты продолжали писать еще в XIX веке. Инициированные ими перемены, которые не оставили нетронутыми ни один аспект в нашей этике, в нашем воображении или в нашей повседневной жизни, воздвигли непреодолимые барьеры между нами и классическим прошлым или восточным настоящим. По сравнению с этой революцией Ренессанс – просто зыбь на поверхности литературы[44].

Стоит заметить, что столетие назад Луис не только указал на истоки воспевания любви и куртуазности. Он заметил также, что все, имеющее начало, может иметь и конец, предсказав, таким образом, то отрицание возвышенности любви между мужчиной и женщиной, которое мы явственно видим ныне в активно насаждаемых на Западе идеологемах.

* * *

Атмосферу, в которой рос Ричард, принято называть романтической. Хотя со времен Гийома Трубадура минуло почти полвека, она продолжала царить в Пуатье, погружая придворных в некую рыцарскую сказку, развлекая их музыкой, танцами и турнирами, превознося творчество трубадуров, культ странствующих рыцарей и, самое главное, fin’amor[45]. А в центр всей этой блестящей жизни аквитанской аристократии традиционно помещалась фигура Алиеноры, олицетворявшей свободу и раскованность своего двора в противовес трезвости и серьезности двора ее мужа Генри II.

Впрочем, радикально настроенные исследователи доказывали и не устают доказывать по сю пору, что куртуазная любовь – это не просто приятный способ времяпровождения. Они видят в ней революционную и губительную моральную доктрину, ибо восхвалять любовь к замужней женщине, даже платоническую, означало бросать вызов авторитету Церкви и освященным ею догматам веры.

В течение долгих веков именно такими разрушительницами общепринятой морали представляли Алиенору Аквитанскую и ее старшую дочь Мари, носившую по праву мужа Анри I Щедрого титул графини де Шампань. Общая молва о том, что Алиенора не слишком заботилась о сохранении верности мужу, только подкрепляла уверенность в том, что именно герцогиня Аквитанская настежь распахнула сдерживающие шлюзы целомудрия и позволила куртуазности беспрепятственно растекаться по своим владениям.

Говорили, что при ее дворе в Пуатье часто гостила Мари графиня де Шампань, что она даже привозила туда своего придворного поэта Кретьена де Труа – прославленного трувера, автора рыцарских романов. Среди его произведений числился роман «Ланселот», написанный по просьбе Мари: главным героем в нем выступал рыцарь, имевший незаконную связь с женой своего господина – короля Артура.

Алиенора и Мари фигурировали в трактате De Amore, написанном Андрэ Капелланом, еще одним придворным графини де Шампань. Именно в этом знаменитом сочинении были досконально разработаны правила куртуазной любви. Упоминались в нем и очаровательные трибуналы любви, на которых знатные дамы разрешали сложные проблемы, возникающие между возлюбленными. В числе судей автор называл Алиенору Аквитанскую и Мари Шампаньскую. В частности, один из приведенных в трактате вердиктов звучал следующим образом: «На этот вопрос королева ответила так: “Решению графини де Шампань противодействовать мы не желаем, а она в том заявлении определила, что не имеет любовь силы между состоящими в супружестве”»[46].

Искушение представить владетельную герцогиню чуть ли не покровительницей разврата велико, поэтому в куртуазную легенду верили многие. Однако фактами она подтверждается с большим трудом. Прежде всего, нет никаких достоверных свидетельств того, что Мари, Кретьен де Труа и Андрэ Капеллан когда-либо посещали двор в Пуатье или пересекались с Алиенорой в других местах. Кретьен де Труа, который поначалу действительно вдохновился идеей романа, постепенно охладел к нему, все больше впадая по ходу повествования в иронию и гротеск. В конце концов он забросил роман, так его и не закончив.

Описанные Андрэ Капелланом приговоры трибуналов любви совершенно очевидно носят сатирическую направленность, легко прослеживается их связь с реальной жизнью. Так, при выборе между зрелым рыцарем безукоризненной честности и порочным молодым человеком Алиенора по тексту трактата заявила, что любая женщина поступит менее мудро, если выберет менее достойного. Однако на деле-то герцогиня Аквитанская в тридцатилетнем возрасте рассталась с мужем-ровесником, чтобы затем выйти замуж за 19-летнего юношу. При французском, при анжуйском, при английском дворах вряд ли от кого-то могла ускользнуть столь очевидная параллель. Так что, похоже, интеллектуальной игрой в куртуазность развлекалась вовсе не Алиенора, а сам Андрэ Капеллан.

Но самый серьезный недостаток легенды о герцогине Аквитанской – это противопоставление культурных традиций в среде придворных жены и мужа. Действительно, Алиенора слыла покровительницей литературы и искусств, но Генри II также не обделял сочинителей своим вниманием. Достаточно сказать, что такой известный поэт, как Бернарт де Вентадорн, творил для короля не реже, чем для королевы. Ну а что касается куртуазной любви и супружеских измен, то тут перевес был однозначно на стороне Генри II. Если слухи о предполагаемых адюльтерах Алиеноры по сю пору остаются недоказанными, то у ее мужа, вне всякого сомнения, любовниц было несколько. Самая известная из них – Розамунда де Клиффорд, Прекрасная Розамунда, Роза мира[47]. Даже после смерти короля ее могила драпировалась шелковой тканью, и за ней заботливо ухаживали монахини приорства Годстоу, ибо святой обители специально с этой целью было сделано щедрое королевское пожалование.

* * *

Все свое детство и юность Ричард провел в провинции христианского Запада, которая считалась не только самой культурной, но и достаточно богатой. Она занимала огромную территорию. Ральф де Дисето, английский ученый и хронист, декан собора Святого Павла, писал о герцогстве Аквитанском с заметным воодушевлением и утверждал, что само название оно получило от животворных вод, ибо aqua по-латыни означает воду или реку.

Итак, Аквитания, изобилующая разнообразными богатствами, с давних времен настолько превосходила отдельные части Западного мира, что почитается хронистами наиболее процветающей и изобильной среди провинций Галлии. Поля там легко возделывать, а виноградные лозы – разводить. Наконец, она известна богатой добычей в лесной охоте. И тем не менее, то имя, что она носит, произошло от рек. Судьба этой земли – радовать неисчислимыми наслаждениями, которые рождает животворная вода, напаивая воздух своей свежестью. И если только мы устремимся на восток вдоль Гаронны, катящей свои волны к океану, то достигнем Пиренейских гор. Таким образом, все, что лежит между реками, получило свое название от благоприятствующих вод[48].

Основными предметами экспорта Аквитании долгое время оставались соль и вино. Ценный минерал добывался по всему Атлантическому побережью герцогства – заливная соль выпаривалась на севере, в заливе Бурнеф между Пуату и Бретанью, бруажская соль – на спокойном побережье, прикрытом от океанских штормов островами Олерон и Рэ, байоннская соль – на юге. Превосходные вина производились по всей стране. Основными винодельческими районами были Онис и Сентонж, однако немногим уступали им Бордо и Пуату. Прекрасное белое вино делали в окрестностях Ньора, Сен-Жан-д’Анжели и Ла-Рошели. Оживленные порты, у причалов которых качались большие торговые суда, известные как коги, позволяли аквитанским виноторговцам успешно конкурировать на рынках Англии и Фландрии с винами, производимыми гораздо ближе к этим странам – под Парижем или в долине Рейна.

Вина хранились и перевозились не в бутылках, как ныне, а в деревянных бочках, объем которых достигал 252 галлонов – более 1100 литров, причем не скисало оно в течение нескольких месяцев. За это время его успевали довезти до самой Англии, где южный напиток быстро вытеснил местное северное вино, которое можно было пить, по свидетельству одного автора XII века, только с закрытыми глазами и стиснув зубы.

Несмотря на свою богатую культуру, в мире Аквитания считалась отдаленной провинцией Анжуйской империи, известно о ней было крайне мало. То, что доходило до жителей северных областей в виде слухов и сплетен, выставляло страну дикой и беззаконной, где сеньоры проводили свои дни в бесконечных сражениях друг с другом и не брезговали убийствами близких родственников ради получения наследства.

Несомненно, молва сильно преувеличивала варварство аквитанских обычаев, однако лихих людей, ни в грош не ставящих закон, там хватало – как и в любой другой провинции средневековой Европы, а не только в предгорьях Пиренеев. Поэтому одной из забот герцогов Аквитанских была защита паломников, идущих в Сантьяго-де-Компостела: все главные маршруты к знаменитой святыне – кафедральному собору Святого Иакова – пролегали через их владения.

Многие месяцы брели богомольцы со всей христианской Европы дорогами Франции и Аквитании по Пути святого Иакова, который был известен с начала IX века, когда на месте величественного собора стояла еще простая временная часовня. В своем долгом путешествии паломники встречали множество достопримечательностей. Некоторые из них сохранились до сих пор – например, церковь Сен-Илер-ле-Гран в Пуатье, построенная в XI веке. Некоторые, к сожалению, уже исчезли – такая печальная судьба постигла знаменитое аббатство Сен-Жан-д’Анжели, основанное в IX веке для хранения черепа Иоанна Крестителя.

В городе Блай на восточном берегу Жиронды пилигримы могли увидеть могилу знаменитого Роланда, героя chanson de geste[49] «Песнь о Роланде». В далеком 778 году в Ронсевальском ущелье произошла кровавая битва между войском Роланда Бретонского и басками. Впрочем, легенда сохранила другую трактовку этого события – она гласит, что великий воин погиб, сражаясь за христианский мир в битве против неверных. Кстати, его боевой рог, носивший имя Олифант, хранился в церкви аббатства Сен-Серен в Бордо, которое также находилось на Пути святого Иакова.

* * *

Пока Ричард наслаждался романтической атмосферой Аквитании, его отец Генри II Короткая Мантия продолжал расширять границы своей империи. В 1166 году король двинулся на Ренн, столицу Бретани. Он вынудил герцога Конана IV Младшего отречься от престола и передать его своему единственному ребенку – дочери Констанции. Генри II также настоял, чтобы она была обручена с Жоффруа, его третьим сыном, которому едва исполнилось восемь лет. Этим союзом матримониальные планы короля Англии не ограничились. Он замыслил устроить еще один династический брак, использовав еще раз в качестве политического инструмента Ричарда. Для попытки реализовать подобный проект у него были самые серьезные основания.

Дело в том, что Генри II решил наделить своих детей апанажами, формально сделав их владетельными особами, управляющими частями Анжуйской империи, но фактическую власть сохранить за собой. Старшему сыну Анри он собирался передать то, что досталось ему самому по праву наследования – Большое Анжу, Нормандию и Англию. Жоффруа получал Бретань по праву жены. Ричарду же с согласия Алиеноры отходило герцогство Аквитанское.

Однако воплощению этого плана в жизнь мешало одно существенное обстоятельство. Любое из задуманных Генри II действий, за исключением манипуляций с троном суверенной Англии, безусловно, требовало одобрения короля Франции как сюзерена перечисленных земель. Добиться же согласия от Луи VII, до глубины души оскорбленного безвозвратной потерей Аквитании, было задачей трудновыполнимой.

Чтобы преодолеть противодействие короля Франции, как раз и понадобился Ричард, единожды счастливо избежавший брачных уз из-за расстройства помолвки с дочерью графа Барселонского. Генри II предложил Луи VII обручить их детей – будущего герцога Аквитанского и французскую принцессу Адель, которую англичане, обычно переиначивающие все на свой лад, звали Алисой. Он рассчитал точно – король Франции не мог отказаться от надежды восстановить контроль над утерянным герцогством, хотя бы и такой призрачной, поскольку в любом другом случае ему не светило вообще ничего.

В марте 1168 года Генри II отправился на переговоры с Луи VII, но сына, игравшего немалую роль в затеянной им комбинации, с собой не взял. Ричард по-прежнему оставался с Алиенорой в Пуату. Как вскоре выяснилось, это было не самым мудрым решением с точки зрения безопасности мальчика и его матери.

Одна из главных проблем Аквитании заключалась в том, что жившие здесь сеньоры в большинстве своем обладали типичным для южан склочным и независимым характером. Такая характеристика полностью подходила к могущественным аристократическим семьям Лузиньянов и Тайферов графов д’Ангулем, чья вассальная верность герцогам Аквитанским была весьма сомнительной. Малейший повод мог подтолкнуть их к мятежу, а конфликтовать с ними было делом опасным. Принадлежавшие им замки, а также замки их вассалов располагались таким образом, что позволяли перекрыть пути сообщения между главными городами герцогства – Пуатье, Сентом, Бордо и портом Ла-Рошель.

Лузиньяны уступали графам д’Ангулем в богатстве и могуществе, но они были куда более непримиримо настроены к своему новоявленному анжуйскому повелителю. Им показалось хорошей идеей использовать отъезд Генри II на переговоры как удобный повод к восстанию и попытаться силой добиться независимости. 27 марта 1168 года в Пуату произошла стычка. Аквитанскими отрядами командовал военный советник герцогства Патрик де Солсбери граф Уилтширский[50], а мятежниками – братья Жоффруа и Ги де Лузиньяны. В этом бою опытный полководец и воин Патрик де Солсбери был убит.

Гибель аквитанского военачальника выглядела крайне подозрительно. Главным образом в сражениях гибли простолюдины, рыцаря от тяжелых ран защищали шлем и кольчуга. Кроме того, убийство знатных воинов было не в обычае, их стремились взять в плен, чтобы получить немалый выкуп в обмен на возвращение свободы. Лузиньяны пытались оправдаться тем, что на них предательски напали во время мирных переговоров, что они лишь защищались, что гибель графа Уилтширского – не более чем трагическая случайность. Однако их противники, в том числе юный племянник графа Уильям Маршал[51], рассказывали совсем другую историю. По их словам, на Патрика де Солсбери напали из засады и поразили его ударом в спину, даже не дав ему возможности обнажить оружие. Уильям Маршал был очевидцем событий, сражался рядом с дядей, в буквальном смысле слова задавлен массой нападавших, ранен ударом меча в спину и взят в плен.

Он происходил из семьи, представители которой были известны своей доблестью и отвагой. Его отец, маршал Джон ФицГилберт во время войны за трон Англии сражался на стороне Мод Императрицы и командовал гарнизоном замка Ньюборо. Уильям, которому тогда исполнилось всего пять лет, по несчастливому стечению обстоятельств оказался в руках врагов. Стивен Блуаский, используя мальчика как заложника, угрожал его убить, если замок не капитулирует. Однако ФицГилберт наотрез отказался сдаться и приказал передать королю Стивену: «Сыновей можно родить еще». Несмотря на такой дерзкий ответ, тот проявил великодушие и пощадил ребенка, который стал впоследствии одним из самых знаменитых рыцарей и верно служил четырем английским королям.

Свидетельством Уильяма Маршала было трудно пренебречь, и над головой Лузиньянов сгустились тучи.

* * *

Вспыхнувший во владениях Генри II мятеж встревожил короля не на шутку. И немудрено – главный замок смутьянов находился всего в 25 километрах к юго-западу от Пуатье, где находились Ричард с Алиенорой. Генри II бросил все дела и поспешил вернуться в Аквитанию, поручив продолжать переговоры с Луи VII своим доверенным советникам.

Король Франции не был столь же сильно заинтересован в заключении договора, как его оппонент, но до поры до времени не возражал, поскольку не располагал вескими доводами против предлагаемого альянса. Он уже согласился на помолвку Ричарда и Адели, но тут судьба подкинула ему превосходный шанс смахнуть с шахматной доски фигуры, расположившиеся не самым выгодным для него образом, и обратить внутреннюю смуту в Анжуйской империи себе на пользу

Луи VII сделал вид, что оскорблен неожиданным отъездом Генри II и немедленно вошел в контакт с пуатевинскими мятежниками. Впрочем, нельзя исключать, что он с самого начала был полностью в курсе их планов и вел двойную игру. Король Франции принял в Бурже посланников Лузиньянов и заключил с ними союз. Он обещал всячески поддерживать повстанцев, в том числе в случае необходимости и военной силой. Мятежники, со своей стороны, обязались вести боевые действия против Генри II и не заключать с ним мира без согласия Луи VII.

Король Франции не испытывал никаких добрых чувств к своему сопернику, более удачливому как в любви, так и в политике. Король Англии не был настроен столь же враждебно, но скандальные обстоятельства гибели его лучшего военачальника сильно осложняли достижение примирения. Тем не менее, одержимый своей идеей разделить земли между наследниками, он был готов пойти на серьезные уступки и даже вернуть Лузиньянам владения, которые успел у них захватить. Однако Луи VII не сделал встречного шага и, более того, завел речь о расторжении помолвки Ричарда и Адели.

Конференция, собравшаяся в Ла-Ферте-Бернар в июле 1168 года с целью урегулировать разногласия между королями, прошла в атмосфере взаимных подозрений и закончилась безрезультатно. Английскую делегацию неприятно поразило присутствие во французском стане посланцев из Гаскони и Пуату, которые тем самым открыто противопоставили себя герцогам Аквитанским, игнорируя принесенную ими вассальную присягу. Такая явная демонстрация политических пристрастий части знати сулила в будущем Ричарду, которому твердо была обещана Аквитания, непростые времена.

После неудавшейся попытки примирения волнения в Пуату и Гаскони продолжились. Военные действия с переменным успехом тянулись всю вторую половину 1168 года, чему в немалой степени способствовала французская помощь мятежникам. В конце концов Генри II удалось одержать верх над Лузиньянами и, как следствие, над оказывавшим им покровительство Луи VII. В распоряжении главы Анжуйской империи находилось гораздо больше ресурсов – как финансовых, так и людских. Он мог позволить себе не только принимать на службу большие отряды наемников, но и подкупать вассалов короля Франции, чтобы они сохраняли нейтралитет и не оказывали помощи своему сюзерену. Позицию сторонних наблюдателей за щедрую мзду заняли Филипп Эльзасский граф Фландрский, его младший брат Матиас, супруг графини де Булонь, и Тибо Добрый граф де Блуа.

Луи VII пребывал в расстроенных чувствах. С грустным юмором, но весьма точно описывая политическую ситуацию в современной ему Европе, он изливал душу английскому хронисту, приближенному короля Англии и участнику переговоров Уолтеру Мапу.

Случилось мне провести некоторое время в Париже с королем [Луи VII. – В.У.], и когда он обсуждал со мной богатства королей, то сказал между прочим: «Как различно достояние королей, так отличается оно большим многообразием. Драгоценные камни, львы, леопарды и слоны составляют богатство короля Индии; золотом и шелковыми тканями гордятся император Византии и король Сицилии. Но нет у них мужей, способных на что-то кроме болтовни, так что для войны они не годны. У императора Римлян, которого называют императором Аллеманов, есть умеющие обращаться с оружием мужи и боевые кони, но нет ни золота, не шелка, ни иного богатства. Ибо Карл Великий, отвоевав эту землю у сарацинов, во имя Христа отдал все, кроме крепостей и замков, архиепископам и епископам, которых он поставил в обращенных городах. Но твой владыка король Англии, который ни в чем не испытывает недостатка, владеет людьми, конями, золотом и шелками, драгоценными камнями, фруктами, дикими зверями и всем прочим. У нас же во Франции нет ничего, кроме хлеба, вина и веселья». Это слово я оценил, ибо сказано оно было вежливо и правдиво[52].

В конце концов мир все-таки был заключен. В январе 1169 года в Монмирае Генри II возобновил свой оммаж Луи VII за континентальные владения. Вслед за ним принесли оммаж королю Франции два его старших сына: Анри – за Нормандию, Анжу и Мэн, Ричард – за графство Пуату и герцогство Аквитанское. Обручение Ричарда с Аделью, находившееся на грани срыва, также состоялось. Впрочем, выглядело оно немного странно, поскольку никакого приданого за невестой предусмотрено не было. Генри II получил опекунство над Аделью и отправил ее в Англию. Ричард свою суженую практически не видел и не испытывал к ней ровно никаких чувств, так как она оставалась для него совершенно чужим человеком.

* * *

Генри II в принципе остался доволен условиями Монмирайского договора. Оммаж, который он в качестве главы Анжуйской империи принес королю Франции за графство Анжуйское, герцогство Нормандское и герцогство Аквитанское, совершенно его не тяготил, ибо воспринимался им как формальная демонстрация личной преданности сюзерену. Генри II вовсе не считал, что его владения являются французскими ленами и не считал себя вассалом короля Франции в том узком смысле, который вкладывался в этот термин в более поздние времена.

Обязательств по конкретным повинностям он на себя не принимал – оммаж не подразумевал ни обычных финансовых и военных обязанностей, ни обязанности участвовать в королевских советах. Навязать же ему что-то сверх договора Франция, которая была явно слабее, никак не могла. У нее не было даже никаких рычагов для контроля за выполнением анжуйцем условий договора. Все выглядело так, будто она бросила своих союзников на произвол судьбы.

Поскольку Луи VII не стал сопротивляться его планам по разделу владений, Генри II сделал вид, что примирился с пуатевинскими мятежниками и пообещал возместить им ущерб, понесенный за время военных действий. Но он не обменялся с ними положенным поцелуем мира, чтобы иметь полное право на месть, от мысли о которой отказываться не собирался.

Итак, Генри II раздал владения своим детям, которые принесли за них оммаж не только королю Франции, но и ему самому. Однако этот акт был чистой формальностью. Генри II вовсе не собирался отказываться от управления этими землями, что его сыновья очень скоро почувствовали на своей шкуре. В первую очередь неприятное открытие предстояло сделать Ричарду. По малолетству он не мог всерьез рассчитывать на то, что ему доверят самостоятельно править герцогством, однако мальчик надеялся, что власть возьмет в руки его мать Алиенора, как герцогиня в своем праве. Однако на деле все вышло иначе.

Весну и начало лета 1169 года Генри II карал тех сеньоров, которые осмелились бросить вызов власти Анжуйской империи. Он без всякой жалости штурмовал и разрушал их замки. Решительная операция по устрашению врагов принесла свои результаты: Гийом VI Тайфер граф д’Ангулем и Одебер IV граф де Ла-Марш предпочли подчиниться, сохранив жизни. Их более упорный подельник Робер де Сейяк был схвачен и окончил свои дни в тюрьме.

После подавления мятежа Генри II не торопился покинуть Аквитанию. В 1170 году он взялся устраивать брак своей 12-летней дочери Элеоноры с Альфонсо VIII королем Кастилии, желавшим приобрести в лице английского короля союзника против Наварры. Параллельно Генри II деятельно готовился к кампании против Оверни. Бросал он взоры и в сторону Берри, во всеуслышание заявляя, что архиепископство Буржское, несомненно, относится к герцогству Аквитанскому.

В июне того же года Генри II короновал своего старшего сына Анри короной Англии, назначив, таким образом, наследника еще при своей жизни. Так было принято во Франции для пресечения после смерти монарха раздоров между претендентами на его трон. Поскольку оба короля теперь носили не только одинаковый титул, но и одно имя – Анри, или в английском варианте Генри, – то отца стали именовать Старым Королем, а сына – Молодым Королем.

Бурную деятельность Генри II прервала тяжелая болезнь, которая в августе 1170 года приковала его к постели. Полагая, что смерть близка, он подтвердил свои территориальные распоряжения, сделанные в Монмирае, в том числе и передачу Ричарду власти над Аквитанией. Король выразил желание, чтобы его похоронили среди холмов Мон-д’Амбазак в Лимузене, в Гранмонском аббатстве, которому он покровительствовал.

Однако через некоторое время болезнь отступила. По выздоровлении Старый Король совершил паломничество в Рокамадур, что в Керси. Там, в часовне Нотр-Дам Генри II вознес молитву перед статуей Черной Мадонны Рокамадурский. Затем король отправился взглянуть на меч, торчавший из скалы неподалеку от часовни. По одной из местных легенд это оружие принадлежало самому Роланду: это якобы и был легендарный Дюрандаль, заброшенный после битвы в Ронсевальском ущелье в далекий Рокамадур архангелом Михаилом, чтобы славное оружие не досталось неверным.

Все время, пока отец сражался, интриговал и болел, Ричард занимался с матерью сугубо мирными делами. Так, в 1171 году они основали монастырь Святого Августина в Лиможе, заложив первый камень в его фундамент. Обитель стала первым объектом, на котором деятельность Ричарда оставила свой неизгладимый отпечаток. К сожалению, до наших дней она не сохранилась: после разгона Парижской коммуны, около 1872 года, ее превратили в казармы, а в 1940 году окончательно снесли.

Глава вторая

Граф де Пуатье, или Война без любви

Безмятежное детство Ричарда под крылом матери закончилось стремительно, буквально вытолкнув его в пору беспокойной юности. Накануне своего пятнадцатилетия, 11 июня 1172 года, он был официально провозглашен герцогом Аквитанским и графом де Пуатье. Церемония прошла в церкви аббатства Сен-Илер-де-Пуатье – той самой, где четырьмя годами ранее был похоронен убитый при подозрительных обстоятельствах военачальник Патрик де Солсбери граф Уилтширский. Жоффруа дю Брёй, аббат монастыря Сен-Пьер-де-Вижуа, подробно описал весь обряд.

В то время король Генри Старший передал герцогство Аквитанское сыну Ричарду по воле его матери. Затем в воскресенье после Пятидесятницы в церкви Сен-Илер-де-Пуатье [Святого Илария Пиктавийского. – В.У.], согласно обычаю, он был посажен в кресло аббата[53]. Епископы Бертрам Бордоский и Жан Пуатевинский подали ему копье со штандартом, а процессия затянула: «O princeps egregie!»[54] – позаимствованный у святого Марциала респонсорий… Спустя некоторое время Ричард вступил в Лимож, город встретил его процессией, ему надели перстень святой Валерии[55], и все провозгласили его новым герцогом[56].

Пожалование герцогского титула Ричарду было лишь формальностью – такой же, как возведение его старшего брата в сан короля Англии. Законной носительницей титула оставалась Алиенора, а вся реальная власть в Аквитании по-прежнему находилась в руках Генри II. Именно он именовался в хартиях герцогом Аквитанским, а Ричарда чаще называли младшим титулом – графом де Пуатье.

В феврале 1173 года Ричард в своем новом статусе, сопровождаемый матерью, прибыл в Клермон-Ферран, столицу Оверни. Там Генри II собрал под разными предлогами весь цвет европейской знати. Умберто III граф Савойский приехал для обсуждения деталей помолвки своей наследницы Алисы с младшим сыном повелителя Анжуйской империи. Альфонсо II Целомудренный король Арагона и Реймон V граф Тулузский явились, чтобы просить Генри II выступить третейским судьей в их давнем споре о том, кому должны приносить оммаж Сердань, Фуа и Каркассон. В качестве наследника английской короны в Клермон-Ферран прибыл также и Анри Молодой Король.

Генри II пригласил всех собравшихся, а также Санчо VI Мудрого короля Наварры на большой съезд в Лимож. Там 25 февраля 1173 года в торжественной обстановке Реймон V принес оммаж за графство Тулузское сначала Генри II, затем его старшему сыну и наследнику Анри Молодому Королю, и в заключение – своему непосредственному, хоть и номинальному сеньору Ричарду герцогу Аквитанским.

Это масштабное собрание было задумано для достижения сразу нескольких важных целей. Во-первых, Генри II на какое-то время уладил конфликт с Реймоном V. Фактически он отказался от прямых притязаний на графство Тулузское, так как согласился, чтобы оно находилось в вассальной зависимости от Анжуйской империи.

Во-вторых, ему настоятельно требовалось любым способом загладить свой колоссальный просчет, допущенный вольно или невольно, ибо над ним довлело обвинение, вызвавшее потрясение по всей Европе. Мало кто сомневался, что именно по наущению Генри II его придворные рыцари в конце 1170 года убили Томаса Бекета архиепископа Кентерберийского. Прелата, открыто противопоставившего себя королю, зарубили прямо на ступенях, ведущих к алтарю собора в Кентербери. Чтобы заставить злые языки умолкнуть, Генри II необходимо было продемонстрировать, что он по-прежнему пользуется уважением высшей знати Европы, которая доверяет ему и прислушивается к его решениям.

И, наконец, третья причина также была сугубо пропагандистской. Генри хотел, чтобы его главный соперник – Луи VII король Франции – воочию убедился в единстве большой анжуйской семьи и в готовности союзных ей соседей поддержать ее. Спектакль удался на славу, высокий престиж повелителя Анжуйской империи был безоговорочно признан всеми.

Однако ни устроитель этого действа, ни зрители не могли знать, что торжество Старого Короля подходит к концу, и члены столь сплоченного клана вскоре вцепятся в глотки друг другу как злейшие враги. Наступало смутное время.

* * *

Не успела еще завершиться церемония принесения оммажа, как Реймон V граф Тулузский испросил у Генри II личную аудиенцию. Уединившись с королем, он сообщил ему, что имеет неоспоримые свидетельства заговора, который Алиенора с сыновьями составила против своего мужа. Знавший толк в интригах граф логично полагал, что любые трения между Анжу и Аквитанией будут ему на пользу.

Удар был силен, но нельзя сказать, что Генри II не ожидал чего-либо подобного. Раздражение и враждебность в семейных отношениях нарастали уже давно, и подогревала их авторитарная политика самого короля. Наделяя своих сыновей титулами, он проигнорировал, к примеру, интересы младшего сына Жана[57], справедливо полагая, что пятилетнему несмышленышу рановато обзаводиться собственными владениями. Отец еще пошутил, дав мальчику забавное, как ему казалось, прозвище – Безземельный.

Забегая вперед, надо признать, что, данное шутки ради, оно оказалось пророческим. Когда ребенок вырос и стал королем Англии Джоном, он не только бездарно разбазарил континентальные владения Анжуйской империи, но и постепенно терял власть над английскими землями. В конце концов восставшие английские бароны вынудили его подписать унизительную Великую хартию вольностей, ограничивавшую королевскую власть.

Однако вполне рациональное пренебрежение, проявленное к младшему отпрыску, стало миной, подведенной под семейное согласие. Как оказалось, именно в нем таились истоки конфликта, расколовшего Анжуйский дом. После помолвки отец невесты безземельного принца, Умберто граф Савойский, поинтересовался у Генри II, какое обеспечение король полагает необходимым дать ее будущему супругу, чтобы привести его фактический статус в соответствие с высоким происхождением. Генри пообещал передать Жану три замка – Шинон, Лудан и Мирбо.

Этот вроде бы невинный жест взбесил Анри Молодого Короля – тот хоть и носил в отличие от брата несколько громких титулов, но обладал ими чисто формально. Никаких материальных благ в его руках сосредоточено не было, всем единолично распоряжался отец. Обидой Молодого Короля не преминул воспользоваться Луи VII, который пристально следил за обстановкой в Анжуйской империи и использовал шанс внести разлад в семью своего соперника, получив тем самым серьезные политические выгоды. Анри был женат на его дочери Маргарите, и король Франции постарался настроить сына против отца мягко, по-родственному. Тесть с зятем встретились на нормандской границе. Луи VII не пришлось приложить много усилий, чтобы убедить Молодого Короля в его неотъемлемом праве потребовать от Генри II хотя бы части тех владений, титулами которых он номинально пользовался. Естественно, отец наотрез отказал сыну, и с этого момента между ними началась открытая вражда. Взаимная неприязнь доходила до того, что они не могли встретиться даже ненадолго, чтобы между ними не разразилась ссора.

Когда Генри II узнал от графа Тулузского о заговоре, он покинул Лимож под предлогом охоты, приказав привести свои замки в состояние боевой готовности. Король направился на север, забрав с собой старшего сына. Но ночью в Шиноне, пока отец спал, Анри сбежал ко двору Луи VII. Генри II никак не думал, что сын столь дерзко и открыто выступит против него, и был по-своему прав – в одиночку Молодой Король не нашел бы в себе достаточно мужества выступить против могущественного повелителя Анжуйской империи. Просчитался Генри потому, что до поры до времени не понимал, кто в действительности является главной пружиной мятежа.

Несмотря на то что граф Тулузский предупреждал его об участии в заговоре Алиеноры Аквитанской, король не придал этому должного значения, поэтому оставил Ричарда и его брата Жоффруа на попечении матери. Он не верил в то, что жена может открыто пойти против мужа. Это неудивительно – даже многоученый хронист Ральф де Дисето не смог найти в истории ни одного такого прецедента, хотя отыскал более тридцати случаев, когда дети восставали против своих отцов.

Генри II не учел, что властная и гордая Алиенора в первую очередь была герцогиней Аквитанской, а уже во вторую – супругой графа Анжуйского и короля Англии. Именно Алиенора поощряла бунт Анри Молодого Короля. Именно она послала Ричарда и Жоффруа присоединиться к их брату при французском дворе, в то время как сама призвала пуатевинцев к оружию.

* * *

Для современников также не было никакой тайны в том, кто в действительности являлся движущей силой заговора. В первую очередь это была Алиенора, во вторую – Луи VII. Возмущенный прежде всего столь откровенным пренебрежением брачными узами, Ротру де Бомонт архиепископ Руанский возлагал всю вину в конфликте на неверную супругу. Он подозревал, что его красноречия будет недостаточно для увещевания герцогини Аквитанской, поэтому поручил составить письмо к ней известного богослова и поэта Пьера де Блуа.

Поскольку супружеская пара становится единой плотью, то необходимо, чтобы союз тел сопровождался единством духа и подчинением по согласию. Женщина, не подчиняющаяся мужу, нарушает законы природы, заповедь Апостола и установление Евангелия: «Муж есть глава жены» [Еф. 5:23]. Женщина создана из мужчины, соединена с мужем, подчинена власти мужа. Поэтому мы все горько плачем о распространенной и прискорбной жалобе на то, что вы, будучи благоразумнейшей женщиной, оставили мужа. Одна половина разлучается с другой, тело не служит голове. Мало того, намного хуже, что вы позволяете детям владыки короля и вашим восстать против отца, как мог бы справедливо сказать пророк: «Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против Меня» [Ис. 1:2]. О, если бы перед наступлением последнего часа наших дней, говорит другой пророк, земля закрыла бы наши лица, чтобы не видели мы этих грехов![58] Мы знаем, что, если вы не вернетесь к своему мужу, то будете причиной всеобщего бедствия. И то, что сейчас единственно ваша вина, обратится во всеобщий ущерб. Поэтому возвратитесь, блистательная королева, к своему мужу и нашему владыке, так как вашим примирением страдающие обретут умиротворение, а с вашим возвращением вернется ко всем радость. Если наши молитвы не повлияют на вас, то пусть обеспокоят по крайней мере скорбь народа, угрожающие церкви притеснения и запустение королевства. Ибо или правда лжет, или «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет» [Лк. 11:17]… Мы не можем пренебречь законностью. Либо вы вернетесь к своему мужу, либо мы будем связаны каноническим правом и добьемся церковного осуждения; мы заявляем это с неохотой, но если вы не раскаетесь, то мы с болью и слезами сделаем это[59].

В отличие от высокопоставленного прелата хронисты – тоже, между прочим, лица духовного звания – обвиняли в раздоре не только могущественную герцогиню, но и не менее могущественного короля. В своем труде Gesta Henrici Роджер из Хаудена возложил главную ответственность как раз на Луи VII. Однако при этом он не решился покрывать ни Алиенору, ни ее влиятельнейшего советника, дядю по матери Рауля де Шательро сеньора де Фай-ла-Винёз, вовлеченного во все интриги племянницы.

Вдохновителями этой гнусной измены выступили Луи король Франции, а также, как говорили некоторые, сама Алиенора королева Англии и Рауль де Фай. Вышеупомянутая королева при этом держала в то время опеку над своими сыновьями Ричардом герцогом Аквитанским и Жоффруа графом Бретонским. Она отправила их во Францию к Молодому Королю, их брату, чтобы они противостояли королю – своему отцу[60].

Другой английский хронист, монах-бенедиктинец Джервейз Кентерберийский, выступил со своими обвинениями более откровенно и прямолинейно. Он не стал прибегать к фигурам умолчания, не ссылался на слухи, а прямо заявил о виновности Алиеноры, хотя и признал за ней немалые достоинства.

Молодой Король не только решился прекословить [отцу], но даже не спросив разрешения у отца, ночью бежал. Его братья Ричард и Жоффруа также бежали. Сама королева Алиенора, сменив свое женское платье [на мужское], скрылась, но была схвачена и помещена под строгий арест. Как было сказано, на самом деле все это было устроено ее хитростью и организовано ее советами. Ибо она была весьма мудрой женщиной, знатного рода, но отличалась непостоянством[61].

Единодушие современников не оставляет места для сомнений в том, что инициатива заговора исходила от Алиеноры Аквитанской. Да и кто другой, кроме любимой матери, мог заставить пятнадцатилетнего Ричарда восстать против отца? Только она обладала таким влиянием на юного графа де Пуатье, которому этот мятеж совершенно не был нужен и который был вовлечен в него ради чужих интересов. Но зачем на открытое восстание решилась сама Алиенора?

Мнения по этому поводу ходили разные. Одни говорили, что до крайности ее довели супружеские измены Генри II, кульминацией которых стало открытое сожительство короля с Розамундой де Клиффорд. Но на истинный мотив это похоже мало: зачем было ждать так долго, если прелюбодейная связь началась, скорее всего, еще в 1166 году? Другие считали, что мятеж возник из-за политических, а не личных мотивов – в своей непомерной гордыне Алиенора не стерпела, что муж вольно или невольно отодвинул ее на второй план. Впрочем, и такое толкование весьма сомнительно и также не объясняет, почему королева решила взбунтоваться именно в 1173 году.

На самом деле, она была крайне недовольна наметившейся тенденцией к потере Аквитанией независимости. Ее возмущала та легкость, с которой король оставил притязания на графство Тулузское и самочинно признал его вассалитет. Если уж на то пошло, это было прерогативой Алиеноры как герцогини в своем праве – отказываться или нет от земель, на которые именно она, а вовсе не ее муж – граф Анжуйский, имела неоспоримое право.

Оммаж, принесенный в Лиможе Реймоном V графом Тулузским, стал несомненным триумфом Генри II, но столь же бесспорным проигрышем Алиеноры, которая усмотрела в этом шаге лишь попытку лишить ее части потенциальных владений. А клятва верности, принесенная Реймоном не только герцогу Аквитанскому, но и Молодому Королю как номинальному повелителю Англии и наследнику Анжуйской империи, со всей очевидностью продемонстрировала желание Генри II уничтожить остатки независимости Аквитании.

Ни гордой Алиеноре, ни заносчивой пуатевинской знати такой поворот событий понравиться не мог. Список сеньоров, поддержавших мятеж, был весьма внушителен: Гийом Тайфер граф д’Ангулем, Жоффруа и Ги де Лузиньяны, их кузен Жоффруа де Ранкон сеньор де Тайбур, Гийом IV де Ларшевек сеньор де Партене. К комплоту сразу же примкнул советник королевы Рауль де Шательро сеньор де Фай-ла-Винёз. Единственным, кто воздержался от выступления против Генри II, был сильно пострадавший от войск короля Англии в 1168 году Жоффруа IV виконт де Туар.

* * *

Послушный воле матери, весной 1173 года Ричард прибыл к великолепному двору, который Луи VII держал в Париже. Присутствие графа де Пуатье в столице Франции означало, что он сделал выбор, приняв сторону Алиеноры и братьев Анри и Жоффруа против своего отца. Таким образом, Ричард перешагнул линию, отделявшую мирную жизнь от того, что поэт назвал «войной без любви» – la guerre senz amur.

Вас и сына разделил смертной ненависти яд

По ее вине в земле много рыцарей лежат.

Кони бродят – седоки больше их не тяготят.

Много сломанных щитов, много рассеченных лат.

Зря инвеститурой той вы задумали украсть

Волю сына своего – отобрали силы часть.

Править доле он не мог, пошатнулась его власть.

Без любви война. И Бог был ее готов проклясть[62].

Луи VII сколотил против своего соперника грозную коалицию, в которую помимо Алиеноры с детьми вошли также Уильям I Лев король Шотландии, Филипп Эльзасский граф Фландрский, его младший брат Матиас граф де Булонь и Тибо Добрый граф де Блуа. Они были готовы вторгнуться со своими отрядами во владения Генри II, обоснованно рассчитывая на поддержку недовольных вассалов, которых хватало во всех частях Анжуйской империи.

Перед собранием мятежников Ричард вслед за братьями принес торжественную клятву – не заключать мира с отцом, если на то не будет согласия короля Франции и французских баронов[63]. Цена поддержки амбиций Алиеноры со стороны ее первого мужа оказалась неоправданно высокой.

Старый Король нимало не испугался своих многочисленных врагов и повел себя в высшей степени хладнокровно. Он выжидал, заставляя противника сделать первый шаг, чтобы затем предпринять наиболее эффективные ответные действия. Генри II располагал огромными финансовыми ресурсами и мог позволить себе взять на службу большое количество наемников-рутьеров[64]. В те времена их чаще всего называли брабансонами, порой – наваррцами, басками или германцами. Эти наименования никоим образом не отражали стремления точно указать национальную принадлежность вояк, они лишь подчеркивали тот факт, что наемники были иностранцами – не французами и не аквитанцами – и говорили на непонятном местным жителям языке. Профессиональные солдаты славились своей дисциплиной, выучкой и безжалостностью в бою, но при этом их было очень сложно удержать от грабежей и мародерства. Имея в своем распоряжении столь грозное оружие, Генри II не очень беспокоился об исходе мятежа.

В июле 1173 года Ричард принял участие в экспедиции, которой командовал Филипп граф Фландрский. Отряды мятежников и их союзников вторглись в Восточную Нормандию, однако кампания продлилась недолго. При осаде Дринкура был ранен арбалетной стрелой брат Филиппа – Матиас граф де Булонь, скончавшийся спустя несколько дней. Расстроенный Филипп потерял всякий интерес к продолжению экспедиции и принял решение завершить военные действия. Он отправился восвояси, а Ричард вернулся к королю Франции.

Прочие попытки заговорщиков нанести поражение Генри II также не увенчались успехом. К осени бесплодные усилия склонить военную фортуну на свою сторону достаточно ослабили короля Луи VII и анжуйских принцев, чтобы они согласились на мирные переговоры. Встреча противников состоялась 25 сентября в Жизоре, условия примирения ставил Генри II. Он заявил, что готов оставить Ричарду половину доходов от Аквитании и контроль над четырьмя замками. Похожие предложения были сделаны остальным сыновьям.

Ричард гордо отверг такой ультиматум. Тогда отец согласился передать дело на суд арбитров, но с одной важной оговоркой – они не имели права посягать на полную и безоговорочную власть главы Анжуйской империи над всеми его владениями без исключения. Генри II был готов поступаться деньгами, раздавать номинальные титулы, но не собирался отказываться от реальной власти.

Возможно, Ричард в конце концов и согласился бы с предложением отца, однако за его спиной неотступно маячил Луи VII. По его совету граф де Пуатье отклонил идею арбитража. Анри и Жоффруа поступили так же, и тоже под влиянием короля Франции. Война продолжилась.

В начале ноября Генри II перешел к решительным действиям. Он повел своих брабансонов на юг, угрожая землям аквитанского советника Рауля де Шательро. Король без особого труда захватил замки Ла-Э, Прёйи и Шампиньи. Алиенора, переодевшись в мужскую одежду, попыталась бежать во Францию, но по дороге была опознана и схвачена слугами Генри II, который приказал доставить ее под стражей в Руан – столицу Нормандии. Затем мятежницу отправили в Англию и заточили сначала в замке Старый Сарум, а потом – в Уинчестерском замке.

* * *

Арест матери не улучшил без того натянутых отношений Ричарда с отцом. С этого момента им уже никогда не удавалось прийти к взаимопониманию. Лишившись поддержки и советов опытной Алиеноры, юный граф де Пуатье вынужден был принимать самостоятельные решения. Впервые в жизни он оказался предоставлен самому себе. До сих пор Ричард играл второстепенную роль, оставаясь то в тени отца, то в тени матери, и представлял в глазах окружающих скорее объект, чем субъект политики.

Оказавшись перед дилеммой – идти на поклон к отцу или продолжать сопротивление, – он сделал свой выбор и возглавил мятеж в Пуату. Его братья предпочли остаться в безопасности при французском дворе, а Ричард зимой 1174 года отправился в Аквитанию, которая после заточения Алиеноры осталась фактически без правителя. Пользуясь временным безвластием, местные сеньоры занялись любимым делом – взаимными усобицами, не имея особого желания поддерживать ни отца, ни сына.

Ричарду пришлось изыскивать собственные ресурсы для продолжения борьбы – как военные, так и политические. Первым его шагом стала удачная попытка заручиться поддержкой Гийома Тамплиера архиепископа Бордоского. Затем он попытался овладеть Ла-Рошелью, так как прекрасно понимал ее стратегическое и экономическое значение. Но город сохранил верность Старому Королю и закрыл перед ним ворота. Ларошельцы считали, что в этом противостоянии для них более выгодна победа Генри II, отстаивавшего единство власти в Большом Анжу, Пуату, Англии и Нормандии. Целостность империи была крайне важна для портового города, получавшего львиную долю своих доходов от торговли, ибо основным занятием горожан, жителей окрестных сел и деревень было виноделие – от выращивания винограда до продажи готовой продукции.

Если Ла-Рошель однозначно заняла сторону Генри II, но за Ричарда так же твердо выступил Сент. Жители этого древнего города, основанного еще до Рождества Христова, завидовали бурному развитию Ла-Рошели, история которой насчитывала всего каких-то два века. Старый епископский город Сентонжа, гордившийся почтенным прошлым, Капитолием, амфитеатром и римскими стенами, с опаской смотрел на шумного и бойкого конкурента, обязанного своим расцветом главным образом ордену тамплиеров[65].

Жители Сента считали Ла-Рошель средоточием зла, а ее обитателей – нуворишами, погрязшими в роскоши. Они вредили им везде, где только можно. Например, в 1150 году ларошельцы обратились к Бернару епископу Сентскому с просьбой разрешить им построить новую приходскую церковь, но получили отказ. Чтобы все-таки возвести храм, им пришлось действовать через голову епископа и получать разрешение от самого папы Римского.

Реакция Генри II не заставила себя долго ждать: вскоре король вторгся в Пуатье. Ричард счел разумным отступить и на Троицу обосновался в Сенте, превратив городской собор в оружейный склад. Под его началом состоял сильный отряд рыцарей, но тягаться в открытом бою с отцом было невозможно: тот располагал несравнимо большими ресурсами. В конце мая 1174 года Генри II стремительным маршем подошел к Сенту, в то время как Ричард полагал, что тот все еще продолжает праздновать Троицу в Пуатье.

Король штурмом взял городские ворота, вынудив сына покинуть город и с горсткой соратников бежать вниз по течению Шаранты. Беглецы нашли пристанище в мощном замке Тайбур, принадлежавшем Жоффруа де Ранкону. Значительная часть отряда Ричарда оказалась запертой в соборе Сента, где несколько дней отбивалась от превосходящих сил короля. В конце концов осажденным пришлось сдаться, и Ричард, таким образом, лишился 60 рыцарей и 400 лучников.

С одной стороны, графу де Пуатье не повезло – маневр отца был настолько стремительным, что не оставлял никакой возможности подготовиться к отражению наступления. Но была и другая сторона, более благоприятная для Ричарда: поскольку Генри II делал ставку на скорость и неожиданность, он не взял с собой осадные машины. Граф де Пуатье затворился в Тайбуре, за высокими стенами которого находился в полной безопасности. Штурмовать эту крепость король даже не пытался.

Ричарду приходилось всячески избегать прямых столкновений в открытом поле с многочисленным войском противника, поэтому значимыми успехами в борьбе с отцом он похвастаться не мог. Сидя взаперти и довольствуясь лишь кратковременными вылазками, добиться победы невозможно. Тем не менее 16-летний граф де Пуатье с исключительным мужеством и отменной стойкостью продолжал оказывать упорное сопротивление королю, не помышляя о сдаче.

* * *

Между тем сколоченная королем Франции коалиция начала понемногу разваливаться. Свою ударную мощь она потеряла, когда самый деятельный и опасный ее участник Уильям I Лев король Шотландии попал в плен. В битве при Аннике 13 июля 1174 года во главе горстки воинов он лихо атаковал англичан с криком: «Сейчас мы посмотрим, у кого из нас лучшие рыцари!» Безрассудный порыв окончился ожидаемо – его сбили с коня и в цепях доставили в Ньюкасл.

Трезвый политик, Луи VII рассудил, что ситуация меняется не в его пользу, и отправил к Генри II послов с предложением мира. Король Англии был не против, но дожать соперника до признания полного поражения ему никак не удавалось – переговоры осложняло продолжающееся сопротивление Ричарда, которое вынуждало держать в Аквитании значительные силы. В результате королям удалось подписать 8 сентября только лишь соглашение о перемирии до Михайлова дня[66]. Строптивый граф де Пуатье был из него полностью исключен.

Узнав о том, что Луи VII, а также братья Анри и Жоффруа примирились с Генри II, Ричард понял, что его предательски бросили сражаться против отца в одиночестве. Поначалу он пришел в ярость, но гнев затуманил ему голову ненадолго. Дело мятежников было проиграно, и граф де Пуатье 23 сентября лично предстал перед своим отцом.

И он пришел, плача, и склонился лицом до земли к ногам отца своего короля, прося у него прощения. Однако король, движимый отеческим состраданием, принял его поцелуем любви и мира, и таким образом король закончил свою войну в Пуату[67].

Конечно, принимать за чистую монету слова о «плаче» Ричарда не стоит. Это всего лишь образ, призванный подчеркнуть унижение графа де Пуатье, не сумевшего выйти победителем из конфликта и вынужденного идти на поклон из-за предательства союзников. Несмотря на явное желание хрониста продемонстрировать глубину раскаяния Ричарда и благосклонное к нему расположение Генри II, доброго согласия между отцом и сыном не установилось, хотя на время семейная распря утихла.

На Михайлов день пришел конец временному перемирию, и переговоры возобновилась в Монлуи – городке на Луаре, лежащем между Туром и Амбуазом. Ричард, как и его братья, вынужден был согласиться теперь на гораздо меньшее, чем ему предлагалось прошедшей осенью, до начала военных действий. Он все-таки получил половину доходов Аквитании, но под его контролем остались только два замка. Мирный договор был подписан всеми сторонами 30 сентября, и Генри II вновь стал единовластным хозяином всех своих земель.

Для всего разнородного населения Анжуйской империи договор в Монлуи означал по большому счету лишь возврат к довоенному status quo. Лояльным королю сеньорам, потерявшим земли и замки, имущество было возвращено. Большинство пленников Генри II освободил без выкупа. Однако все укрепления, воздвигнутые мятежниками за время с начала конфликта, подлежали сносу. Городу Ла-Рошель, продемонстрировавшему свою преданность, было предоставлено право самоуправления и разрешено избирать мэра – щедрая награда. Горожане получали возможность доверить управление выходцу их местных, а не довольствоваться назначенным королевским наместником, которому городские проблемы, как правило, незнакомы и неинтересны.

Не распространилась королевская милость лишь на вдохновительницу мятежа. Алиеноре предстояло томиться в заключении столько, сколько пожелает ее муж. Это была откровенная месть, поскольку в качестве заложницы удерживать королеву не имело смысла. Она не могла обеспечить сколь-либо серьезных гарантий верности сыновей, и даже юного графа де Пуатье, которого арест матери больше оскорбил, чем заставил бояться.

Генри II не отказался бы, чтобы компанию Алиеноре в узилище составил и второй инспиратор заговора – Луи VII. Но это было выше возможностей короля Англии, к его великому сожалению.

* * *

Рождество 1174 года Генри II праздновал вместе с сыновьями в Аржентане. Упорное сопротивление, оказанное Ричардом в Аквитании, отца против него, как ни странно, не настроило. Напротив, Генри стал испытывать к своему второму сыну уважение и поверил в его способности военачальника. В январе 1175 года король отправил его в Аквитанию и наделил полномочиями куда более широкими, чем предусматривалось договором в Монлуи.

Граф де Пуатье получил указание привести в надлежащий вид ключевые замки Аквитании, а конкретно – вернуть им то состояние, в котором они находились за 15 дней до начала мятежа. Прочие укрепления следовало сравнять с землей. Для того чтобы Ричард мог успешно выполнить королевский приказ, Генри II предоставил ему полный контроль над вооруженными силами герцогства и дал право использовать в своих целях доходы местных властей.

Перед Ричардом стояла двуединая задача – умиротворение Аквитании и наказание тех мятежников, которые не исполнили свой вассальный долг и не примирились с королем даже после того, как это сделал их сеньор. Одно дело – сражаться во главе аквитанской знати за сохранение материнского наследства против Генри II, желавшего его разрушить, полностью подчинить себе Аквитанию и превратить ее во второразрядное владение Анжуйской империи. Совсем другое дело – поощрять сепаратизм местных сеньоров, видевших в мечтах свои владения независимыми от кого бы то ни было. Противопоставляя себя всем – и Генри II, и собственному правителю, – тем самым они подвергали серьезной опасности целостность герцогства.

Несмотря на свою молодость, Ричард в сложнейшей ситуации проявил себя мудрым правителем, что с охотой подтверждали его современники.

…Будучи в юном возрасте, он с великим мужеством правил страной, досель неукрощенной, и усмирил ее. Он не только все волнения успокоил и без потрясений привел к миру, но также давно отсеченные и рассеянные области восстановил, решительно в прежнее единое состояние вернул. Наведя порядок в беспорядке, вернув в рамки закона беззаконное, приведя в замешательство сильных и сгладив все, что там было грубого, он восстановил старинные границы и законы Аквитании. Ибо он, жадно ловя удачу и устремляясь вперед, не терял времени и всегда добивался успеха. Подобно второму Цезарю, он считал

«Что ничего не свершил, если дело еще остается»[68].

Неистовствуя в боях с оружием в руках, он был счастлив только тогда, когда его путь был отмечен пролитой кровью: ни крутые склоны гор, ни несокрушимые башни, с защитниками сколь умелыми столь и смелыми, ни их величественные и высоко вздымающиеся стены, ни спрятанные под землей фундаменты мужественному и отважному штурму не могли противостоять. Но поскольку

«Всюду хорошее смежно с худым, а от этого часто

И безупречная вещь может упреки навлечь»[69].

Ревностно стремящийся к миру и законности, чтобы в первую очередь подавить дерзость необузданной нации и обеспечить безопасность невинных меж виноватых, он принужден был в своей яростной суровости поступаться законностью. Это должно было принести ему заслуженные хвалы от достойных; но недоброжелатели в общественных местах стали клеймить это как обычную жестокость[70].

Замки мятежников в Аквитании были успешно разрушены отрядами Ричарда. Во главе сильной армии он осадил Кастийон-сюр-Ажен – мощную крепость, возведенную на самой вершине холма. Она была укреплена как строителями, так и самой природой – отвесные неприступные склоны не позволяли приблизиться к стенам. Владелец замка Арнольд де Бовиль затворился внутри и не желал сдаваться.

Меньше двух месяцев понадобилось Ричарду, чтобы заставить Бовиля кардинально изменить взгляды на ситуацию. Умело задействовав осадные орудия, накануне праздника Святого Иоанна Крестителя[71] он взял крепость, захватив в плен и сеньора, и 30 его рыцарей. Ричард гордился этой своей первой крупной победой. Гордился сыном и Генри II, хотя по-прежнему считал его, как всех прочих, марионеткой, а себя – умелым кукловодом.

Героического юношу заметили в среде европейской знати, где воинская доблесть ценилась чрезвычайно высоко. Красивый юноша притягивал взоры прекрасных дам.

Он был высок ростом, строен. Его мягкие вьющиеся волосы имели цвет между рыжим и огненно-золотым. Его члены были прямыми и гибкими, его руки – длинными, как нельзя лучше приспособленными для орудования мечом и для нанесения им ударов. Его длинные ноги гармонировали с остальными частями тела. Его вид был властным, что превосходно сочеталось с его манерами и обликом[72].

Ричард не отказывал себе в удовольствии близкого знакомства с женщинами. Где-то в это время от неизвестной дамы у него родился внебрачный сын, который спустя годы стал известен как Филипп де Фоконбридж сеньор де Коньяк.

* * *

К весне 1176 года внутренние враги сумели объединиться против Ричарда. Во главе нового мятежа встали сыновья Гийома VI Тайфера графа д’Ангулем – Вульгрин и Гийом, а также их сводный брат Адемар Бозон виконт де Лимож. В коалицию вошли также Эскива сеньор де Шабанэ и Реймон II виконт де Тюренн, сестра которого была замужем за графом д’Ангулем. Это восстание отнюдь не являлось простым продолжением инспирированного Алиенорой и Луи VII мятежа 1173–1974 годов. Состав участников был совершенно другой, если не считать неугомонных сыновей графа д’Ангулем. Против Генри II выступали в основном северные территории герцогства – Пуату и Сентонж. А сейчас эпицентр борьбы переместился на юг и восток – в Ангумуа и Лимузен. Да и цели ее изменились – если раньше главной идеей было отстаивание политической автономии герцогства, то теперь на первый план вышел сугубо местный, внутренний сепаратизм.

Помимо политических мотивов двигателем новой смуты стали также личные амбиции виконта де Лимож, который счел себя несправедливо обиженным, причем даже не в беспокойной Аквитании, а в тихом английском графстве Саррей. Летом 1175 года в городке Чертси скончался Реджиналд де Данстенвилл граф Корнуоллский, внебрачный сын короля Генри I Болингброка. Он не оставил наследников мужского пола, но лишь четырех дочерей. Адемар Бозон виконт де Лимож был женат на младшей из них, Саре, и не без оснований надеялся на получение некоторой доли от богатейшего имущества покойного графа. Однако Генри II решил иначе и взял под свою руку как само графство Корнуоллское, так и все маноры Реджиналда в Англии, Уэльсе и Нормандии. Затем значительную их часть он передал своему младшему сыну Жану, который с этого момента перестал по факту быть Безземельным, хотя от своего прозвища так и не избавился. Четырем наследницам графа в результате достались жалкие крохи и ровным счетом ничего из Корнуолла, знаменитого на всю Европу своими богатыми оловянными рудниками. Олово использовалось для изготовления посуды, а также входило в состав колокольного сплава, и потребность в этом металле постоянно росла. До фиаско с наследством Адемар Бозон хранил верность Генри II и держался в стороне от восстаний 1168 и 1173–1174 годов. Однако теперь, терзаемый горькой обидой на Старого Короля, он примкнул к мятежникам и до самой смерти оставался в оппозиции как к главе Анжуйской империи, так и к своим непосредственным сеньорам – герцогам Аквитанским.

В противостоянии с южанами Ричард смог заручиться поддержкой сеньоров Пуату, для которых распад герцогства был совершенно неприемлем. Но, трезво оценив свои силы, он понял, что не сможет справиться со смутьянами. Граф де Пуатье вынужден был отправиться за помощью в Англию – как Старый, так и Молодой Король уже год как находились там. Прибыв в Лондон 7 апреля 1176 года, он немедленно отправился к отцу. Генри II охотно откликнулся на его просьбу, поскольку сам недолюбливал вечно бунтовавших аквитанцев. Он снабдил сына достаточным количеством финансов, чтобы тот смог заплатить наемникам и усмирить непокорных.

Пока Ричард ездил в Англии, мятежники привели свои замки в состояние боевой готовности, а Вульгрин Ангулемский во главе отрядов брабансонов принялся методически опустошать Пуату. «Песнь лотарингцев», одна из старейших chanson de geste, подробно описывает подобного рода «походы», которые можно было бы назвать скорее грабительскими рейдами.

Они выступают. Впереди идут разведчики и поджигатели. За ними следуют фуражиры, которые должны собрать добычу и погрузить ее в большой обоз. Всё вокруг в смятении. Крестьяне, только что вышедшие на поля, с громкими криками бегут назад. Пастухи собирают свои стада и гонят в соседние леса в надежде их спасти. Поджигатели поджигают деревни, а фуражиры осматривают и грабят их. Обезумевших жителей либо сжигают, либо уводят со связанными руками для выкупа. Колокола повсюду бьют тревогу; страх распространяется все шире и становится всеобщим. Куда ни глянь – всюду сверкающие на солнце шлемы, развевающиеся на ветру пенноны, всадники на равнине. Деньги изъяты, крупный и мелкий скот, ослы захвачены. Дым расползается, пламя рвется вверх. Крестьяне и пастухи разбегаются во все стороны… В городах, в городках и на фермах уже не крутятся ветряные мельницы, не дымят трубы, не кукарекают петухи, не лают собаки. Дома зарастают травой, трава пробивается на мощеных церковных дворах, ибо священники бросили службу Господу, и сломанные распятия лежат на земле. Путник может идти шесть дней и не встретить никого, кто бы дал ему кусок хлеба или глоток вина. Люди больше не ведут дела с соседями; колючий кустарник растет там, где когда-то стояли деревни[73].

Брабансоны шли по Пуату, практически не встречая сопротивления. Грабителей Вульгрина сдерживали только отряды, нанятые Жаном Красивые Руки епископом Пуатевинским, и наемники под командованием Теобальда III Шабо сеньора де Вувен.

* * *

По возвращении в Аквитанию Ричард собрал достаточное количество войск, чтобы бороться с мятежниками. В конце мая 1176 года он разгромил их армию в битве у Барбезьё. Не обращая до поры до времени внимания на хорошо укрепленные замки Вульгрина, граф де Пуатье повернул свои отряды против Адемара Бозона. Он вступил в Лимузен и захватил замок Экс, открыв тем самым проход в самое сердце Лимузена по долине реки Вьенны.

Лимож привлек к себе внимание Ричарда, как минимум, по двум причинам. Во-первых, его взятие стало бы серьезным ударом по самолюбию и авторитету Адемара, одного из главных смутьянов. Во-вторых, город представлял собой достаточно легкую добычу, поскольку его постоянно терзали внутренние раздоры. Подобно многим другим средневековым городам, Лимож образовался и рос вокруг двух центров.

Старый город, или цитадель, раскинулся вокруг бенедиктинского аббатства Святого Марциала и виконтского замка. Его составляли наиболее населенные кварталы Лиможа. Здесь же находились и мастерские по производству знаменитых лиможских эмалей. Внутри Старого города не утихали склоки между аббатом, виконтом и богатыми горожанами. Однако по первому сигналу они забывали свои дрязги и объединялись против епископа, который властвовал над Новым городом, выросшим вокруг собора Святого Стефана и епископского дворца.

В июне 1176 года Ричард осадил Лимож. Город сопротивлялся всего несколько дней, а затем предпочел капитулировать. К концу месяца Ричард вернулся в Пуатье, куда прибыл его старший брат Анри в самом дурном расположении духа. Он намеревался совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела, но отец небезосновательно заподозрил, что Молодым Королем двигало единственное желание – вырваться из-под пристального отцовского надзора. Поэтому Генри II запретил Анри надевать одежды пилигрима, а вместо этого приказал отправиться в Аквитанию и помочь Ричарду подавить восстание.

Отряды братьев вторглись в Ангумуа. Ричард, командовавший объединенным войском, хотел нанести удар по замкам семьи Тайфер. Первым пал Шатонёф, стоявший на главной дороге из Пуатье в Бордо и контролировавший важный мост через реку Шаранту к западу от Ангулема. Его осада заняла две недели, но еще до ее завершения Анри покинул военный лагерь. Он с самого начала не рвался участвовать в кампании, а тут еще ему приходилось играть вторую скрипку после младшего брата. К его вящей досаде, взять командование на себя Молодой Король никак не мог, поскольку до полководческого таланта Ричарда ему было далеко. Он видел для себя единственный выход – покинуть армию. После недолгих раздумий Анри так и поступил.

Ричард не придал никакого значения дезертирству Молодого Короля, от которого и не ожидал серьезной помощи. Граф де Пуатье продолжил кампанию своими силами. После десятидневной осады он захватил Мулинёф, оттуда двинулся на Ангулем, где взаперти за городскими стенами оказались все главные мятежники, до сих пор ускользавшие из его рук: Гийом Тайфер граф д’Ангулем, Вульгрин Ангулемский, Адемар виконт де Лимож, Эблес IV виконт де Вентадур и Эскива сеньор де Шабанэ. Всего шесть дней понадобилось, чтобы их решимость к сопротивлению улетучилась. Готовились они к бескомпромиссной схватке, а предпочли в результате сложить оружие и капитулировать.

Vae Victis! Граф д’Ангулем передал Ричарду контроль над всеми своими главными замками – Бутвилем, Аршьяком, Монтиньяком, Лашезом и Мерпеном. Граф де Пуатье потребовал от мятежников заложников, а самих главарей отправил в Англию, чтобы те просили пощады у его отца. Польщенный таким жестом со стороны сына, Генри II выслушал пленников в Уинчестере 21 сентября, но никаких решений принимать не стал. Он отправил всех их обратно под надзор Ричарда и отложил рассмотрение дела до своего прибытия в Нормандию.

* * *

Восстановлением порядка в Ангулеме и Лимузене дело умиротворения Аквитании не ограничивалось. На самом юге продолжалось самоуправство своевольных сеньоров, давно отвыкших чувствовать тяжесть руки своего сюзерена. Этот регион был тем более важен для Старого Короля, что через него шел постоянный поток паломников, двигавшихся к святыне Сантьяго-де-Компостела. Вернувшись в свои страны, пилигримы могли либо подорвать его авторитет правителя рассказом о бесчинствах, встреченных по дороге, либо прославить как сильного и заботливого властителя. Поэтому король поручил Ричарду принять все меры к тому, чтобы великая дорога на юг от Бордо до Пиренеев была открыта и безопасна на всем своем протяжении равно для всех путешественников – паломников, торговцев и гонцов.

Ричард выполнил возложенную на него задачу быстро и эффективно. Отпраздновав Рождество в Бордо, он нанял достаточное число брабансонов и во главе их отправился в Гасконь. Почему Ричард воспользовался услугами наемников, а не созвал феодальное ополчение? Все очень просто – он предпочитал профессиональных солдат и осадных мастеров, обученных ратному делу и относительно дисциплинированных. Этим они выгодно отличались от вчерашних крестьян и горожан, которые только и думали о том, как бы скорее вернуться к своим мирным делам, пропади он пропадом этот военный поход. Таким образом, граф де Пуатье предвосхитил принципы комплектования армий, получившие широкое распространение в более позднем Средневековье.

Первым делом Ричард осадил Дакс, в котором затворились Пьер II виконт де Дакс и Сантюль III граф де Бигор. Город был взят без особого труда, и брабансоны направились к Байонне, где стоял отряд Арно Бертрана виконт де Лабур. Этот порт был важным торговым центром, а также в нем находилась военная база с судоверфью. Байонна также не могла устоять перед войском Ричарда. После ее падения граф де Пуатье двинулся прямо в Сиз, расположенный у подножия Пиренеев и носивший красноречивое прозвище «ворота Испании». 9 января 1177 года Ричард захватил и разрушил замок Сен-Пьер, потратив на это всего один день.

Молниеносная кампания, с блеском проведенная молодым полководцем, произвела желаемый эффект на местных сеньоров. Напуганные решительными действиями графа де Пуатье, лидеры баскской и наваррской общин смирились перед его властью и поклялись хранить мир. Они обязались не мешать паломникам, проходящим через города Сорд и Леперон, держать свой путь к святым местам.

Ричард вернулся в Пуатье и 2 февраля отправил гонцов к отцу с докладом о своих успехах. Он сообщил, что усмирил всю Аквитанию и Гасконь до самых южных границ Анжуйской империи. Затем Ричард распустил своих брабансонов. Освобожденные от службы наемники разбрелись по Аквитании и занялись привычным делом – грабежами. Особенной жестокостью отличилась банда Гийома Ле Клера – лишенного сана священника, сменившего рясу на кольчугу и заработавшего во многих сражениях репутацию опытного и отважного командира. Он со своим отрядом в течение нескольких месяцев сеял хаос в Лимузене.

Ричард не слишком торопился призывать к порядку своих бывших наемников. По всей вероятности, граф де Пуатье с определенным удовлетворением следил за тем, как жестоко страдают изменники лимузенцы от грабительских набегов. В конце концов жители виконтства в конце концов не выдержали. Вдохновленные страстной проповедью Исамбера, аббата монастыря Святого Марциала, знатные сеньоры, арендаторы и горожане сами собрали ополчение для борьбы с наемниками. Неся впереди своих рядов крест, доставленный из Иерусалима, «армия мира» 21 апреля встретилась с брабансонами в Мальморе и уничтожила их в кровавом бою.

Череда кризисов в собственно Аквитании была купирована, однако на периферии герцогства смута продолжалась. Не без помощи Луи VII недовольство вспыхнуло в Берри – земле, граничившей с владениями Ричарда на северо-востоке. Власть герцогов Аквитанских здесь, как и в соседней Оверни, была весьма слабой, на этих землях не было ни герцогских владений, ни замков. В состав Анжуйской империи Берри входило на очень шатких основаниях – благодаря лишь признанию местными сеньорами вассальной зависимости от Аквитании. Но с немалым основанием на эти земли претендовал и король Франции.

В конце 1176 года умер богатейший землевладелец этой области Рауль де Деол сеньор де Шатору, оставивший после себя только трехлетнюю дочь Дениз. Генри II немедленно потребовал опеки над ней на правах сеньора. Однако родственники богатой наследницы отказались передавать ее анжуйцу, предпочтя союз с Францией. Они были готовы оказать решительное сопротивление попытками силой решить вопрос с опекунством и начали стягивать войска в свои замки.

Генри II был по горло занят делами в Англии: он занимался реформированием судебной системы. Не желая бросать на полпути свои планы, король приказал старшему сыну Анри силой принудить беррийцев к повиновению, набрав армию в Нормандии и Анжу. То, что проведение кампании было поручено не Ричарду, предопределило ее провал. Следуя отцовскому повелению, Молодой Король осадил Шатору, который тотчас ему сдался. Но после этого случайного успеха боевые действия практически остановились.

Анри не оправдал возложенных на него надежд. Всех вводило в заблуждение то, что он казался идеалом рыцаря – был щедрым, обходительным, обожал турниры, легко завоевывал доверие и любовь окружающих. Но когда дело доходило до настоящей войны, Анри терялся и пасовал. Он не умел концентрироваться на достижении одной цели и способен был видеть только сиюминутные выгоды. Другими словами, стратегия не была его коньком. Кроме того, Молодой Король потакал своим прихотям, верил слухам, даже самым неправдоподобным – а это мешало принимать верные тактические решения.

* * *

Нерешительность Анри позволила вмешаться в коллизию королю Франции, который считал сюзереном Берри себя. Он счел нерациональным провоцировать вооруженный конфликт и решил попытать счастья на дипломатическом поприще. Со своей стороны Генри II также был заинтересован в переговорах, поскольку хотел воспользоваться случаем и разрешить заодно старые наболевшие проблемы. В июне 1177 года он отправил послов в Париж.

Главную тему переговоров король Англии ловко увязал с приданым Ричарда, о котором в первоначальном брачном соглашении не было ни слова. Теперь Генри II потребовал согласия короля Франции на то, чтобы Бурж – столица Берри – был официально передан его сыну в качестве приданого за Аделью, что сняло бы все вопросы по вассальной зависимости провинции.

Вторым предметом обсуждения стала крайне запутанная проблема Вексана, которая уже больше двадцати лет являлась чуть ли не главным раздражителем в анжуйско-французских отношениях. Давным-давно эта область, расположенная между Парижем и Руаном, была разделена на две части по реке Эпт. На восточном берегу реки находился Французский Вексан, на западном – Нормандский Вексан. После присоединения Нормандии к своим владениям Жоффруа V Красивый уступил нормандскую часть Вексана королю Луи VII в качестве платы за признание не совсем законно приобретенного герцогского титула.

Но как очень быстро выяснилось, уступка стратегически важной области была крайне опрометчивым шагом. Французы не теряли времени даром и возвели на перешедшей к ним территории мощные укрепления. Дорога на Париж была надежно защищена, зато Руан оказался совершенно беззащитным перед возможным нападением с юга. Генри II счел подобное положение вещей абсолютно неприемлемым. Он понимал, что для обороны герцогства и его столицы необходимо заполучить расположенные в Нормандском Вексане замки – Жизор, Нофль, Дангу и другие.

Генри II поставил себе целью вернуть утраченные земли, и Луи VII не в состоянии был противостоять агрессивно настроенному анжуйцу. В августе 1158 года он согласился отдать спорные владения как приданое за своей дочерью Маргаритой, обрученной с Анри, старшим сыном короля Англии. Таким образом, Нормандский Вексан вроде бы снова вошел в состав Анжуйской империи, как бы это ни было тяжко и обидно для Франции.

Что касается требования анжуйских послов назначить Бурж приданым Адели, то тут Луи VII уперся и наотрез отказался его выполнять. Король Франции возмущенно парировал, что брачное соглашение уже нарушено королем Англии, который слишком долго удерживает Адель под своей опекой и не делает при этом никаких реальных шагов к свадьбе. В этом француза поддержал папский легат Пьетро ди Павия, заявивший во всеуслышание, что папа Александр III дал ему указание наложить интердикт[74] на все владения Генри II по обеим сторонам Ла-Манша, если брак Ричарда и Адели не будет заключен в ближайшее время.

Там, где потерпели неудачу послы, пришлось действовать самим королям. Они встретились 21 сентября в Нонанкуре и при посредничестве папского легата подписали соглашение, в общем и целом не решившее окончательно подвисшую проблему. Вопросы, связанные с Шатору, Буржем и другими землями в Берри, были переданы на рассмотрение коллегии арбитров, но Ричард при этом должен был все-таки жениться на Адели.

Участвовавший в переговорах Ричард не пришел в восторг от их результатов, поскольку не испытывал ровным счетом никаких чувств к своей нареченной и не особо стремился к свадьбе. Но тут он ничего поделать не мог, так как браки между членами правящих династий заключались, как правило, не по любви, а ради достижения политических целей. Однако здесь, в Нонанкуре, граф де Пуатье услышал проповедь папского легата об опасностях, с которыми сталкиваются христианские королевства в Святой земле, и впервые в его ушах прозвучало грозное имя – Салах ад-Дин[75].

Душой Ричарда овладела идея крестового похода. Луи VII и Генри II выразили твердое намерение отправиться в Палестину, потому заключили взаимный пакт о ненападении и временном замораживании всех спорных вопросов. Ричард надеялся, что ему будет благоприятствовать удача, и он также отправится в поход за море.

* * *

После заключения Нонанкурского договора пришло время разобраться, наконец, с семейством Деол, по возможности не затрагивая спорных замков, а также свершить королевский суд над Гийомом и Вульгрином Ангулемскими, Адемаром виконтом де Лимож и прочими мятежниками. Ричард пошел прямиком в Лимузен, а его отец собрал феодальное ополчение и двинулся на место встречи кружным путем через Берри, где его сын Анри окончательно завяз, не имея сил справиться с поставленной перед ним задачей. Старый Король молниеносно захватил Дениз де Деол и отослал ее в Шинон, а затем направился к ожидавшему его сыну.

Около месяца граф де Пуатье вместе с главой Анжуйской империи провели в Лимузене, разбираясь с мятежниками. Кара, которой подверглись повстанцы, была суровой. Ричард захватил главную цитадель виконта де Лимож в Новом городе в наказание за поддержку, оказанную графу д’Ангулему. Сам граф лишился части своих владений, причем надолго. Даже в 1199 году его сын Эмар безуспешно пытался вернуть конфискованные земли. Вульгрина анжуйцы принудили жениться на Элизабет, дочери Юга II сеньора д’Амбуаз. Брак с семьей из Турени нарушал освященную веками традицию д’Ангулемов, предпочитавших союзы с сеньорами Перигора, Лимузена, Ла-Марша или Сентонжа. Зато он был очень выгоден Генри II, так как д’Амбуаз входил в число самых доверенных его людей.

В довершение всего отряды Ричарда и его отца прибегли к тактике устрашения лимузенцев, чтобы исключить в будущем столь масштабные мятежи. Вероятно, именно про октябрь 1177 года писал английский хронист и придворный Уолтер Мап.

Король привел свою армию и приказал разорить всю страну. Одни из милосердия щадили бедных; другие, получавшие удовольствие от такой несправедливости, делали все своей добычей, говоря: «Не грабежи, не насилие в наших деяниях, но мир и повиновение. Земля принадлежит нашему владыке королю, а мы – его орудия. Наша награда такова: недостойны те, кто несправедливо поносит короля, но достойны мы, в поте лица исполняющие его приказы»[76].

В конце декабря Ричард с Генри II отправились в Анже, чтобы вместе отпраздновать Рождество. Там граф де Пуатье узнал, что стараниями отца Анжуйская империя опять расширила свои границы, включив в свой состав Ла-Марш – огромное феодальное владение, сеньоры которого всегда стремились держаться максимально независимо от герцогов Аквитанских и периодически участвовали в мятежах против них.

Но недавно Одбер IV граф де Ла-Марш решил покинуть свою родную землю. Его семейная жизнь обернулась катастрофой. Он подозревал, что у жены есть любовник, и на Пасху в порыве гнева убил человека, на которого пали его подозрения, а жену отослал от себя прочь. Через некоторое время скончался единственный сын Одбера, и граф де Ла-Марш воспринял эту трагедию как знак свыше, показывающий, что его руки – в крови невинного. В состоянии депрессии он решил распродать все свое имущество и отправиться в Святую землю.

Для Генри II это стало уникальной возможностью, которую нельзя было упускать. Выплатив наличными 15 тысяч анжуйских ливров (что эквивалентно 6 тысячам марок) и отдав сорок вьючных животных, Генри II приобрел весь Ла-Марш и принял оммаж от сеньоров, чьи лены находились в графстве. Поскольку оно оценивалось как минимум в 20 тысяч марок, сделка оказалась исключительно выгодной для главы Анжуйской империи и стала одним из величайших триумфов правления Генри II.

По завершении рождественских праздников Ричарду пришлось снова вернуться к суровым военным будням и политическим интригам. Неспокойная Аквитания не давала ему расслабиться надолго. В очередной раз осложнились отношения с лиможцами, бунтарского духа которых не ослабили карательные рейды. В феврале 1178 года каноники собора Святого Стефана тайно избрали епископом Лиможским Себрана Шабо, кандидатура которого заведомо была неприемлема ни для Ричарда, ни для его отца, о чем священнослужители прекрасно знали. Когда тайное стало явным, граф де Пуатье приказал изгнать каноников из города и закрыть собор, который не функционировал потом в течение 21 месяца.

Летом 1178 года Ричард повел армию в Дакс, где опять поднял мятеж его старый противник Сантюль III граф де Бигор. Однако военная сила на этот раз не понадобилась: горожане схватили смутьяна и заточили его в тюрьму до прибытия аквитанских войск. Но на этом дело не завершилось. В Дакс спешно прибыл Альфонсо II король Арагона, который обратился к Ричарду с просьбой отпустить пленника на свободу. При этом он готов был гарантировать полную лояльность своего подопечного и поручиться, что тот впредь не предпримет ничего помимо воли графа де Пуатье.

На самом деле интрига была гораздо глубже и сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Интересы Альфонсо II отнюдь не ограничивались заботой о судьбе Сантюля. Он правил королевством Арагонским и графством Барселонским и благодаря своему влиянию на окрестные земли не без оснований претендовал на звание «императора Пиренеев». Каковы были его интересы в Беарне? После того как Мари виконтесса де Беарн ушла в монастырь, вместо нее формально стал править ее несовершеннолетний сын Гастон. Однако фактически всеми делами от его имени заправлял регент, назначенный Альфонсо II.

В 1175 году король Арагона также принял оммаж от Сантюля графа де Бигор – пусть не за весь лен целиком, а только за переданный тому во владение стратегически важный Валь-д’Аран. В 1177 году Альфонсо II захватил Руссильон, а в марте 1178 года возобновил агрессивный союз с Кастилией, направленный против небольшого королевства Наварры.

Мог ли Ричард поручиться, что аппетиты союзников не разгорятся и они не обратят свои взгляды к территориям, лежащим севернее Пиренеев и входящим в сферу его влияния? Альфонсо II был грозным соседом для Аквитании – не менее чем для Наварры или Тулузы. Нет никаких сомнений в том, что Ричард вел свою армию на Дакс не столько для наказания непокорного вассала, сколько для того, чтобы остановить дальнейшую экспансию Арагона на север.

Ричард согласился дать волю Сантюлю под гарантии короля Арагона. Граф де Пуатье проявил себя неплохим дипломатом, ему удалось найти общий язык с амбициозным Альфонсо II, не поступившись собственными интересами, и долгие годы они оставались добрыми друзьями и союзниками.

* * *

Рождество 1178 года Ричард встречал в Сенте. Место это он выбрал не случайно – в соседнем Ангумуа опять зрел мятеж. Гийом VI граф д’Ангулем, собираясь в паломничество в Иерусалим, оставил фактическим главой семьи своего старшего сына Вульгрина. Ричард вызвал его к своему двору для принесения оммажа, однако Вульгрин наотрез отказался приезжать. Демонстративным неповиновением он желал показать, что не собирается признавать правомерность недавних конфискаций, от которых сильно пострадали его владения. Поскольку в одиночку ему невозможно было противостоять графу де Пуатье, он вступил в союз с Жоффруа де Ранконом. Этот богатый и влиятельный сеньор владел обширными поместьями в Пуату и Сентонже и был обязан вассальной верностью графам д’Ангулем за сеньорию Марсийяк. Ранкон не колеблясь принял предложение, поскольку не менее Тайферов был обеспокоен решительными действиями Ричарда по укреплению герцогской власти вдоль долины Шаранты – на восток от Сента через Коньяк до самого Ангулема.

Мощные замки Жоффруа де Ранкона – Тайбур и Понс – контролировали оживленные пути между Бордо, Сентом и Ла-Рошелью. Своей первой целью Ричард избрал Понс, так как опасался с налета атаковать замок Тайбур. Он в малейших подробностях знал, что собой представляет эта неприступная твердыня, так как сам скрывался там от войск отца пятью годами ранее. В начале 1179 года граф де Пуатье во главе большой армии осадил Понс. Однако его усилия поначалу не приносили никаких плодов: Жоффруа де Ранкон ожидал нападения и превосходно подготовил замок к войне.

На пасхальной неделе, начало которой в том году выпало на 1 апреля, Ричарду стало ясно, что он безрезультатно топчется на месте и тем самым подвергает риску свою репутацию успешного полководца. Нужно было менять тактику. Он оставил большую часть своей армии у Понса, а с остальными отрядами двинулся на север. Миновав Коньяк, Ричард обложил Ришмон. Всего три дня спустя замок сдался. Граф де Пуатье приказал сровнять его стены с землей.

В течение следующих трех недель такая же печальная судьба постигла еще четыре вражеских замка: Жансак, Марсийяк, Гурвиль и Анвиль. Одержав эти победы, Ричард не вернулся, как ожидалось, к осаде Понса. Вопреки всему он затеял крайне рискованное и нелегкое предприятие, которое раз и навсегда должно было закрепить за ним славу мастера осадной войны. Ричард решил взять Тайбур.

Замок Тайбур стоял на правом берегу Шаранты, на высоком утесе. Переоценить его стратегическое положение было сложно. Он контролировал единственную дорогу, по которой путники могли пересечь заболоченные окрестности, а также мост через реку. На всем течении Шаранты от Сента до Тонне-Шаранта не было больше ни бродов, ни других мостов. Замок считался неприступным. С трех сторон его защищали отвесные склоны скалы, а с четвертой – три мощные стены с башнями и три глубоких рва, за которыми находился сильный гарнизон. Запасы провизии были рассчитаны на длительное сопротивление. Современники в один голос заявляли, что осада Тайбура – это «отчаяннейшее предприятие, по каковой причине никто из его [Ричарда. – В.У.] предшественников на это не пытался отважиться»[77].

Осадные машины Ричард установил 1 мая, начав бомбардировку стен. Он приказал сосредоточиться на той единственной стороне, где не пришлось бы карабкаться по скалистым кручам и где ввиду замка располагался небольшой городок. Ричард послал свои войска опустошить окрестные поля, вырубить виноградники, разорить деревни. Гарнизон состоял из местных, которые с ужасом наблюдали за тем, как уничтожается их имущество. Столь же трудно опытным воинам было сидеть в бездействии под непрерывными обстрелами.

В конце концов терпение у осажденных лопнуло, и с изрядной долей самоуверенности они решили совершить вылазку, чтобы разгромить неприятеля, застав его врасплох. 8 мая воины вышли из Тайбура и обрушились на лагерь Ричарда, расположенный соблазнительно близко от замка. Именно этого ждал граф де Пуатье. В стремительной контратаке его войска отбросили противника, который в беспорядке бежал под защиту стен. На плечах отступающих солдаты Ричарда ворвались во двор замка, причем сам он сражался в первых рядах, врубаясь в самую гущу схватки. Гарнизон затворился в цитадели, но и там смог продержаться всего три дня. На Вознесение, 10 мая 1179 года, защитники Тайбура сдались.

Взятие мощного замка повсюду было расценено как настоящий воинский подвиг, ознаменовавший восход новой звезды на военном небосклоне. Падение твердыни ужаснуло мятежников, лишив их мужества и воли к сопротивлению до такой степени, что Жоффруа де Ранкон приказал сдать Понс, который все еще держался.

Ричард приказал снести стены обоих замков. Увидев поражение своего союзника, Вульгрин решил, что порой лучшая доблесть – это благоразумие. Еще до истечения мая он передал графу де Пуатье ключи от столицы Ангулема и открыл перед его войсками ворота замка Монтиньяк, укрепления которого также были затем снесены до основания.

* * *

Деньги Генри II и военные таланты Ричарда смогли предотвратить распад Аквитании из-за сепаратистских настроений и даже временно умиротворить герцогство. Приняв положенный оммаж от сникших мятежников, граф де Пуатье отбыл в Англию, где его ожидал триумфальный прием, подготовленный отцом. Ричард превзошел самые смелые ожидания короля, и тот был рад оказать сыну величайшие почести.

Он был справедливо любим своим отцом за честность больше всех его братьев; и среди братьев, старших по рождению, народ предпочитал его правление. Не было от нас сокрыто, что, став герцогом Аквитанским, он жестоких властителей провинции, не укрощенных дедами и прадедами его, с большой доблестью быстро сокрушил; что его боялись и сам король Франции, и все правители земель, лежавших вокруг его границ[78].

Вскоре после Михайлова дня Ричард вернулся в Аквитанию, но уже в качестве полновластного правителя, безоговорочно признанного отцом в качестве графа де Пуатье. Впрочем, сам Ричард считал своим не графский, а герцогский титул. Более того – по его мнению, титул принадлежал ему по праву, полученному от матери, и никоим образом не зависел от отцовского признания или непризнания.

Ричард вел себя как истинный принц, его власть была признана аквитанской знатью и духовенством. Даже выступали местные сеньоры против него не как королевского наместника, а как против истинного носителя герцогской власти в той ее форме, которая им наиболее претила, ибо представляла собой непреодолимую преграду для их стремления к независимости.

Полководческий талант Ричарда давал ему весомые преимущества перед любым противником. Но после ряда одержанных на поле боя побед он не злоупотреблял военной силой, а предпочитал там, где это было возможно, решать вопросы дипломатическим путем. В апреле 1180 года Ричард примирился с Себраном Шабо епископом Лиможским и позволил ему вернуться на кафедру. На Рождество того же года из паломничества в Иерусалим вернулся Адемар Бозон виконт де Лимож, растеряв по дороге всех своих спутников: Гийом VI граф д’Ангулем умер в Мессине, а Одбер де Ла-Марш – в Константинополе. С Адемаром, как и с епископом, Ричард также решил не продолжать конфликт, но в данном случае это было с его стороны ошибкой, так как виконт не оценил проявленного к нему снисхождения.

Два года Аквитания наслаждалась мирной жизнью, пусть внутреннее согласие в герцогстве было робким и весьма хрупким. В немалой степени его поддержанию способствовало то, что короля Франции разбил паралич и он не мог столь же активно, как ранее, провоцировать и поддерживать мятежи. Правда, к тому времени Луи VII добился исполнения по крайней мере одного из своих заветных желаний – он обзавелся наконец наследником Филиппом, получившим прозвище Богоданный. Для этого королю понадобилось вступить в третий брак, ибо в первых двух у него рождались только девочки. В августе 1165 года Адель Шампанская, дочь Тибо II Великого графа де Блуа и де Шампань родила ему сына.

Луи II скончался 18 сентября 1180 года. Казалось, что у 15-летнего Филиппа, унаследовавшего трон Франции, нет никаких причин, чтобы продолжать вендетту отца, подогревавшуюся в значительной степени личной неприязнью. По крайней мере так считали и Генри II, и Ричард. Чтобы укрепить добрососедские отношения с новым королем Франции, осенью 1181 года Ричард отправился на помощь своим братьям, которые безуспешно вели кампанию против Этьена I де Блуа-Шампань графа де Сансер. Эта война была совершенно не нужна анжуйцам, ее цель заключалась исключительно в дружеском содействии Филиппу II, для которого избавление от доминирующего влияния Шампанского дома являлось насущной необходимостью.

Против Ричарда граф де Сансер устоять не мог и вынужден был заключить мир на выгодных для Франции условиях. Казалось бы, Филипп должен был испытывать к своим союзникам по меньшей мере благодарность, что могло положить конец традиционной вражде между повелителями Анжуйской империи и королями Франции. Однако Филипп думал совершенно иначе. Несмотря на юный возраст, он мечтал только о возрождении величия Франции.

Я лелею в мыслях надежду, что Господь когда-нибудь мне или другому королю Франции соизволит оказать такую милость, чтобы королевство Французское в прежнем своем состоянии – высоком и величественном, в каковом когда-то оно во времена Карла[79] пребывало, – восстановиться смогло[80].

И на этом пути Филипп резонно считал одной из главных своих задач последовательную борьбу с мощью анжуйцев. Впрочем, имея большую склонность к интригам, до времени он с готовностью пользовался поддержкой тех, кого считал врагами.

* * *

Мирное существование как будто претило аквитанским сеньорам. Им достаточно было малейшего предлога, чтобы ввергнуть страну в водоворот мятежей и внутренних раздоров. Очередной такой повод нашелся 29 июня 1181 года – и опять им стали споры за наследство. Вульгрин III граф д’Ангулем скончался, не оставив других детей, кроме годовалой дочки Матильды. Ричард был убежден, что именно она должна унаследовать графство Ангулем, а сам он – стать ее опекуном по праву сеньора.

Однако согласно местным обычаям, распространенным в Юго-Западной Франции, претензии на графство немедленно заявили братья Вульгрина – Гийом и Эмар. На их сторону встал Филипп II, который, невзирая на показную дружбу с Генри II, принял оммаж от Гийома. Защищая права своей подопечной, Ричард приказал изгнать Гийома и Эмара из Ангулема. Они бежали к своему сводному брату Адемару виконту де Лимож, который самонадеянно решился попрать условия великодушно дарованного ему мира.

Вскоре к мятежникам присоединились Эли VI Талейран граф де Перигор, Эблес IV виконт де Вентадур, Аршамбо V виконт де Комборн, Реймон II де Тюренн, Пьер виконт де Кастийон и его брат Оливье де Шале. Могущественных сеньоров, лелеющих мечты о собственной независимости, до крайности возмущало то пренебрежение, с которым Ричард относился к их древним обычаям. Граф де Пуатье представлял для каждого из них прямую угрозу, которая ходила совсем рядом.

Перед их глазами неотступно стоял пример Везиана II виконта де Ломань. Вступая в права наследства, он отказался принести Ричарду оммаж. В ответ граф де Пуатье захватил Лектур, главный город виконтства. В середине августа непокорный гасконец, обложенный неприятельскими войсками со всех сторон, вынужден был явиться к своему сеньору с повинной и все-таки принести клятву верности. То, что он получил прощение и даже был посвящен Ричардом в рыцари, для аквитанских магнатов служило лишь дополнительным раздражителем, ибо являлось покушением на их свободу.

Смута распространялась все шире, в нее втягивались уже не только великие сеньоры, но и более мелкие владетели, причем каждый по своим собственным причинам. На границе Лимузена и Перигора стоял замок Отфор, который принадлежал на равных правах братьям де Борн. Младший, Константен, выдворил из родового гнезда старшего, знаменитого лимузенского трубадура Бертрана. Однако вскоре тот отбил замок и, в свою очередь, изгнал брата. Константен обратился за помощью к Ричарду, а Бертран, естественно, переметнулся к мятежникам, став для них ценным приобретением. Это был не только талантливый поэт, но и неутомимый вояка, который писал о себе так:

Всю жизнь я только то и знал,

Что дрался, бился, фехтовал[81].

Недаром Данте Алигьери поместил Бертрана де Борна в восьмой круг ада, среди зачинщиков раздора[82], где тот предстал взору поэта, держа за волосы свою отрубленную голову.

Спускать неповиновение Ричард не собирался ни магнатам, ни трубадурам. Во главе небольшого отряда 11 апреля 1182 года он внезапно атаковал Пюи-Сен-Фрон – замок в Перигё, принадлежавший Эли VI Талейрану графу де Перигор. Поскольку войск у него было немного, то распылять их на гарнизоны Ричард не стал. Вместо того чтобы удерживать замок, он вторгся в Лимузен, разоряя все на своем пути вплоть до самого Коньяка.

В самый разгар карательного похода к Ричарду прискакал гонец и передал королевский приказ – немедленно явиться к отцу. Генри II только что прибыл в Лимузен и остановился в аббатстве Гранмон близ Лиможа. Он прибыл для того, чтобы разобраться в причинах мятежа и определить, кто прав, а кто виноват, для чего вызвал к себе обе стороны. От местных сеньоров Генри II услышал жуткие обвинения в адрес Ричарда.

Они заявили, что никоим образом долее не хотят держать земли от Ричарда, объявляя его злом для всех, даже больше – наихудшим злом для них. Ибо он силой похищал жен, дочерей и родственниц своих свободных подданных и делал их своими наложницами. А после того, как гас пыл его похоти, он передавал их своим рыцарям на блуд. Этими и многими другими несправедливыми деяниями он нанес обиды своему народу[83].

Обвинения аквитанских сеньоров были столь очевидно надуманными, необъективными и даже клеветническими, что на Генри II они никакого впечатления не произвели. Гораздо больше его заинтересовал и раздосадовал ущерб, нанесенный мятежом Ричарду и Аквитании. Генри II приказал Молодому Королю немедленно идти на помощь и сам присоединился к Ричарду со своими отрядами.

Отец с сыном заняли главные замки виконта де Лимож и его вассалов – Эксидой, Сент-Ирьекс и Пьер-Бюффьер. Затем они вторично осадили Пюи-Сен-Фрон. Под стены этой крепости 1 июля прибыл и Молодой Король. Объединенные силы анжуйцев были настолько мощными, что Адемар виконт де Лимож и Эли граф де Перигор поспешили договориться о мире. Адемар Бозон в очередной раз пообещал не поддерживать больше своих сводных братьев Тайферов, а в качестве гарантии своего благопристойного поведения был вынужден отдать в заложники двух своих сыновей, в том числе наследника. Эли де Перигор сдал Пюи-Сен-Фрон, и Ричард по своему обыкновению приказал снести стены замка.

* * *

Пока анжуйская семья действовала заодно, никто не смел оспорить ее господство над каждым арпаном огромной территории империи. Только внутренние раздоры могли пошатнуть безраздельную власть Генри II, и они не замедлили проявиться. Никто не предполагал, что смута уже началась, когда старший сын выразил свое недовольство тем, как были распределены семейные владения. Ричард получил Аквитанию по праву матери, Жоффруа – Бретань по праву жены. Формально Анри был коронован английской короной, номинально ему принадлежали Анжу и Нормандия. Однако на деле Молодой Король не имел абсолютно ничего, поскольку всеми перечисленными ленами полновластно распоряжался Генри II.

После смерти отца Анри ожидало огромное наследство, но у него не хватало терпения ждать. Он жаждал власти не когда-то в будущем, а немедленно, прямо сейчас. Осенью 1182 года Анри в очередной раз явился умолять отца передать ему Нормандию, чтобы он мог должным образом обеспечивать своих рыцарей. Но Генри II вновь отказал сыну. Тогда Молодой Король решил своими силами добыть себе владения.

В то время, пока Анри симулировал участие в военных действиях против мятежников под Пюи-Сен-Фроном, он имел возможность оценить, насколько вожди бунтовщиков боятся и ненавидят Ричарда, более-менее успешно насаждавшего в Аквитании мир и порядок. Молодой Король решил отобрать у брата Аквитанию, заручившись поддержкой самых авторитетных смутьянов.

Анри пытался вести себя как истинный, а не номинальный король, ему обязательно надо было выглядеть тем, за кого можно было бы идти в бой. В Лиможе он демонстративно подарил монахам монастыря Святого Марциала плащ, на котором было вышито Henricus Rex. Потерпевшие сокрушительное поражение от войска Ричарда и Генри II мятежники сочли, что им подвернулся удачный шанс на реванш, и согласились признать Анри своим герцогом.

Таким образом, осенью 1182 года в Аквитании вспыхнула очередная междоусобица. Братьев Тайфер поддержала часть ангулемских нобилей во главе с сеньорами де Аршьяк и де Шале. Ободренный бойким началом комплота, Адемар Бозон виконт де Лимож в который уже раз нарушил данное Ричарду слово и отправился вербовать наемников в Гаскони. К мятежникам также должен был присоединиться сам Анри, и предлог для этого нашелся быстро.

На холме, посредине обширной равнины Луданэ граф де Пуатье приказал возвести замок Клерво. Крепость расположилась всего в 10 километрах к западу от Шательро на земле, принадлежность которой была предметом давнего спора между Пуату и Анжу. Воспользовавшись этим обстоятельством, Молодой Король обвинил Ричарда в попытке отобрать у него спорную территорию.

В конце 1182 года Ричард был вызван ко двору отца в Кан. Генри II задумал встретить Рождество с невиданным размахом, чтобы продемонстрировать могущество и сплоченность анжуйской семьи всем врагам, всем недругам и всем прочим недоброжелателям, замышлявшим против него. В Кан прибыли сыновья короля, его дочь Матильда с мужем – величайшим из немецких князей Генрихом Львом из дома Вельфов, бывшим герцогом Саксонским и Баварским, ныне ввергнутым императором в опалу. Нормандским сеньорам – всем без исключения – запрещалось отмечать Рождество с близкими, все обязаны были присутствовать на королевском празднике. В результате в Кане собралось более тысячи рыцарей. Из Нормандии великолепный кортеж отправился в Мэн.

Когда двор прибыл в Ле-Ман, Генри II призвал к себе всех троих сыновей. Он надеялся восстановить и укрепить мир в семье, для чего приказал Ричарду и Жоффруа принести оммаж их брату Анри. Король полагал, что формальное признание старшинства поможет Молодому Королю избавиться от зависти к братьям. Жоффруа с готовностью согласился дать клятву верности, но Ричард отказался. Он заявил, что по знатности не уступает брату и признавать его своим сюзереном не желает.

Старый Король потратил немало сил, чтобы переубедить Ричарда, и в конце концов ему это удалось. Правда, за согласие тот запросил высокую цену – королю пришлось дать обещание, что Аквитания навечно останется собственностью Ричарда и его наследников. Тут возмутился уже Молодой Король, в свою очередь отказавшийся принимать оммаж на таких условиях. У Генри II пока еще хватало власти, чтобы призвать сыновей к порядку. И вот 1 января 1183 года Анри, возложив руки на Евангелие, в присутствии большого числа клириков и мирян поклялся, что с сего дня и до конца жизни будет хранить верность и честно служить королю – своему отцу и господину. Он также покаялся в том, что обещал свою поддержку мятежным сеньорам Аквитании против своего брата из-за замка Клерво. Поупиравшись немного для вида, Ричард согласился передать спорную крепость в руки короля, и конфликт, таким образом, был вроде бы исчерпан.

* * *

Генри II заставил сыновей заключить договор о вечном мире. Решено было, что соглашение они торжественно подпишут в Мирбо, в присутствии главарей смутьянов, чтобы те долее не питали несбыточных надежд на разлад в семье. Жоффруа отбыл в Лимузен – король поручил ему обеспечить прибытие мятежных сеньоров на церемонию ратификации договора. Однако посланника Генри II выбрал крайне неудачно – тот был коварен и хитер, действовал только в своих собственных интересах.

В нем больше алоэ, чем меда, но речь его течет мягче масла. Его любезное и убедительное красноречие позволяло ему расторгать самые прочные союзы, а сила языка – вводить в заблуждение два королевства. Ибо с удивительным усердием он во всем притворялся и лицемерил[84].

Король не знал, что Жоффруа уже вступил в тайный сговор с Анри. Вместо того чтобы передать мятежникам королевский приказ явиться ко двору и проследить за его исполнением, Жоффруа присоединился к ним. Одновременно Молодой Король начал убеждать отца, что продиктованные повстанцам прошлым летом условия неприемлемы, что сепаратистов еще раз надо заслушать в королевском суде, ибо правда может все-таки оказаться на их стороне.

Сторонники Ричарда поставили его в известность об этих маневрах и подковерных играх братьев. Отказаться от владения замком Клерво, принести удручающий оммаж – и все ради того, чтобы все его политические и военные победы 1182 года пошли прахом? Он пришел в ярость, которую даже не пытался скрыть – мягкостью натуры Ричард не отличался. Уже в те времена современники сравнивали молодого полководца со львом.

Нашего льва, который более чем лев, обычно сотрясала львиная малярия[85], чтобы сдержать наиболее свирепые порывы его духа. Таким образом, он почти постоянно дрожит, но отнюдь не от страха, и его дрожь заставляет весь мир дрожать и бояться[86].

Миссия Жоффруа принесла эффект, прямо противоположный тому, на который рассчитывал Генри II. Мятежники убедились, что разлад между сыновьями Старого Короля никуда не делся, и вновь обрели мужество. Даже самые осторожные из них, вроде пуатевинца Жоффруа де Лузиньяна сеньора де Вувана, поверили в наступление решающего момента и присоединились к смуте.

Верные Ричарду аквитанцы продолжали держать его в курсе событий и доносили об активных контактах между братьями и мятежниками. Граф де Пуатье предстал перед отцом и потребовал пресечь самовольство Анри и Жоффруа. Однако король, в характере которого было следовать правилу divide et impera – разделяй и властвуй, – не пожелал удовлетворить законных претензий сына. Между ними разыгралась тяжелая сцена, в результате которой доведенный до белого каления Ричард самовольно покинул двор и отправился в Пуату, чтобы разрешить кризис своими силами.

В свою очередь, Генри II также был взбешен независимым поведением Ричарда. В порыве гнева он послал Анри в Лимузен с приказом призвать графа де Пуатье к порядку. Однако Молодой Король весьма своеобразно истолковал указания отца. Вместо того чтобы встретиться и поговорить с Ричардом, он в начале февраля 1183 года присоединился в Лиможе к Жоффруа. Туда же прибыл виконт де Лимож с большим отрядом гасконских рутьеров под началом капитана Гийома Арнальда. Исамбер, аббат монастыря Святого Марциала, вдохновитель похода 1177 года против брабансонов, бежал из города и нашел убежище в Ла-Сутеррене.

Запуганные наемниками жители Старого города вынуждены были присоединиться к восстанию. Они принесли клятву верности Молодому Королю и приготовились выдержать осаду. Поскольку стены цитадели были снесены в 1181 году, то на сооружение временных валов пошли камни и дерево от церквей, которые пришлось для этого разрушить.

Второй отряд рутьеров, которым командовал Реймон ле Брюн, дядя Гийома Арнальда, двигался из Гаскони на север. Жоффруа с отрядом рыцарей находился в Лиможе, но отдал приказ своим наемникам из Бретани атаковать Пуату с северо-запада. Таким образом, мятежники располагали весьма значительными военными силами и верили в свою победу.

Однако Ричард не собирался ни сдаваться, ни искать мира. Для начала он устроил настоящую охоту на бретонские отряды и без жалости предал казни всех брабансонов, попавших в его руки. Затем граф де Пуатье провел ряд ответных рейдов во владения Жоффруа в Бретани.

Как и годом ранее, Ричард быстро перехватил инициативу. Разгромив бретонских наемников, он во главе небольшого отряда своих придворных рыцарей 12 февраля 1183 года атаковал рутьеров Адемара Бозона, осаждавших город Гор. Ричард собственноручно убил их командира Гийома Арнальда, однако виконту де Лимож удалось сбежать. Множество брабансонов попало в плен и было доставлено в Экс. Там Ричард приказал часть их утопить в реке Вьенне, часть зарубить. Около 80 человек были ослеплены. Люди столь страстно ненавидели наемников, что неоднозначный поступок Ричарда не вызвал у них никакого осуждения. Жоффруа дю Брёй, аббат монастыря Сен-Пьер-де-Вижуа, передавая этот эпизод в своей хронике, лишь мимоходом и весьма философски упомянул, что наемники и так были детьми, во мраке блуждающими[87].

* * *

Генри II довольно потирал руки, видя вспыхнувшую между сыновьями вражду. Став чуть ли не главным подстрекателем усобицы, он собирался теперь сыграть благородную роль миротворца. Король лично отправился в Лимузен, чтобы помирить сыновей, но разработанный им сценарий был грубо нарушен трагической случайностью. К Лиможу король прибыл в сопровождении небольшой свиты всего из нескольких человек. Нервы у засевших в цитадели мятежников были на пределе, так как они были до крайности напуганы решительными действиями Ричарда. Дозорный принял крохотный отряд за рейдеров из Нового города и поднял тревогу. Гарнизон поспешно взялся за оружие. В спонтанно возникшей перестрелке один человек из королевской свиты был ранен, да и сам Генри II чудом уцелел. Он поспешил добраться до замка Ричарда в Эксе и только там почувствовал себя в безопасности.

В тот же вечер к Генри II явился Анри, устрашенный таким неожиданным развитием событий. Он попытался объяснить отцу, что произошедшее было всего лишь трагической случайностью. Но Генри II, шокированный нападением на свою особу, отбросил все прежние миротворческие планы и не пожелал даже выслушать сына, которому пришлось вернуться в Лимож несолоно хлебавши.

Временами Анри искренне сожалел о невольно выбранном им пути, но он зашел уже слишком далеко. Отступать было некуда – тем более что в дела мятежников вмешался сам король Франции. В Лимузен прибыл отряд брабансонов, нанятый Филиппом II, – это был первый случай прямого выступления Филиппа против анжуйцев. Таким образом неблагодарный монарх отплатил за неоценимую поддержку, которая была оказана ему Генри II в самом начале правления и во многом благодаря которой он сумел укрепить свой трон.

Французские наемники штурмом взяли Сен-Леонар-де-Нобла, вырезали его жителей, а затем захватили и разграбили Брантом. Одновременно банды брабансонов, приведенные Адемаром виконтом де Лимож и Реймоном II виконтом де Тюренн, опустошали южные районы Лимузена.

Первого марта прибыли подкрепления и к анжуйцам. Однако Генри II и Ричард не стали тратить силы на преследование разрозненных банд бандитов-рутьеров. Они сосредоточились на взятии цитадели Святого Марциала. Штаб-квартира Генри II располагалась в епископском городе, а Ричард занял Сен-Валери, отрезав мятежников от моста через Вьенну. Несколько недель прошли в бесплодных переговорах, периодически сменявшихся вылазками и локальными стычками. В одной из таких стычек Генри II вновь подвергся смертельной опасности – стрела летела ему прямо в грудь, но спас его конь, неожиданно вскинувший голову и принявший на себя роковой удар.

Мятежники пребывали в постоянном финансовом кризисе – они вынуждены были нанимать всех капитанов рутьеров, которые предлагали им свои услуги. Ведь в противном случае те могли перейти на сторону неприятеля, у которого проблем с деньгами не было. В конце концов казна Молодого Короля истощилась окончательно, несмотря на то что поддержку ему оказывал не только Филипп II, но и Юг III герцог Бургундский.

Анри потребовал «ссуду» от жителей Лиможа и получил ее под угрозой применения силы. Однако и этих денег хватило ненадолго. Тогда он, не мудрствуя лукаво, ограбил аббатство Святого Марциала, где хранились драгоценные потиры, золотые и серебряные блюда и другие сокровища. Но даже после этого отчаянного поступка средств катастрофически недоставало. Анри сумел тайно выскользнуть из Лиможа и отправился на поиски новых источников денег. Действовал он по опробованной уже схеме – опустошил сокровищницы аббатств Гранмон и Ла-Курон.

* * *

Гарнизон цитадели под командованием Жоффруа Бретонского, Адемара виконта де Лимож и Жоффруа де Лузиньяна продолжал упорно сопротивляться, и в конце апреля Генри II решил снять осаду, которая слишком затянулась. Ричард бросил высвободившиеся силы на освобождение от брабансонов Ангумуа и Сентонжа. В короткое время он очистил обе области от банд. Его военный талант признавался всеми современниками – и друзьями, и врагами. Даже трубадур Бертран де Борн, ярый приверженец аквитанских мятежников, несмотря на личную ненависть к графу де Пуатье, не мог удержаться от восхищения.

Но волю графу коль дадут,

И коль друзья не предадут,

Когда он без цепей возьмет разбег,

То яростнее кабана,

Чья плоть копьем поражена,

Не суждено нам увидать вовек[88].

Эти хвалебные строки дорогого стоят, ибо их писал не равнодушный наблюдатель, а пылкий автор следующих сирвент: «Песня, побуждающая баронов к войне против Ричарда», «Песня, побуждающая баронов объединиться против Ричарда», «Песня, содержащая упреки как Ричарду, так и его брату Молодому Королю», «Песня, побуждающая короля Филиппа начать войну с Ричардом»[89], и т. д.

Пользуясь снятием осады и отсутствием Ричарда в окрестностях Лиможа, вернувшийся Анри попытался установить контроль над Новым городом. Однако его жители без труда отбили приступ мятежников, насмехаясь над командиром неприятельского войска: «Мы не хотим, чтобы этот человек властвовал над нами». Повторить попытку подчинить непокорные лиможские кварталы Анри не смог, так как вскоре тяжело заболел и 11 июня 1183 года скончался от дизентерии в возрасте 28 лет.

Смерть Анри, который был знаменем восстания, положила конец надеждам мятежников добиться победы. Их боевой пыл угас, воля к сопротивлению ослабла. «Подобно шахматному королю, Молодой Король располагал очень небольшими собственными силами, но без него невозможно было продолжать игру»[90]. Прекрасная аналогия очень емко и точно обрисовала новую комбинацию, сложившуюся на аквитанской игральной доске.

Генри II и Ричард вернулись к Лиможу и осадили цитадель, в которой все еще находился Адемар Бозон. Он сдался 24 июня, в очередной раз пообещав не поддерживать своих сводных братьев в Ангулеме. Наспех построенные из подручных материалов крепостные стены были вновь снесены. Затем Генри II вернулся в Анжу.

Ричард вовсе не считал свои дела законченными. Вместе с прибывшим на помощь Альфонсо королем Арагона он осадил в Отфоре трубадура Бертрана де Борна. Считалось, что этот замок неприступен так же, как и Тайбур. Но Ричард развеял легенду Отфора так же, как в свое время развеял легенду Тайбура. Всего семь дней ему понадобилось, чтобы заставить гарнизон капитулировать: 6 июля замок сдался.

Ричард передал Отфор своему стороннику Константену де Борну, младшему брату трубадура. После этого союзники расстались – Альфонсо ушел в Барселону, а Ричард покинул пределы Лимузена и отправился разорять владения Эли графа де Перигор и его последователей. Упорства мятежникам хватило ненадолго, они предпочли склонить головы перед Ричардом и принять мир на его условиях. Часть замков, принадлежавших смутьянам, была снесена, часть передана в руки короля.

За то, что Жоффруа осмелился исказить королевский приказ и усугубил раздор в семье, он был наказан лишением всех своих крепостей в Бретани. Но и Ричард не дождался от Генри II даже малейшего знака признательности. Напротив, король припомнил ему самовольный отъезд и приказал вернуть все замки, которые были переданы еще до мятежа под его начало.

Ричард отреагировал на очевидную несправедливость достаточно спокойно. После смерти Анри он остался старшим сыном и мог теперь считать себя наследником Анжуйской империи. Ричард рассудил, что в таком случае эти замки, как и все прочие, никуда от него не денутся. Однако уже в скором времени ему предстояло убедиться в том, что он недостаточно хорошо знал характер своего отца. Впереди его ожидало много неприятных сюрпризов.

* * *

Знаменитый хронист Гералд Валлийский, служивший королевским капелланом, был прекрасно знаком с особенностями натуры своего повелителя и небесспорными принципами его семейной политики.

Такова была извращенная природа короля Генри, который прилагал величайшие усилия к тому, чтобы раздоры между сыновьями возбуждать и лелеять – и только лишь ради собственного мира и покоя как результата этих раздоров[91].

Неприятности не заставили себя долго ждать. На Михайлов день 1183 года Генри II вызвал сыновей в Нормандию и приказал Ричарду передать герцогство Аквитанское младшему брату Жану в обмен на оммаж. В понимании короля все было вполне обоснованно. Поскольку Ричард становился престолонаследником, то положение других детей в семейной иерархии также повышалось. Жоффруа носил титул герцога Бретонского по праву жены, и с этим ничего поделать было нельзя, поэтому место, занимаемое прежде Ричардом, следовало отдать любимому младшему сыну Жану. Данной сыну клятве сохранить за ним Аквитанию в вечном владении король не придавал особого значения.

Однако с точки зрения самого Ричарда все обстояло совершенно иначе. Не для того он неутомимо сражался за целостность герцогства Аквитанского, чтобы просто так с ним расстаться. Ричард считал герцогский титул своим по праву, на укрепление власти он потратил целых десять лет жизни, и никто не смог бы справиться с этим лучше, включая даже отца. Бертран де Борн, неутомимый враг и одновременно искренний почитатель разносторонних талантов Ричарда, понимал это как нельзя лучше.

Позором было б растерять плоды

Трудов, что потрясли весь Лимузен:

В руинах стены, башни и сады,

Разрушенные замки, прах и тлен.

Без счета там своей казны раздал,

Удары наносил и получал,

Прошел через усталость, жажду он

На всем пути из Ажене в Нонтрон[92].

Один раз король уже совершил серьезную ошибку, короновав Анри, но при этом не наделив его никакими реальными владениями. Тем самым он вынудил сына постоянно интриговать и в конце концов решиться на открытый бунт. Печальный опыт ничему не научил Генри II, и он решился еще раз наступить на те же грабли. Лишая Ричарда вполне осязаемой, хоть и неполной власти в Аквитании, король не собирался компенсировать сыну потерю в какой-либо другой части империи. Более того, он не собирался даже формально короновать его в качестве своего соправителя и наследника. Генри II был уверен, что Ричард проглотит обиду и, лишенный всяких материальных ресурсов, не сможет ни в чем противостоять отцу, а, напротив, вынужден будет во всем поддерживать его и помогать в военных делах.

Если бы Ричард подчинился решению короля, это означало бы для него колоссальное унижение: он не только полностью терял власть, но и отказывался от прав, делегированных ему матерью и официально подтвержденных 11 лет назад сюзереном герцогства – королем Франции. Ричарда и без того сильно раздражало, что отец признавал за ним только титул графа де Пуатье, да и то с явной неохотой. Герцогом Аквитанским Генри II считал самого себя и воспринимал сына лишь как наместника.

Неприятие Ричардом отцовского замысла подпитывали слухи, получавшие все более широкое распространение при анжуйском дворе. Поговаривали, что король все более откровенно демонстрирует свою привязанность к младшему сыну Жану. Раньше казалось само собой разумеющимся, что родовые владения анжуйцев – Англия, Нормандия, Анжу, Мэн и Турень – переходят к наследнику, а более поздние приобретения, в том числе Аквитания, – к младшим сыновьям. Однако теперь многие небезосновательно считали, что Жан может получить почти все, включая и родовые владения.

* * *

Ричард попросил у Генри II пару дней отсрочки, чтобы посоветоваться со своими приближенными прежде, чем дать официальный ответ. Получив разрешение, он дождался наступления темноты, а затем вскочил на коня и ускакал в Пуату. По дороге Ричард сделал лишь одну остановку только для того, чтобы написать письмо и отослать его с гонцом отцу. Он объявил, что никогда и никому не позволит отнять у него титул герцога Аквитанского.

При всем взаимном уважении, которое отец и сын испытывали друг к другу, антагонизм между этими двумя сильными личностями рос с каждым годом, и о родственной любви речи у них давно не шло. Владыка Анжуйской империи не спустил бы сыну подобной дерзости, если бы его на тот момент не отвлекали другие дела. Неблагодарный Филипп II настойчиво требовал возврата вдовьей части Маргариты, вдовы скончавшегося Молодого Короля. Речь шла не о каких-то бросовых коровьих выпасах, а о Жизоре и других замках Нормандского Вексана. Переговоры состоялись 6 декабря 1183 года между Жизором и Три под легендарным вязом, где всегда проходили встречи королей Франции и герцогов Нормандских. Филипп II согласился снять свои претензии, однако условием он поставил выплату Маргарите ежегодного пенсиона в размере 2700 анжуйских ливров до тех пор, пока кто-то из анжуйских принцев не женится на Адели, получив вместе с ее рукой Нормандский Вексан.

С одной стороны, вопрос опять не был окончательно решен, но лишь заморожен. С другой стороны, провокационная формулировка о муже Адели стала дополнительным раздражителем для Ричарда, который был как-никак с ней обручен. Волей-неволей он начал внимательнее прислушиваться к тому, о чем шептались люди. А молва между тем приписывала королю Генри II намерение женить на французской принцессе своего любимца Жана.

Ричард был уверен, что отец не оставит его в покое. И действительно, кое-как уладив спорные вопросы с Филиппом, Генри II вернулся к своей идее, которую он продолжал лелеять вопреки упорству сына. В течение всей зимы 1183/84 года король оказывал сильное давление на Ричарда, принуждая его отдать Жану если не всю Аквитанию, то хотя бы ее значительную часть. Однако ни угрозы, ни уговоры не возымели никакого эффекта – Ричард твердо стоял на своем: пока он жив, никто не получит и пяди его герцогства.

Тогда Генри II обмолвился, и снова вроде как случайно, что Жан мог бы вторгнуться в пределы Аквитании и попытаться отвоевать ее силой, раз брат не уступает добром. Ричард был готов к такому развитию событий, поскольку годом ранее уже столкнулся с двуличием отца, натравившего на него Анри Молодого Короля. На Рождество он собрал двор в Тальмоне – своем излюбленном охотничьем угодье на побережье Жиронды. Там Ричард щедро раздавал подарки как вассалам, сохранявшим ему верность, так и опытным капитанам своих наемников.

Впрочем, по поводу лояльности аквитанских сеньоров, задиристых и своевольных, он иллюзий не питал. Ричард больше полагался на брабансонов, чем на феодальное ополчение. И по духу ему были ближе профессиональные воины, среди которых он особо выделял отважного и предприимчивого Меркадье. Этот капитан появился в его ближнем окружении сравнительно недавно, но уже успел войти к нему в доверие.

В 1183 году Меркадье командовал бандой рутьеров, усердно сеявшей хаос в Южном Лимузене, а в феврале 1184 года по приказу Ричарда возглавил наемников, которые разграбили Эксидой. Удар был направлен против Адемара виконта де Лимож, который опять попытался воспользоваться назревавшей у противника семейной ссорой. На этот раз виконт не осмелился выступить против Ричарда открыто, а начал тайком подкармливать предводителей наемных отрядов, формально находившихся на службе у графа Тулузского – Лобара Волка и Санчо из Эро. Их основным занятием были грабежи – они разоряли маноры герцогов Аквитанских и монастыри в Лимузене и Ла-Марше. Ответный ход Ричарда с помощью брабансонов был также непрямым, но он давал понять, что граф де Пуатье прекрасно знает, кто стоит за вспыхнувшими на его землях беспорядками.

Между тем Жан стакнулся со своим братом Жоффруа и готовился развязать полноценную междоусобную войну. Дождавшись, пока Генри II отплывет в Англию, в июне 1184 года два заговорщика предприняли совместный набег на Пуату. Ричард немедленно ответил им вторжением во владения Жоффруа в Бретани, причем провел его гораздо эффективнее. Весть об открытом столкновении дошла до королевских ушей осенью. Генри II снова сделал вид, что его неправильно поняли и он не хотел войны. Король приказал всем сыновьям приехать в Англию и предстать перед ним. В декабре 1184 года Ричард, Жоффруа и Жан публично и торжественно примирились в Вестминстере при большом стечении знати, однако искренности в принесенных ими клятвах не было ни капли.

* * *

Неудачи, с которыми столкнулся Генри II в своих попытках отобрать Аквитанию у Ричарда, никоим образом не пошатнули его решимость довести задуманное до конца. Рождество он встречал в Англии, в компании Ричарда и Жана, а их брата Жоффруа отослал на континент – причем вовсе не в Бретань, а в Нормандию с приказом «оберегать ее». Таков был тонкий королевский намек наследнику – незачем тому пребывать в спокойной уверенности, что по смерти отца он гарантированно получит Англию, Нормандию и Большое Анжу. Раз уж Ричард настаивает на сохранении за ним Аквитании, то ему придется, возможно, распрощаться если не со всем остальным наследством, то с какой-то его частью. Король уже сделал своего любимца Жана лордом завоеванной Ирландии – исключительно в пику Ричарду, поскольку от младшего сына в качестве владыки этого огромного и беспокойного острова проку было немного.

Ричард намек оценил и сразу после окончания рождественских празднеств поспешил вернуться в Аквитанию. Он отплыл из Дувра в Виссан, далее его путь до Пуатье лежал через Нормандию, где состоялась встреча Ричарда с Жоффруа. Взаимная неприязнь между братьями ожидаемо привела к ссоре и моментально переросла в открытое противостояние. Такое развитие событий было на руку Генри II, который желал стравить сыновей между собой. Он нарочно послал Жоффруа «оберегать» Нормандию, так как это герцогство, как и герцогство Бретонское, которым тот владел по праву жены, закрывали все северное побережье. Ричарду поневоле пришлось идти через земли, находившиеся под контролем брата.

В причинах конфликта Генри II разбираться не стал, поскольку он ставил перед собой задачу ослабить Ричарда, а не найти истинного зачинщика. Король бездоказательно объявил инициатором ссоры графа де Пуатье. В апреле 1185 года Генри II переправился в Нормандию и начал было собирать армию для вторжения в Аквитанию. Однако вступать в войну с сыном ему не очень хотелось, и вовсе не из-за родственных чувств. Он понимал, что перед ним не мальчик для битья, а грозный противник, многократно подтвердивший свои военные таланты. Старый Король выбрал другое решение, гораздо более тонкое по его разумению. Он приказал послать за освобожденной из-под стражи Алиенорой, которую Ричард любил и уважал. Когда Алиенора прибыла в Нормандию, король отправил к Ричарду гонца с приказом чисто номинально вернуть герцогство матери. Это был хитрый и очень продуманный ход, поскольку отказаться было невозможно – Алиенора по-прежнему являлась герцогиней Аквитанской в своем праве. А сама церемония могла считаться фактом подтверждения ее законной власти после долгого заключения.

Расчеты Генри II оказались верны. Ричард приказал шателенам замков подчиниться Алиеноре и сам сложил оружие. Затем он прибыл ко двору отца, как и подобает почтительному сыну. Но торжествовать победу королю было преждевременно. Восстановление герцогских прав жены во всей их полноте лишало его самого возможности напрямую вмешиваться в управление Аквитанией и диктовать свою волю местным сеньорам. Ричард же фактически ничего не терял от такого поворота событий, поскольку мать не препятствовала ему и далее распоряжаться в герцогстве.

Генри II достаточно быстро понял, что поставленных целей не добился, и временно отказался от попыток наложить руку на Аквитанию, тем более что она так или иначе оставалась в сфере влияния Анжуйской империи, чего нельзя было сказать про Нормандский Вексан. Отступиться от этой стратегически важной области было никак не возможно, и Генри II продолжал изобретать разные варианты, чтобы удовлетворить требование Филиппа II. Теперь он носился с идеей женить на Адели Французской своего сына Жана, а Ричарду подобрать другую, более выгодную с политической точки зрения партию. Генри II даже заключил соглашение с императором Священной Римской империи Фридрихом I Барбароссой из дома Штауфенов о помолвке графа де Пуатье и дочери императора Гизеллой. Он здраво рассудил, что такой союз значительно укрепил бы его позиции в противостоянии с Филиппом II и, чем черт не шутит, помог бы отстоять Вексан с минимальными уступками. К сожалению, невеста скончалась до свадьбы, и вместе с ней были похоронены амбициозные планы Старого Короля.

Филипп II настоятельно требовал от Генри II выполнения данных ранее обещаний. К тому времени он вполне уже освоился на троне и значительно расширил границы своего королевства. Так, по условиям Бовского договора ему перешли от Филиппа Эльзасского графа Фландрского графства Амьен, Мондидье, Шуази-ан-Бак и Пуа. За свои успехи в деле государственного строительства он получил от льстивых хронистов прозвище Август, как равный римским императорам, хотя прежде звался Богоданным.

По требованию Филиппа Августа 10 марта 1186 года в Жизоре состоялась его встреча с Генри II, где анжуец вынужден был подтвердить подзабытое соглашение, достигнутое в декабре 1183 года. На этот раз все увертки и недомолвки были отброшены: Адели предстояло выйти замуж не за какого-то принца из анжуйской семьи, а конкретно за Ричарда. Это совсем не обрадовало графа де Пуатье, весьма прохладно относившегося к навязанному ему браку, но в данном случае его мнением поинтересоваться никто не удосужился.

* * *

В апреле 1186 года Генри II отбыл в Англию, поручив Ричарду перед отъездом как следует осложнить жизнь Реймону V графу Тулузскому. На эту кампанию он выделил крупную сумму денег, так что недостатка в ресурсах Ричард не испытывал. Перечень претензий к Реймону у анжуйцев был длинный. Граф Тулузский поддержал в 1183 году выступление Молодого Короля против Ричарда. В начале 1184 года его наемники разоряли Лимузен, помогая Адемару виконту де Лимож. А в 1184–1185 годах, воспользовавшись семейными неурядицами в стане врага, он вместе с сыном попытался вернуть спорные территории в Керси. Собственно, это и стало главной причиной, подтолкнувшей Генри II к активным действиям против Тулузы.

Не откладывая дела в долгий ящик, в том же апреле Ричард встретился в Нажак-де-Руэрге с Альфонсо II королем Арагона и возобновил с ним давний союз.

Договорились… что каждый будет помогать другому против Реймона графа де Сен-Жиля[93], так чтобы ни один из нас без совета, согласия и желания другого с этого дня не заключал какого-либо перемирия, мира или соглашения с ним. Мы также согласились, что мы оба начнем войну против упомянутого графа лично и с нашими людьми. И если один или оба из нас будут отсутствовать, то каждый должен прислать на эту войну и содержать 200 вооруженных рыцарей[94].

Имея такую мощную поддержку, Ричард легко изгнал неприятеля из Керси. Он безнаказанно разорял владения Реймона V и занял немалую часть графства Тулузского. Оказать сколь-нибудь значимое сопротивление войскам двух могущественных соседей, которыми командовал лучший полководец своего времени, Реймон не имел никакой возможности. Тщетно он слал мольбы о помощи королю Франции – обыкновенно Филипп Август подобные обращения игнорировал, ибо не очень любил лично вмешиваться в конфликты на стороне своих марионеток. Он предпочитал натравливать врагов друг на друга из-за кулис, оставляя себе свободу маневра. Кроме того, момент для жалоб был выбран Реймоном крайне неудачно – король Франции был очень занят, плетя очередную интригу. На этот раз объектом его происков оказался Жоффруа герцог Бретонский.

Жоффруа был крайне недоволен тем, что оказался на обочине политической жизни. Его отец слишком много внимания уделял борьбе с одним сыном и покровительству другому, что совсем забыл о сыне третьем. Свою обиду Жоффруа не пытался скрыть, что сделало его легкой добычей хитроумного Филиппа Августа. Король Франции пригласил его в Париж и буквально осыпал знаками своего внимания. Он дошел до того, что пообещал Жоффруа должность сенешаля Франции. В какие козни Филипп Август собирался втянуть герцога Бретонского, так и останется неизвестным, поскольку что бы ни входило в его планы, им не дал осуществиться трагический случай. На рыцарском турнире в Париже 19 августа 1186 года Жоффруа неудачно попал под копыта коня и был затоптан насмерть. Но король Франции и тут не растерялся. Он потребовал, чтобы ему как сюзерену герцогства Бретонского передали под опеку двух дочерей Жоффруа – Элеонору и Матильду. Кроме того, он настаивал, чтобы Ричард прекратил вести боевые действия в Тулузе. В противном случае Филипп Август угрожал вторжением в Нормандию.

На оба требования Генри II ответил отказом, но войну Франция развязать не рискнула. Более того, в октябре 1186 года короли заключили перемирие до будущего января, сохранявшее status quo. Соглашением никак не оговаривалась и судьба Тулузы, а посему Ричард как ни в чем не бывало продолжил терроризировать несчастное графство. Он вел себя достаточно агрессивно и по отношению к королю Франции, который посмел вмешаться в его личные дела, без всякого страха демонстрируя свою независимость.

Одним из наиболее откровенных демаршей стало спасение шателена замка Жизор. Эту должность тогда занимал дядя одного из самых видных представителей английской знати – Уильяма де Мандевила графа Эссексского, богатейшего землевладельца Англии и Нормандии, крестоносца и королевского советника. Шателен решил поохотиться с ястребами в расположенных неподалеку угодьях, принадлежавших королю Франции. Каково было его изумление, когда он обнаружил, что в непосредственной близости от его замка по приказу Филиппа Августа свое укрепление возводит местный сеньор Ришар де Во. Не раздумывая, шателен со своими людьми напал на французов. В схватке погиб сын сеньора Рауль де Во. Нарушение перемирия зачинщику стычки вышло бы боком, но он успел бежать в Аквитанию под крыло Ричарда, который отказался выдать его правосудию короля Франции.

* * *

В начале 1187 года истек срок перемирия, заключенного между Генри II Короткая Мантия и Филиппом II Августом. В феврале Ричард покинул Тулузу и поехал в Нормандию. Там, в Омале, он встретился с отцом, только что прибывшим из Англии. Оттуда они вместе отправились на встречу с Филиппом, которая состоялась 5 апреля.

По общему согласию тулузские подвиги графа де Пуатье было решено не обсуждать, поскольку требовалось разобраться наконец с делами давними и куда более важными. Первая касалась оммажа за Аквитанию, который, по мнению Филиппа Августа, должен был принести ему Ричард. Со своей стороны Ричард не видел никаких причин, по которым ему следовало бы участвовать в подобной церемонии, ибо в свое время он уже приносил оммаж Луи VII и не желал подчеркивать свою зависимость от французской короны повторной клятвой верности.

Второй, гораздо более серьезной проблемой была судьба Нормандского Вексана и Адели Французской. Жизорское соглашение, заключенное в марте 1186 года, не учитывало многих аспектов этого вопроса. В частности, было совершенно непонятно, кому должен принадлежать Вексан, если Адель так и не выйдет замуж. Генри II утверждал, например, что эти территории издревле были нормандскими, а следовательно, являются его наследственным владением. Претензии же Франции безосновательны и подкреплены только бессовестным крючкотворством.

С этой точки зрения королю Англии выгоднее было бы не обострять вопрос и не женить на Адели никого из своих сыновей. Брак с Ричардом или с Жаном укрепил бы позицию Филиппа Августа, настаивавшего на том, что Вексан – это приданое его сестры, которое однажды, при определенном стечении обстоятельств, может возвратиться в орбиту Франции. Между тем, участь Адели Французской откровенно озадачивала современников. Почти двадцать лет она находилась под опекой Генри II, но так и не была выдана за это время замуж. Ходили слухи, что Старый Король соблазнил девушку и сделал ее своей любовницей, поэтому устроить ее брак стало задачей весьма проблематичной.

В свете коренных разногласий между участниками, переговоры не помогли достичь взаимопонимания или хотя бы взаимоприемлемого компромисса. Они окончились, как и следовало ожидать, простым продлением перемирия до середины лета 1187 года. Под прикрытием этой временной договоренности и французы, и анжуйцы стали готовиться к войне.

Первым боевые действия открыл Филипп Август, который в июне вторгся в Берри. Перед французской армией открыл ворота замок Исудён. Его шателена, положа руку на сердце, обвинять в гнусной измене не совсем корректно, хотя поступок и выглядит как явное предательство. В этом регионе владения подданных династий Анжу и Капетингов так перемешались, что местным сеньорам строго хранить верность одной из враждующих сторон было нелегко.

Затем король Франции двинулся на Шатору, где затворились Ричард с Жаном Безземельным. Братья успешно сдерживали натиск французских войск до тех пор, пока им на помощь не подоспел Генри II с основной армией. Прибытие сильного войска заставило Филиппа Августа снять осаду. Но отступать он не собирался и 23 июня выстроил свои войска в боевом порядке. Генри II поступил так же, расположив армию напротив неприятеля.

Все было готово к сражению, но в последнюю минуту короли решили не вступать в бой, ибо проигрыш для каждого из них нес в себе больше рисков, чем победа – преимуществ. К мирному решению их склонял также и папский легат, посланный Урбаном III с четкими инструкциями погасить конфликт в Северо-Западной Европе и побудить рыцарство готовиться к крестовому походу. Генри II и Филипп Август в очередной раз попытались уладить разногласия и выработать взаимоприемлемый компромисс. Однако принципиальное несовпадение позиций не дало возможности заключить прочный мир. Стороны опять сподвиглись лишь только на перемирие, хотя и длительное – на два года, как того требовал легат.

Армии разошлись по домам, причем Исудён остался за Филиппом Августом. Но король Франции получил кое-что, гораздо более важное, чем временный контроль над какой-то сеньорией. На обратном пути в Париж его сопровождал Ричард, решивший уехать вместе с недавним противником.

* * *

Что послужило причиной этого внезапного и фатального разрыва между отцом и сыном, остается только гадать. Для современников, даже посвященных в дворцовые интриги, такая выходка тоже оказалась полной неожиданностью. Почти все они возлагали основную вину на Генри II, а конкретно – на его хитроумную политику стравливания сыновей.

При этом одни полагали, что король сам запутался в своих хитроумных построениях, перестал различать вымысел и реальность, преисполнился подозрительности. Ему померещилось, что Филипп II тайно сносился с Ричардом через доверенных лиц и довольно быстро убедил его вступить в переговоры, не посвящая в это отца. Вполне естественно, что Генри II расценил такой шаг сына как измену и в порыве негодования отказался следовать уже оговоренным пунктам соглашения, чем изрядно разозлил короля Франции. В такой ситуации Ричарду не оставалось ничего другого, как поневоле принять на себя роль миротворца, а затем отправиться в Париж в качестве заложника. От всей истории так и веет средневековой романтикой.

Когда же Ричард увидел беспокойство своего отца короля, то он сказал ему: «Хотя, владыка отец, это мне и не пристало, но если угодно, то я пойду к нашему владыке королю и, возможно, смогу добиться перемирия, которого вы вчера требовали». «Пусть будет так», – сказал король. И вот граф Ричард прибыл к королю Франции вооруженным и, протянув ему свой меч с непокрытой головой и преклонив колени, смиренно просил его сдержать порывы души и своей высокой честью согласиться, не в пример отцу, на перемирие. И если бы отец каким-то образом его нарушил, то сам граф, пребывая лично в Париже, подчинялся бы воле короля. Услышав это, король Франции со своими графами и баронами немедленно собрались на совещание и длительное время заседали в уединении. Внимательно изучив условия, в конце концов они согласились на перемирие[95].

Сторонники этой легенды слишком откровенно и неприкрыто выгораживают Ричарда, представляя его сомнительный поступок как жертвенный. В то же время объяснение мотивов действующих лиц крайне путаное, порой нелогичное. Спрашивается, с чего бы Филиппу Августу, прекрасно разбиравшемуся в натуре своего оппонента, принимать на веру, что тот будет соблюдать данное слово, если его сын выступит в качестве заложника?

Другая версия выглядит предпочтительнее, хотя и в ней некоторые аспекты вызывают определенное недоверие. Но, в отличие от первой, она превосходно учитывает особенности характеров обоих королей-интриганов, а также постоянные опасения Ричарда за судьбу своего наследства.

Король Генри, обратившись к своему привычному коварству, в письмах и через посланников увещевал и убеждал заключить между ними [королями Англии и Франции. – В.У.] мир на таких условиях: сестра короля Франции, которая долгое время находилась в руках короля Англии, выходит замуж за его младшего сына, а именно Жана, каковому же передаются графства Анжу и Пуату, а также все земли, которыми он [Генри II. – В.У.] владел в королевстве франков, за исключением одной Нормандии, которая остается во владении его наследника вместе с королевством Англией. Ибо такова была природа этого человека, что он постоянно завидовал своему наследнику[96].

Филипп Август якобы ловко воспользовался козырем, попавшим к нему в руки, и не замедлил переслать это письмо Ричарду. Граф де Пуатье был глубоко возмущен тем, что отец замыслил лишить его большей части наследства, причем именно в тот момент, когда отношения между ними вроде бы начали налаживаться. Он решил бороться за свои права и для начала постарался обеспечить себе мощную поддержку в лице короля Франции, который – об этом забывать не следует – являлся номинальным сюзереном и Аквитании, и других континентальных владений анжуйцев.

При взгляде на произошедшую коллизию с такого ракурса понять Ричарда, в общем, несложно. Однако его поступок все равно с большой натяжкой можно назвать порядочным. Пусть отец относился к нему с неприязнью и недоверием, пусть постоянно интриговал против него в пользу своего младшего сына Жана, но он все-таки был отцом и сеньором, а в этом качестве имел полное право требовать от Ричарда верности.

* * *

В Париже 21-летний король Франции пустил в ход все свое природное обаяние и способности интригана, чтобы завоевать дружбу 29-летнего графа де Пуатье. Прожженному политикану необходимо было как можно скорее найти себе агента влияния внутри семьи врагов взамен погибшего Жоффруа, чтобы строить свои хитроумные комбинации дальше. Ричард подходил на эту роль как нельзя лучше, поскольку пылал гневом на отца и был готов на многое, чтобы продемонстрировать свою независимость. Филиппу Августу вполне удалось войти в доверие к Ричарду.

Итак, после заключения мира Ричард герцог Аквитанский, сын короля Англии, на долгое время остановился у Филиппа короля Франции, которого он столь уважал, что ежедневно они ели за одним столом с одного блюда, а по ночам их не разделяло ложе. И король Франции ценил его столь же высоко, как свою душу. И настолько они уважали друг друга, что вследствие большой любви, которая была между ними, владыка король Англии, охваченный великим замешательством, удивлялся, что бы это значило[97].

На этой сцене придется остановиться подробнее, поскольку она выглядит несколько двусмысленно в глазах человека XXI века, испорченного нынешней извращенной модой и политически детерминированной поддержкой различных половых девиаций. Никто из серьезных, да и несерьезных исследователей в связи с приведенным выше фрагментом хроники Роджера из Хаудена не опускался до откровенно вульгарных обвинений в адрес короля. На этом поприще как всегда отличились литераторы – именно они почти всегда рождают своей некомпетентностью дутые «сенсации», старательно перетряхивая грязное белье многовековой давности.

В 1948 году вышла сомнительного качества книга «Плантагенеты» за авторством Джона Хупера Харви – архитектора, писателя и члена Имперской фашистской лиги. В этом, с позволения сказать, труде и содержались предположения о том, что Ричард I мог быть гомосексуалистом. Какой бы непрофессиональной ни была книжка Харви, стоит ведь только вбросить тему – ее непременно начнут обсуждать, комментировать, невольно популяризируя откровенную спекуляцию. Автора совершенно не смутил тот факт, что современники ни разу напрямую не обвинили Ричарда в подобном грехе. Если же учесть количество высокородных врагов, которых тот себе нажил, а также их верных прислужников, не брезговавших прибегать к публичной клевете, то невольно задаешься вопросом: как же они упустили такую прекрасную возможность очернить репутацию своего недруга.

Между тем, никакого противоречия тут нет. Отношения между Филиппом Августом и Ричардом не подразумевали никакой гомосексуальной связи вопреки заявлениям нынешних представителей «свободных профессий», не давших себе труд разобраться в символизме Средневековья. В те времена для людей одного пола было обычным делом спать в одной постели, и Роджеру из Хаудена в голову не могло прийти, что он будет столь превратно истолкован потомками.

Точно так же другой хронист, Ральф де Дисето, описывал отношения Старого и Молодого Королей: «В часы, отведенные для завтрака, они каждый день подкреплялись за столом, а ложе таким же образом давало отдых их членам»[98]. Если мужчины обменивались поцелуями, это было символом дружбы или мира, а не любовным знаком. Действие, имеющее для нас сегодня определенное негативное значение, не воспринималось так восемь столетий назад.

Деля ложе, двое мужчин могли не переживать, что их заподозрят в мужеложстве, да простится мне этот несколько неуклюжий каламбур. Трех волхвов, или же трех царей с Востока, пришедших навестить младенца Иисуса в Вифлееме, тоже изображают, по нашему разумению, весьма провокационно. Все трое всегда спят в одной кровати, даже иногда обнаженными – как, например, в миниатюре из знаменитой Псалтири королевы Мэри, написанной в начале XIV века. Разве это означает, что Церковь клеймит их как гомосексуалистов?

Такой взгляд на обсуждаемый исторический эпизод разделяет профессор германистики и сравнительного литературоведения Вашингтонского университета Стивен Джегер, и разумнее прислушаться к его словам, а не к откровениям фашиствующего писаки.

Ни один из авторов, писавших об этом, не чувствовал необходимости в развеивании каких-либо подозрений. Это было представлено в такой же обертке невинности, что и каролингская пылкая дружба: жест многозначительный, но не сексуальный. Он сохраняет тот же характер в любви Ричарда Львиное Сердце и Филиппа Августа, которые скрепили мирный договор тем, что любили друг друга, вместе ели и спали, и эти поступки не влекли за собой неодобрения или оправдания, по крайней мере, у летописца Роджера из Хаудена. Это было всего лишь что-то вроде королевской прерогативы, возвышенного жеста в адрес фаворита или бывшего врага[99].

Другой ученый, историк-медиевист профессор А.Я. Гуревич, с негодованием отметил тенденцию подгонять нравственную и моральную оценку поступков в Средневековье под господствующие ныне идеологемы.

Хотят понять личность средневекового человека, прилагая к ней современные мерки. Если в XIX и начале XX века наблюдалась тенденция мерить мыслителя или писателя той эпохи, прилагая к нему идеологические критерии Нового времени (скептицизм, рационализм, вольномыслие), то ныне пытаются обнаружить в его сознании и прежде всего в подсознании модные сексуальные комплексы. При этом не принимают во внимание то, что человека XII века невозможно уложить на кушетку психоаналитика и проникнуть в потаенные пласты его психики. А потому все опыты фрейдистской интерпретации средневековых текстов неизбежно обречены оставаться дилетантскими[100].

К сожалению, догмы психоанализа, порожденные Новейшим временем и сугубо его характеризующие, с легкостью распространяются на предшествующие поколения, которые жили в других условиях, руководствовались другими ориентирами и использовали другую символику. Профессора Гуревича в данном случае возмутила та легкость, с которой хронисту Первого крестового похода, теологу, монаху-бенедиктинцу Гиберу де Ножану приписывали гипертрофированное чувство вины, страх перед самокастрацией, психический комплекс, гомосексуальные склонности, эдипов комплекс и нарциссизм – полный набор современного психоаналитика средней руки.

* * *

Всю вторую половину лета 1187 года Генри II слал к Ричарду гонца за гонцом, предлагая вернуться и обещая наделить его всем, что по справедливости должно было бы ему принадлежать. Спустя некоторое время Ричард действительно покинул Париж, но вовсе не для того, чтобы упасть в отцовские объятия. Он неожиданно атаковал Шинон и реквизировал все деньги из находившейся там сокровищницы Генри II, презрев возмущение и все возражения ее хранителя Стивена Торнэмского. Затем Ричард направился в Пуату и потратил незаконно добытые средства на восстановление аквитанских замков.

В конце концов Генри II все-таки убедил сына приехать. Ричард прибыл в Анже, не сильно раскаиваясь в содеянном. Он не стал говорить королю, что тот во многом сам виноват в произошедшей размолвке. Напротив, граф де Пуатье весьма дипломатично покаялся, что напрасно прислушивался к советам людей, сознательно пытавшихся посеять разлад между отцом и сыном, недвусмысленно намекая на своего «друга» Филиппа Августа. Затем он вновь подтвердил свой оммаж королю, после чего отправился восвояси.

Какие бы планы Ричард ни строил по поводу дальнейших своих действий, они были нарушены известиями из Святой земли, которые в очередной раз потрясли Европу. В битве при Хаттине 4 июля 1187 года христианская армия потерпела разгромное поражение от мусульман. В плен попали король Иерусалима Ги де Лузиньян, его брат коннетабль Иерусалима Амори, великий магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор, Рено де Шатийон сеньор д’Утр-Журдан[101], Гульельмо V маркиз Монферратский, Онфруа IV сеньор де Торон. Тюрки захватили величайшую христианскую святыню – Истинный Крест, Святой Животворящий Крест Господень.

Вслед за этим пришло еще одно известие, буквально добившее людей, не успевших еще оправиться от предыдущего: 2 октября 1187 года пал Иерусалим. Великий город перешел в руки мусульман в канун великого праздника мирадж – вознесения пророка Мухаммеда на небеса к подножию трона Аллаха. Вряд ли можно объяснить это случайным совпадением. Скорее, так специально было запланировано для вящего эффекта, поскольку именно Иерусалим считался в исламе самым святым местом после Мекки и Медины.

Предводителем мусульман в то время был амбициозный и опытный военачальник Малик ан-Насир Абу аль-Музаффар Салах ад-Дин и ад-Дунья Юсуф бин Айюб бин Шади бин Марван бин Якуб аль-Дувайни аль-Тикрити. Нам он известен под коротким и гораздо более удобопроизносимым именем Салах ад-Дин. Европейцы же, склонные все переиначивать на свой лад, называли его Саладином.

Салах ад-Дин, выходец из рода курдских военачальников, к тому времени носил уже титулы султана Египта и Сирии. Он быстро понял значение джихада – священной войны против неверных. Пользуясь этой могущественной религиозной силой, единственно способной объединить и сплотить раздробленный мусульманский мир, Салах ад-Дин успешно оттеснял христиан с захваченных ими палестинских территорий.

Менее ста лет прошло со времен Первого крестового похода, когда на берегах Средиземного моря появились и укрепились гордые государства пришельцев – графство Эдесское, княжество Антиохийское, королевство Иерусалимское, графство Триполийское. И вот Утремер[102] оказался перед лицом полного исчезновения. К концу 1187 года в Святой земле под властью завоевателей остались только три прибрежных города – Тир, Триполи и Антиохия, да несколько замков во внутренних частях страны. Гарнизоны сдавались тюркам, поскольку не видели перспектив для сопротивления. При этом они знали, что могут положиться на слово Салах ад-Дина, если он пообещает сохранить им жизнь.

Желание отомстить, остановить продвижение неверных, защитить Святую землю охватило всю Европу – и убежденных христиан, искренне переживавших за утерянные святыни, и беспринципных авантюристов, надеявшихся поправить свое материальное положение за счет мусульман.

Жаждущих приобрести в далеких заморских землях богатство и славу хватало с избытком. Однако велико было и число тех, кто испытывал глубокие религиозные чувства, искренне боялся расплаты за грехи – все-таки европейское общество того времени было полностью христианским. Святая Церковь учила, что грех искупается покаянием, которое для мирян обычно принимало форму епитимьи – воздержания от половой жизни, ограничения в пище, отказа от привычного образа жизни, ухода в паломничество.

Крестовый поход был мероприятием затратным, долгим и весьма изнурительным, но он мог искупить все возможные грехи, вместе взятые. Крестоносцам даровалось полное прощение, избавлявшее от чистилища и ада, дарующее им вечную жизнь на небесах. В подобного рода очищении больше других были заинтересованы военные и знать: у них соблазнов было много, а сил устоять перед ними – мало. Гибер де Ножан, главный хронист Первого крестового похода, весьма подробно расписывал преимущества участия в паломничестве в Святую землю, а также доходчиво пояснял, почему учиненное над язычниками насилие не считается злодеянием.

Там, где есть опасность вторжения варварских племен или язычников, ни одному рыцарю нельзя запретить на законных основаниях взяться за оружие; если опасности нет, то единственно ради защиты Святой Церкви справедливо вести войны. Но поскольку эта благочестивая цель покинула все души, а вместо нее в сердца проникло сластолюбие, то Господь во времена наши приуготовил священные войны, дабы сословие рыцарское и заблудший народ, следовавшие в жизни древним языческим примерам, могли найти себе новый путь заслужить спасение. Чтобы не избирать (как это обычно делалось) монашеский образ жизни или не вступать в какой-либо монашеский орден и таким образом вынужденно покинуть этот мир, они могли, продолжая свои обычные занятия, получить в известной мере Божественное прощение[103].

Также и теперь, в преддверии Третьего крестового похода, многочисленные проповедники прилагали все возможные усилия, чтобы в Святую землю отправилось как можно больше воинов. Их пыл увлекал колеблющихся, а изобретательности дивились даже мусульманские писатели. Впрочем, последние впадали в простительное преувеличение. Вот что писал, например, выдающийся исламский историк Изз ад-Дин Абу аль-Хасан ибн аль-Асир аль-Джазари аль-Мавсили, именуемый обычно Ибн аль-Асир аль-Джазари.

Для этой цели они изготовили картину с изображением Мессии и араба, который бьет его, и они испачкали кровью лицо Мессии. «Это Мессия, которого бьет Магомет, пророк мусульман, он уже ранил его и убивает». Подобное зрелище было непереносимым для франков[104].

Нисколько не сомневался в коварных измышлениях неверных и его современник Абу аль-Махасин Баха ад-Дин Юсуф бин Рафи бин Тамим бин Шаддад аль-Асади аль-Мавсили. Баха ад-Дин или Бин Шаддад, как его обычно зовут, был близким соратником Салах ад-Дина, войсковым кадием Иерусалима, и слово такого человека имело немалый вес.

Он [Гульельмо V маркиз Монферратский. – В.У.] велел нарисовать огромную картину, изображающую город Иерусалим. На ней можно было увидеть el-Kiama[105] – цель их паломничества. К этому зданию они относились с величайшим благоговением, поскольку в его часовне находится гробница Мессии, в которую, как они утверждают, Мессия был положен после распятия… На картине той был изображен мусульманский всадник, попирающий могилу копытами своего коня, в то время как его животное оскверняло гробницу своей мочой. Маркиз приказал отправить эту картину за море и показывать ее на всех рыночных площадях и в других местах, где собиралось много народа. Священники во власяницах, с непокрытыми головами носили ее с плачем и стенаниями; и эта картина воздействовала на людские сердца, ибо изображала стержень их веры; и лишь Аллаху ведомо, сколько из них стало паломниками[106].

Если что и могло остановить будущих крестоносцев от участия в походе, так это беспокойство за сохранность оставляемого имущества, за безопасность родных. Но помимо полного отпущения грехов Церковь обещала взять всю собственность паломников под свою защиту. Более того, они получали отсрочку до самого своего возвращения по уплате любых долгов.

* * *

Будучи прирожденным воином, Ричард не мог остаться в стороне, когда поход сулил великую славу и вызывал столько энтузиазма среди тех, кто посвятил себя воинскому делу. Да! Он своими глазами видел в аббатстве Больё-ле-Лош осколок камня от Гроба Господня, который хранился там как величайшее сокровище. Его дальний предок Фульк III Черный граф Анжуйский сумел откусить этот камень от гробницы, перед которой преклонил колени для молитвы во время одного из своих паломничеств в Иерусалим.

И разве не его прадед Фульк V Молодой граф Анжуйский, де Турень и дю Мэн 67 лет назад принял крест, простершись перед главным алтарем кафедрального собора в Туре? Фульк примкнул к тамплиерам и ушел сражаться в Святую землю, а спустя несколько лет стал королем Иерусалима!

Теперь в новом соборе Тура, построенном на месте старого, его правнук Ричард принял крест из рук Бартелеми де Вандома архиепископа Турского. Его извечный недруг трубадур Бертран де Борн искренне восхитился поступком Ричарда, хотя не отказал себе в удовольствии подпустить сарказма.

Кто граф, и герцог, и почти король,

Тот первым собрался идти на бой.

Успеха жаждет больше во сто крат,

Чем воины религии любой, —

Его дела об этом говорят.

Ему лишь слава громкая мила.

Триумфов ждет он от добра и зла:

Пути сгодятся оба для него,

Величие ему важней всего[107].

Ричард стал первым принцем к северу от Альп, объявившим о своем участии в крестовом походе. Но, принимая крест, он не удосужился предварительно поставить об этом в известность своего отца.

Ни короля Англии, ни короля Франции перспективы участия в крестовом походе не прельщали. Генри II обещал отправиться в Святую землю еще в 1172 году, но с тех пор так и не вспомнил о данной клятве, хотя и помогал Иерусалимскому королевству деньгами. Филипп Август был целиком поглощен делами своего королевства – расширением его границ и укреплением своей власти. Он не считал нужным ввязываться в дорогостоящую и длительную авантюру, ровным счетом ничего не сулившую Франции.

Услышав о поступке Ричарда, получившем живейшее одобрение среди знати, оба короля несколько опешили. Генри II был настолько ошеломлен поступком сына, что затворился в своих покоях и несколько дней пребывал в прострации, не желая ни с кем общаться. Филипп Август также не пришел в восторг от того, что жених сестры собрался отбыть за моря на неопределенный срок, как бы запамятовав о грядущем венчании.

По достоинству оценить такую «забывчивость» король Франции оказался не в состоянии. Поэтому сразу после Рождества он нарушил условия заключенного на два года перемирия, собрал большую армию и поставил Генри II перед выбором: либо тот возвращает Жизор, либо заставляет наконец своего сына Ричарда жениться на Адели.

Вступать в открытое противостояние Генри II не хотел, да и Филиппа Августа по большому счету больше устраивали переговоры, поскольку на этой почве он чувствовал себя увереннее. Короли встретились 21 января 1188 года между Жизором и Три. Однако все пошло совершенно не по тому сценарию, который ими планировался. Обсуждение французского ультиматума было прервано неожиданным приездом Иосциуса архиепископа Тирского, явившегося прямиком из Святой земли.

Королям поневоле пришлось обратиться к проблемам Иерусалима. Они выслушали проповедь архиепископа и приняли крест, договорившись выступить в поход одновременно на Пасху 1190 года. Это было против желания как Генри II, так и Филиппа Августа, однако идти против общественного мнения они не решились. Между тем градус энтузиазма в обществе нарастал с каждым месяцем: те, кто не спешил объявить о своем желании спасти Святую землю, вполне могли получить в подарок прялку и моток шерсти – как намек на то, что они ведут себя подобно трусливым женщинам.

Второй раз открыто пренебрегать данной клятвой Генри II не решился. Расставшись с Филиппом Августом и архиепископом Тирским, он созвал на конец января в Ле-Ман всех своих вассалов. Явившись на зов отца, Ричард застал при дворе весь цвет знати. Там были сеньоры Анжу, Мэна и Турени, а также прелаты – архиепископы Кентерберийский (Болдуин Фордский), Руанский (Уолтер де Кутанс[108]), Турский (Бартелеми де Вандом) и епископы Эврёский (Жан), Анжеский (Рауль де Бомон), Манский (Рено), Нантский (Морис де Бларон), Ковентрийский (Юг де Нонан) и Сеский (Лисиард).

На встрече были выработаны основные правила на время крестового похода. Они включали в себя установление налога, получившего известность как саладинова десятина, конкретизацию финансовых привилегий для крестоносцев, кодекс поведения, который должны были соблюдать те, кто отправляется в поход. В частности, им запрещалось богохульствовать и играть в азартные игры. Единственными женщинами, которым допускалось сопровождать крестоносцев в Святую землю, были названы прачки с хорошей репутацией – ибо крестоносцам следовало не только блюсти целомудрие, но и соблюдать чистоту во избежание эпидемий.

* * *

Из Ле-Мана Генри II направился в Англию, а Ричард – в Пуату, готовиться к походу. Тянуть с отплытием в Святую землю он не собирался и запланировал его на лето 1188 года. Ричард даже отправил письмо Гульельмо II Доброму королю Сицилии с просьбой ускорить подготовку и снаряжение судов для его войска. Однако жизнь внесла свои коррективы в планы графа де Пуатье.

В начале 1188 года вспыхнуло очередное восстание в Аквитании. Зачинщиком стал Жоффруа де Лузиньян, убивший одного из ближайших советников Ричарда. К Лузиньяну присоединились его старые соратники Жоффруа де Ранкон сеньор де Тайбур и Эмар граф д’Ангулем, который стал главой семьи Тайфер после смерти брата Гийома VII. Хотя Ричард давно уже не настаивал, чтобы титул Ангулемов унаследовала его протеже Матильда, многие старые разногласия между ним и Тайферами оставались в силе – например, их претензии на Ла-Марш.

Отряды мятежников занялись обычным делом – разорением герцогских владений. Но как следует порезвиться им не удалось. Ричард огнем и мечом прошелся по землям смутьянов, сжигая их поля и сады, захватывая и разрушая замки. Кульминацией военных действий стала осада Тайбура. Ричард без труда сломил сопротивление гарнизона и взял замок вторично, повторив, таким образом, свой успех 1179 года.

Бунтовщики в который уже раз были вынуждены просить мира. Они получили его, но только после того, как поклялись принять крест и отправиться в составе армии Ричарда в Святую землю. Этим предусмотрительный граф де Пуатье убил сразу двух зайцев. С одной стороны, опытные бойцы из мятежных отрядов увеличивали мощь его армии. С другой стороны, он мог не опасаться за судьбу Аквитании в свое отсутствие, поскольку почти все потенциальные главари возможных комплотов отбывали из герцогства вместе с ним.

Но и после подавления аквитанского восстания Ричард не мог заняться подготовкой к крестовому походу, поскольку ему предстояло еще разобраться с Реймоном графом Тулузским. В последние месяцы напряженность в их отношениях достигла пика, один приграничный инцидент следовал за другим.

Весной 1188 года Ричард во главе своих брабансонов вторгся в графство Тулузское. Он оставил сильные гарнизоны в Каоре и Муассаке для укрепления контроля над Керси, а потом за короткое время захватил не менее семнадцати замков. Его армия подошла к стенам самой Тулузы, где в руки Ричарда попала весьма важная персона. Он взял в плен Пьера Сейана – управляющего Тулузой, одного из ближайших советников Реймона V.

Ричард небезосновательно считал Сейана ответственным за большую часть доставленных ему неприятностей и наотрез отказался освобождать его за выкуп. Более того, он не стал менять Сейана на двух придворных рыцарей короля Генри II, которые возвращались из паломничества в Сантьяго-де-Компостела, забрели на территорию Тулузы и были там схвачены. Граф де Пуатье резонно заметил, что статуса пилигримов более чем достаточно для их немедленного и безусловного освобождения.

Оказавшись в тяжелом положении, Реймон V снова обратился за помощью к Филиппу Августу. Король Франции был уверен, что легко сможет уладить все проблемы, так как не сомневался в своем влиянии на Ричарда. Поэтому в качестве исключения, чтобы представить себя в выгодном свете, он откликнулся на призыв и даже лично отправился в Тулузу, чтобы примирить противников. Однако Филиппу Августу пришлось столкнуться со столь бескомпромиссными позициями обеих сторон, что его миссия потерпела полный крах. Ему не удалось даже освободить двух паломников, хотя с ними вопрос был предельно ясен – их следовало немедленно выпустить из заключения.

Филипп Август возвратился в Париж несолоно хлебавши, очевидно, расстроенный провалом своей миссии, казавшейся поначалу такой простой. В жажде реванша он отправил Генри II письмо с требованием ответить за поведение сына. Однако тот заявил, что граф де Пуатье начал кампанию самостоятельно, не посоветовавшись с ним и даже не поставив его в известность, и что сам Генри, со своей стороны, нисколько не оправдывает действий Ричарда.

Интрига оказалась гораздо сложнее, чем мог предположить король Франции. Дело в том, что правитель Анжуйской империи лукавил: он не только был полностью в курсе ситуации в Тулузе, но и лично приложил руку к ее созданию. Как считали люди, близкие к придворным кругам, Генри II оказывал финансовую поддержку и аквитанским повстанцам, и графу Тулузскому: «Но как бы втайне он побуждал могущественнейших сеньоров Пуату и Гаскони, а также Реймона графа де Сен-Жиль нападать на его сына со всех сторон»[109].

У любой интриги должна быть какая-то цель. Чего добивался своими закулисными маневрами Генри II? Возможно, сея раздоры на землях Ричарда, он хотел предотвратить его поход в Святую землю. Правда, сложно представить, для чего ему это было нужно. Ведь как раз спровадив сына подальше за море, Генри II мог без помех возвысить своего любимца Жана – вплоть до назначения его официальным наследником. Нет, тут что-то не так. Более вероятно, что таким незамысловатым способом он желал максимально осложнить жизнь старшему сыну и добиться от него большей уступчивости в вопросах раздела наследства – в частности, относительно Аквитании.

* * *

Филипп Август не удовлетворился ответом Генри II и вновь обратил свой взор на Ричарда. Он утверждал, что нападение на Тулузу явилось прямым нарушением январского договора 1188 года. Граф де Пуатье напомнил королю Франции, что Реймон V отказался подписываться под мирным договором и, таким образом, не подпадал под действие его статей. Несмотря на обоснованность доводов Ричарда, Филипп Август решил рискнуть и напасть на Берри. Он надеялся, что Генри II продолжит дистанцироваться от сына и не станет торопиться к нему на помощь.

Филипп взял с собой осадные машины, военных мастеров и 16 июня 1188 года захватил Шатору. Замок сопротивлялся только для видимости и сдался так легко, что очевидна была измена его шателена. Другие герцогские замки в провинции держались твердо, но остальное Берри было готово признать власть Франции. Успехи Филиппа Августа казались столь очевидными, что на его сторону перешел сеньор соседней провинции Бушар IV де Прёйи граф де Вандом.

Встревоженный непосредственной угрозой своим владениям и ключевым замкам в самом Анжу, Генри II собрал армию в Англии и Уэльсе и поспешил в Нормандию, куда прибыл 11 июля. Узнав о его передвижениях, Филипп Август подумал, что ошибся в своих прогнозах по поводу незаинтересованности короля Англии в военном противостоянии. Он покинул Берри и бросился защищать границу с Нормандией.

Уход французской армии позволил Ричарду действовать более решительно. Стремительной атакой он вернул большую часть утерянных территорий. Заминка вышла лишь с замком Шатору, гарнизоном которого командовал доблестный рыцарь Гийом дез Барр. Защитники отчаянно сопротивлялись и даже отважились на вылазку. В схватке у ворот Ричард, по своему обыкновению сражавшийся в первых рядах, был сброшен с коня. Своим спасением он был обязан здоровенному мяснику из своего отряда, могучая рука которого поставила его на ноги.

От дальнейшей осады замка пришлось отказаться, поскольку резко изменилась ситуация. Генри II, поначалу спутавший все карты Филиппу Августу, теперь продолжил свои закулисные игры против сына. Вопреки ожиданиям он не предпринял никаких попыток перейти к активным боевым действиям, а предпочел отсиживаться в нормандском лагере и только посылал пустые протесты по поводу немотивированного вторжения в свои владения.

Филипп Август воспрянул духом и, демонстрируя свое презрение к апатичному врагу, приказал срубить знаменитый вяз между Три и Жизором, издревле служивший местом для переговоров. Он оставил на нормандской границе заслон под командованием своего кузена, опытного военачальника Филиппа де Дрё епископа Бовеского, а сам двинулся сначала к Вандому, а потом на запад по долине Луары. Дойдя до Троо, французы осадили замок, но взять его не смогли. В отместку они сожгли городок, возле которого располагался непокорный замок.

Ричард парировал маневр Филиппа Августа, также войдя в долину Луары и захватив Ле-Рош – укрепление, стоявшее на полпути от Троо к Вандому. Когда Филипп Август узнал о неожиданном появлении у себя в тылу графа де Пуатье, он предпочел свернуть кампанию и кружным путем ушел восвояси.

Отразив вторжение французов, Ричард направился прямиком в лагерь отца. Увидев, что сын прекрасно справился и без него, Генри II сделал вид, что очнулся от летаргии, и присоединился к боевым действиям. Объединенная анжуйская армия 30 августа 1188 года пересекла границу Франции около Паси-сюр-Эр и двинулась в сторону Манта, где, по полученным сведениям, находился сам Филипп Август, отступавший к своей столице. На своем пути она не щадила ни городков, ни деревень, подвергая их безжалостному грабежу, а затем предавая огню.

В окрестностях Манта застать короля Франции Ричарду не удалось. Вместо этого он наткнулся на отряд французских рыцарей, среди которых заметил своего старого противника Гийома дез Барра, успешно противостоявшего ему при штурме Шатору. Как именно закончилась стычка, доподлинно неизвестно. Каждая из сторон приписывала победу себе. Сторонники анжуйцев считали, что верх одержал Ричард, а его соперник повел себя недостойно рыцаря.

И там встретились Гийом дез Барр, Дрё де Мелло и несколько других французских рыцарей с Ричардом графом де Пуатье, графом Уильямом де Мандевилом и другими приближенными короля Англии. В результате Гийом дез Барр был взят в плен графом Ричардом и освобожден под честное слово. Однако пока внимание королевских рыцарей было обращено на остальных [пленников. – В.У.], вышеупомянутый Гийом дез Барр бежал на ронсене[110] своего оруженосца[111].

Версия выглядит совершенно непротиворечиво внутренне за исключением одного момента – как мог отважный рыцарь с незапятнанной репутацией нарушить слово и трусливо бежать. Впрочем, точных деталей мы не знаем, и вполне возможно, что нюансы данного обещания позволяли ему такую вольность.

Приверженцы французской стороны нарисовали диаметрально противоположную картину, поскольку им никак невозможно было смириться с поражением и бегством того, кто превозносился ими как «слава французского рыцарства».

Понял тут граф[112], что Гийома ему одолеть не по силам,

Верх над врагом одержать он замыслил, прибегнув к коварству:

По рукоять меч вонзил в бок коня своего супостата.

Конь зашатался под всадником, ноги его задрожали.

Прянул на землю Гийом, чтоб придавленным не оказаться,

На ноги крепко он встал, распрямился, к врагу повернулся,

Силы собрав, из седла его выбил мощнейшим ударом.

Вверх подлетев, рухнул граф на песок, во весь рост растянувшись[113].

Эта длинная поэма, включавшая в себя массу деталей, была написана спустя четверть века после события, и уже поэтому она вызывает сомнение в правдивости. Кроме того, автор скрупулезно расписал подробности стычки, но неожиданно оборвал повествование, когда дело дошло до развязки, ни словом не обмолвившись о дальнейшей судьбе поверженного наземь графа де Пуатье. Между тем, любой вариант продолжения представлял бы для добросовестного хрониста большой интерес – как взятие Ричарда в плен, так и бой за его освобождение.

Потеряв надежду догнать Филиппа Августа, анжуйцы повернули назад и вечером того же 30 августа вернулись в Нормандию, в Эврё с богатой добычей. Ущерб, нанесенный этим рейдом, жители пограничья вспоминали еще долго. Генри II остался в городе, а Ричард увел свои отряды обратно в Берри, подтвердив перед этим свою клятву верности отцу.

* * *

Осенью война продолжалась, и в ней Ричарду сопутствовал пусть небольшой, но успех – он отобрал у Филиппа замок Палью, захваченный французами весной. Но шли дни, и воинский пыл у обеих армий угасал. Особенно заметно росло недовольство среди капитанов Филиппа Августа – видимых побед не было, а расходы на содержание войска росли. Французская знать с самого начала не очень-то стремилась сражаться с анжуйской, ибо совсем скоро им вместе предстояло отправляться в Святую землю, так как и среди тех, и среди других многие приняли крест.

Настроения в армии, а также очевидная бесперспективность кампании вынудили Филиппа Августа предложить новую встречу для мирных переговоров. После театрального жеста под Жизором, более приличествующего лесорубу, чем королю, пойти на такой шаг было неловко, но того требовали обстоятельства.

Два короля и Ричард встретились 7 октября в Шатийон-сюр-Эндр, на границе между Туренью и Берри. Филипп имел ощутимое преимущество, на котором этот искусный политик предполагал сыграть, – он представлял Францию в единственном лице, в то время как его врагов было двое, причем их интересы во многом расходились. Филипп Август предложил передать Генри II все земли в Берри, завоеванные французами и все еще ими удерживаемые. В обмен Ричард должен вернуть захваченные им территории Реймону графу Тулузскому. Король Англии в принципе не был против такого размена, но резко против по вполне понятным причинам выступил граф де Пуатье: фактически получалось, что отец собирался договориться исключительно за его счет.

Назревал очередной разрыв между отцом и сыном, и Филипп Август выступил его катализатором. Он потребовал от Генри II сдать Паси-сюр-Эр в качестве залога на время обмена землями. Король Англии вспылил и в негодовании покинул переговоры. А Ричард остался. Если отец собирался не моргнув глазом пожертвовать частью владений сына для достижения мира с Францией, то сын со своей стороны не видел причин, по которым ему нельзя было бы сепаратно договориться с Филиппом Августом на выгодных для себя условиях. Он был уверен, что признание короля Франции сюзереном Аквитании и Тулузы сподвигло бы того пойти на весьма значимые уступки.

Тайные переговоры графа де Пуатье и короля Франции состоялись в Бурже. Сам Ричард утверждал, что пошел на такой шаг только потому, что христианам срочно требовался мир для подготовки крестового похода. Не вызывает никаких сомнений, что это была всего лишь отговорка – впрочем, по тем временам весьма действенная. На самом деле Филипп Август показал себя куда более решительным и хитроумным, чем его предшественник Луи VII. Он без труда нашел общий язык с Ричардом, приоткрыв ему действительную роль Генри II в событиях последнего времени.

«Треснутый колокол никогда уже не зазвонит чисто», – гласит старая английская поговорка. Натянутые отношения между отцом и сыном периодически прорывались открытой конфронтацией, затем наспех сшивались, и под швом опять начинал зреть очередной гнойник раздора. Никто из них даже не пытался устранить причину болезненного недоверия, но, напротив, упорно гнул дальше свою линию – в первую очередь это относится к Генри II и его разрушительной семейной политике.

Весьма вероятно, что Старый Король опасался проблем, которые однажды возникли у него после официального признания Анри Молодого Короля наследником. Он решил не наступать второй раз на одни и те же грабли, но тем самым совершил еще более трагичную ошибку. Генри II не учел, что характер Ричарда резко отличался от характера его покойного брата Анри.

Какими бы разными ни были обычаи и устремления этих двоих, происходивших из одного рода и от одного корня, оба они тем не менее заслужили вечную славу и память на все времена. Оба были высокого роста, несколько выше среднего, имели властный вид. Отвагой и величием духа они были почти равны; но пути их доблести сильно разнились. Один достоин похвалы за кротость и щедрость, другой был известен суровостью и твердостью. Один обладал похвальной любезностью, другой – серьезностью. Один заслужил хвалу за покладистость, другой – за непреклонность. Один отличался состраданием, другой – справедливостью. Низкие и недостойные получали покровительство от одного, а от другого – кару. Один был для дурных щитом, другой – молотом. Один предавался военным играм, другой – серьезным войнам. Один благоволил чужакам, другой – своим людям, один [благоволил] всем, другой – достойным. Один стремился снискать благосклонность всего мира; другой небезуспешно домогался принадлежавшего ему по праву[114].

Ричарду исполнился 31 год. Он был опытным военачальником, превосходным солдатом и неплохим политиком. Держать его в неведении относительно будущей доли и постоянно плести вокруг него интриги было не лучшей стратегией. Даже собственное окружение Генри II начало уставать от той политической неопределенности, которой король наслаждался и которая была особенно некстати в преддверии крестового похода.

Ричард был почти уверен в том, что отец намеревается лишить его наследства и обеспечить после своей смерти корону младшему сыну Жану. Косвенных подтверждений подобным планам было множество, и недавно граф де Пуатье получил еще одно – младший брат не собирался принимать крест, и Генри II отнесся к этому вполне благожелательно. Ричарда до крайности раздражали непрекращающиеся попытки отца лишить его Аквитании. И уж совсем не находила понимания у графа де Пуатье тайная поддержка королем Англии аквитанских повстанцев и врага всего анжуйского семейства Реймона V графа Тулузского.

* * *

Причин выступить против главы Анжуйской империи у графа де Пуатье было достаточно. Неудивительно, что Ричард и Филипп Август быстро пришли к согласию. После того как тайный союз был заключен, король Франции предложил Генри II продолжить прерванные переговоры. Встреча состоялась в Бонмулене 18 ноября 1188 года в том же составе, но расстановка сил была кардинально иной. По понятным причинам Генри II пришел в замешательство при появлении Ричарда в компании с Филиппом Августом.

С самого начала атмосфера на переговорах была накалена до крайности. Но если в первый день все присутствующие смогли взять себя в руки и хотя бы говорить спокойно, то на второй день общее напряжение вырвалось наружу, и участники встречи стали позволять себе резкие слова в адрес друг друга. На третий день они ссорились уже открыто, причем настолько яростно, что стоявшие неподалеку рыцари из их свит хватались за мечи.

На встрече, проходившей при посредничестве дяди короля Франции, Гийома Белые Руки архиепископа Реймсского, Филипп Август вновь предложил вернуться к идее обмена завоеванными землями. И вновь этому воспротивился Ричард. Он возразил, что в Керси его владения приносят годовой доход в 1000 марок или даже более. Отказавшись от них и получив взамен Берри, где земли принадлежат не ему непосредственно, а местным сеньорам, находящимся в вассальной зависимости от Аквитании, денег он будет получать на порядок меньше.

Похоже, этот спор был заранее спланирован, чтобы Филипп Август мог сменить линию дебатов и перейти к другому предложению, на реализацию которого тайные союзники очень рассчитывали. Король Франции соглашался отказаться от всех своих завоеваний за прошлый год при выполнении двух условий: Генри II выдает Адель замуж за Ричарда, а также заставляет своих баронов как в Англии, так и на континенте принести оммаж Ричарду как официально признанному наследнику.

Но их надеждам не суждено было сбыться. Генри II с негодованием отверг такой компромисс. Он заявил, что ни в коем случае не уступит принуждению и станет впредь поступать исключительно так, как сам считает нужным. Рассерженный упорством отца, Ричард пошел на решительный шаг. Он воскликнул: «Вот уже теперь выглядит возможным то, что раньше мне казалось невероятным»[115]. Затем повернулся к Филиппу Августу и, встав перед ним на колени, принес оммаж за Нормандию, Аквитанию, Анжу, Мэн, Берри и завоеванные земли в Тулузе. Правда, при этом особо оговорил, что все упомянутые владения остаются во власти его отца пожизненно.

Брошенная Ричардом загадочная фраза о возможном и невероятном могла означать только одно: он твердо уверился, что зловещие слухи о намерении Генри II сделать наследником большей части Анжуйской империи его младшего брата Жана – правда. Тем не менее он не стал окончательно рвать отношения с Генри II: своим оммажем Ричард лишь закрепил за собой то, что тщетно требовал от отца, – официального признания наследником. С точки зрения феодального права это выглядело вполне допустимо, поскольку сюзереном всех перечисленных ленов в конечном счете был король Франции, а про Англию, сюзереном которой Филипп Август не являлся, не было сказано ни слова.

После подобного демарша дальнейшие переговоры в Бонмулене потеряли всякий смысл. Продлив перемирие до середины января 1189 года, их участники разъехались по домам. Ричард немедленно отбыл в Пуату. Надеясь примириться с сыном так, чтобы за этим не следило недреманое око короля Франции, Генри II отправил вдогонку за ним сэра Уильяма Маршала и Бертрама де Вердена. Послы чуть было не нагнали Ричарда в Амбуазе, где тот ночевал. Однако когда королевские посланники въехали в город, то узнали, что граф де Пуатье уже его покинул и что за минувшую там ночь он написал и отослал не менее двухсот писем к своим вассалам. Мириться с отцом Ричард был не намерен.

Тогда Генри II решил переговорить с сыном лично и отправился во владения Ричарда. Охрану Большого Анжу и оборону замков на время своего отсутствия он поручил незаконнорожденному сыну Джеффри. Этот бастард был его верным сторонником во время мятежа сыновей 1173–1174 годов, он успешно сражался с шотландцами на северной границе Англии. В 1181 году король назначил Джеффри лордом-канцлером Англии, а сейчас оставил его на страже границ своих континентальных владений.

Генри II добрался аж до Ле-Дора, но Ричард упорно избегал встречи с отцом. Тому не оставалось ничего другого, как убраться восвояси. Рождество он справил в Сомюре, на границе Анжу и Пуату. Тревожным сигналом для него прозвучало то, что многие из приглашенных баронов не приехали. Подозрительный король небезосновательно заподозрил их в намерении перейти на сторону Ричарда. Ко всем прочим неприятностям Генри II заболел и не смог приехать на очередные переговоры, которые должны были состояться в январе 1189 года.

* * *

Генри II не оставлял попыток внести разлад в ряды неприятеля. Он тщетно посылал к Ричарду одного гонца за другим, надеясь перетянуть его на свою сторону. Неудачу потерпел даже такой авторитетный посол, как Болдуин Фордский архиепископ Кентерберийский. Возможно, король теперь и сожалел о непродуманной политике, оттолкнувшей от него сына, однако Ричард уже совершенно не доверял отцу.

Тогда Генри II решил зайти с другой стороны и отправил сэра Уильяма Маршала в Париж. Но по прибытии в столицу Франции тот обнаружил, что его опередили – там уже прочно обосновались посланники Ричарда во главе с его самым доверенным советником и канцлером Гийомом де Лоншаном.

Этот Лоншан до того, как поступил на службу к Ричарду, был клерком в канцелярии Генри II. Выходец из скромного нормандского рода, он был тщедушным, горбатым, уродливым и, ко всему прочему, прослыл любителем мальчиков. Не обладая высоким положением, заработанным усилиями предков, Лоншан полагался только на себя и на два своих выигрышных качества – усердие и преданность. Он был ученым человеком – его перу принадлежал трактат Practica legum et decretorum по практике применения гражданского и канонического права. Его высокой культурой и образованностью восхищался магистр искусств и декан собора Святого Павла Ральф де Дисето. Именно такого преданного, умного, изворотливого слугу выбрал Ричард для представления своих интересов при французском дворе.

После Пасхи король Генри почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы возобновить переговоры, однако и на этот раз выработать взаимоприемлемые условия противникам не удалось. К тому моменту Папскому престолу уже надоело наблюдать за ссорой в центре христианского мира. Во Францию от папы Климента III прибыл легат Джованни д’Ананьи кардинал Сен-Марко. Он потребовал от обоих королей подчиниться решениям арбитражной комиссии, в которую вошли сам легат и четыре архиепископа – Реймсский (Гийом Белые Руки), Кентерберийский (Болдуин Фордский), Буржский (Анри де Сюлли) и Руанский (Уолтер де Кутанс).

На Троицу комиссия собралась на заседание в крепости Ла-Ферте-Бернар в Мэне. Туда же прибыли представители обеих враждующих сторон в сопровождении вооруженных до зубов свит. Филипп Август и Ричард выдвинули три условия, на которых были готовы заключить мир. Во-первых, Адель следовало выдать замуж за Ричарда. Во-вторых, Генри II должен признать Ричарда наследником трона Англии. В-третьих, от Жана Безземельного ожидалось обязательство принять крест. Со своей стороны Филипп Август был готов вернуть все, захваченное у Генри II за два предыдущих года.

Глава Анжуйской империи отказался выполнять эти условия за исключением разве что последнего. Тем самым он еще раз подтвердил самые худшие опасения своего старшего сына. Филипп Август был доволен. Ему удалось поссорить – да что там! – насмерть стравить Генри II и Ричарда и при этом не только остаться в стороне, но играть благородную роль миротворца.

Король Франции до того уверовал в свое мастерство интригана, что решил привлечь на свою сторону и самого папского легата. Однако Джованни д’Ананьи быстро раскусил его игру и прибег к нешуточной угрозе наложить интердикт на Францию, если соглашение о мире не будет достигнуто. Угроз легата Филипп Август всерьез не принял. Он лишь позволил себе ехидно заметить, что итальянец-де явно учуял запах английского серебра.

Переговоры вновь кончились ничем, и Генри II удалился в Ле-Ман. Объединенные войска Ричарда и Филиппа II успешно атаковали Ла-Ферте-Бернар. Затем Ричард захватил несколько важных замков к северо-востоку от Ле-Мана – Монфор, Малетабль, Бомон и Балон. Шателены сдавали их графу де Пуатье, не особо сопротивляясь, в знак протеста против планов Генри II разделить Анжуйскую империю и значительную ее часть передать Жану. Младший принц не вызывал симпатий почти ни у кого, за исключением самого короля.

Охваченный пылом юности, он запутался в силках ее страстей. «Мягок как воск на худое, строптив ко всем увещаньям»[116]. Он идет на поводу у обстоятельств, не сопротивляется порывам своей натуры; поэтому из-за своего возраста до сих пор больше предается удовольствиям а не военному делу, утехам, а не сдержанности, чтит Венеру, а не Виртуту; ибо он все еще ветреный юноша более, чем муж, и не достиг еще зрелости… Так как «стыдно не прежних забав, а того, что забав я не бросил»[117]. Юношеское легкомыслие простительно, но похвальна зрелость[118].

12 июня 1189 года Ричард и Филипп подошли к самому Ле-Ману, обойдя его с юга. Генри II бежал на север, оставив на произвол судьбы город, в котором он родился. Ричард бросился в погоню за отцом. Достаточно быстро он нагнал неприятельский арьергард, которым командовал сэр Уильям Маршал. О дальнейшем развитии событий рассказывает удивительная история, записанная позже со слов самого Уильяма, излишней скромностью не страдавшего. Она не очень дружит со здравым смыслом и беззастенчиво возвеличивает главного героя.

Согласно ей Ричард нагнал отряд Уильяма Маршала, но когда тот развернулся, чтобы встретить преследователей, граф де Пуатье неожиданно воскликнул: «Клянусь ногами Господа, маршал! Не убивайте меня, это было бы дурно – я совершенно безоружен»[119]. Уильям пощадил врага и ограничился только тем, что убил под ним коня. С чего бы это Ричард, безоружный и бездоспешный, отправился догонять королевское войско, «История Гийома де Марешаля» умалчивает. Но что интересно – как и в случае с Гийомом дез Барром победа над Ричардом в единоборстве представляется столь заманчивым призом, что ради него не грех и приврать.

Похоже, что из всей этой сцены доверять можно только сообщению о привычке Ричарда ругаться почем зря. Действительно, он обильно уснащал свою речь самыми безбожными клятвами, подобно своему отцу, о чем подробно и неоднократно писал Гералд Валлийский.

Так, иные князья земные, вставляя во все свои речи ужасную божбу, смертью Господней, глазами, ногами и зубами, глоткой, а также тестикулами весьма нелепо и самонадеянно дерзают клясться[120].

Впрочем, какого-то рода общение между графом де Пуатье и сэром Уильямом все-таки произошло, их встреча имела два следствия. Первое – Ричард позволил Генри II благополучно ускользнуть. По правде говоря, не очень-то рыцарственно было бы атаковать и брать в плен собственного отца, и повод прекратить погоню подвернулся весьма кстати. Второе – между соперниками определенно возникло чувство взаимной симпатии.

* * *

Генри II чувствовал себя плохо. С небольшой свитой он добрался до Шинона, где слег в постель. Ричард и Филипп Август продолжали наступать. Они захватили Мэн, 1 июля осадили Тур, а 3 июля взяли штурмом этот стратегически важный город. На следующий день после падения столицы Турени едва живой Генри II с трудом взобрался на коня и явился на встречу с предводителями неприятельского войска в городок Баллан, расположенный в 10 километрах к юго-западу от Тура. Он остановился в доме, принадлежавшем рыцарям-тамплиерам. Там его застало сообщение, что любимый сын Джон предал своего отца, переметнувшись на сторону его врагов. Сил у Генри II осталось лишь на то, чтобы ужаснуться низости своего любимца.

Так это правда, что Жан, сердце мое, которого я любил больше всех сыновей, ради возвышения которого я терпел все эти беды, отступил от меня?[121]

Потеряв последнюю опору, Генри II согласился на все условия. Он пообещал принести оммаж за все свои континентальные владения Филиппу Августу, выплатить ему 20 тысяч марок и во всем подчиняться его феодальному суду. Подданные Генри II по обе стороны Ла-Манша должны были присягнуть Ричарду в верности как наследнику Анжуйской империи. Временем начала крестового похода по общему согласию назначили Великий пост 1190 года, когда оба короля и Ричард договорились прибыть с войсками в Везле. На время похода Генри II обязался передать Адель под опеку тому, кого назовет Ричард. Граф де Пуатье уже не утруждал себя даже созданием видимости, что он согласен на брак с французской принцессой – о предстоящей свадьбе не упоминалось ни словом.

К тому же в соглашении указывалось, что он [Генри II. – В.У.] должен принять своего сына графа де Пуатье поцелуем и весь свой гнев и негодование изгнать из своего сердца. Когда все было завершено, более притворно, чем искренне, и был дарован поцелуй, то граф, уходя, услышал слово отца, хотя и произнесенное тихим голосом: «Ни за что Господь не позволит мне умереть, пока я не осуществлю тебе достойной мести!»[122].

Французы не скрывали своего торжества по поводу одержанной ими победы. Веселье было тем более бурным, что военные действия до сих пор особых успехов им не приносили. Триумф Филиппа Августа над его могучим вассалом стал возможен только благодаря помощи Ричарда. Генри II это понимал и не простил сына даже на смертном одре. После завершения переговоров его доставили на носилках обратно в Шинон, где он и скончался 6 июля 1189 года. Тело короля было перенесено в церковь аббатства Фонтевро.

Когда Ричарду доложили о смерти отца, он приказал немедленно седлать коня. Новый владыка Анжуйской империи вошел прямо в церковь, где лежал Генри II Короткая Мантия, не обменявшись ни единым словом с монахами и монахинями[123], встречавшими его у входа.

Перед телом своего отца и господина он впервые почувствовал всю тяжесть вины перед покойным, в полной мере осознал, что на протяжении многих лет вел себя с ним неподобающим образом, не по-христиански. Запоздалое раскаяние сразило его, и Ричард преклонил колени в безмолвной молитве. Многие считали, что именно на нем лежала львиная доля вины за смерть отца. Увлеченные эффектной символистикой, люди передавали друг другу слух о том, что у мертвого Генри II пошла кровь из носа, когда Ричард приблизился к нему.

Кровоточит мертвец в гробу,

Алеет снова кровь на лбу —

Наивернейшая примета:

Убийца, значит, рядом где-то…[124]

Даже если признать, что действия Ричарда действительно приблизили кончину отца, то это никоим образом не противоречит тому, что он искренне скорбел у его тела. Странно другое: почти никто не упоминал в связи с кончиной Генри II истинного и непосредственного виновника трагедии – младшего королевского сына Жана, по-прежнему продолжавшего носить обидное прозвище Безземельный.

Глава третья

Владыка Анжуйской империи, или Священная цель

Отвернувшись от тела отца, Ричард вышел из церкви, приказав монахам похоронить короля как можно более пышно. У входа слуги Генри II с трепетом ожидали решения своей судьбы. Прежде чем обратить свой взор к ним, Ричард приказал освободить из-под надзора мать, которую Старый Король в конце 1188 года вновь лишил свободы. Затем он подозвал к себе самого преданного сподвижника покойного – сэра Уильяма Маршала. Помня о недавней стычке с Ричардом, тот подошел с опаской, но был покорен обращенными к нему милостивыми словами.

Узнав, что Генри II собирался отдать сэру Уильяму руку Изабели де Клэр, наследницы графства Пемброк в Уэльской марке[125] и огромного лордства Лейнстер в Ирландии, Ричард долго не раздумывал.

Вскричал: «Клянусь ногами Бога!

Он обещал – отбрось тревогу!

Не вижу к браку я препятствий,

Бери и деву, и богатства»[126].

Этот щедрый жест в одночасье превратил Уильяма Маршала в богатейшего землевладельца Англии, который к тому же мог носить титул графа Пемброкского по праву своей жены. Но к тому времени Ричард поднаторел не только в воинском мастерстве, но и в искусстве политика: награждая, не забывал и о делах государственных. Он не сомневался, что Рис ап Грифит князь Дехейбарта, самый могущественный из валлийских принцев, посчитает мирный договор с Англией недействительным, как только услышит, что Генри II мертв, и постарается расширить свои владения в Уэльсе за счет окружающих англо-нормандских лордов.

Ричард рассчитывал, что появление в Уэльской марке знаменитого воина Уильяма Маршала окажет сдерживающий эффект на буйные головы валлийцев. Не его вина, что предполагаемый эффект на деле достигнут не был. Ведь помимо этого Ричард послал к Рису его двоюродного племянника, знаменитого хрониста Гералда Валлийского, в задачи которого входило убедить родственника не нарушать мир на границах Уэльса. Но и Гералд не добился успеха.

Ричард также взял на себя исполнение других обещаний, которые Генри II дал, но не успел выполнить. Правда, среди них оказались такие, что вошли в противоречие с намерениями самого Ричарда. К примеру, Старый Король собирался выдать Денизу де Деол, унаследовавшую после смерти своего отца сеньорию Шатору, за Бодуэна де Бетюна. Поскольку замок Шатору имел важнейшее стратегическое значение для защиты Аквитании, Ричард давно собирался выдать Денизу за одного из своих верных рыцарей – пуатевинца Андрэ де Шовиньи. Знать об обещании отца он тогда не мог.

Между тем Бодуэн де Бетюн считался человеком, с которым не следовало шутить. Он высоко ценил свою честь и был решителен как настоящий воин. Это хорошо показывает совет, который много лет спустя он дал другому уже королю. Тот задал вопрос, как ему поступить с лордами, которые уверяли, что их сердца – за короля Англии и только тела – на стороне короля Франции.

«Сир, – ответил граф, я не знаю, как поступите вы. Но будь я на вашем месте, когда тела были бы против меня, а сердца на моей стороне, и если бы сердца тех, чьи тела были против меня, я держал в руках, то я бы бросил их в отхожее место»[127].

Тем не менее Ричард остался верен своему первоначальному обещанию и выдал Денизу за Андрэ де Шовиньи. Бодуэна де Бетюна он наделил богатыми манорами в Англии обещал возместить потерю с лихвой. Свое обещание король спустя несколько лет выполнил, выдав за рыцаря Хавису, вдовствующую графиню д’Омаль и баронессу Холдернесскую. Так по праву жены Бодуэн стал носить графский титул.

Зато опала ждала тех, кто притворялся лояльным Генри II, а в момент, когда его могущество пошатнулось, переметнулся на сторону врага. Своих владений лишились Ги V сеньор де Лаваль, Рауль II барон де Фужер и Жюэль III сеньор де Майенн, присоединившиеся к противникам Старого Короля в последние недели его жизни. Ричард жестко заявил: «Предатели, которые во времена нужды бросают своих государей и предлагают свою помощь другим – тем, кто выступает против них [своих государей. – В.У.], должны получать вот такое вознаграждение»[128].

Исключение он сделал лишь одно – не покарал Жана Безземельного, измена которого стала для отца самым большим разочарованием, ускорившим его конец. Отношение Ричарда к брату вообще весьма сложное, не поддающееся однозначному определению. С одной стороны, он его откровенно презирал. С другой – никогда не лишал своей поддержки, хотя на протяжении всей жизни не видел от него ровным счетом ничего хорошего, кроме ударов в спину. Вот и сейчас Ричард подтвердил, что за Жаном сохраняются пожалованные отцом графство Мортань в Нормандии и земли в Англии стоимостью 4000 фунтов стерлингов.

Не правы были те, кто говорил – Ричард, мол, благоволит исключительно к сеньорам, до последнего сохранявшим верность его отцу. Роберт де Бомон Белые Руки граф Лестерский в 1173 году примкнул к мятежу Алиеноры Аквитанской против Генри II. За это все его владения как в Англии, так и в Нормандии были конфискованы. Ричард восстановил Роберта де Бомона в правах и более того – доверил ему ответственный пост по защите нормандско-французской границы. Новый король вовсе не обходил милостью своих сторонников, как и сторонников своей матери. Напротив, он их высоко ценил. Богатством и честью Ричард жаловал, строго взвешивая личные достоинства каждого.

Карая и награждая других, Ричард ни на минуту не забывал о том, что и сам не без греха. Он настойчиво пытался понять, в чем принципиальное различие между его сыновьим непослушанием и предательством вассалов и существует ли оно вообще. Он убеждал себя, что в его пользу говорит публичное и открытое неподчинение отцу в момент, когда тот находился на пике могущества. Это, по мнению Ричарда, и было его главным отличием от тех, кто предал Генри II именно в тот момент, когда король более всего нуждался в поддержке.

Ричард сам чувствовал в собственных рассуждениях немалую долю лукавства; его благосклонное отношение к верным сторонникам отца диктовалось в том числе и запоздалым раскаянием. Возможно, что необъяснимое снисхождение к брату питалось из того же источника.

* * *

После прощания с отцом Ричард в сопровождении Болдуина Фордского архиепископа Кентерберийского и Уолтера де Кутанса архиепископа Руанского покинул долину Луары и отправился в Нормандию. В приграничном городке Се он облегчил душу, покаявшись в том, что поднял оружие против отца, и получил отпущение греха от обоих прелатов. В Руане, главном городе Нормандии, 20 июля он был опоясан герцогским мечом и принял клятвы верности от прелатов и светских сеньоров.

Генри II умер, а история продолжила идти дальше своими неисповедимыми путями. Но вот роль Ричарда в бурном течении событий поменялась кардинальным образом. Все результаты, которых он достиг за последние месяцы, обратились полной своей противоположностью. Филипп Август из друга и союзника одномоментно стал злейшим врагом и соперником. Победы, которые Ричард одержал в борьбе с отцом, будучи графом де Пуатье, в мгновение ока превратились в поражения, как только он стал главой Анжуйской империи. Продолжать вести себя как фрондирующий граф дальше было невозможно, и Ричард поспешил договориться с Филиппом о встрече.

Утром 22 июля 1189 года Ричард выехал из ворот пограничного замка Жизор. Неожиданно деревянный мост обрушился под копытами коня, который вместе со своим всадником рухнул в ров. Ричард чудом остался цел и невредим, однако это происшествие было воспринято всеми как дурной знак. Впрочем, мрачные предчувствия не подтвердились. Переговоры, проходившие в некоем местечке между Шомоном и Три, закончились для Ричарда достаточно благоприятно. Король Франции вновь потребовал Нормандский Вексан, но временно отказался от своих притязаний, когда новый глава Анжуйской империи неохотно подтвердил свое согласие жениться на Адели. Отвращение к браку, который ему постоянно навязывался, пришлось в очередной раз перебороть, поскольку рисковать стратегически важными землями в преддверии крестового похода было по меньшей мере неосмотрительно.

Помимо 20 тысяч марок, обещанных отцом, Ричард обязался выплатить еще 4 тысячи марок в качестве частичной компенсации расходов своего союзника по недавней кампании. Филипп Август поступился несколько большим – ему пришлось вернуть почти все завоеванные земли, включая злосчастный Шатору, но без Грасе и Исудёна. Если не считать потери двух этих замков, а также уступки некоторых малосущественных имущественных прав в Оверни, Ричард умудрился компенсировать свои собственные подвиги в последний год и тяжелые поражения, понесенные Генри II, и унаследовать всю Анжуйскую империю в целости и сохранности.

Пока Андрэ де Шовиньи держал Шатору, граница в Берри оставалась в надежных руках. Другой испытанный воин, Роберт де Бомон Белые Руки 3-й граф Лестерский и сеньор де Паси-сюр-Эр, охранял рубежи на нормандской границе. Убедившись в том, что самые опасные участки надежно прикрыты, Ричард направился в Барфлер. Там он 12 августа сел на корабль и отплыл в Англию. Хотя Жан Безземельный покинул нормандский порт одновременно с братом, их везли разные суда, которые шли в разные порты Англии: корабль Ричарда держал путь на Портсмут, Жан прибыл в Дувр.

При всей той терпимости, которую король проявлял к брату, он не желал, чтобы тот разделил с ним триумфальный прием в Англии. В столицу Ричард не торопился – он хотел дать матери немного больше времени для подготовки к торжественной встрече. Основной упор Алиенора Аквитанская делала на то, что в страну вступает правитель, который восстановит справедливость после деспотичного и репрессивного правления Генри II, усугублявшегося произволом слуг короны на местах.

Во все концы Англии помчались гонцы с королевскими грамотами, несущими свободу заключенным. На волю вышли те, кто был арестован за нарушение лесных хартий, а объявленные вне закона за ту же провинность смогли вернуться к привычной жизни в общинах. Узники тюрем, не осужденные по общему праву, а попавшие туда по воле короля или его юстициариев, также подлежали немедленному освобождению. Прочие заключенные выпускались из заточения с условием, что смогут представить гарантов своей явки в суд. Грамоты заканчивались требованием к каждому свободному человеку королевства присягнуть на верность новому владыке Англии и оказывать ему помощь в поддержании мира и справедливости.

* * *

Ричард высадился в Портсмуте 13 августа 1189 года. Не успел он ступить на английскую землю, как получил сообщение о том, что валлийцы все-таки начали беспокоить приграничные районы Англии своими набегами. Меры, которые он предпринял сразу после смерти отца, не помогли сдержать воинственных соседей.

Первым порывом Ричарда стало жгучее желание немедленно собрать войско и наказать валлийцев. С такими мыслями он прибыл в Уинчестер, где 16 августа его встретила Алиенора Аквитанская. Она отговорила сына от скоропалительных шагов, и Ричард согласился отложить кампанию. Во главе пышного эскорта он медленно двигался к Лондону. На протяжении всего пути его встречали ликующие толпы.

Усилия Алиеноры принесли свои плоды. И знать, и простолюдины искренне радовались прибытию Ричарда. От него ждали, что он исправит все зло, причиненное англичанам в правление предшественника. И действительно – конфискованные имения возвращались, тюрьмы пустели. Сам Ричард талантливо играл доброго правителя, ласково принимая всех, кто к нему приходил – не важно, с поздравлениями или жалобами.

В воскресенье 3 сентября состоялась торжественная церемония коронации в Вестминстерском аббатстве.

Сначала явилось множество епископов, аббатов и клириков, одетых в пурпурные мантии, шествовавших с крестом, свечами и кадильницами к дверям внутренних покоев. И там они встретили вышеупомянутого Ричарда, которого должны были короновать, и повели его в церковь Вестминстера к алтарю в благоговейном шествии и с благолепными песнопениями.

Впереди шли клирики в белых одеяниях, неся освященную воду, крест, свечи и кадильницы; затем шли аббаты, затем епископы. В середине шло четверо баронов, которые несли канделябры со свечами.

За ними шел Джон Маршал, неся в руках две большие и массивные шпоры из королевской сокровищницы. Рядом с ним шел Годфруа де Люси, неся королевскую шапочку.

За ними шли два графа, чьи имена таковы: Уильям Маршал граф Стригилский[129] и Уильям граф Солсберийский. Один из них, а именно Уильям Маршал, нес королевский скипетр, увенчанный золотым крестом. Другой, Уильям граф Солсберийский, нес королевский посох, увенчанный изображением голубя.

За ними шли три графа, чьи имена таковы: Дэвид граф Хантингдонский, брат короля Шотландии, Роберт граф Лестерский, а между ними Жан граф де Мортань и Глостерский. Они несли три меча в золотых ножнах, взятых из королевской сокровищницы.

За ними шли шесть графов и баронов, неся шахматную доску, на которой были сложены королевские регалии и облачения.

За ними шел Уильям де Мандевил граф Албемарлский и Эссексский, неся в руках золотую корону. Затем шел Ричард герцог Нормандский[130], справа от него шел Юг епископ Даремский, а слева – Реджиналд епископ Батский, над ними несли шелковый полог. И все остальные графы, бароны, рыцари и прочие, как клирики, так и миряне, проследовали за ними в церковный двор, а затем и в церковь к алтарю.

Когда они подошли к алтарю, то в присутствии вышеупомянутых архиепископов и епископов, аббатов, графов, баронов, духовенства и народа герцог Ричард принес три клятвы. Он поклялся и торжественно пообещал перед Святым Евангелием и святыми мощами, что будет нести мир, во все дни своей жизни отдавать честь Господу, Святой Церкви и ее служителям. Затем он поклялся, что будет творить справедливый суд над вверенным ему народом. Затем он поклялся, что искоренит плохие законы и дурные обычаи, если таковые есть в его королевстве, а справедливые сохранит.

Затем с него сняли всю одежду, в которую он был одет, кроме камизы и брэ. Камиза оставляла открытыми плечи.

Затем его обули в тканные золотом сандалии.

Затем архиепископ вложил ему скипетр в правую руку и королевский посох – в левую.

Затем Болдуин архиепископ Кентерберийский нанес священный елей в трех местах – а именно, на голове, плечах и правой руке, – свершив королевское помазание с подобающими молитвами.

Затем он возложил на его голову освященную льняную ткань и шапочку. Затем его облачили в королевские одежды – сначала надели тунику, затем далматику.

Затем архиепископ вручил ему меч, чтобы карать тех, кто наносит вред церкви.

Затем двое графов надели на него золотые шпоры, взятые из королевской сокровищницы.

Затем на него надели мантию.

Затем его подвели к алтарю, где он выслушал наставления архиепископа, который именем Господа предупредил, что он будет лишен мирской чести, если не станет соблюдать клятвы и обеты, только что им данные. И он ответствовал, что с Господней помощью будет соблюдать все вышеупомянутое по доброй воле.

Затем он сам взял корону с алтаря и передал архиепископу; а архиепископ возложил ее на голову короля.

И таким образом коронованного короля повели к трону. Справа от него шествовал Юг епископ Даремский, слева – Реджиналд епископ Батский. Перед ними несли вышеупомянутые канделябры и три меча.

Затем началась воскресная месса. Когда дошло до приношения даров, оба вышеупомянутых епископа проводили его к алтарю и потом назад к трону.

После того, как месса была окончена, и все совершено должным образом, два вышеупомянутых епископа – один справа и один слева – проводили коронованного, со скипетром в правой руке и королевским посохом в левой, из церкви в его покои, предшествуемые процессией, идущей в установленном порядке. Затем процессия вернулась в хор.

Тем временем король снял свою корону и королевское облачение, надел легкую корону и одежду, после чего отправился на пир. Архиепископы, епископы, аббаты и другие священнослужители сидели за его столом – в соответствии с рангом и достоинством. Графы, бароны и рыцари сидели за другими столами и превосходно пировали[131].

В сложную и утомительную церемонию коронации Ричард внес одно небольшое, но существенное изменение, не предусмотренное традициями. Не дожидаясь, пока архиепископ Кентерберийский возьмет корону с алтаря, чтобы возложить ему на голову, он опередил прелата и сам взял сакральный предмет, символизирующий верховную власть в стране, и только потом передал его архиепископу. Таким образом Ричард продемонстрировал всем окружающим, что его власть, конечно, от Господа, но в земных делах он не потерпит вмешательства в свои прерогативы.

* * *

Празднества длились три дня. Они были организованы поистине с королевской щедростью, о чем можно судить хотя бы по количеству закупленной для пира посуды – никак не менее 1770 кувшинов, 900 чаш и 5050 блюд. Но пока избранные гости наслаждались праздником во дворце, за его дверями разыгралась кровавая драма. Некие евреи принесли дары новому королю и пытались войти с ними в пиршественный зал, чем возмутили толпу христиан, собравшуюся у ворот. Христиане напали на евреев, убив одних и ранив других. Погромы со скоростью пожара распространились по всему Лондону и продолжались всю ночь. Множество сынов израилевых нашли свою смерть, их дома были разграблены и сожжены.

На следующее утро Ричарду донесли о беспорядках. Он повелел немедленно найти и арестовать зачинщиков, что было исполнено в короткие сроки. Троих главных смутьянов по приказу короля повесили. Ричард постарался успокоить до смерти перепуганных евреев. Он предложил тем из них, кто согласился в ту ужасную ночь принять крещение из страха за свою жизнь, вернуться к религии отцов.

Поведение Ричарда разительно отличалось от той линии, которой придерживался, к примеру, Филипп Август. Сразу после прихода к власти король Франции приказал изгнать всех евреев из королевского домена и конфисковать их богатства. Ричард, напротив, взял иудеев под защиту. И, в конце концов, не столь важно, чем он руководствовался в своем решении – толерантным к ним отношением или желанием получить от них значительную ссуду на крестовый поход. Ведь второй цели он мог добиться и другими средствами.

Ричард разослал во все графства гонцов со строгими предписаниями оставить несчастных евреев в покое. Вестники были отправлены также и на континент – в Нормандию и Пуату, чтобы не допустить там ничего подобного случившемуся в Лондоне. Впрочем, в тех землях беда обошла стороной еврейские общины – они продолжали жить в мире и процветании.

В Англии им пришлось гораздо хуже. Несмотря на королевский приказ, в течение нескольких месяцев продолжались серьезные антиеврейские волнения в Линне, Норидже, Линкольне, Стамфорде и других городах. Всеобщий энтузиазм, вызванный подготовкой к крестовому походу и поднимавший на небывалую высоту боевой дух англичан, находил себе выход в агрессивных акциях против иноверцев. Все мечтали об освобождении Иерусалима, жаждали ниспровержения врагов христианской веры и с гневом смотрели на представителей народа, распявшего Христа. Как всегда, среди искренне религиозных людей было много таких, кто лишь прикрывался высокими мотивами, а сам заботился только о собственном кошельке. Поход в Святую землю был делом отнюдь не дешевым, крестоносцам часто приходилось закладывать или даже продавать свои родовые владения. Поэтому возможность безнаказанно наполнить карманы за счет ограбления гонимого народа выглядела весьма привлекательной.

Пика жестокости еврейские погромы достигли в Йорке. Разъяренная толпа, подстрекаемая неким фанатичным отшельником, осадила замок, в котором укрылись 150 евреев. Им была обещана жизнь в обмен на переход в христианство. Этим посулам мало кто поверил, почти все осажденные покончили жизнь самоубийством, сначала убив своих жен и детей. Те немногие, кто доверился фанатичной толпе, вышли из замка и были немедленно умерщвлены. После этого безжалостного акта волна народного антисемитизма пошла на спад по всей Англии.

* * *

В середине сентября 1189 года Ричард собрал Большой королевский совет в цистерцианском аббатстве Пипуэлл, недалеко от небольшого рыночного города Корби в Нортхемптоншире. Он собирался провести серьезные перестановки в своем ближайшем окружении и начал с поста главного юстициария.

Часто юстициариев представляют чуть ли не как регентов при отсутствующем короле. Однако на деле эта должность, несомненно ключевая, не была столь влиятельной. Фактически юстициарий контролировал казначейство и судебную систему. Другими словами, в его обязанности входила организация бесперебойного поступления средств в королевскую казну и поддержание порядка в стране.

В свете охвативших Англию еврейских погромов было ясно, что занимавший этот пост Ранульф де Гленвилл со своими обязанностями не справился. Гленвилл был ближайшим соратником и советником Генри II, крупным администратором и законоведом, автором знаменитого «Трактата о законах и обычаях королевства Англии». Однако в народе он получил известность вовсе не благодаря своим талантам, а из-за беззаконного поведения и пристрастия к бесстыдному вымогательству.

Возможно, Ричард простил бы юстициарию все эти грехи, вызывавшие наибольшее недовольство и у народа, и у знати. Однако он не мог забыть того, что Ранульф выполнял, помимо прочего, роль надзирателя при Алиеноре Аквитанской, когда королева томилась в заключении в Уинчестерском замке. Кроме того, клан Гленвиллов забрал такую власть при покойном короле, что казался всемогущим. Это также не могло понравиться королю живому, который отстранил Ранульфа от должности.

Падение влиятельного главного юстициария и одновременное лишение его высокодоходной должности шерифа Йоркшира было воспринято англичанами с радостью, ибо знаменовало собой в их глазах торжество королевской справедливости. Но демонстративная отставка во многом и была рассчитана на внешний эффект, ибо Ричард не подверг Ранульфа опале и не изгнал из круга приближенных. Напротив, он продолжил давать ему весьма ответственные задания и нисколько не возражал против того, чтобы де Гленвилл отправился с ним в Святую землю.

На освободившееся место король назначил сразу двух человек: отцовского советника Уильяма де Мандевила графа Эссексского и Юга де Пюизе князь-епископа Даремского[132], имевшего 35-летний опыт управления независимым палатинатом. Но граф Эссексский неожиданно скончался, едва вступив в должность, и Ричарду пришлось назначать его преемника. Его выбор пал на Гийома де Лоншана, верно служившего ему советником еще с тех времен, когда Ричард носил титул графа де Пуатье.

Король собирался в ближайшее время надолго покинуть Англию, поэтому перед ним стояла сложная задача – значительно усилить административную власть в королевстве. Для содействия юстициариям были назначены пятеро appares, или помощников: Уильям Маршал, Джеффри ФицПитер, Уильям Брюер, Роберт Уайтфилдский и Роджер ФицРенфри.

Лордом-канцлером Англии стал Гийом де Лоншан, совместивший этот пост с ранее полученной должностью главного юстициария, что вызвало недовольство значительной части английской знати.

Почти все были в ярости, что благородный король, собираясь отправиться на чужбину в далекие края, не слишком торжественно покидал свое королевство. Действуя беспечно вместо необходимой при отъезде заботливости, вверил высшую должность иноземцу с безвестным именем, не испытанному ни в честности, ни в усердии, без совета и согласия знати[133].

Передача Ричардом королевской печати на время своего отсутствия именно Лоншану больше всех расстроила второго юстициария Юга де Пюизе князь-епископа Даремского. Прелат определенно ждал, что именно его король назначит регентом. Два государственных мужа не сильно жаловали друг друга, поэтому невозможно было ожидать, что они смогут эффективно работать в паре. Ричард счел за благо изначально разделить полномочия своих слуг. Он ограничил власть Юга де Пюизе территориями к северу от реки Хамбер, а Гийому де Лоншану поручил остальные, южные регионы страны.

Однако даже подобное четкое разделение функций не предотвратило конфликта. Гийом де Лоншан быстро завоевал главенствующую позицию. На его стороне были явные преимущества. Будучи юстициарием, как и его соперник, он сохранил при этом должность лорда-канцлера Англии.

* * *

Там же, в аббатстве Пипуэлл, четыре епархии получили новых архиереев: Уинчестерская – Годфруа де Люси, Лондонская – Ричарда ФицНила, Солсберийская – Хьюберта Уолтера. Гийом де Лоншан, в дополнение ко всем своим уже имевшимся государственным постам, стал епископом Илийским и папским легатом, за что Ричард заплатил Клименту III 1500 марок.

Также король произвел ряд назначений на другие значимые церковные должности: аббатом крупнейшего монастыря Селби в Северном Йоркшире стал Роджер Лондонский, а аббатом легендарного Гластонбери в Сомерсетшире – Генри де Салли. Генри Маршал, младший брат королевского фаворита Уильяма, занял пост декана Йоркминстера, а Буршард де Пюизе – казначея того же собора.

Такая поспешность в назначениях клириков на доходные должности, очевидно, противоречила наветам врагов Ричарда, которые не уставали обвинять его в том, что он был готов распродавать Англию направо и налево, лишь бы добыть деньги для крестового похода. Как раз при его отце Генри II епископские кафедры годами оставались вакантными, чтобы все причитающиеся им доходы отходили к королю. Ричард этой возможностью пополнения казны пренебрег. Ему важнее было расставить своих людей на значимые посты до отбытия в Святую землю, чтобы укрепить в стране не только светскую, но и духовную власть.

Среди облагодетельствованных королем прелатов был его незаконнорожденный брат Джеффри. Однако вряд ли бастард испытывал чувство благодарности. Еще в июле 1189 года Ричард настоятельно порекомендовал каноникам Йорка избрать его архиепископом, поскольку знал о неумеренном честолюбии брата. Несмотря на незаконнорожденность, Джеффри всерьез надеялся рано или поздно сесть на трон Англии и не особо скрывал своей мечты. Как-то в кругу друзей он накрыл голову крышкой от золотой чаши и поинтересовался, идет ли ему корона. Его вдохновлял пример Гийома Бастарда, внебрачного сына Робера I герцога Нормандского, который не только унаследовал герцогство, но и сумел стать королем Англии под именем Уильяма I Завоевателя благодаря отваге, удаче и уму.

К сожалению, имея два первых качества Гийома Бастарда, Джеффри был начисто лишен третьего: ему катастрофически недоставало политического чутья. Он слыл редким упрямцем, обладал бесспорным талантом настраивать против себя окружающих, не умел соразмерять свои силы и возможности с реальностью. При этом Джеффри был крайне опасен, поскольку считался способным командиром и храбрым воином. Он весьма успешно сражался на стороне Генри II во время восстания Алиеноры в 1173–1174 годах, быстро привел в боевую готовность замки Анжу и Нормандии во время последней военной кампании Генри II.

Хотя Джеффри хранил в семейных ссорах верность отцу, Генри II также опасался амбиций своего незаконного отпрыска и тщетно пытался обуздать их епископской митрой. Однако бастард ловко уклонялся от этой чести: после избрания епископом Линкольнским он успешно избежал формального рукоположения, которое поставило бы крест на всех его мирских надеждах.

Ричард решил довести план отца до логического завершения. Убедить клириков Йорка избрать архиепископом доблестного, но упрямого и неуживчивого бастарда было нелегко. Кого-то смущало то, что кандидат в архиепископы был плодом супружеской неверности, кого-то – его воинственность, не слишком приличествующая человеку Церкви. Тем не менее под давлением короля сдались и те и другие. Джеффри был избран на второй по значимости пост в духовной иерархии Англии.

Ушлый бастард попытался прибегнуть к испытанному приему и увильнуть от рукоположения, однако не тут-то было. Железная воля Ричарда не дала ему вырваться из расставленной западни, и 23 сентября своенравный брат был все-таки рукоположен в сан архиепископа Йоркского. Простить сотворенного над собой насилия Джеффри не мог. В отместку он взял привычку отказывать в одобрении предлагаемым Ричардом кандидатурам на ключевые должности в своей епархии. До конца своих дней Джеффри ненавидел избравших его каноников кафедрального собора и превратил Йоркский капитул в настоящий ведьмин котел.

Чтобы держать строптивца под более плотным контролем, Ричард не только поставил на главные посты в Йоркском соборе своих людей, но и назначил шерифом Йоркшира Джона Маршала – старшего брата знаменитого сэра Уильяма. Одновременно он конфисковал у Джеффри два стратегически важных замка – Боже в Анжу и Ланже в Турени. Он лишил его богатейших владений, которые Генри II подарил бастарду после смерти бездетного Готье III Жиффара, носившего титулы графа Бакингемского в Англии и сеньора де Лонгвиля во Франции. Отобранные земли Ричард даровал сэру Уильяму Маршалу и Ричарду де Клэру графу Хартфордскому.

* * *

С родным братом Ричарду повезло не больше, чем с незаконнорожденным. Его отношение к Жану Безземельному было двояким. Король не испытывал к нему никакой приязни, но тем не менее регулярно поступал с ним более чем снисходительно. Следуя обычаям своего времени, предполагавшим наделение младшего брата богатыми имениями, Ричард проявил немалую щедрость. Владения Жана составляли чуть ли не треть королевства, помимо того что ему принадлежало в Ирландии и Нормандии. Еще до коронации Ричард пожаловал брату графство Ноттингем, маноры Тикхилл, Уолингфорд, Певерил, Ланкастер, Малборо и Лагершолл, часть из них – с замками. В ноябре 1189 года король передал Жану четыре графства – Корнуолл, Девон, Сомерсет и Дорсет. Похоже, что Ричард и тут стремился дословно выполнить желание покойного отца, который хотел сделать своего любимца обладателем ежегодного дохода в 4 тысячи фунтов стерлингов.

Раздражение английской знати, весьма скептически оценивавшей достоинства королевского брата, вызывало не только наделение огромными владениями, но и выгодный брак – король выдал за него Изабель графиню Глостерскую. По праву жены Жан получил Бристоль и лордства Уэльской марки – Гламорган и Ньюпорт. Первым, кто возмутился, узнав об этом союзе, стал Болдуин Фордский архиепископ Кентерберийский, поскольку супруги находились в четвертой степени родства. Прелат наложил интердикт на владения Жана в Англии. Что касается светских баронов, над которыми в меньшей степени довлели церковные каноны, то они просто недоумевали – по их мнению, королевская щедрость лишь поощряла амбиции младшего брата, всегда готового на предательство.

Тем не менее называть щедрость Ричарда безоглядной все же не стоит. Король не отдал брату стратегически важных областей в центре и на востоке Анжуйской империи, ограничившись периферийной территорией – графство Мортань находилось на самом западе Нормандии, вдали от территорий, контролируемых Капетингами. Что касается Англии, то развитый административный аппарат мог эффективно удерживать Жана под контролем. За его владениями был установлен строгий надзор со стороны преданных Ричарду людей, которые занимали важные посты и в графствах Жана, и в соседних с ними. Констеблями замков также назначались ставленники Ричарда: в Глостере – Уильям Маршал, в Уолингфорде – судья Роджер ФицРенфри, брат Уолтера де Кутанса архиепископа Руанского, в Тикхилле – Осберт де Лоншан, шериф Йоркшира, брат лорда-канцлера.

Шериф Кента и Саррея, доверенный королевский слуга Генри де Корнхилл, контролировал Дуврский замок и важные порты Дуврского пролива, который французы именуют Па-де-Кале. За южными портами Саутхемптоном и Портчестером присматривал шериф Хемпшира Уильям Брюер, один из помощников юстициария. Таким образом, морская граница была на замке, сношение с врагами Ричарда было затруднено для кого бы то ни было.

Ричард, несомненно, ожидал от Жана всяческих неприятностей после своего отбытия за море. Поэтому он заранее сплел вокруг брата крепкую сеть, способную нейтрализовать его предательство. Наверное, король сумел бы настоять, чтобы Жан также отправился в крестовый поход, где он был бы у него на глазах. Однако в этом случае младший брат оказывался в опасной близости к Филиппу II Августу, и вдвоем они могли доставить Ричарду серьезнейшие неприятности – вплоть до попытки его физического устранения, чего полностью исключать было нельзя.

Крестовый поход оставался главной мечтой Ричарда и после коронации. Основной его заботой в связи с этим была все-таки не борьба с недоброжелателями, а организация автономного управления империей, чтобы та могла бесперебойно функционировать во время отсутствия короля. Он также изыскивал финансы, которых требовалось изрядное количество, и подбирал соратников, с которыми готов был отправиться в дальний путь.

За те пару недель, которые Ричард был королем, вокруг него успел сформироваться круг сподвижников. На одних он оставлял свои владения, с другими надеялся разделить славу и тяготы крестового похода. В Святую землю с королем отправлялись Бодуэн де Бетюн, воспетый менестрелями как идеал рыцаря, и Морис II сеньор де Краон, самый могущественный магнат Анжу. В поход собирались славный Андрэ де Шовиньи, отважные нормандцы – Робер II Храбрый сеньор д’Аркур и Воклен де Феррерс с сыном Генри. Готовился к отплытию сэр Этьен де Лоншан – брат лорда-канцлера. Из прелатов сопровождать короля за море решили архиепископы Болдуин Кентерберийский и Уолтер Руанский.

* * *

Ричард страстно желал быть первым во всем, жаждал превзойти всех прочих предводителей Третьего крестового похода, стать его единственным признанным лидером. Его посланцы объезжали порты, реквизируя для нужд армии самые лучшие и самые вместительные суда. Только Пять Портов[134] предоставили по меньшей мере 33 корабля, свой вклад в снаряжение эскадры внесли также Нормандия, Бретань и Аквитания.

Обычно казна платила собственнику две трети от стоимости судна, а обязательство погасить оставшуюся треть налагалось на других участников похода. Размер выплат экипажам король установил, исходя из следующего расчета: 2 пенса в день – матросам, 4 пенса – рулевым. К Михайлову дню 1189 года Генри де Корнхилл, который отвечал за найм флота, потратил более 5 тысяч фунтов стерлингов на корабли и плату морякам. И это была сравнительно небольшая часть затрат на комплектование и содержание армии, заготовку припасов и амуниции – одних только подков у кузнецов Форест-оф-Дина казна закупила 50 тысяч штук.

Сохранившиеся отчеты о государственных финансах Англии – казначейские свитки – дают некоторое представление о масштабах подготовки, предпринятой Ричардом. Доверенные слуги короля отправились во все казначейства и сокровищницы для подсчета серебра, накопленного его отцом. Выяснилось, что Генри II оставил после себя более 90 тысяч фунтов стерлингов. Однако даже этих ценностей было недостаточно. Требовалось изыскать дополнительные источники финансирования.

После введения полтора года назад Саладиновой десятины обложение населения еще одним специальным налогом показалось Ричарду не самой хорошей идеей. Но он правильно рассудил, что основные богатства сосредоточены в руках относительно небольшого числа людей, тесно связанных с властью. И за эту связь со всеми вытекающими из нее привилегиями и доходами они готовы были щедро платить.

Ричард подошел к вопросу системно. Он приказал провести широкую кампанию по расследованию злоупотреблений королевских слуг. Уличенных в лихоимстве король лишил должностей и приговорил к высоким штрафам. На их место пришли люди, также готовые за это раскошелиться. Например, смещенный с поста шериф Вустершира Роберт Мармион был оштрафован на 1000 фунтов стерлингов. Его сменил Уильям Бошан, выложивший за право занять эту должность 1000 марок.

Стюард Ранульфа де Гленвилла некий Райнер, исполнявший помимо прочего обязанности заместителя шерифа Йоркшира, был приговорен к выплате 1000 марок. Зять Ранульфа де Гленвилла Ральф де Арден также вынужденно распрощавшийся с шерифскими полномочиями, выплатил казне более 1000 марок. Из 27 человек, исполнявших обязанности шерифов в конце правления Генри II, только пятеро сохранили свои должности. И каждая замена дважды пополняла королевскую сокровищницу.

Было бы серьезной ошибкой считать, что от претендентов Ричарду нужны были только деньги. Действительно, тугой кошелек рассматривался им как фактор необходимый. Но одобрял король новое назначение только в том случае, если был уверен – в заботах о собственном благополучии новые слуги не забудут об интересах королевства. Ричард лично рассматривал все кандидатуры, поэтому достаточно циничная распродажа должностей, титулов и привилегий совершенно не мешала назначению на важные посты ответственных и способных людей.

Гийому де Лоншану пришлось выложить 3 тысячи фунтов, чтобы стать лордом-канцлером и хранителем королевской печати, однако Реджиналд ФицЖослен епископ Батский по прозвищу Итальянец готов был дать за эти должности на 1000 фунтов больше. Тем не менее Ричард не счел его достойным своего доверия и предпочел человека, в способностях и умениях которого был уверен. Годфруа де Люси епископ Уинчестерский, один из богатейших английских прелатов, претендовал на то, чтобы стать шерифом Хемпшира с попечительством над Уинчестерским и Портчестерским замками и готов был за это щедро заплатить. Но король отверг его предложения, невзирая на упущенную значительную прибыль.

Таким образом, процесс найма на королевскую службу был вывернут Ричардом наизнанку – сначала кандидат проходил через жесткий отбор, где оценивались его деловые и человеческие качества, и только потом ему позволялось заплатить за должность. Платили все охотно, поскольку запрашиваемые суммы были им вполне по карману.

В своем стремлении собрать как можно больше денег на крестовый поход, Ричард использовал и другие доступные ему средства. Он добился у папы Климента III привилегии взимать отступные с тех, кто сгоряча дал обет отправиться в Святую землю, а затем по какой-то причине раздумал принимать крест. Среди таких отказников были весьма видные люди. Например, богатейший прелат Юг де Пюизе князь-епископ Даремский по зрелом размышлении решил в поход не ходить. Больше того, он возжелал приобрести графство Нортумбрию. Ричард согласился и на то и на другое, при этом облегчил сундуки епископа на 10 тысяч фунтов стерлингов серебром. Вспоминая потом этот случай, он шутил: «Я необыкновенный мастер – сделал из старого епископа нового графа»[135]. На самом же деле ему было на руку, что в его отсутствие за шотландской границей будет присматривать такой изворотливый политик, как князь-епископ Даремский.

Не обошел вниманием Ричард и традиционные способы пополнить казну: общинные поборы на приобретение лошадей и экипировки, на строительство кораблей. Вовсю использовал он и королевское право на выморочное имущество. Когда в конце августа 1189 года умер Джеффри Ридел епископ Илийский, не оставив ни наследников, ни завещания, Ричарду досталось 3200 марок, золотая и серебряная утварь, роскошные одежды, лошади, немалые запасы зерна.

Недоброжелатели, которых у Ричарда всегда хватало, называли его ужасным правителем, ради своих прихотей готовым разорить всех и распродать все. Ему приписывали весьма вызывающее заявление: «Я бы продал Лондон, если бы нашел подходящего покупателя»[136]. Однако большинство современников воспринимали действия Ричарда весьма спокойно, без критики: избранная королем фискальная политика, в первую очередь обращенная своим жалом против богатых, позволила в кратчайшие сроки собрать огромные средства, не прибегая к масштабному насилию и не вызывая возмущения у народа.

Впрочем, порой в Англии все-таки возникали весьма экзотические и оригинальные слухи. Один из них привел в своей хронике августинец Уильям из Ньюборо.

Таковы были слухи о короле, и из уст в уста летали пересуды, и достоверность им придавали эти его неосмотрительные, а также неумеренные как дары, так и распродажи. Верили, что он предвидел свой скорый конец и мало заботился о королевстве, которое вследствие этого либо распалось бы на части, либо погибло. Но впоследствии стало ясно, с какой изощренной хитростью он задумал и сделал так, чтобы все, кто считался богачом, опустошили свои кошели[137].

Несмотря на огромные сборы, финансовую систему Англии король не разрушил. Он оставлял страну в руках надежных и доверенных слуг, которые могли бы сохранять в ней покой и порядок. Но прежде нужно было этот покой и порядок окончательно установить как внутри королевства, так и на его границах.

* * *

В наследство от отца Ричарду достался один очень неприятный внутрицерковный конфликт между цистерцианцем Болдуином Фордским архиепископом Кентерберийским и монахами-бенедиктинцами его собственного кафедрального приорства. Еще в 1186 году Болдуин заявил о намерении основать коллегиальную церковь мучеников Святого Томаса и Святого Стивена в Хакингтоне – древнем приходе, граничившем с Кентербери на севере. Возмущенные монахи Церкви Христа[138] немедленно истолковали желание архиепископа как попытку покуситься на положение и престиж их ордена.

Вокруг проекта хакингтонской церкви началась отчаянная борьба, которая сопровождалась многочисленными переговорами, апелляциями к Генри II и к римским папам, постоянно сменявшим друг друга на Святом престоле. В январе 1188 года терпение архиепископа Кентерберийского лопнуло, и он приказал запереть монахов в их собственном монастыре. Заточение бенедиктинцев продолжалось полтора года, и выжили они только благодаря доброте жителей Кентербери, которые приносили им пищу. После смерти Генри II сторонам удалось договориться о своего рода перемирии, и ворота монастыря были открыты. Однако в октябре 1189 года распри разгорелись с новой силой из-за того, что Болдуин Фордский назначил приором бенедиктинской общины монаха Роджера Норриса, которого собратья считали предателем – во время заточения он сбежал из запертого монастыря через канализацию и перешел на сторону архиепископа. Накал страстей был столь высок, что пришлось вмешаться даже папе Клименту III, отрядившему для умиротворения сторон своего легата Джованни д’Ананьи. Правда, миссия папского посланника успехом не увенчалась, поскольку Алиенора Аквитанская приказала не пускать его дальше Дувра.

Выгоду от прибытия в Англию легата умудрился совершенно неожиданно для окружающих извлечь Ричард. Во-первых, Джованни д’Ананьи утвердил избрание бастарда Джеффри на пост архиепископа Йоркского. Во-вторых, легат снял интердикт, наложенный архиепископом Кентерберийским на английские владения королевского брата Жана Безземельного графа де Мортань из-за его женитьбы на Изабели Глостерской. После того как папский посланник совершил нужные Ричарду акты, его без лишнего шума отправили восвояси.

Король решил лично положить конец внутрицерковному противостоянию. В этом сложном деле он проявил себя великолепным дипломатом, мастером нестандартных ходов. В конце ноября 1189 года под давлением Ричарда монахи согласились просить прощения у архиепископа и примириться с ним, если тот, в свою очередь, откажется от планов по строительству церкви в Хакингтоне, сместит Роджера Норриса и подтвердит древние привилегии капитула. Добившись уступок от монахов, Ричард встретился с Болдуином Фордским и пригрозил, что лично прикажет отправить в отставку Норриса и запретит строительство в Хакингтоне, если архиепископ Кентерберийский не согласится на это по доброй воле. 27 ноября состоялся пышный въезд Ричарда в Кентербери, где назначенная им арбитражная комиссия должна была вынести окончательное решение. В полумраке капитульного зала монахи попросили прощения у архиепископа Кентерберийского и выразили ему свою покорность. Затем они внимательно выслушали приговор главы комиссии Уолтера де Кутанса архиепископа Руанского и оторопели. Приговор гласил, что архиепископ Кентерберийский имеет полное право строить церковь там, где ему заблагорассудится, а также и приора назначать по своему усмотрению.

Но на этом сюрпризы не закончились. Вслед за Уолтером де Кутансом встал сам Болдуин Фордский. Он объявил, что удовлетворен смирением монахов, а посему строительство церкви в Хакингтоне прекращается и ненавистный приор будет смещен. Так король с помощью своей изобретательности заставил прийти к компромиссу тех, кто многие годы не мог его найти. Ричард добился желаемого результата, причем дал возможность архиепископу Кентерберийскому сохранить лицо и с честью выйти из затруднительного положения.

* * *

Заливая пожар внутри королевства, Ричард параллельно пытался решить вопрос с задиристыми соседями на западе и на севере. Как он и ожидал, набеги валлийцев не заставили себя долго ждать. Рис ап Грифит, воинственный князь Дехейбарта, напал на английские владения в Уэльсе сразу, как только до него дошла весть о смерти Генри II. Он захватил Лахарн и Ланстефан, после чего осадил Кармартен. Ричард послал против него многочисленное феодальное ополчение под командованием своего брата Жана, недавно получившего в числе владений жены сопредельный Гламорган. Сам король отправился в Вустер, где в конце сентября встретился с остальными князьями Уэльса, пока еще не вовлеченными в военные действия. Еще раз проявив недюжинные дипломатические таланты, он добился от них обещания не нападать на Англию во время крестового похода.

Жан справился со своим поручением куда хуже. Он, правда, сумел договориться с Рисом ап Грифитом о перемирии, но предварительно оговоренные условия были крайне невыгодными для англичан. Тем не менее, в октябре они оба явились в Оксфорд, где соглашение должен был утвердить король. Однако Ричард отказался встретиться с валлийским князем и на встречу не прибыл. Зная о деталях договоренностей Жана и Риса ап Грифита, он не имел никакого желания их ратифицировать. То, что казалось приемлемым его брату как лорду Марки, категорически не устроило его самого как короля Англии. Рассерженный Рис ап Грифит вернулся в Уэльс и продолжил войну. На Рождество он захватил Сент-Клер, а затем еще несколько замков на юго-западе Уэльса. Но мутил воду в Приграничье лишь он один. Остальные валлийские князья держали обещания, данные Ричарду в Вустере.

Чтобы у воинственных валлийцев не было соблазна нарушить свои клятвы, Ричард позаботился об укреплении приграничных областей. Землями в Уэльской марке были наделены могущественные лорды, имевшие в своем распоряжении достаточно людских и финансовых ресурсов. Ради важнейшей задачи по обороне западных границ королевства им пришлось отказаться от участия в крестовом походе, за что они получили привилегии и налоговые льготы. Так, одному из лордов Марки, Уильяму де Браозу лорду Абергавеннийскому по прозвищу Огр из Абергавенни, король поручил привести в боевую готовность королевские замки Кармартен, Суонси и Лохаден. В качестве компенсации затрат ему было даровано право сократить на 527 фунтов следуемые казне выплаты. Помимо Огра из Абергавенни в Марке обосновались также Уильям Маршал, Анри де Лоншан, Уильям ФицАлан феодальный лорд[139] Освестри и Клана, Уильям де Бошан Элмлийский – все как один испытанные отважные бойцы.

Укрепив по мере возможностей западную границу, Ричард обратил свой взор на север, где за рекой Туид обретался другой беспокойный сосед, Уильям I Лев король Шотландии – покоренный, но не смирившийся. В 1174 году после своей лихой и опрометчивой атаки в битве при Аннике он попал в плен к Генри II и был отправлен в цепях в Нормандию. Там ему пришлось подписать крайне тяжелый Фалезский договор, по условиям которого король Шотландии принес вассальную присягу королю Англии и передал ему ключевые замки Эдинбург, Стерлинг и Берик, где были немедленно размещены английские гарнизоны. С тем его и отпустили на все четыре стороны.

В начале осени Уильям Лев получил недвусмысленное приглашение от Ричарда прибыть в Англию для переговоров. Ничего хорошего для себя и своей страны от нового короля он не ожидал. В ноябре 1189 года Уильям Лев с тяжелым сердцем отправился в путь в сопровождении брата Дэвида графа Хантингдонского. На границе их встретил Джеффри архиепископ Йоркский, который с почетом сопроводил высоких гостей к английскому двору.

Король Англии принял своего царственного собрата в Кентербери и, надо сказать, поразил его до глубины души своим предложением. Ричард обязался вернуть шотландцам пограничные замки, а также официально признать независимость Шотландии – и все это в обмен на какие-то жалкие 10 тысяч марок. Отвергнуть такой дар небес для Уильяма Льва было бы великой глупостью, и 5 декабря 1189 года он подписал договор, по поводу которого до сих пор ведутся жаркие споры.

Ричард, Божией милостью король Англии, герцог Нормандский и Аквитанский, граф Анжуйский архиепископам, епископам, аббатам, графам, баронам, судьям, шерифам и всем бейлифам и верным нашим – привет.

Знайте, что нашему дражайшему родственнику Уильяму, той же милостью королю Шотландии, возвращены его замки Роксборо и Берик в вечное владение с правом наследования от него и его наследников.

Более того, мы освободили его от всех соглашений, на которые наш добрый отец Генри король Англии вынудил его новыми хартиями и пленением – но, естественно, при условии, что он должен поступать с нами целиком и полностью так, как король Шотландии Малколм, его брат, поступал согласно праву с нашими предками. Мы также будем соблюдать все его права, которые наши предшественники соблюдали и были обязаны соблюдать в отношении упомянутого Малколма, как при его [Уильяма. – В.У.] прибытии с охранной грамотой к нашему двору, так и при его возвращении от нашего двора, и пока он остается при нашем дворе, и в обращении, и привилегиях, и в достоинстве, и в чести, оказываемой ему по праву сообразно тому, как это будет подтверждено четырьмя нашими знатными особами, которых изберет сам король Уильям, а также четырьмя его знатными особами, избранными нами.

И если кто-либо из наших подданных несправедливо захватил приграничные земли Шотландского королевства после того, как вышеупомянутый король Уильям был взят в плен нашим отцом, то мы желаем, чтобы они были полностью возвращены и восстановлены в том статусе, в котором пребывали до его пленения.

Далее – землями, которыми он владеет в Англии, будь то домены или феоды в графстве Хантингдон и во всех других, пусть он и его наследники владеют сообразно свободам и обычаям, как вышеупомянутый король Малколм владел или должен был владеть, если только вышеупомянутый король Малколм или его наследники в свое время не наделили из них кого-либо леном. В таком случае, если кто-либо впоследствии будет наделен леном, то он и его наследники будут обязаны службой за эти лены. И мы желаем, чтобы той землей, которую наш отец пожаловал королю Уильяму с установленными при передаче повинностями, владел он и его наследники вечно.

Мы также отказались в его пользу от всех клятв верности, полученных нашим отцом от его подданных, и вернули все хартии, которые король наш отец, получил в результате его пленения. И если какие-либо другие хартии по забывчивости случайно сохранятся у нас или будут найдены, то мы приказываем полностью лишить их силы. Король Уильям также стал нашим вассалом в отношении всех земель, на которых его предшественники были вассалами наших предшественников, и поклялся в верности нам и нашим наследникам[140].

Договор в Кентербери был крайне важен для Ричарда, подтверждением чему может служить длиннейший список высокопоставленных свидетелей, приложивших к нему свои печати: три архиепископа, девять епископов, Алиенора Аквитанская, Жан Безземельный граф де Мортань, а также множество лордов и сеньоров.

Если у шотландцев широкий жест Ричарда по вполне понятным причинам вызвал единогласное одобрение и восхищение, то в стане англичан единого мнения на этот счет не было. Многие, очень многие подписались бы под горестными словами Гералда Валлийского:

Но, к несчастью, такая великая и столь великолепная честь английской короны, проданная в результате ничтожной торговли ближайшим преемником, была утрачена, обернувшись невосполнимой потерей. За преходящую цену погибла вечная и бесценная слава[141].

Потеря действительно казалась более чем ощутимой: Шотландия, связанная вассальными обязательствами, обрела свободу благодаря необъяснимой щедрости Ричарда. Возмещение же он получил куда менее очевидное, хотя при более тщательном изучении нельзя не признать, что оно все-таки было. Во-первых, Ричард пошел на уступки стране, которая и так не собиралась подчиняться вопреки всем навязанным ей договорам. Во-вторых, он пополнил казну – немаловажный аргумент в преддверии крестового похода. В-третьих, благодарные шотландцы до конца его правления не осложняли приграничную ситуацию и не вторгались в пределы Англии, хотя поводов и возможностей у них было предостаточно. В-четвертых, Уильям Лев стал верным союзником Ричарда и неизменно приходил ему на помощь в тяжелые времена.

Стоили полученные королем Англии выгоды потери формального суверенитета над Шотландией или нет – вопрос неоднозначный. Одно можно сказать точно: без Кентерберийского договора Уильям Лев, не смирившийся с унижением 1174 года, при первой же возможности постарался бы вернуть утраченную независимость своей стране. Самый верный путь для этого – заключение союза с Францией, а самый подходящий момент – отъезд Ричарда в крестовый поход. Случись такое, Старый альянс[142], который портил кровь англичанам целых 265 лет, мог возникнуть на столетие раньше.

При всем том, что договор действительно казался унижением для английской короны, он был составлен достаточно хитро и осторожно. При внимательном чтении текста можно было выяснить, что в нем прямо не говорится о формальной отмене оммажа короля Шотландии королю Англии. Далее, королевство Шотландия как таковое вообще не является предметом договора – речь ведется о приграничных землях и владениях шотландской короны на английской территории, с одной стороны, и завоеваниях английских лордов на шотландской территории – с другой.

Подписанный в Кентербери документ фактически аннулировал только те грамоты, которые были «вырваны» у беспомощного заключенного. Однако он оставляет в силе все договоренности, достигнутые ранее, и неоднократно на них ссылается. Предшествующие же пленению Уильяма Льва отношения между странами английскими законоведами трактовались однозначно – Шотландия находилась в вассальной зависимости от Англии.

Что бы себе ни думали шотландцы, законоведы Ричарда I определенно оставили в договоре несколько лазеек для возможного пересмотра его результатов в будущем. Именно ими сто лет спустя с успехом воспользовался король Эдуард I Длинноногий, когда обосновывал свое право на владение Шотландией. Но что бы ни думал себе король Англии, его страна определенно понесла, как минимум, моральный ущерб.

* * *

В тот же день, 5 декабря, сразу после подписания договора Ричард выехал из Кентербери в Дувр. Подготовив Англию к своему долгому отсутствию, он отправился на континент, чтобы теперь привести в порядок свои дела там. Король 12 декабря сел на корабль и переправился в Кале, оттуда направился в Нормандию. Там он встретил Рождество. Придворные обратили внимание, что на этот раз король пригласил на торжество непривычно мало менестрелей и жонглеров. Ричард обожал музыку, но в канун столь великого христианского подвига, каковым, несомненно, являлся крестовый поход, он не желал безоглядно предаваться развлечениям.

Ричард встретился с Филиппом Августом 30 декабря 1189 года близ Нонанкура. Короли заключили договор, который был призван гарантировать мир между их странами и защитить имущество подданных, отправлявшихся в Святую землю.

Филипп, Божией милостью король Франков, и Ричард, той же милостью король Англии, герцог Нормандский и Аквитанский, граф Анжуйский приветствуют в Господе всех верных, которые получат эти грамоты. Знайте все вы, что меж нами по совету прелатов и магнатов наших стран заключен строгий договор, ибо мы оба, ведомые Господом, отправляемся в поход на Иерусалим.

И каждый из нас пообещал другому хранить верность и добрую любовь. Я, Филипп король Франков – Ричарду королю Англии, как другу и моему верному [вассалу]. И я, Ричард король Англии – Филиппу королю Франков, как моему господину и другу.

Поэтому мы решаем, что все на земле, под нашу власть поставленные, кто принял крест, до конца Октавы Пасхи[143] должны либо выступить прежде нас, либо идти с нами в этот срок, если они не остаются [дома] по воле нашей и с нашего ведома.

Но если кто-то решит остаться в ином случае, то он подлежит отлучению от Церкви, а земли его – интердикту, [налагаемому] властью прелатов обеих наших стран.

Мы также желаем, постановляем и повелеваем, чтобы те, кто будет управлять нашими странами, в случае нужды приходили на помощь друг другу.

Имущество тех, кто отправится в дорогу к Иерусалиму вместе с нами или прежде нас, останется столь же невредимым и нетронутым, как наше собственное. И если кто-либо причинит ему ущерб, пусть наши судьи и бейлифы компенсируют его, насколько могут согласно закону, в соответствии с обычаем наших стран.

Но если кто-либо где-либо в наших странах решит развязать войну в наше отсутствие против нас или против каких-либо наших земель и не предстанет перед правосудием, то пусть он будет прежде всего отлучен от Церкви. А после отлучения, если он не исправит свое преступление в течение сорока дней, мы постановляем, что он и его наследники лишаются своего наследства навсегда. Лен же того, кто в результате конфискации был лишен наследства, переходит в собственность и владение ближайшего лорда.

Кроме того, всякий, чье имущество будет конфисковано в какой-либо из наших стран, если не пожелает искупить свое преступление, то и в другой стране не получит убежища. И если он будет там найден, то его следует передать судьям той страны, где он совершил преступление.

В дополнение к сказанному мы желаем, чтобы наши судьи и бейлифы уважали друг друга, и мы призываем их оставаться до нашего возвращения связанными верностью и клятвой, которую они нам приносили»[144].

Если Филипп Август надеялся, что обязательство «хранить верность и добрую любовь» включает ключевой для него момент – согласие Ричарда жениться на Адели, – то он глубоко заблуждался. В договоре этот вопрос никак не фиксировался, но устно он королями обсуждался. Совершенно очевидно, что по собственной воле Ричард не собирался связывать себя брачными узами с французской принцессой. Время от времени ему приходилось демонстрировать готовность к заключению ненавистного союза, но только в моменты, когда того требовали прямые приказы отца или интересы Анжуйской империи.

Сейчас был как раз такой случай – если бы Ричард открыто отверг сестру короля Франции, то под угрозой могла оказаться судьба крестового похода. Но, сохраняя видимость согласия на брак, он продолжал реализовывать собственные матримониальные планы, не особо даже их скрывая.

* * *

На Сретение 2 февраля 1190 года Ричард собрал свой двор в Ла-Реоле – городке, расположенном в 60 километрах выше Бордо по течению Гаронны. Туда съехались многие великие сеньоры. На встречу с королем прибыли Бертран де Бесера епископ Аженский, Адемар де ла Тур епископ Перигорский, Гайяр I де ла Мот епископ Базаский, Жерар де ла Бот архиепископ Ошский, а также аббаты Клерака, Ла Шез-Дью, Муассака, Брантома и Кадуана. Из светских магнатов в Ла-Реоль приехали Гастон VI виконт де Беарн, Бернар IV граф д’Арманьяк, Пьер III виконт де Кастийон и сенешаль Гаскони Эли де ла Сель. Присутствовал там и юный Генрих Длинный Брауншвейгский – сын знаменитого Генриха Льва, который приходился племянником самому Ричарду. Видимо, уже тогда у короля зародилась идея передать ему Аквитанию в управление.

Помимо традиционной демонстрации лояльности сеньоров своему новому повелителю, встреча также была посвящена обсуждению важнейшего для главы Анжуйской империи вопроса, касавшегося ненавистного брака с Аделью. Вместо французской принцессы Ричард хотел жениться на Беренгеле Наваррской (французы именовали ее Беранжерой, а англичане – Беренгарией), дочери Санчо VI Мудрого короля Наварры. Современники считали ее красивой, любезной, благонравной, не терпевшей фальши и обмана[145].

О симпатии Ричарда к Беренгарии было давно известно и его друзьям, и врагам. Близкие к королю люди уверяли, что мысль о сватовстве к дочери короля Наварры он вынашивал, еще будучи графом де Пуатье. Неукротимый вояка и поэт Бертран де Борн перед всем светом раскрыл позор Филиппа Августа в сирвенте, сочиненной еще в 1188 году. Трубадур говорил о сложившейся ситуации открытым текстом, не прибегая ни к каким иносказаниям.

Филипп не смог за земли дать отпор,

Так вспомнит пусть он про сестры позор —

Как Ричард отослал невесту прочь.

Но был унижен он сильней всего

Молчаньем Ричарда о том, что за него

Свою отдал король Наваррский дочь[146].

Союз с наваррской принцессой устраивал Ричарда гораздо больше. Он твердо решился на этот шаг, хотя пока не объявлял это во всеуслышание. Тем не менее самых высокородных представителей местной знати король решил поставить в известность о своих намерениях выделить Беренгарии в качестве ее вдовьей части[147] Гасконь, поскольку они были кровно заинтересованы в судьбе этой земли.

Из Ла-Реоля Ричард направился в Нормандию, куда вызвал на середину марта уже английских прелатов – Болдуина Фордского архиепископа Кентерберийского и некоторых влиятельных епископов. Также он приказал явиться многострадальной Адели и своим братьям – родному Жану и незаконнорожденному Джеффри. Пригласил король на совет также мать Алиенору Аквитанскую. Встреча проходила в обстановке секретности, так что даже самые осведомленные хронисты не были посвящены в ее подробности.

Возможно, что речь шла все о той же грядущей помолвке Ричарда и Беренгарии, а также о каком-то грехе, который делал невозможным его брак с Аделью. Но точно известно лишь одно – Жан и Джеффри были вынуждены в присутствии Алиеноры Аквитанской принести клятву не въезжать в Англию в течение последующих трех лет – то есть того срока, который предположительно мог занять крестовый поход.

* * *

Всю первую половину 1190 года Ричард провел в своих континентальных владениях, выстраивая систему управления, способную некоторое время действовать без верховного носителя власти – наподобие того, как он уже сделал в Англии. На посту сенешаля Нормандии Ричард оставил верного и испытанного слугу Уильяма ФицРальфа. Коннетабля он также менять не стал – на Гийома II сеньора дю Омме можно было положиться.

Прежнего сенешаля Анжу, одного из самых непопулярных слуг отца Этьена де Тура, обвиненного во множестве финансовых махинаций, король сместил в самом начале своего правления и отправил для разбирательства в Англию закованным в цепи. Вместо него он назначил пуатевинца Пайена сеньора де Рошфор-сюр-Луар.

Аквитанию, размеры которой были значительно больше, Ричард счел за благо доверить двум сенешалям. Пуату он препоручил заботам обладавшего большим дипломатическим опытом Пьера Бертана, а Гасконь – Эли де ла Селя, представителя очень влиятельной местной семьи, из которой вышло много толковых администраторов. Важные посты в Анжуйской империи заняли Амори де Монфор граф д’Эврё и королевский дядя Эмлен де Уоррен, незаконнорожденный сын Жоффруа д’Анжу.

Может быть, Ричарду вовсе не стоило отправляться в дальний поход, надолго бросая свои владения? Может быть, ему лучше было бы спокойно оставаться в Анжуйской империи. Возможно, такое решение и стало бы наиболее мудрым – в самом деле: что король Англии потерял в неприветливом краю, лежащем далеко за морем, населенном людьми другой веры с другими обычаями?..

Но перед Ричардом, как и перед большинством его современников, такой дилеммы не стояло, да и стоять не могло. Освобождение Святой земли от мусульманского ига он считал своим религиозным долгом, как бы патетически это ни звучало. Весь христианский мир с огромной надеждой следил за приготовлениями крестоносцев. Не вступить в их ряды означало покрыть себя если не позором, то бесславием. Даже Филипп Август, совершенно не желавший покидать Францию ради каких-то идеалов, не несущих прямой выгоды его стране, вынужден был принять крест под давлением общественного мнения.

Конечно, долгое отсутствие правителя, не сумевшего или не успевшего обзавестись законным безусловным наследником[148], грозило серьезными опасностями весьма неустойчивой, предельно персонифицированной средневековой политической системе. Но перед глазами Ричарда был пример того, что эти трудности в принципе преодолимы, если отсутствующего монарха временно замещает умелый управляющий, который пользуется доверием короля.

Когда король Луи VII Младший отбыл во Второй крестовый поход, у него не было наследника мужского пола. Французское королевство осталось на попечении Рауля I графа де Вермандуа и Сюже аббата Сен-Дени, которого латинские хроники именовали аббатом Сугерием. Нельзя сказать, что период их регентства был легким и спокойным. Напротив, они столкнулись с мятежом, который возглавил Робер I Великий граф де Дрё – амбициозный младший брат короля. Граф жаждал захватить трон, но его заговор потерпел неудачу благодаря умелым действиям хранителей королевства.

Ричард находился в очень похожей ситуации: он собирался в долгий и трудный поход, у него не было наследника, зато имелся свой потенциальный смутьян – ненадежный и предрасположенный к предательству младший брат Жан Безземельный. Следуя примеру предыдущих поколений, король оставлял вместо себя человека, который пользовался полным его доверием, – Гийома де Лоншана. В течение 1190 года король наблюдал за ним и с превеликим удовлетворением убедился, что лорд-канцлер прекрасно справляется с ведением государственных дел и твердо отстаивает королевские интересы.

* * *

Спустя несколько дней после совета с английскими подданными в Нормандии, Ричард 16 марта 1190 года встретился с Филиппом Августом в Дрё. К этому моменту оба короля уже поняли, что подготовиться должным образом к сроку, установленному для начала похода, они не успели. По обоюдному согласию дата с конца марта была перенесена на праздник Рождества святого Иоанна Крестителя – 24 июня.

Помимо чисто организационных моментов каждый из королей имел другие и, как минимум, столь же важные личные резоны не торопиться с отъездом. Связаны они были с делами семейными. У Филиппа Августа за день до встречи в Дрё умерла родами жена Изабелла де Эно. Ричарду же нужно было время, чтобы убедить Санчо Мудрого короля Наварры выдать дочь за человека, который однажды уже нарушил свои брачные обязательства и собирается покинуть Европу на неопределенный срок, не будучи еще даже помолвлен.

Ричарду вновь предстояло отправиться на юг своих владений. 8 мая он был в Коньяке. Там король присутствовал на свадьбе своего незаконнорожденного сына Филиппа и Амели, наследницы сеньоров де Коньяк. После заключения брака, который во многом явился плодом стараний Ричарда, его сын принял на себя все заботы по защите замка Коньяк – древней крепости, возведенной на берегу Шаранты два с половиной века тому назад.

В начале июня Ричард прибыл в Байонну. Казалось бы, он мог ожидать, что в южных областях Аквитании будет царить покой после того тяжелого поражения, которое он нанес главному смутьяну Реймону V графу Тулузскому. Однако его надежды не оправдались. Реймон отказался присоединиться к крестовому походу. Это был зловещий знак, хотя граф пока никак не показывал, что готовится к каким-либо враждебным действиям.

Ричард счел за благо превентивно укрепить союз с врагами Тулузы, и в первую очередь – с Альфонсо II королем Арагона. Этот альянс уже неплохо проявил себя во время кризиса 1183 года. На встречу в Байонне вместе с Альфонсо приехал и предполагаемый тесть Ричарда – Санчо VI Мудрый король Наварры. Пиренейских владык объединяла общая угроза – они совместно противостояли Альфонсо VIII Благородному королю Кастилии. Ни тот ни другой не видели ничего плохого в том, чтобы союз из двойственного превратился в тройственный. Для Ричарда укрепление позиций на юге также было совсем нелишним.

Личная встреча королей Англии и Наварры позволила, помимо прочего, завершить сложные переговоры о браке. Они тянулись уже достаточно долго, параллельно с безнадежной историей несчастной французской принцессы. Вела их Алиенора Аквитанская, и злые языки поговаривали, что очевидный интерес королевы к этому делу подогревался неприязнью и ревностью к Адели, на которую, по мнению многих, заглядывался ее муж Генри II.

Филипп Август и в мыслях не имел освобождать Ричарда от данного им когда-то обязательства жениться на Адели. С одной стороны, Санчо Наваррскому было бы странно считать крестоносца, отправлявшегося в далекий и опасный путь, да к тому же обрученного с другой, идеальной партией для дочери. С другой стороны, породниться с главой огромной Анжуйской империи для второстепенного пиренейского властителя было весьма заманчивой перспективой.

По зрелом размышлении Санчо Мудрый согласился выдать Беренгарию за Ричарда. Он понимал, что накануне крестового похода требовать от Ричарда официального объявления о расторжении одной помолвки и заключении другой – невозможно, поскольку это вызвало бы резкое осложнение между двумя христианскими лидерами. Но Санчо потребовал весомых доказательств серьезности намерений Ричарда и, судя по всему, получил их.

Добившись согласия короля Наварры на брак, Ричард собрался возвращаться в Анжу. Однако его отправление в обратный путь задержала небольшая, но досадная проблема. Некий Гийом сеньор де Ши промышлял тем, что грабил путников, идущих по большой дороге на юг, в том числе и паломников, следовавших в Сантьяго-де-Компостела. Бандит внезапно нападал на них из своего замка, расположенного в 8 километрах от Тарба, и затем с добычей скрывался за его крепкими стенами. Ричард осадил замок Ши, взял его и приказал повесить сеньора-разбойника.

* * *

Поток крестоносцев в Святую землю, который начался еще в сентябре 1189 года, постепенно набирал силу. Уже выступил в поход 67-летний Фридрих Барбаросса император Священной Римской империи и король Германии. Во главе 15-тысячного войска он покинул Регенсбург, на Пасху 1190 года пересек Босфор и оказался в Малой Азии.

Ричард готовился к крестовому походу очень серьезно, благо у него был опытный советчик – его мать в молодости сама участвовала во Втором крестовом походе, сопровождая своего первого мужа Луи VII. Алиенора Аквитанская с готовностью делилась с сыном своими наблюдениями и предупреждала о тяготах путешествия в Палестину.

После разговоров с матерью Ричард решил, что переход в Святую землю по суше – не самое лучшее решение. Пеший путь неминуемо будет сопровождаться тяжелыми лишениями. Армия вынуждена тащить за собой огромный обоз с амуницией и провиантом, что сильно замедляет ее продвижение. Кроме того, на подходе к Палестине ее поджидают неизбежные стычки с враждебными народами – например, с анатолийскими сельджуками.

Поэтому Ричард пришел к логичному заключению, что добираться до Святой земли следует по морю, причем использовать для этого собственный флот. Водный путь куда быстрее, чем перспектива тащиться по суше. Суда легко перевезут не только войско и коней, но также все необходимые припасы. Да и в самой Палестине флот не останется без дела – из прибрежных вод он будет поддерживать действия армии.

Конечно, найм судов требовал немалых денег, но они у Ричарда были – в отличие от Филиппа Августа. Средств короля Франции хватило лишь на заключение договора с генуэзцами, которые обязались доставить французскую армию в Святую землю. Численность французов была невелика – по некоторым оценкам, их контингент насчитывал всего 650 всадников и примерно вдвое больше пехотинцев. Ричард собрал гораздо более многочисленное войско.

Вернувшись в Байонну, Ричард остановился в Шиноне. Там он издал 20 июня 1190 года пространное распоряжение морякам флота, подготовленного для перевозки крестоносцев. В нем жестко регламентировались виды наказаний за попытки посеять смуту и раздор в рядах воинов.

Ричард, Божией милостью король Англии, и герцог Нормандский и Аквитанский, и граф Анжуйский всем, кто плывет в Иерусалим по морю, – привет. Знайте, что по общему совету наших добрых мужей мы утвердили эти предписания. Кто убьет человека на корабле, тот будет брошен в море, связанный с мертвецом. Кто убьет человека на земле, тот будет захоронен в земле, связанный с мертвецом. Если кто-либо будет уличен заслуживающими доверия свидетелями в том, что вытащил нож, чтобы ударить другого, или ударил другого до крови, то он должен поплатиться рукой. Если он нанесет удар рукой, не пролив крови, то будет трижды погружен[149] в море. Если кто на товарища извергнет поношение, или ругань, или богохульство, то пусть даст ему столько же унций серебра, сколько раз был обличен в этом. Вора, уличенного в краже, должно остричь и облить его голову кипящей смолой, и вытряхнуть на голову его перья из подушки для того, чтобы всем было понятно, кто он, и оставить на первой же земле, к которой пристанут корабли[150].

Из Шинона Ричард отправился в Тур, где принимал крест. Теперь он получил от того же Бартелеми де Вандома архиепископа Турского посох и суму – традиционные атрибуты паломника. Оттуда во главе своего войска он двинулся на встречу с Филиппом Августом. 2 июля их армии встретились в городке Корбиньи, расположенном недалеко от Везле, короли заключили между собой еще одно соглашение. Оно совершенно цинично обнажало одну из главных целей крестового похода, которую крестоносцы обычно старались не афишировать. И Ричард, и особенно Филипп Август собирались в Святую землю не только для того, чтобы стяжать великую славу, но также для завоевания новых земель и быстрого обогащения. Короля Франции с необходимостью спасать Гроб Господень больше примиряла вторая цель, короля Англии более увлекала первая.

Они поклялись друг другу, что все завоеванное будет честно делиться между ними. При этом подразумевалось, что соглашение распространяется только на добытое совместными усилиями. На таком уточнении настоял Ричард, который не очень верил в полководческие таланты Филиппа Августа, но зато ничуть не сомневался в алчности своего невольного компаньона и в его способностях плести интриги.

Часть вторая

Путь славы

Глава первая

Дорога на восток, или Покорение островов

И вот наконец настало долгожданное 4 июля. День в день, ровно три года спустя после разгрома при Хаттине армии крестоносцев отправились в далекий поход к берегам Палестины. Ричард со своими воинами шел на юг по суше через Францию, в то время как его громадный флот, насчитывавший более сотни больших кораблей, двигался к первой промежуточной стоянке на пути в Святую землю – к устью реки Тежу близ Лиссабона. Оттуда суда должны были поспешить в порт Марселя и там взять на борт армию Ричарда.

Как и было условлено, короли встретились в Везле, откуда уже вместе направились в Лион. Там крестоносцы столкнулись с первым препятствием: деревянный мост через Рону рухнул под тяжестью множества воинов. В реке оказалось около сотни человек, но, к счастью, только двое из них утонули. Армия смогла перебраться на другой берег только после того, как Ричард приказал построить понтонный мост из лодок.

По словам хрониста Амбруаза, в Лионе собралось около 100 тысяч воинов, но это явное преувеличение. Вероятнее всего, крестоносцев в общей сложности насчитывалось раз в десять меньше. Но и такое войско по тем временам было очень внушительным, и даже самая богатая дарами природы местность не смогла бы ее прокормить на марше. Поэтому короли решили разделиться, и каждый продолжил свой путь самостоятельно.

Филипп Август направился прямиком в Геную, как изначально и собирался. Там за 5850 марок он нанял генуэзский флот, который подрядился перевезти в Утремер 650 рыцарей и 1300 оруженосцев с их конями, а также продовольствие: запас еды и корма на восемь месяцев, вина на четыре месяца. Сравнительно небольшая численность войска Филиппа Августа объяснялась не только его стесненностью в средствах. Многие французские сеньоры со своими отрядами сами добирались до Святой земли.

Ричард повел армию из Лиона в Марсель, куда вошел 31 июля. Там он ожидал встретить свой огромный флот, однако, к его удивлению, причалы были пусты. Корабли, которые он надеялся застать в порту, в это время лишь подходили к Гибралтарскому проливу. Причиной столь длительной задержки стал неприятный инцидент.

Большая часть флота, состоявшая из 63 кораблей, под командованием Робера IV сеньора де Сабле и Ричарда де Канвилла благополучно достигла Лиссабона. В ожидании оставшихся трех десятков судов, которые Гийом дез Форс вел от острова Олерон, часть моряков и солдат отправились в город, где напали на местных мусульман и евреев, совсем некстати продемонстрировав свое религиозное рвение. Крестоносцы жгли дома неверных, грабили их имущество, насиловали женщин.

Разгневанный самоуправством моряков, Саншу I Заселитель король Португалии велел запереть ворота столицы. Несколько сотен разгоряченных вином и опьяненных кровью «радетелей веры» оказались запертыми внутри городских стен. Саншу приказал схватить их и бросить в тюрьму. Пока командиры эскадры улаживали недоразумение, выручая своих непутевых подопечных, пока прибыли оставшиеся корабли, наступило 24 июля. Еще два дня заняла подготовка похода, и объединившийся флот отправился наконец в путь вдоль южного побережья Португалии и Испании.

Ричард не собирался терять время в ожидании своих заплутавших кораблей. Его терпения хватило всего на неделю, после чего он разделил армию, пришедшую с ним из Лиона, на две части. Первая под командованием Болдуина Фордского архиепископа Кентерберийского, бывшего юстициария Ранульфа де Гленвилла и его племянника Хьюберта Уолтера епископа Солсберийского отправилась напрямик в Утремер через Средиземное море на арендованных судах. Она благополучно прибыла 16 сентября в Тир, хотя и не без потерь. По пути на Сицилии скончался Роберт де Бомон Белые Руки граф Лестерский, сын которого, также носивший имя Роберт, оставался с Ричардом.

Вторую часть армии король оставил дожидаться флота, но когда тот с опозданием в три недели добрался наконец до Марселя – это случилось 22 августа, – самого Ричарда в порту уже не было. С небольшой свитой из рыцарей он погрузился 7 августа на нанятые тут же галеры и отбыл на восток, держа курс на Сицилию. Король оставил приказ своему флоту также следовать к этому острову, где планировалось рандеву[151].

Тринадцатого августа эскадра миновала Геную, где в некоем доме около церкви Святого Лаврентия лежал прикованный недугом к постели Филипп Август. Никакой серьезной хвори с ним не приключилось – это была вульгарная морская болезнь, вынудившая его отложить дальнейшее путешествие. Ричард высадился на берег в 30 километрах восточнее, в Портофино, и провел там пять дней.

Здесь, в Северной Италии, возник первый из многочисленных конфликтов, с завидной периодичностью вспыхивавших между королями в походе. Филипп Август отправил Ричарду послание, содержавшее просьбу одолжить ему пять галер. Ричард знал, что у короля Франции имеется достаточно средств, чтобы нанять столь скромное количество кораблей, и он попросту желает сэкономить за счет соратника. Хотя лишних галер у Ричарда не было, он согласился тем не менее передать Филиппу три корабля. Однако тот притворился обиженным и принять их отказался. Это недоразумение могло бы показаться незначительным, однако тот факт, что крестовый поход начался с разлада между двумя его вождями, не сулил ему ничего хорошего в будущем.

* * *

Покинув Портофино, галеры Ричарда пустились на юго-восток вдоль побережья Италии. Периодически король сходил на сушу, чтобы своими глазами увидеть достопримечательности, о которых прежде только слышал от пилигримов. 25 августа он сделал остановку в устье Тибра и осмотрел руины древних римских укреплений, защищавших когда-то гавань Остии.

Место высадки Ричарда от Рима отделяли всего десятка три километров, но он даже и не думал отдать визит Клименту III. Навстречу строптивому крестоносцу папа послал своего легата Оттавиано ди Паоли епископа Остийского с приветствием и приглашением на аудиенцию. Но король Англии отказался последовать за посланником. Более того, он в достаточно резкой форме высказал епископу свое негативное отношение к симонии, царившей в папской курии. Его возмущение в немалой степени подпитывалось тем, что ему самому приходилось платить сребролюбцам за церковные должности для своих верных слуг.

Ричард не был оригинален – по поводу стяжательства Рима уже в те времена негодовал весь христианский мир. Неприятие нравов, процветавших при папском дворе, нашло отражение в «Евангелии от Марки Серебра» – злом и остроумном пародийном центоне вагантов[152], составленном из библейских цитат и включенном впоследствии в иллюстрированный манускрипт Carmina Burana. Речь в центоне шла о том, как бедняк пришел с просьбой к папе, а кардиналы его выгнали. Затем к папе явился богач, стяжавший богатство через убийство.

Cей дал, во-первых, привратнику, во-вторых, спальнику, в-третьих, кардиналам, (Мф 25:15) —

но они думали, что получат больше. (Мф 20:10).

Отец же папа, услышав, что кардиналы и слуги прияли от клирика мзду многую, заболел даже до смерти; (Фил. 2:27).

Но богатый послал ему снадобие златое и серебряное,

и он тотчас же исцелился. (Ин. 5:9)

Тогда призвал отец папа к себе кардиналов и слуг и вещал к ним:

«Смотрите, братие,

никто да не обольщает вас пустыми словами, (Еф. 5:6)

ибо я дал вам пример, (Ин 13:15)

дабы так, как я беру, и вы бы брали»[153].

Проигнорировав, таким образом, приглашение папы, Ричард продолжил путь по чудесной итальянской земле. Он проехал через кишащий оленями, газелями и дикими козами «Лес Энея», или по-другому Silva Laurentina – густой лавровый лес, где на долю троянского героя выпало множество приключений. Вымощенная мрамором дорога привела Ричарда к тому месту, где легендарный троянец якобы впервые вступил на италийскую землю. Затем, вновь взойдя на корабль, король проплыл мимо горы Капе-Чирчео, на вершине которой стоял замок, с давних пор служивший убежищем разбойникам и пиратам. Далее Ричард миновал остров Понца, где, по преданиям, был рожден Понтий Пилат, пятый префект Иудеи[154]. Король полюбовался видом острова Искья, который всегда дымится, так как на нем расположены целых три вулкана – Монте-Вецци, Тработти и Эпомео. В древнеримском термальном курорте Байе он посетил купальни Вергилия.

В Неаполь Ричард прибыл 28 августа и задержался в этом славном городе на 10 дней. Он осмотрел склеп аббатства Святого Януария, где хранились мумифицированные останки четырех сыновей дордоньского графа Эмона – героев широко известного французского эпоса. На Рождество святой Девы Марии, то есть 8 сентября, король сел на коня и поскакал в Салерно, где задержался еще на пять дней, до 13 сентября. Там Ричард получил долгожданное известие о том, что его флот, задержавшийся на неделю в Марселе для ремонта, приближается к Мессине. Не особо торопясь, он продолжил свой путь к Мессинскому проливу верхом. По дороге король попал в очень опасную переделку, причиной которой послужила разница между неаполитанскими и привычными ему обычаями. История могла бы показаться смешной, если бы его поход в Святую землю едва не окончился, только-только начавшись.

Проезжая 22 сентября с единственным спутником через какую-то небольшую деревушку в Калабрии, Ричард услышал крик ястреба, доносящийся из ветхого дома. Король, искренне полагавший, что только знатные люди имеют право держать ястребов, ворвался в дом и, желая восстановить порядок, как он его понимал, схватил птицу. Ричарда тотчас окружила толпа разъяренных жителей деревни, требовавших вернуть ястреба хозяину. Король отказался подчиняться требованиям простолюдинов, и они набросились на него с палками и камнями. Один из нападавших вытащил нож, и Ричард нанес ему удар мечом плашмя. Лезвие сломалось, после чего незадачливому крестоносцу пришлось отбиваться от селян всем, что попадалось ему под руку. Только чудом Ричарду удалось вырваться из ловушки, в которую он попал по собственной неосмотрительности.

* * *

Добравшись до городка Ла Баньяра, Ричард явился в местное аббатство и нанял там лодку. В тот же день на утлом суденышке он пересек Мессинский пролив. Переночевал король в простом шатре, разбитом возле огромной каменной башни, на вершине которой находился маяк. На следующий день, 23 сентября, к месту ночевки подошли несколько галер, нанятых им в Марселе. Он поднялся на борт одной из них и без новых приключений добрался до Мессины, где уже стоял его флот, прибывший туда 14 сентября.

Кораблей, которые король увидел у берега, было сто, из них четырнадцать буссов – судов большой вместимости и поразительной быстроходности, мощных и прочных, снаряженных и укомплектованных. Передовой корабль имел три рулевых весла, тринадцать якорей, тридцать весел, два паруса и тройные канаты всех видов; а кроме того – все, что может понадобиться любому кораблю, в двойном количестве, за исключением мачты и челнока. Управлять кораблем был назначен самый искусный кормчий, а служить и помогать ему были отобраны четырнадцать помощников. На корабль были погружены сорок коней, тренированных для войны, всевозможное оружие для такого же количества всадников, сорок пехотинцев и пятнадцать моряков, а также годовой запас провизии для этого количества людей и коней. Всем кораблям были даны одинаковые распоряжения, однако каждый бусс получил двойную загрузку. Королевская казна, чрезвычайно великая и неисчислимая, была разделена между кораблями и буссами, так что если один из них попал бы в опасное положение, остальные могли спастись… Так великолепны были прибывшие, так бряцало и сверкало их оружие, так громко звучали трубы и кларионы, что город дрожал в испуге, а люди всех возрастов без числа спешили навстречу королю, восхваляя и дивясь, насколько он славнее и грознее по сравнению с королем Франции, который со своим войском опередил его на семь дней[155].

Великолепное появление Ричарда в Мессине, несомненно, произвело громадное впечатление на тех, кто явился свидетелем этого события. Оно вполне соответствовало обычаям великих принцев, однако многим, очень многим такое поведение показалось не слишком тактичным. Французы оскорбились, что вассал позволил себе унизить сюзерена тем, что нарочито продемонстрировал свое превосходство в могуществе. Местные жители, дивясь на невиданную роскошь, испытывали страх перед силой, которой им было нечего противопоставить. Недовольство витало в воздухе.

Прибывший на Сицилию первым, Филипп Август уже занял королевскую резиденцию – мессинский дворец. Занять более скоромные апартаменты Ричард не пожелал, поэтому приказал разбить большой лагерь прямо на берегу моря, тем самым противопоставив себя всем остальным. Несмотря на то, что под свои знамена Ричард собрал англичан, анжуйцев, аквитанцев, нормандцев, говоривших в большинстве своем на разных диалектах французского языка, всех его солдат без разбора местные предпочитали именовать англичанами, а точнее – хвостатыми англичанами[156]. Это делалось с единственной целью отличить их от солдат, пришедших с Филиппом Августом, которых называли французами – каковыми те, собственно говоря, и являлись. Сам Ричард был совершенно не против такого противопоставления, поскольку неоднократно заявлял, что французом себя не считает, и имел обыкновение отзываться о французах с явным пренебрежением.

Наиболее глубоко уязвлен был Филипп Август. Король Франции не забыл еще полученный в Генуе отказ, который вопреки очевидности упорно считал за оскорбление. Обиду только усугубило то неловкое положение, в которое он попал в Мессине, представ весьма бледно на фоне пышного прибытия своего блестящего вассала. Не желая дальше подвергать свою особу не слишком выгодному сравнению, Филипп Август объявил о своем намерении немедленно отплыть в Святую землю. И действительно, он приказал своим судам выходить в море. Однако, к его вящему разочарованию, ветер переменился и ему пришлось вернуться назад в порт Мессины.

* * *

На протяжении своей истории Сицилия нечасто наслаждалась спокойствием – слишком лакомым куском она представлялась соседям. Королевство включало в себя не только сам остров Сицилию, но также значительную часть Южной Италии и остров Мальту. Оно процветало: на плодородных землях в изобилии произрастали кукуруза, апельсины, лимоны, хлопок и сахарный тростник. Неудивительно, что к нему тянулись жадные руки завоевателей.

Когда-то здесь распоряжалась Византия. Затем в IX веке Сицилия подпала под власть арабов. Во второй половине XI века остров завоевали нормандцы, и бразды правления перешли к представителям захудалого нормандского рода Отвилей. Границы их владений расширялись, под властью ассимилировавшейся северной династии в стране мирно сосуществовали и христиане, и мусульмане.

Крестоносцы прибыли на Сицилию в очень сложный для нее момент. В ноябре 1189 года умер бездетный король Гульельмо II Добрый. Ему должна была наследовать 35-летняя тетка Костанца. Но она была замужем за Генрихом Штауфеном, сыном Фридриха Барбароссы, императора Священной Римской империи. Ни знати, ни народу Сицилийского королевства не улыбалось оказаться под рукой германского короля. Папа Климент III с ужасом думал о том, что случится с папством, когда оно окажется в окружении владений, зависимых от могущественного императора.

Для всех, помимо Штауфенов, самой приемлемой казалась кандидатура Танкреда ди Лечче, незаконнорожденного сына Руджеро III герцога Апулийского и двоюродного брата последнего короля. Многие вдохнули свободнее, когда сицилийская корона досталась именно ему. Но права Танкреда на трон вызывали сильные сомнения, и врагов у него хватало. Они не брезговали никакими средствами для очернения нового короля, издевались над его внешностью – тем более что писаным красавцем он не был.

Пьетро да Эболи, хронист и придворный поэт Генриха Штауфена, написал резко сатирический портрет бастарда на троне, который был основан на реальных физических недостатках оригинала.

Сколько в тот день лжесвидетельств – увы! – совершил он,

В граде помазан когда был незадачливый граф!

О, блеск обмана! О, лжи пышность несправедливой!

Карлику ты отдаешь враз королевство свое?

Гляньте на чудище, выкидыш гнусный природы!

Гляньте! Уродливый зверь – села макака на трон!

К нам, о Алекто, сюда! Пусть Эриннии воют зловеще,

Злобно сатиры кричат: «Гляньте, идет полумуж!»[157]

Трон под Танкредом не то чтобы шатался, но и в полной безопасности не был. Вскоре после коронации в его владения вторглась германская армия, а на острове вспыхнуло восстание мусульман. Мятежные сеньоры на материковой части королевства перешли на сторону имперских захватчиков, целью которых было свержение незаконнорожденного Отвиля и возведения на сицилийский престол Штауфена.

Благодаря своим военным талантам Танкред сумел справиться с этими угрозами. Но тут в его королевство, не успевшее еще окончательно успокоиться, явилась огромная армия крестоносцев. Да, ее целью вроде бы объявлялся Иерусалим, однако по пути воины могли нанести непоправимый ущерб и Сицилийскому королевству.

Были у Танкреда и личные причины для серьезных опасений. Когда гонец принес ему весть о том, что под Мессиной развевается штандарт Ричарда, он лишился сна: между королями Англии и Сицилии существовали неулаженные проблемы финансового свойства. Покойный Гульельмо II был женат на Жанне, сестре Ричарда. После его смерти вдове по закону полагалось вернуть ее вдовью часть. Вместо этого Танкред приказал посадить Жанну под замок и думать забыл о каких-либо выплатах, ибо деньги настоятельно требовались ему самому. Кто мог предположить, что на Сицилии объявится глава анжуйской семьи собственной персоной?

Сразу по прибытии на остров Ричард отправил послов в столицу королевства Палермо с требованием немедленно освободить Жанну и урегулировать вопрос с вдовьей частью. Танкред счел за благо подчиниться, и 28 сентября 1190 года вдова объявилась в Мессине. За ней в обозе ехал сундук с 1 миллионом тари – мелких золотых монет.

Полученные деньги никак не соответствовали представлениям Ричарда о размерах следуемой ему компенсации. Помимо вдовьей части, которая включала в себя между прочим графство Монте-Сант-Анджело, Гульельмо II завещал своему тестю Генри II королю Англии золотой стол длиной 3,5 метра, шелковый шатер, 100 прекрасных галер, 60 тысяч фунтов пшеницы, 60 тысяч фунтов ячменя, 60 тысяч фунтов вина, 24 золотые чаши и 24 золотых блюда. Этими дарами Генри II собирался покрыть часть своих расходов на крестовый поход, в который он тогда собирался.

Ричард заявил свои претензии на всё вышеперечисленное, но Танкред объявил ничтожным обязательство, данное покойным Гульельмо II, на том основании, что Генри II скончался раньше завещателя. Подобный аргумент нимало не убедил Ричарда, который моментально перешел к решительным действиям. Прежде всего он захватил укрепленное аббатство Баньяру, расположенное на материковой стороне Мессинского пролива в Калабрии, и 30 сентября отправил туда под сильной охраной Жанну с ее свитой.

Ричард обозначил угрозу Танкреду, но покорять Сицилию в его намерения не входило. Он не имел привычки завоевывать то, что не собирался удерживать или каким-то образом использовать. Главной целью короля Англии оставался крестовый поход, но его истинные намерения были далеко не очевидны сицилийцам. Поэтому вполне объяснима усиливавшаяся нервозность Танкреда, которого к тому же умело настраивали против Ричарда посланцы Филиппа Августа.

* * *

Неприязнь между населением Мессины и теми, кого они называли англичанами, росла с каждым днем и вскоре превратилась в ненависть. Причиной тому стали не только притеснения, чинимые солдатами, но в большей степени – рост цен на продукты питания. Большая армия стремительно истощала запасы продовольствия, а в ответ на возросший спрос выросли и цены. Горожане винили непомерные аппетиты крестоносцев, а те, в свою очередь, предпочитали возлагать вину на жадность сицилийских лавочников, которые воспользовались случаем и бесстыдно использовали возникший ажиотаж.

Примирению сторон совершенно не способствовали меры, предпринимаемые Ричардом, ибо они были направлены исключительно на поддержание порядка в его армии и начисто игнорировали интересы местного населения. Около своего лагеря король Англии приказал поставить виселицы. Его судьи безжалостно преследовали воров и грабителей, осмелившихся покуситься на жизнь или имущество воинов. Законники с равным усердием карали как подданных Ричарда, так и мессинцев, которые формально были неподсудны главе Анжуйской империи. Филипп Август придерживался совершенно иной линии поведения и старался не замечать преступлений, совершенных местными против его людей. Недаром горожане прозвали одного короля Львом, а другого – Агнцем.

Ричард решил перезимовать на Сицилии и для укрепления своих позиций в споре с Танкредом занял 2 октября укрепленный греческий монастырь Сан-Сальваторе, превратив его в склад припасов. Удерживая одновременно Баньяру и Сан-Сальваторе, он с двух берегов контролировал Мессинский пролив. Без того встревоженное население однозначно расценило этот маневр как первый шаг к захвату острова. На следующий день, 3 октября, вспыхнуло восстание. Сицилийцы ловили безоружных крестоносцев и убивали их. Ричард был вне себя от гнева. Перед своей армией он произнес пылкую речь:

«О мои рыцари! Крепость и гарнизон моего королевства! Вы, прошедшие со мною через тысячу опасностей! Вы, силой покорившие мне столько властителей и городов! Видите, как ныне глумится над нами трусливая чернь? Одолеем ли мы турок и арабов, станем ли мы ужасом для непобедимых народов, проложит ли нам путь десница наша до самых земных пределов вслед за крестом Христовым, восстановим ли мы царство Израилево, если обратимся спинами к ничтожным и изнеженным Грифонам[158]? Должны ли мы, побежденные здесь, в пределах наших земель, идти дальше, чтобы бессилие англичан стало притчей во языцех по всему свету? Друзья мои, это ли не законная, новая причина для моей печали? Кажется, я действительно вижу, как вы намеренно бережете свои силы, чтобы однажды храбро сразиться с Саладином. Я, ваш владыка и король, люблю вас, я тревожусь о вашей чести, я говорю вам, я заявляю снова и снова: если вы так и уйдете неотомщенными, дурная слава об этом низком бегстве будет опережать и сопровождать вас. Старухи и дети восстанут против вас, и дерзость придаст каждому врагу удвоенные силы против беглецов. Я знаю – тот, кто спасает кого-то против его воли, убивает его. Король никого не будет удерживать против его воли. Я не желаю принуждать кого-либо из вас остаться со мной, чтобы в битве страх одного не поколебал отвагу другого. Пусть каждый следует своему выбору, но я либо погибну здесь, либо отомщу за обиды, общие для меня и для вас. Если я уйду отсюда живым, то только победителем увидит меня Саладин. Уйдете ли вы, оставив меня, вашего короля, в одиночку противостоять опасности?»[159]

Вдохновленные этой речью, воины выразили готовность идти за своим предводителем и немедленно атаковать восставших. Однако королевские советники постарались охладить королевский пыл и призвали его решить дело переговорами. 4 октября к Ричарду явились Уолтер де Кутанс архиепископ Руанский, Жеро де ла Барт архиепископ Ошский, Жан епископ Эврёский, Бернар де Лакарр епископ Байоннский. С ними пришли посланники Танкреда – сицилийский адмирал Маргарито де Бриндизи, губернатор Мессины Джордано Люпино граф ди Бовино, Ричард Палмер архиепископ Мессинский, Гульельмо архиепископ Монреальский и Гульельмо епископ Реджо-Калабрийский. На встречу также явился лично Филипп Август со своими многочисленными приближенными, среди которых были Рено де Бар епископ Шартрский, Юг III герцог Бургундский, Пьер II сеньор де Куртенэ, Ротру IV граф дю Перш.

Соглашение, которое сняло бы все напряжение, должно было в первую очередь установить строгий контроль за ценами на продовольствие. Ричард не возражал против мирного пути разрешения кризиса, но начавшиеся переговоры прервал слуга. Он кричал, что вооруженные мятежники напали на дом, где остановился один из аквитанских сеньоров – Юг Смуглый де Лузиньян. Это переполнило чашу терпения короля Англии, который приказал своим людям немедленно вооружиться.

Многочисленное городское ополчение собралось на возвышенности перед английским лагерем и явно готовилось к нападению. Однако Ричард не дал врагам возможности привести в исполнение их планы. С горсткой своих людей он стремительно атаковал мессинцев, неожиданным маневром. Англичане взобрались по такому крутому склону, что это казалось невозможным, и обратили неприятеля в бегство. Затем лучники очистили городские стены от защитников, позволив беспрепятственно подвести к воротам тараны.

Крестоносцы, возглавляемые Ричардом, прорвались за городские стены. Многие его воины были убиты во время ожесточенных уличных боев, в том числе погибло двадцать человек из личной охраны короля. Звенела сталь, лилась кровь, а Филипп Август и его люди вовсе не считали своей обязанностью помогать соратникам по крестовому походу. Вокруг них бушевала битва, а они преспокойно разгуливали по городу, как если бы находились в собственном саду.

Сохраняя мир с мессинцами, Филипп Август фактически выступил против своих союзников, воспрепятствовав входу в порт галер Ричарда. Зато на суше, где король Англии руководил военными действиями лично, успех сопутствовал крестоносцам. Англичане, нормандцы, пуатевинцы, гасконцы, анжуйцы, люди из Мэна – большинство из них были опытными воинами, и сражение их усилиями закончилось быстро – в течение пяти часов контроль за городом был установлен. Как образно выразился Амбруаз, верный спутник Ричарда, тот захватил Мессину быстрее, чем иные священники служат заутреню[160].

Вслед за победой последовали грабежи и насилие над жителями – обычная награда тем, кто рисковал жизнью при штурме. До последнего момента бездействовавший Филипп Август как только увидел штандарты Ричарда, развевающиеся над стенами и башнями Мессины, возбудился к активности. Он потребовал от короля Англии снять часть знамен и водрузить на их место французские, сославшись на заключенное в Везле соглашение. Но Ричард прекрасно помнил условия договора и вовсе не считал прогулки Филиппа Августа по улицам Мессины за реальное участие в битве. А уж палки, вставляемые в колеса боевой машине англичан, тянули скорее на предательство, чем на выполнение союзнического долга.

При всем при этом Ричард пока не хотел открытого разрыва с королем Франции. Он принял соломоново решение, позволившее сохранить все победные лавры и не дать Филиппу Августу воспользоваться незаслуженными благами – ведь тот, чьи штандарты подняты на стенах захваченного города, имеет право на раздел добычи. Ричард действительно приказал спустить часть своих штандартов, но взамен водрузил знамена тамплиеров и госпитальеров[161]. Рыцарям-монахам он поручил охранять и защищать Мессину до тех пор, пока Танкред не выполнит своих обязательств.

Ссора из-за штандартов стала третьим, но далеко не последним столкновением между королями, еще более углубившим раскол между ними. Ричард отлично умел наносить обиды, но он же превосходно умел и сглаживать их, вызывая к себе искреннее расположение вчерашних врагов. Но свое обаяние в общении с Филиппом Августом с некоторых пор Ричард в ход не пускал.

Филипп Август также не стремился к поддержанию даже видимости дружеских отношений. Его мало волновали проблемы освобождения Гроба Господня от неверных и прочие идеологические конструкты, поскольку они никак не могли сказаться на увеличении могущества Франции. Кроме того, он осознал: поход в Святую землю не вознесет его самого на вершину славы. Понимание, что все лавры достанутся Ричарду, пришло к нему в тот момент, когда он воочию увидел силу и богатство владыки Анжуйской империи.

Филипп старался скрывать свое истинное отношение к крестовому походу. Но по крайней мере начиная с Мессины, он подсознательно стремился препятствовать как возвращению Ричарда домой, так и победе крестоносцев в целом, поскольку небезосновательно считал, что провал похода подорвет популярность его соперника и плохо скажется на его репутации.

* * *

Ричард извлек урок из восстания мессинцев. Чтобы полностью контролировать ситуацию, он взял в заложники богатых горожан и приказал построить на холме над городом деревянный замок, которому с некоторой долей сарказма дал имя Матегрифон, что означает «Обуздание греков».

После потери Мессины выбор у Танкреда оставался весьма ограниченный – либо вступать в войну с крестоносцами, либо идти на уступки. Его совет, собравшийся 6 октября, склонялся к тому, чтобы решить дело миром. Танкред согласился со своими приближенными и отправил послов к Ричарду.

К некоторому удивлению как сицилийцев, так и англичан, на переговоры заявилась делегация от французов во главе с Югом герцогом Бургундским. Она пыталась сделать вид, что контингент Филиппа Августа также причастен к произошедшей битве и имеет право на долю трофеев. Учитывая высокий статус короля Франции, его представителям не стали указывать на дверь, однако их полностью проигнорировали при составлении итогового соглашения.

Согласно условиям договора в Мессине, Танкред обязался выплатить дополнительно 40 тысяч унций золота помимо тех денег, что он уже передал с Жанной. Половина этой суммы представляла собой возмещение вдовьей части, вторая половина – приданое одной из дочерей Танкреда, которую по достижении брачного возраста решено было выдать замуж за племянника Ричарда трехлетнего Артюра, будущего графа Ричмондского и героцога Бретонского.

По устроению Господа мы договорились о браке, который должен быть заключен во имя Христа между Артуром, славным герцогом Бретонским, нашим возлюбленным племянником и наследником, если волей случая нам суждено будет умереть, не оставив потомства, и вашей дражайшей госпожой дочерью[162].

Ричард определенно поднимал ставки в противостоянии с Филиппом Августом. Он не только пообещал женить племянника на дочери Танкреда, но и назвал его своим преемником! Отбывая в крестовый поход, глава Анжуйской империи не сделал никаких распоряжений касательно наследника, а теперь неожиданно для многих определился с этим вопросом. Вряд ли это было окончательным и взвешенным решением. Скорее всего, Ричард позволил себе очередной ситуативный выпад в сторону короля Франции, в лице которого он отчаялся найти друга.

Естественным и чуть ли не единственным возможным наследником все считали Жана Безземельного. Такой выбор более чем устроил бы Филиппа Августа: учитывая склонность королевского брата к предательству, тот стал бы идеальным объектом для манипулирования, и поле для козней против Ричарда заметно расширялось. Давать такой козырь врагу в руки было бы глупо.

Из близких родственников у владыки Анжуйской империи оставался только родной племянник Артюр Бретонский. Сама мысль выбрать малолетнего несмышленыша для заключения династического брака, да еще и объявить его преемником казалась нелепой, однако только на первый взгляд. Бретань была не самым спокойным и лояльным герцогством, включенным в состав анжуйских владений недавно и насильно. Однако в свете открывшихся перспектив его правительница Констанция, мать Артюра, вряд ли стала бы поощрять сепаратистские настроения или впутываться во французские интриги.

Что касается данного, казалось бы, опрометчивого обещания, то Ричард приготовил и врагам, и друзьям сюрприз – в скором времени на Сицилию должна была прибыть Беренгария, которую он собирался представить как свою невесту. В случае рождения у них сына все вопросы по поводу прав наследования отпали бы сами собой.

Ричард был вполне удовлетворен условиями мирного договора, заключенного между ним и Танкредом. Он даже пообещал, что окажет королю Сицилии военную помощь против любого вторжения извне, пока будет находиться в его владениях. Танкреду также было грех жаловаться. Пусть он потерял изрядное количество золота, но зато обрел мощного союзника против Священной Римской империи, жаждавшей присоединить его королевство.

Затем 8 октября Ричард уладил свои разногласия с Филиппом Августом, умудрившись при этом еще раз уязвить соперника. Он выплатил ему всего третью часть денег, полученных от Танкреда, хотя король Франции требовал половину. Это выглядело как подачка, но отказаться от нее Филипп не мог, поскольку находился в достаточно стесненных финансовых обстоятельствах, а альтернативой могло быть только полное игнорирование требований французской стороны.

Худо-бедно разобравшись со взаимными претензиями, три короля приступили к решению наболевших вопросов – стоимости продуктов питания и дисциплине в армиях. Они установили предельную цену на хлеб и вино, ограничили максимальную прибыль торговцев 10 процентами от сделки. Ричард, причинивший сицилийцам бед и тревог поболе всех остальных, тем не менее сумел завоевать если не их любовь, то по крайней мере уважение. Он пошел на беспрецедентный шаг, приказав вернуть все награбленное после взятия Мессины. За исполнением этого приказа велся строгий контроль, нарушителям Уолтер де Кутанс архиепископ Руанский грозил немедленным отлучением от церкви.

Бичом армии крестоносцев были азартные игры, которым с упоением предавались воины и моряки всех рангов. Они бесстрашно влезали в астрономические долги, поскольку нашли поистине гениальное обоснование для того, чтобы их не платить: отправившиеся в крестовый поход получали мораторий на расчеты по займам. Совместное решение королей, с энтузиазмом поддержанное прелатами, явилось противоядием от разъедающей войско заразы. Солдатам было объявлено, что мораторий распространяется лишь на те обязательства, которые были даны до начала похода.

Отныне простым солдатам и морякам запрещалось участие в любого рода азартных играх за исключением тех случаев, когда они проходили под наблюдением капитанов. Солдат, не подчинившихся этому запрету, приговаривали к унизительному наказанию – раздевали донага и били кнутом перед строем товарищей в течение трех дней. Моряки за такой же проступок подвергались килеванию. Рыцарям и представителям духовенства играть дозволялось, но с одним-единственным ограничением: ежедневная ставка не должна была превышать суммы в 20 шиллингов. И лишь короли могли вести себя, как им заблагорассудится – их азарт ничем не лимитировался.

Для поддержания порядка и контроля за финансовыми вопросами был учрежден особый орган. В его задачи входило следить за исполнением всех игровых правил, хранить общевойсковую казну и управлять половиной имущества тех, кто погиб или умер во время крестового похода. В состав комиссии вошли двое независимых членов – Робер де Сабль, кандидат на пост великого магистра ордена тамплиеров, и Гарнье де Наплюз, великий магистр ордена госпитальеров. Интересы короля Англии в ней представлял Андрэ де Шовиньи, а короля Франции – Юг герцог Бургундский.

То ли из-за принятых мер, то ли по каким-то другим причинам, но с тех пор крестоносцы на Сицилии мирно сосуществовали с местными жителями и между ними не происходило никаких серьезных стычек.

* * *

Ричард не очень рвался отправляться в дальнейший путь. Напротив, он собирался еще некоторое время задержаться на острове в ожидании своей невесты Беренгарии, которая должна была, по его расчетам, прибыть весной, с открытием навигации. Но поскольку своими планами он делился только с ближним кругом доверенных спутников, то остальные крестоносцы были не в курсе истинных причин задержки и громко сетовали, что бессмысленно тратят свое время и свои деньги. Королю стоило больших усилий и финансовых затрат, чтобы гасить их недовольство.

Ричард, напротив, совершенно не тяготился пребыванием на Сицилии, так как был человеком умным, набожным, с широким кругом интересов, не ограниченных одними только воинскими забавами. Знатный лорд, герой англо-нормандской поэмы «Роман о Хорне», созданной около 1170 года, как будто бы списан с него до мельчайших деталей.

Он был так же талантлив в охоте, в том числе соколиной. Никто не мог сравниться с ним в фехтовании – неважно, носили они шелка или домотканую одежду. Никто не мог столь же умело, как он, справляться с конем, никто так ловко не носил усыпанный кристаллами щит. Господь Небесный создал его красивым и сильным, не похожим на любого другого смертного человека[163].

Свои воинские умения Ричард проявлял не на ристалище и не на охоте, хотя при случае мог составить достойную компанию и любителям турниров, и заядлым охотникам. Но в его жизни было достаточно настоящих битв, поэтому их имитации не волновали кровь. При этом король не был ограниченным солдафоном – он складывал изящные стихи, очень любил музыку, в том числе и церковную. Ричард неплохо знал латынь, порой превосходя в этом своих прелатов, о чем свидетельствует один забавный случай.

Однажды случилось так, что король Англии Ричард изъяснился на латыни в таком роде: «Volumus quod istud fiat coram nobis»[164]. Вышеупомянутый архиепископ [Кентерберийский], присутствовавший тогда вместе со многими другими великими мужами, желая поправить короля, сказал: «Государь, coram nos, coram nos». Услышав это, король посмотрел на Юга епископа Ковентрийского, мужа ученого и красноречивого, и тот сказал под смех всех присутствовавших: «Вы, Государь, придерживайтесь своей грамматики, потому что она более могущественна»[165].

Ричард обладал незаурядным даром убеждения, не уступая в этом даже искусному оратору епископу Ковентрийскому. Но в большинстве случаев выражал он свои мысли лаконично и предельно четко, как подобает прирожденному военачальнику. Ярким подтверждением этой особенности его речи стал сеньяль[166] «Да-и-Нет» (оксит. Oc e No), данный королю его задушевным врагом Бертраном де Борном.

Да-и-Нет любит грозный бой

Больше, чем Алгейсы разбой[167].

Недоброжелатели уверяли, что это прозвище свидетельствовало о непостоянстве, лживости и двуличии Ричарда. Однако знаменитый трубадур вкладывал в свой сеньяль совершенно иной смысл. Он лишь подчеркивал, что король следовал библейскому поучению, гласящему: «Но да будет слово ваше: “да, да”, “нет, нет”; а то, что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5:37).

Свободные минуты Ричард проводил в кругу друзей, где обычным явлением были взаимные розыгрыши. Король ценил юмор и сам не прочь был пошутить, хотя порой его шутки оказывались далеко не безобидными. Так, он дал весьма едкую отповедь некоему приходскому священнику Фульку из Нойи, считавшему себя великим проповедником и борцом с пороками.

Явился однажды вышеупомянутый Фульк к Ричарду королю Англии и сказал ему: «Говорю тебе от имени Всемогущего Бога: трех своих дочерей, которые у тебя самые порочные, скорее выдай замуж, чтобы с тобой не случилось чего-либо худшего».

…Запечатай уста себе пальцем:

Будет доносчиком тот, кто слово вымолвит…[168]

Говорят, что король отвечал ему: «Лицемер, лживые измышления в голове твоей, ибо нет у меня ни одной дочери». На что Фульк ответил: «Истинно, я не лгу. Ибо, как я сказал, у тебя три очень порочные дочери, одна из которых – гордыня, другая – алчность, третья – похоть». И тогда, подозвав к себе многих графов и баронов, там находившихся, король сказал: «Выслушайте все вы увещевания этого лицемера, который утверждает, что у меня есть три порочные дочери, а именно: гордыня, алчность и похоть. И велит мне выдать их замуж. В таком случае я отдаю свою гордость тамплиерам, свою алчность – монахам-цистерцианцам, а свою похоть – прелатам»[169].

При всей своей обычной для того времени богобоязненности, Ричард не скрывал неодобрительного отношения к процветавшей в церковной среде симонии и стяжательству. Он часто высказывался достаточно язвительно в отношении этих пороков и не щадил даже цистерцианцев, которые пользовались его покровительством.

* * *

Будучи человеком с очень разносторонними интересами, Ричард любил иногда порассуждать о высших материях, развлечься ученым спором, не боялся глубоко погружаться в теологические проблемы. Поэтому он не мог упустить возможность встретиться с известным итальянским теологом и аскетом Джоакино да Фьоре (Иоахимом Флорским), аббатом цистерцианского монастыря Санта-Мария-ди-Кораццо, который приехал в Палермо для переговоров с Танкредом о делах патронируемой им общины.

Джоакино да Фьоре во всеуслышание заявлял, что постиг скрытый смысл Библии и это позволяло ему предсказывать будущее мира. Ричард пригласил его в свой замок Матегрифон, где имел с ним длительную беседу в присутствии прелатов высокого ранга – архиепископов Руанского (Уолтера де Кутанса), Ошского (Жеро де ла Барта), епископов Эврёского (Жана) и Байоннского (Бернара де Лакарра).

Итальянский прорицатель делил мировую историю на три эпохи: эпоху Отца, эпоху Сына и эпоху Святого Духа. Третья эпоха, по его мнению, должна была стать временем любви, веселья и свободы, когда в сердцах всех людей пребудет Господь. Аббат считал, что она настанет где-то между 1200 и 1260 годами. Но Ричарду гораздо интереснее было ближайшее будущее – то есть завершение текущей Второй эпохи. Для Джоакино она характеризовалась семью гонениями на церковь. Семь великих гонителей – семь царей представлялись ему в образе семи голов дракона. Первой из них был Ирод, седьмой и последней – сам Антихрист.

По мнению аббата, они жили во времена шестой головы, которая отождествлялась им с Салах ад-Дином. Джоакино да Фьоре вдохновенно пророчествовал перед благодарными слушателями:

В скором времени он [Салах ад-Дин. – В.У.] потеряет Иерусалимское королевство и будет убит; и хищные коршуны исчезнут, и подвергнутся они величайшему избиению, какого не было от начала мира. И опустеют их жилища, и города их будут заброшены; и христиане вернутся на утраченные пастбища и совьют на них гнезда, – и, повернувшись к королю Англии, продолжил: – Все это Господь предназначит тебе и попустит свершить через тебя. Он дарует тебе победу над врагами твоими, Он прославит имя твое в веках, а ты прославишь Его, и в тебе Он будет славен, если ты будешь упорен в предпринятом деле[170].

Слова аббата бальзамом лились на душу Ричарда, ибо полностью были созвучны его мечтам и чаяниям. Впрочем, кое-какие детали развернутой перед ним картины будущего Ричарда настораживали и не вызывали у него доверия. Так, по словам Джоакино, седьмой гонитель – Антихрист – уже родился в Риме, и это произошло пятнадцать лет назад; ему предстояло стать папой, прежде чем он откроет миру свою истинную сущность. Ричард не соглашался с аббатом, у него сформировалось свое мнение по поводу седьмой головы дракона.

«Если Антихрист рожден в Риме и займет там Апостольский престол, то я знаю, что это – тот Климент, который лишь папа», – он сказал это, поскольку ненавидел папу. Затем король заговорил снова: «Но я полагаю, что Антихрист родится в Вавилоне или в Антиохии от колена Данова, и воцарится в храме Божием, что в Иерусалиме, и будет ходить по той земле, где ступала нога Господа. И процарствует он три года и половину года, и поспорит он с Енохом и Илией, что убьет их, а потом умрет. А после его смерти Господь даст на покаяние шестьдесят дней, в течение которых покаются те, кто сбились с истинного пути и были совращены проповедями Антихриста и его лжепророков»[171].

Участники диспута расстались весьма довольными беседой и друг другом, однако своих взглядов не изменили. Джоакино да Фьоре не счел нужным присмотреться внимательнее к точке зрения Ричарда. Но и король с прелатами, надо заметить, также не очень впечатлился идеями аббата Санта-Мария-ди-Кораццо. Он лишь еще тверже уверился в том, что для спасения христианского мира необходимо отрубить шестую голову дракона, уничтожив власть Салах ад-Дина, и захватить Иерусалим, чтобы предотвратить появление седьмой головы – Антихриста.

* * *

Наступила зима. Корабли были вытащены на сицилийский берег для ремонта. Крестоносцы проводили время в праздности и развлечениях. Огромные запасы провизии, собранные Ричардом, находились под надежной охраной в монастыре Сан-Сальваторе.

Рождество 1190 года Ричард пышно отпраздновал в своем замке Матегрифон. Хозяин проявил необычайную щедрость: гости не переставали дивиться окружавшему их великолепию – золотой и серебряной посуде, разнообразию кушаний, обилию мяса и напитков. В числе приглашенных был и Филипп Август – какими бы ни были отношения королей, полностью игнорировать сюзерена было бы стратегией ошибочной.

С началом нового 1191 года и приближением открытия навигации Ричард почувствовал необходимость подготовиться к продолжению похода в Святую землю и покаяться во всех своих прежних грехах. Церемонии публичного покаяния были привычным ритуалом, но принимали иногда весьма экзотические формы. К примеру, весьма оригинальному испытанию подверг себя Фульк Черный граф Анжуйский – тот самый, что умудрился откусить небольшой кусочек камня от Гроба Господня.

В том же году старец, отрешившись от всех мирских забот, позаботился о душе своей, отправившись в Иерусалим. Там он заставил двух слуг дать клятву исполнить все, что прикажет. Они потащили его по улицам, обнаженного, на глазах турок к Гробу Господню. Один из них держал веревку, обмотанную вокруг его шеи, другой хлестал его бичом по обнаженной спине, в то время как он кричал: «Господи, прими несчастного Фулька, твоего клятвопреступника, твоего отступника; призри мою кающуюся душу, Господи Иисусе Христе!»[172].

Не менее широкую известность получило покаяние короля Генри II. Он совершил его в присутствии большого количества священнослужителей у гробницы Томаса Бекета. Монахи Кентербери опасались, что мощи святого могут украсть, поэтому его останки были помещены под пол восточной крипты в Кентерберийском соборе. В каменном своде над ними было проделано два отверстия, куда паломники могли просунуть голову, чтобы поцеловать гробницу.

Король скинул плащ, затем просунул голову и плечи в одно из отверстий гробницы святого Томаса. Он не снял свою зеленую тунику, так что я не знаю, была ли под ней власяница. Затем его высекли: сначала по пять ударов хлыстом нанес каждый из присутствовавших прелатов, а затем по три удара – каждый из 80 монахов[173].

Ричард прибег к гораздо менее экстравагантному способу покаяния, чем выбирали его предки. Он созвал всех епископов, которые прибыли с ним на Сицилию, вышел к ним обнаженным, держа в руках три пучка прутьев, и бросился к их ногам. Король публично признался в «мерзостях своей жизни, ибо терн похоти тяготил его голову», и исповедовался в «мерзости своих грехов»[174].

В каких именно грехах сладострастия каялся Ричард, можно только гадать. Несомненно, он не был аскетом и вступал в связи с женщинами, доказательством чему может служить его незаконнорожденный сын Филипп от неизвестной матери. Однако такое вольное поведение было совершенно нормальным для неженатого аристократа, хотя и нарушало церковные заповеди.

* * *

Прибывший в середине января из Святой земли на Сицилию гонец привез Ричарду нерадостные вести. В октябре 1190 года под Акрой умер бывший юстициарий Ранульф де Гленвилл. Его сразило не оружие врага, а вызванная местным климатом болезнь. Вслед за ним, также в лагере осаждавшего Акру войска, 19 ноября 1190 года скончался Болдуин Фордский архиепископ Кентерберийский. Оба они отплыли из Марселя с передовым отрядом Ричарда.

Потеря приближенных расстроила короля, а смерть Болдуина Фордского потребовала к тому же немедленной реакции. С архиепископом Кентерберийским у короля установилось полное взаимопонимание: хорошие отношения с высшим духовным иерархом Англии были весьма ценны для ее правителя. Теперь Ричарду требовалось срочно подыскать приемлемого кандидата на эту должность и представить на утверждение папы Климента III уже готового претендента, пока тот не сделал выбора самостоятельно.

Не откладывая дела в долгий ящик, Ричард 25 января 1191 года написал письмо кентерберийским монахам, в котором объявлял, что поддерживает кандидатуру Гульельмо архиепископа Монреальского[175], и предлагал капитулу проголосовать за нее. Одновременно он отправил гонца с другим письмом к Жану Безземельному, который к тому времени вернулся в Англию. Это Алиенора Аквитанская опрометчиво упросила Ричарда освободить младшего брата от клятвы не преступать границ королевства до конца крестового похода. Король приказывал Жану оказать все возможное давление на Кентерберийский капитул.

Почему Ричард остановил свой выбор на Гульельмо? Объяснить его сложно. Вряд ли при выборе кандидатуры сыграло решающую роль то, что прелат выступал в роли посредника между королем и жителями Мессины и принимал участие в его мирных переговорах с Танкредом. На самом деле дипломатические контакты Ричарда и Гульельмо не привели к возникновению между ними каких-то особо доверительных отношений. Но это совсем не значило, что Гульельмо был совершенно чужой для анжуйской семьи. Его связывала многолетняя дружба с Жанной, сестрой Ричарда и вдовствующей королевой Сицилии. Именно ее покойный супруг специально для прелата добился возведения Монреальской епархии в ранг архиепископства. И тем не менее решение Ричарда от этого понятнее не становится – вместе с ним в походе находилось несколько его прелатов, с которыми он был знаком куда дольше и лучше, – это архиепископы Руанский и Ошский, епископы Эврёский и Байоннский.

Впрочем, чем бы ни руководствовался Ричард в своем выборе, все его действия в этом направлении в конечном счете оказались тщетными. С тем же успехом он мог представить капитулу любую другую кандидатуру – она также вызвала бы сильнейшее сопротивление со стороны кентерберийских монахов, ибо у них уже был свой претендент. На утверждение папы Климента III капитул постановил послать кандидатуру Реджиналда ФицДжослена епископа Батского.

Вся эта неразбериха вокруг высшего поста в английской церковной иерархии совершенно неожиданным образом сыграла в пользу человека, никоим образом непосредственно в интригу не замешанного. В крестовом походе Ричарда сопровождал некий Саварик ФицГелдевин, бывший архидиакон Нортхемптонский. Он был выходцем из знатного рода – по материнской линии приходился кузеном императору Генриху VI[176], а также состоял в дальнем родстве с Реджиналдом ФицДжосленом. Деятельный и чересчур предприимчивый священнослужитель прославился тем, что задолжал большие деньги королю Генри II и не желал отдавать долг. Чтобы вернуть свое, Генри вынужден был пожаловаться самому папе.

Во время пребывания крестоносцев в Мессине этот самый Саварик каким-то образом сумел получить от Ричарда письмо, в котором ФицГелдевину было обещано первое же вакантное епископство в Англии. С помощью королевского обязательства Реджиналд ФицДжослен обеспечил родственнику сан епископа Батского, который сложил с себя в связи с избранием архиепископом Кентерберийским. Таким образом, Саварик стал единственным, кто выиграл в этой многоходовке с церковными должностями – Ричард не получил своего архиепископа, а Реджиналд скончался в конце 1191 года, так и не дождавшись утверждения папой.

* * *

К февралю 1191 года армия, застрявшая на Сицилии, начала терять терпение. Крестоносцы отказывались считать строительство осадных машин и ремонт кораблей той мечтой, ради которой семь месяцев назад они покинули свои дома. Вынужденное безделье начинало действовать на нервы даже Ричарду, хотя именно он и задерживал войска на острове. Напряженность в отношениях между двумя предводителями похода – Ричардом и Филиппом Августом – не снижалась. Больше того, она оказывала крайне негативное влияние на их отряды. В любой момент между французами и англичанами могла проскочить искра раздора, последствием которой стал бы мощный взрыв. Избегать обострения вражды с каждым днем становилось все труднее.

Как-то Ричард ехал по окрестностям Мессины в сопровождении своей свиты и французских рыцарей. По пути им встретился крестьянин с возом тростника. Знатные сеньоры решили поразвлечься и устроить шуточный рыцарский турнир, заменив боевые копья тростниковыми. Судьбе было угодно, чтобы противником Ричарда стал его давний недруг – знаменитый Гийом дез Барр. Старая вражда дала о себе знать, и потешное состязание между ними быстро переросло в настоящий бой. Ричард пытался сбросить Гийома на землю, но тот крепко держался в седле. В конце концов Ричард потерял самообладание и приказал Гийому больше никогда не показываться ему на глаза. Этот случай мог бы иметь далекоидущие последствия, если бы Филипп Август закусил удила. Однако он привык действовать скрытно, предпочитая закулисные интриги, и не дал инциденту перейти в открытое противостояние между французами и англичанами.

Король Франции удалил доблестного рыцаря из своей свиты, но показная покладистость вовсе не означала, что он перестал искать способы навредить сопернику. Напротив, Ричард все больше и больше выводил Филиппа Августа из себя откровенно провокационным поведением, и дело не ограничивалось одним лишь бесцеремонным требованием относительно Гийома дез Барра. Так, Ричарду вздумалось раздавать щедрые дары не только своим сторонникам, но и приближенным Филиппа Августа, к чему король Франции не мог отнестись с олимпийским спокойствием. Но больше всего Филиппа Августа выводило из себя скорое появление на острове Беренгарии.

В конце февраля невеста Ричарда в сопровождении Алиеноры Аквитанской и Филиппа I графа Фландрского прибыла в Неаполь. Ричард послал свои галеры, чтобы забрать их и доставить на Сицилию. Но сойти на берег в Мессине выставленная Танкредом стража разрешила одному графу Фландрскому. Женщинам было объявлено, что их эскорт слишком велик для размещения в переполненном городе, после чего Беренгарию и Алиенору со свитами отправили в Бриндизи.

Ричард был взбешен таким неуважительным отношением к своим близким, но сдержал гнев. Прежде чем предпринять решительные действия против Танкреда, он решил лично переговорить с ним и потребовать объяснений враждебному поступку – отговорки, представленные стражей, его совершенно не удовлетворили. Встреча королей состоялась 3 марта 1191 года в Катании. Прижатый к стене, Танкред признался, что отдал приказ не пускать на остров Беренгарию и Алиенору, поверив инсинуациям Филиппа Августа. Он рассказал, что король Франции прислал ему несколько писем, в которых убеждал его, что полагаться на слово Ричарда нельзя. Филипп Август «дружески» предупреждал; что король Англии не собирается соблюдать условий Мессинского договора, заключенного в октябре 1190 года, и планирует завоевать королевство Сицилию – дескать, именно поэтому армия крестоносцев не торопится отбыть в Святую землю. В более спокойной обстановке Танкред почуял бы фальшь. Но он сильно нервничал из-за присутствия крестоносцев и без науськиваний Филиппа Августа. Небольшое французское войско его не пугало, но сильная армия Ричарда внушала ему страх: в памяти Танкреда были свежи воспоминания о молниеносном взятии Мессины. Он знал, что Генрих Штауфен король Германии покинул свою страну и направился во главе армии в сторону Сицилии. И вряд ли можно списать на случайность то, что 20 января 1191 года Генрих встречался в Лоди, недалеко от Милана, с Алиенорой Аквитанской. Что, если король Англии планирует вступить в союз с королем Германии? Эта мысль не давала покоя Танкреду.

Опасения короля Сицилии стали благодатной почвой для семян подозрительности, которые в избытке сеял Филипп Август. Король Франции был великим мастером играть на слабостях других, что блестяще продемонстрировал в свое время, рассорив Генри II с сыновьями. Сейчас намерения Филиппа Августа были весьма прозрачны – он знал, что Беренгария с Алиенорой медленно, но верно приближаются к Сицилии, и хотел спасти честь своей сестры Адели, обрученной с Ричардом двадцать лет назад. По всем признакам жених собирался публично ее отвергнуть, и это стало бы тяжелейшим оскорблением для королевской семьи Франции.

Когда Танкред раскрыл истинную роль Филиппа Августа в произошедшем конфликте, Ричард поначалу отказался поверить в то, что христианский король может вести себя столь нерыцарственно, и в само существование компрометирующих писем: «Все введены в заблуждение действиями недоброжелателей; и я не могу поверить, что он их писал, поскольку он – мой господин, соратник и союзник в этом походе»[177]. Однако готовность Танкреда представить оригиналы писем с личными печатями короля Франции убедили Ричарда.

В свою очередь, Ричарду также удалось рассеять все опасения Танкреда. Короли провели вместе пять дней и обменялись подарками в знак нерушимой дружбы. Ричард подарил Танкреду меч Экскалибур, принадлежавший когда-то легендарному королю Артуру. Дар Танкреда был куда прозаичнее, но гораздо полезнее: помимо шелковых одежд, серебряной и золотой утвари он презентовал Ричарду пятнадцать галер и четыре уисье – больших корабля, специально приспособленных для перевозки коней.

Филипп Август затеял опасную игру, имея большие шансы на выигрыш. Он надеялся на свой опыт интригана. Однако на этот раз он потерпел поражение. Тщетно король Франции заявлял о своей невиновности. Напрасно он утверждал, что все это специально подстроил Ричард, которому нужен был предлог для нарушения брачного обязательства. Филиппу Августу никто не поверил, даже Филипп граф Фландрский встал на сторону короля Англии.

* * *

Неудачная попытка рассорить насмерть королей Англии и Сицилии в результате навредила только самому Филиппу Августу и привела к его изоляции. Ричард моментально воспользовался тем, что противник потерял поддержку среди знати и решил разрубить наконец гордиев узел, который в свое время был старательно затянут у него на шее. Все равно рано или поздно надо было что-то решать с вынужденно данным им обещанием жениться Адели Французской, которая более 25 лет находилась под опекой королей Англии, но так и не вышла замуж.

Ричард отбросил в сторону все увертки и прямо заявил Филиппу Августу, что отказывается брать в жены его сестру, поскольку Адель вступила в незаконную связь с Генри II. Это был тяжелый удар для Филиппа, поскольку обвинение попало в больную точку. Большинство современников, посвященных в перипетии придворной жизни европейских властителей, склонялись к тому, что Старый Король действительно соблазнил девушку. Роджер из Хаудена, не склонный верить досужим сплетням и сопровождавший Ричарда в крестовом походе, не испытывал по этому поводу никаких сомнений.

…Король Англии ответил, что он ни в коем случае не может взять в жены его сестру, потому что его отец король Англии познал ее и она родила от него сына. И в доказательство того он представил много свидетелей, всячески готовых это подтвердить[178].

Гералд Валлийский был также в целом согласен с Роджером из Хаудена. Знаменитый историк не только служил королевским клерком, но с 1184 года исполнял еще и обязанности капеллана Генри II. Он был в достаточной степени осведомлен обо всех интригах в королевском окружении, поэтому писал о них с полным знанием дела, хотя и не торопился с окончательными выводами.

Среди народа шла молва – и, похоже, так оно было в действительности, – что после смерти девицы Розамунды, которую король слишком сильно любил, [одаривая] прелюбодейными любовными ласками, он и эту девицу, дочь своего господина, с надеждой на его верность ему препорученную, очень распутно и очень бесчестно покрыл позором[179].

Той же версии придерживался и хронист цистерцианского аббатства Мо, расположенного в Йоркшире. Похоть – один из смертных грехов, поэтому церковь была крайне осторожна с обвинениями в прелюбодействе, особенно если это касалось венценосных особ. Примечательно, что хроника аббатства в данном случае высказывалась насчет внебрачной связи Генри II совершенно безапелляционно. Единственные разногласия у хронистов вызывал лишь пол ребенка. Но это было вполне объяснимо, поскольку он умер в очень раннем возрасте, возможно, в младенчестве.

Но на следующий день король Ричард, оправдываясь за это перед духовенством и народом, во всеуслышание выдвинул обвинения против покойного отца своего Генри: в то время, как тот держал Адель под своей опекой, она родила от него дочь, к настоящему моменту уже скончавшуюся. Следовательно, он [Ричард. – В.У.] имел право отказаться жениться на ней после отцовской половой связи, ответил он[180].

Версию о прелюбодейной связи Генри II с Аделью Французской поддерживали не только подданные королей Англии. Французы также признавали, что слухи о совращении Адели получили широкое распространение, хотя и отказывались прямо их подтверждать. Монах-бенедиктинец Андрэ де Маршьен пересказал всю коллизию весьма обтекаемо и самые важные детали опустил как недоказанные и недостойные обсуждения.

Причина раздора была очень серьезной, поскольку Ричард король Англии отверг сестру короля Франции, на которой он клятвенно обещал жениться. Но до брака дело не дошло, он женился на дочери короля Наварры. На самом деле Генри Старый Король, который умер на девятом году правления короля Филиппа в замке Шинон и был похоронен в Фонтевро, всегда удерживал при себе вышеупомянутую сестру короля и не отдавал ее своему сыну Ричарду. На эту тему говорится много, но мы сочли недостойным писать пустые и сомнительные слова в правдивой истории[181].

А вот Гийом Бретонец, официальный биограф Филиппа Августа, не стал затушевывать оскорбительные для его повелителя вопросы. Он признал, что Генри II обращался с Аделью неподобающим образом, хотя об их связи тоже говорил лишь как о широко распространенном слухе. Однако же сомнению правдивость всеобщей молвы хронист не подвергал[182].

Упорное стремление Генри II навязать сыну брак, который тому был явно неприятен, могло содержать в своей основе совершенно иррациональные мотивы. Но если рассматривать его как взвешенное и продуманное, тогда объяснение находится лишь одно: король хотел прикрыть свадьбой собственный грех, и по большому счету ему было все равно, кто из сыновей возьмет на себя эту неприглядную роль – Ричард или Жан.

После смерти Генри II брак с сестрой французского короля потерял всякий смысл. Он не приносил никаких выгод Анжуйской империи в ее основополагающем противостоянии с Францией. Напротив, этот союз только еще больше запутывал жизненно важный вопрос о принадлежности Нормандского Вексана.

Став главой Анжуйской империи, Ричард проводил в отношении Франции гораздо более рациональную политику, чем его отец. Поэтому полностью списывать нежелание Ричарда жениться на Адели исключительно на полное отсутствие к ней симпатии и резкое неприятие ее ветреного поведения было бы неправильно. Мотивы, двигавшие повелителем Анжуйской империи, были гораздо сложнее. От политических союзов он ожидал прежде всего упрочения своих позиций и пользы подвластным землям, старался вступать в альянсы, основанные на общих интересах – ну или, по крайней мере, на неантагонистических интересах. Цели же Анжуйской империи и Французского королевства изначально столь сильно противоречили друг другу, что никаким родственным узам сблизить их было не под силу.

Когда ужасная угроза чести сестры встала перед Филиппом Августом в полный рост, он счел за благо отказаться от борьбы за ее брак и не стал инициировать никаких публичных разбирательств с заслушиванием свидетелей. Король Франции предпочел покончить с этим делом без всякого шума и в обмен на 10 тысяч марок освободил Ричарда от данного им когда-то обещания жениться на Адели. Тем самым Филипп Август спас репутацию сестры и ее будущее – четыре года спустя она удачно вышла замуж за Гийома II Тальва графа де Понтьё и родила ему троих детей.

Зная изворотливость своего соперника, Ричард настоял на заключении формального соглашения. Договор между главой Анжуйской империи и королем Франции был подписан 25 марта 1191 года в Мессине. Помимо матримониальных проблем он улаживал и другие острые разногласия между соперничающими державами. Ричард подтверждал права Филиппа Августа на Исудён, Грасе и Овернь, в то время как Филипп Август признал Ричарда властителем Каора и Керси.

Естественно, значительная часть договора была посвящена спорным территориям Жизора и Нормандского Вексана.

Да будет известно всем как ныне, так и в грядущем, что между нами и нашим другом и верным братом Ричардом славным королем Англии установился прочный мир, и он клятвенно подтвердил нам мир на таких условиях.

С добрым сердцем и по доброй воле мы даем вышеупомянутому королю согласие на то, чтобы он с сего момента был свободен в выборе жены, какой ему угодно, несмотря на соглашение, заключенное между нами по поводу нашей сестры Адели, на которой он должен был жениться.

Кроме того, мы оставили ему и его наследникам мужского пола, которые родятся от него и его законной жены и останутся живыми и владетельными сеньорами после смерти короля Англии, Жизор, и Нофль, и Нёшатель, и Нормандский Вексан с прилежащими к ним территориями.

И он согласился, что если он умрет без наследника мужского пола от него и его законной жены, то Жизор, и Нофль, и Нёшатель, и Нормандский Вексан с прилежащими к ним территориями вернутся к нам или к нашим наследникам мужского пола, рожденным от нас и нашей законной жены.

И если случится, что мы умрем без наследника мужского пола от нас и нашей законной жены – без оставшегося после нашей смерти владетельного сеньора, то мы желаем, чтобы эти Жизор, и Нофль, и Нёшатель, и Нормандский Вексан с прилежащими к ним территориями вернулись к владыке Нормандии.

И если у короля Англии будет два наследника мужского пола или более, то он пожелал и согласился, чтобы старший держал непосредственно от нас все, что должен держать от нас по сю сторону Английского моря; другой же будет владеть одной из трех бароний непосредственно от нас, а именно доменом Нормандия, или доменом Анжу и Мэн, или доменом Аквитания и Пуату[183].

Таким образом, камень преткновения в лице Нормандского Вексана вроде был убран, и вопрос о его принадлежности решен окончательно. Дело оставалось за малым – соблюсти все пункты, согласованные высокими договаривающимися сторонами. По крайней мере, от Филиппа Августа сложно было ожидать добровольного и добросовестного исполнения соглашения. Он небезосновательно считал Мессинский договор еще одним унижением, которое ему пришлось вытерпеть от своего вассала. Отказ от защиты прав сестры и уступка стратегически важных земель приводила его в отчаяние. Даже формальное признание Ричардом своей вассальной зависимости в части всех обширных континентальных владений не улучшало его настроения. На деле этот жест мало что означал, поскольку никаких конкретных обязательств по отношению к сюзерену глава Анжуйской империи на себя не принял.

В расстроенных чувствах Филипп Август приказал 30 марта готовиться к отплытию в Святую землю. Дожидаться прибытия Беренгарии и Алиеноры Аквитанской, чтобы усугубить свой позор, он не собирался. «И с тех пор между двумя королями начали возникать раздоры, и ненависть, и вражда»[184], – констатирует Ригор из Сен-Дени. Французский хронист явно покривил душой: разлад между королями произошел задолго до их противостояния на Сицилии. Но теперь крестовый поход Филиппа Августа точно был направлен не только и не столько против Салах ад-Дина, сколько против Ричарда.

* * *

Когда флот Филиппа Августа скрылся за горизонтом, Ричард направился в Реджо, куда из Бриндизи как раз добрались Беренгария с Алиенорой. Дамы взошли на борт королевской галеры, которая доставила их в Мессину. Отдохнув от утомительного путешествия всего три дня, семидесятилетняя Алиенора Аквитанская вверила Беренгарию заботам своей дочери Жанны и немедля отправилась в обратный путь – в Нормандию. Компанию ей составил Уолтер де Кутанс архиепископ Руанский, которого король посылал в Англию с важным поручением.

К большому сожалению Ричарда, свадьбу пришлось временно отложить, так как наступил Великий пост. Но и задерживаться на Сицилии после приезда Беренгарии смысла не имело. Ричард приказал готовить флот к отплытию. На суда грузили коней, провизию, оружие и тяжелые осадные машины. Замок Матегрифон был разобран и в сложенном виде также перенесен на корабли.

Огромный флот, насчитывавший уже более 200 судов, 10 апреля 1191 года покинул Сицилию. В его состав входили транспортные корабли, буссы, дромоны и галеры. Ричард выстроил их следующим образом: впереди шли три дромона, на одном из которых находились Жанна и Беренгария. 13 кораблей образовали вторую линию, 14 – третью, 20 – четвертую, 30 – пятую, 40 – шестую и 60 – седьмую. Последняя линия состояла из галер, на одной из которых находился сам Ричард.

Расстояние между судами выдерживалось с таким расчетом, чтобы с соседнего корабля был отчетливо слышен человеческий голос, а от линии до линии долетал звук трубы. Несколько часов спустя после выхода из порта флот вышел в открытое море. Там галеры, подгоняемые попутным ветром, обошли более медленные суда и заняли место в авангарде. Во главе строя теперь шла королевская галера.

На третий день плавания, в Страстную пятницу, 12 апреля, разразился сильный шторм. Ричард впервые столкнулся с яростной морской стихией, но перенес бурю на удивление легко. Он держался так, как будто стоял обеими ногами на надежной суше – был деятелен, сохранял присутствие духа и спокойствие, подбадривал товарищей собственным примером и вселял в их сердца уверенность в счастливом исходе путешествия. Главной задачей Ричарда было сохранение флота. Согласно его приказу, днем шкиперы визуально ориентировались на флагманский корабль, идущий первым. По ночам король распорядился зажигать на мачте своей галеры огонь, задающий направление движения всем остальным.

Шторм бушевал несколько дней и утих только 17 апреля. Вскоре после этого флот сделал свою первую запланированную остановку на Крите. Там выяснилось, что из-за бури потерялись 25 судов. В их числе оказался бусс, на борту которого находились Беренгария с Жанной. Также там находилась и значительная часть воинской казны, порученная заботам Стивена Торнэмского, служившего казначеем еще у Генри II.

Ричард предположил, что потерявшаяся часть флота просто обогнала его, и приказал плыть дальше со всей возможной скоростью, благо установился свежий попутный ветер. В понедельник 22 апреля 1191 года крестоносцы добрались до Родоса, где им пришлось на некоторое время задержаться, так как их предводитель почувствовал сильное недомогание. Ричард проболел 10 дней, в течение которых его люди пытались что-то разузнать о пропавших кораблях.

Достаточно быстро их местонахождение было обнаружено, о чем незамедлительно доложили Ричарду. Как и предполагал король Англии, оторванные штормом от основного флота корабли, включая бусс Джоанны и Беренгарии, 24 апреля достигли южного побережья Кипра недалеко от города Лемесос, который англичане не замедлили переиначить в Лимасол. Два корабля наскочили на мель, часть их экипажа и воинов утонула. Среди погибших оказался Роджер Мачел, которого все именовали на латинский манер Malus Catulus – вице-канцлер короля и хранитель печати.

Те, кому повезло добраться до суши, были тотчас схвачены по приказу Исаака Комнина, тирана[185] Кипра. Комнин снискал себе недобрую славу далеко за пределами подвластного ему острова за то, что чинил препоны крестоносцам. Вот и сейчас у пленников отобрали оружие, все ценности и бросили в темницу. Груз севших на мель кораблей также был разграблен. Но, по счастью, бусс, на котором путешествовали высокородные дамы и хранилась казна, избежало печальной участи и дрейфовало на некотором отдалении от негостеприимного берега.

Выздоровевший и набравшийся сил Ричард 1 мая оставил Родос и приказал держать курс на Кипр. Переход выдался крайне тяжелым: флоту пришлось бороться со встречным ветром, его чуть не снесло к скалам Анталийского залива на побережье Памфилии. Крушения удалось избежать лишь чудом. Но все трудности были преодолены, корабли в целости приближались к Кипру.

Ричард осознавал неоценимость стратегического значения Кипра в качестве пункта снабжения армий на Святой земле и военного плацдарма для будущих крестовых походов. К тому же он сильно сомневался в законности власти завладевшего островом тирана. Однако никаких агрессивных намерений по отношению к Комнину у него не было до тех пор, пока зарвавшийся правитель не предоставил ему крайне удобный предлог для начала военных действий. Впрочем, «император» Кипра, возможно, и сам не осознавал меру опасности, которую навлекал на себя захватом заложников – он всего лишь мог действовать в обычной своей парадигме вредительства крестоносцам.

* * *

Многие века Кипр являлся частью Византийской империи, пока в 1184 году власть на острове не захватил Исаак Комнин. Его происхождение по отцовской линии было весьма темным, а по материнской восходило к династии византийских императоров Комнинов. К началу Третьего крестового похода Комнины были свергнуты с трона, и в Константинополе правила совсем другая династия – Ангелы. Их попытки вернуть в свою сферу влияния также и Кипр окончились неудачей: изворотливый Исаак сумел заручиться военной помощью нормандского короля Сицилии, не питавшего горячей любви к Византии.

Тиран Кипра, самочинно присвоивший себе титул императора, знал о громадной армии, направлявшейся на восток и пережидавшей зиму на Сицилии. Когда небольшая группа крестоносцев из-за каприза стихий откололась от основных сил и оказалась у берегов острова, тиран понял, что в скором времени стоит ожидать и остальную армаду. Желая подстраховаться, он не нашел ничего лучшего, как отдать приказ схватить заложников и параллельно обратиться за поддержкой к Салах ад-Дину.

Вечером 2 мая Исаак Комнин приехал в Лемесос и узнал весьма неприятные для себя новости. Схваченные его людьми крестоносцы сумели чудом раздобыть кое-какое оружие и с боем вырвались из заточения. При поддержке своевременно высаженного десанта с кораблей, курсировавших недалеко от побережья, им удалось без больших потерь присоединиться к товарищам.

Комнин попал в крайне сложное и уязвимое положение. Он откровенно продемонстрировал свои враждебные намерения, но затем умудрился потерять заложников. Ему не оставалось ничего другого, как за оставшееся недолгое время попытаться отыграть свой просчет. На следующий день, 3 мая, Исаак превратился в саму любезность. Он пообещал возместить крестоносцам весь нанесенный им ущерб и пригласил высокородных дам сойти на берег, где их якобы ожидал торжественный прием. Сам же Комнин втайне начал стягивать к морскому побережью войска.

Попади Беренгария и Жанна в руки тирану, тот получил бы неубиваемые козыри в противостоянии с Ричардом. Но дамы оказались не такими легковерными и не поддались сладким речам тирана, разумно отказавшись от его предложения. Комнин не желал признавать своего поражения и продолжал добиваться своего. На следующее утро он повторил свое приглашение и прислал на корабли щедрое угощение – свежий хлеб, мясо и знаменитое кипрское вино.

Хитрость снова не сработала. Чувствуя, что времени на хитрые комбинации оставалось все меньше, Комнин приказал своим людям вытащить из Лемесоса на побережье все, что можно было двигать, и соорудить у воды импровизированные укрепления. Это давало неплохой шанс отразить крестоносцев во время высадки, поскольку у мирного города не было крепостных стен.

Флот Ричарда подошел к Кипру утром в понедельник 6 мая, где к нему присоединились корабли, курсировавшие у побережья Лемесоса. Короля немедленно ввели в курс дела, и он с недоумением воззрился на кипрский берег, обезображенный баррикадами, наспех сооруженными из дверей, скамеек, сундуков, досок, каменных блоков, остовов старых кораблей и тому подобного хлама.

Прежде чем приступить к вразумлению зарвавшегося наглеца, Ричард сделал своего рода ритуальный жест, послав к Комнину герольда с требованием практически того же, что тиран Кипра сам предлагал всего несколько дней назад, а именно: вернуть захваченное имущество и возместить нанесенный ущерб. Однако, выслушав королевского посланника, тиран Кипра лишь издал неприличный звук, и тому не оставалось ничего другого, как только вернуться к своему господину.

Сознательно пойдя на обострение, Комнин катастрофически просчитался второй раз. Он действительно не мог предположить, что противник осмелится высадиться на берег: за укреплениями, пусть даже возведенными второпях из подручных средств, стояла армия киприотов, которую с моря поддерживало несколько боевых галер.

Каково же было его изумление, когда он увидел, как крестоносцы в полном вооружении перебрались с кораблей на лодчонки, рискуя утонуть. Волны играли утлыми суденышками, как щепками, швыряя их из стороны в сторону. Ричард приказал сначала нейтрализовать угрозу с моря. При поддержке арбалетчиков и лучников его воины быстро захватили неприятельские галеры, которые тут же присоединились к флоту. Затем крестоносцы на тех же лодках устремились к берегу, где их поджидала кипрская армия, состоявшая наполовину из греков, наполовину из армян. Подобравшись к неприятелю на расстояние выстрела, арбалетчики и лучники Ричарда засыпали врагов болтами и стрелами, вынудив немного отступить от берега.

Король первым соскочил на берег и во главе передового отряда стремительным броском добрался до импровизированного заграждения, заботливо сооруженного киприотами. Авангард укрылся за баррикадами с наружной стороны и удерживал врага на расстоянии, отчаянно сопротивляясь попыткам неприятельской кавалерии сбросить смельчаков в море и давая возможность остальной армии высадиться без помех. Затем крестоносцы в пешем строю атаковали врага, и после ожесточенной схватки киприоты отступили.

Вместо того чтобы преследовать врага по неизвестной холмистой местности, Ричард повел армию в покинутый Лемесос. Он приказал тщательно обыскать город и побережье. В Лемесосе были найдены немалые запасы продовольствия, а на берегу – выброшенное морем тело вице-канцлера Роджера Мачела, на поясе которого висел мешочек с королевской печатью.

Комнин отступил недалеко – киприоты разбили лагерь примерно в 8 километрах от города. Тиран объявил своим людям, что им необходимо отдохнуть, поскольку на следующий день он намерен дать крестоносцам решительный бой. Ричард, в отличие от него, этой ночью спать не собирался. Первым делом король приказал выгрузить с судов коней и прогулять их, чтобы животные пришли в себя после долгого и тяжелого морского путешествия. Затем он выслал разведчиков, которые обнаружили местонахождение врага.

Во главе 50 рыцарей Ричард ринулся в атаку на лагерь киприотов, не дожидаясь, пока туда подтянется остальное войско. Численное превосходство врага было столь велико, что клирик Юг де ла Мар не на шутку перепугался за жизнь повелителя.

Осмелюсь, сир, вам дать совет:

Бегите – в том позора нет,

Когда врагов встречаешь тьму.

«Сэр клерк, вернись-ка ты к письму, —

Так отвечал ему король. —

И здесь глаза мне не мозоль.

А верность рыцарским делам

Оставь уж Бога ради нам»[186].

Стремительный удар рыцарей, собранных в единый кулак, застал Комнина врасплох. Это был его третий просчет – он не допускал мысли, что Ричард сможет так быстро подготовить коней к бою. Несмотря на малочисленность нападавших, ряды киприотов дрогнули. Когда же подтянулись остальные отряды крестоносцев, греко-армянская армия ударилась в бегство. Комнин также поддался всеобщей панике и нашел убежище в горах.

Крестоносцам достался совершенно нетронутый лагерь с огромным количеством добычи, включая воинскую казну, домашний скот, коней, оружие и даже штандарт самозваного императора, расшитый золотом. Его Ричард приказал беречь как зеницу ока, поскольку сразу же решил принести в дар знаменитому бенедиктинскому аббатству Бери-Сент-Эдмундс в Англии.

На следующий день, 11 мая 1191 года, в Лемесос на трех галерах прибыла очень странная группа просителей. На берег сошел сам Ги де Лузиньян титулярный король Иерусалима. Он прибыл в сопровождении брата Жоффруа сеньора де Вувана, давнего недруга Ричарда, Боэмунда III Заики князя Антиохии и Левона II правителя Киликийской Армении. От мятежного семейства Лузиньянов глава Анжуйской империи всегда видел только одни проблемы, но на этот раз его представители явились не для того, чтобы затевать ссору. Они искали поддержки Ричарда, поскольку были серьезно озадачены политическими маневрами Филиппа Августа. Не успел король Франции высадиться под Акрой, как сразу занялся любимым делом – начал плести интриги с целью свергнуть Ги де Лузиньяна и возвести на трон Иерусалима своего протеже Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского[187].

Филипп Август искусно играл на недовольстве, которое по всей Святой земле вызывали неудачные действия Ги де Лузиньяна. Это он командовал в 1187 году армией крестоносцев в трагичной для христиан битве при Хаттине, был разбит, попал в плен и пробыл там до июня 1188 года. Салах ад-Дин освободил его с условием не принимать больше участия в боевых действиях. Однако Ги изначально не собирался выполнять условия договора. С большим трудом, но он нашел-таки священника, освободившего его от клятвы. Но главной проблемой для короля Иерусалима стали вовсе не его военные поражения и нарушения данных обетов. Пока он, многими порицаемый, томился в плену, героем христиан стал Коррадо маркиз Монферратский, обосновавшийся в Тире. Маркизу повезло, что Салах ад-Дин решил первый удар обратить против главного города королевства, а не штурмовать прибрежную крепость, укрепления которой были в отличном состоянии. К Тиру султан подошел уже во главе усталых солдат. Перед мусульманской армией маячила неприятная перспектива продолжительной тяжелой осады, и Тир устоял – 1 января 1188 года Салах ад-Дин увел войско из-под его стен.

Коррадо дельи Алерамичи совершенно резонно счел, что его звезда восходит и нужно пользоваться моментом, чтобы обеспечить себе как можно более достойное место в Святой земле. Он отстоял Тир и на этом основании считал более достойным короны Иерусалима себя, а не проигравшего решающую битву Лузиньяна. Были у него и другие причины ставить себя выше соперника. По знатности рода Алерамичи превосходили Лузиньянов: маркизат Монферрато, который Коррадо унаследовал в 1188 году, был одним из великих княжеств королевства Италии. Его мать Юдита доводилась внучкой одному императору Священной Римской империи, сестрой – другому и теткой – третьему, самому Фридриху Барбароссе. В то же время Ги приходился всего-навсего младшим сыном Югу VIII сеньору де Лузиньяну, аквитанскому землевладельцу.

Что касается династических прав на корону Иерусалима, то они были одинаково шаткими у обоих. Ги де Лузиньян считался королем только потому, что ему повезло жениться на Сибилле, наследнице королевства в собственном праве, дочери Амори I и сестре Бодуэна II Прокаженного – двух последних королей Иерусалима. Однако осенью 1190 года Сибилла умерла во время эпидемии. Мог ли Ги де Лузиньян претендовать на корону после смерти супруги? Сам он в этом нисколько не сомневался, однако законы престолонаследования говорили о другом. Корона Иерусалима должна была перейти по наследству Изабелле, младшей сестре Сибиллы. А женат на Изабелле был не кто иной, как Коррадо дельи Алерамичи маркиз Монферрато.

Казалось бы, преимущество однозначно на стороне Коррадо. Но и с его претензиями все было непросто. Вызывала сомнение законность брака – ходили слухи, что одна из двух предыдущих жен маркиза, гречанка, все еще жива. В то же время у Изабеллы не по слухам, а фактически и неоспоримо имелся первый муж – Онфруа IV сеньор де Торон. Брак с ним был аннулирован при весьма сомнительных обстоятельствах, вызывавших большое сомнение в законности самого акта. В процедуре развода участвовали Убальдо Ланфранки архиепископ Пизанский и Филипп де Дрё епископ Бовеский. Поскольку второй прелат был двоюродным братом и ярым сторонником Филиппа Августа, за всей историей с разводом и последующим замужеством Изабеллы явно маячила тень короля Франции.

Ги де Лузиньян прилагал немало усилий к тому, чтобы как-то реабилитироваться в глазах палестинских христиан. Очень многое он поставил на освобождение важного прибрежного города Акры. Лузиньян начал осаду, но сил у него не хватало, и с каждым месяцем положение осаждавших становилось все хуже. Не улучшилась ситуация и с прибытием долгожданных подкреплений – сначала в лагере крестоносцев обосновался Филипп Август, затем к нему присоединился Коррадо, которого француз открыто и во всеуслышание именовал «избранным королем Иерусалима».

Справиться своими силами со столь могущественными оппонентами Ги де Лузиньян не мог и, наступив на горло собственным амбициям, вынужден был искать покровительства у сеньора, которому прежде охотно выказывал неповиновение. Несмотря на сложную историю взаимоотношений с родом Лузиньянов Ричард согласился выступить на стороне просителя. Причина заключалась не только в принципе «враг моего врага – мой друг». Покойная Сибилла приходилась Ричарду двоюродной теткой, а строптивые Лузиньяны как-никак были его вассалами в герцогстве Аквитанском и в качестве таковых имел право на защиту. Нимало не колеблясь, глава Анжуйской империи принял оммаж от Ги де Лузиньяна и его сторонников, тем самым усугубив конфликт с Филиппом Августом.

На следующий день Ричард преподнес королю Франции еще один сюрприз, также весьма неприятный, – 12 мая 1191 года он обвенчался с Беренгарией в часовне Святого Георгия в Лемесосе. Непосредственно вслед за этой церемонией новоиспеченная супруга была коронована Жаном епископом Эврёским. Ричард решил сыграть свадьбу именно здесь, на Кипре, а не под Акрой, куда направлялся, поскольку был не прочь подложить свинью Филиппу Августу, но совершенно не желал своими действиями внести раскол в ряды крестоносцев. А это неминуемо произошло бы, задумай он жениться в Святой земле, на глазах взбешенного до белого каления своего формального союзника.

Отношения Ричарда с Филиппом Августом и так были хуже некуда. Король Франции постоянно втягивал в противостояние со своим вассалом-соперником всех, кого мог, – и Генриха Германского, и Танкреда Сицилийского, и Исаака Кипрского, и вот теперь Коррадо Монферратского. И каждый раз с большей или меньшей степенью достоверности пытался играть роль незаинтересованного арбитра. Впрочем, надо отдать ему должное – на сторону Ричарда он не становился никогда. Но выставлять Филиппа Августа в качестве мести на публичный позор было бы непростительной глупостью.

* * *

Две блестящие победы над армией Комнина, одержанные Ричардом в течение одних суток, лишили местную знать воли к сопротивлению. Начался повальный переход киприотов на сторону крестоносцев. Этому в немалой степени способствовали обещания Ричарда обеспечить личную безопасность и сохранность имущества всем, кто придет к нему с миром. Всего за несколько дней количество хранивших верность «императору» Кипра сократилось столь катастрофически, что тиран вынужден был прислать к королю Англии гонца с просьбой о переговорах.

Среди советников Ричарда нашлось немало таких, кто ратовал за скорейшее урегулирование конфликта с властителем Кипра. Упорнее всех на этом настаивал Гарнье де Наплюз, великий магистр ордена госпитальеров. Ричард не очень-то верил в возможность достичь сколь-нибудь прочных договоренностей с Комнином, однако под давлением своих приближенных согласился начать переговоры. На встречу он явился в великолепных одеждах, ибо доспехи носил только там, где они были уместны – на поле боя. Ричард прекрасно знал, как выгоднее преподнести себя, чтобы добиться максимального эффекта. Этим он отличался от отца, частенько пренебрегавшего внешними атрибутами верховной власти.

Он сел на испанского скакуна (сердце пылает в груди коня[188]). Это был изящный конь горячего нрава, высокий, прядающий ушами, с крутой длинной шеей, широкой грудью, стройными ногами, мощными копытами; все его члены были столь идеально очерчены, что ни один художник, даже усердно трудясь, не смог бы изобразить их с идеальной точностью. Словно готовясь к быстрой скачке, он негодовал на золотую удерживавшую его узду[189] и попеременно взбрыкивал то передними, то задними ногами, так что казалось, будто он мчится вперед. Король вскочил в сверкающее позолоченное седло с красной сияющей вышивкой, в задней части которого была изображена пара золотых рыкающих львов, глядящих друг на друга; каждый протягивал вперед лапу, как бы желая разорвать соперника. На ногах короля красовались золотые шпоры, он был одет в розовую тунику и плащ, украшенный рядами блестящих полумесяцев из чистого серебра и сиявших солнечных дисков, изобильно усеивавших одежды. В таком облачении король ехал, опоясанный верным мечом с золотой рукоятью на шелковой перевязи и в ножнах, искусно отделанных по краям серебром; на голове у него была алая шапка с вышитыми руками опытных мастеров фигурками различных птиц и зверьков. В руке он держал жезл, и все его жесты выдавали превосходного воина, доставляя величайшее удовольствие всем, кто его видел[190].

Переговоры закончились быстро, поскольку Комнин находился не в том положении, чтобы артачиться. Он согласился на все требования, выдвинутые Ричардом, и принес ему оммаж. Взамен он получил назад часть добычи, в том числе три великолепных шатра. Условия договора были крайне жесткими, и весьма сомнительно, чтобы Комнин с самого начала собирался их соблюдать. Так, тиран Кипра обязался выплатить крупную сумму в качестве компенсации за причиненный крестоносцам ущерб, выставить 500 вооруженных всадников и отправиться с ними в Святую землю, передать Ричарду все замки как залог верности и выдать дочь за того, на кого падет выбор короля Англии.

Скорее всего, Исаак надеялся лишь выиграть время и разведать планы противника, поэтому вскоре он тайно бежал на своем быстроногом скакуне по кличке Фовель, снова оставив в руках врага возвращенные ему шатры и снаряжение. Поговаривали, что на такой шаг его подбил Пайен, правитель Хайфы – активный сторонник Коррадо дельи Алерамичи, поддерживавший претензии маркиза Монферратского на трон Иерусалима. Пайен пугал Комнина тем, что Ричард непременно разорвет договор и заточит тирана в темницу. Он убеждал владыку Кипра всеми силами продолжать сопротивление крестоносцам.

Активность правителя Хайфы, несомненно, была инспирирована интересами Коррадо дельи Алерамичи, которому совершенно не улыбалось появление под стенами Акры его противников в компании Ричарда, располагавшего не только сильной армией, но и огромными ресурсами Кипра. В этом с маркизом был вполне солидарен и Филипп Август. Оба питали надежду, что Исаак Комнин сможет продержаться против крестоносцев в кипрских горах достаточно долгое время. Тогда Ричарду, который не мог гоняться за врагом по острову вечно, пришлось бы отплыть в Святую землю несолоно хлебавши. А это нанесло бы серьезный удар не только по его ресурсной базе, но и по репутации успешного полководца.

Бегство тирана ничуть не удивило Ричарда, который был готов к такому развитию событий. Более того, оно было даже ему на руку. Раз Исаак Комнин не считал себя долее связанным узами мирного договора, то и король Англии мог поступать по собственному разумению. Однако, вопреки надеждам врагов, в его планы вовсе не входило бесконечно ловить беглеца по всему острову. Он поставил своей целью полное завоевание Кипра.

Задачу по нейтрализации Комнина Ричард возложил на Ги де Лузиньяна, неплохо ориентировавшегося на Кипре, отдав под его командование часть армии. Остальные войска погрузились на галеры. Половина из них во главе с самим Ричардом двинулась вокруг острова в одном направлении. Кентский аристократ, воин и администратор Роберт Торнэмский, младший брат казначея Стивена, с оставшимися отрядами должен был обогнуть Кипр с другой стороны. Местом встречи Ричард выбрал Аммохостос – рыбацкую деревушку с небольшим портом, которую англичане и французы именовали Фамагустой.

Двигаясь вдоль берега, войска захватывали слабо укрепленные прибрежные города и замки, суда киприотов. Завидя вдалеке галеры крестоносцев, моряки и рыбаки спешно бросали свои посудины на произвол судьбы, жители поселений и крепостиц разбегались по окрестностям. В Аммохостос, также оставленный горожанами, Ричард добрался через три дня. Там его ожидали нежданные и не очень приятные визитеры – посланцы Филиппа Августа.

Прибывшие на Кипр послы Дрё IV де Мелло сеньор де Сен-Бри и Филипп де Дрё епископ Бовеский решили отказаться от какой-либо дипломатии. Они отбросили всяческие недомолвки и прямо озвучили заветные желания противников Ричарда, находившихся в Святой земле. Именем короля Франции эмиссары потребовали от короля Англии немедленно свернуть все свои операции на острове и отправляться к Акре.

Ричард был возмущен не только вызывающим тоном послания, но и выбором послов – Филипп Август будто бы нарочно прислал именно тех, кто в прошлом проявил себя как враг Анжуйской империи. Оскорбление также было нанесено и Ги де Лузиньяну, который вряд ли пришел в восторг, узрев в роли посланника того самого епископа, который принимал деятельное участие в легализации брака Коррадо дельи Алерамичи и Изабеллы Иерусалимской.

Требования Филиппа Августа были не только оскорбительными, но и совершенно неуместными, поскольку королем Франции очевидно руководили не интересы общего дела, а уже нескрываемая антипатия к непокорному и высокомерному вассалу. Поэтому послы, имевшие строгие инструкции от своего повелителя, остались глухи ко всем аргументам предводителей крестоносцев, пытавшихся доказать им необходимость захвата Кипра. Их упрямство вывело Ричарда из себя, и он дал гневную отповедь французским эмиссарам:

Богатств Руси[191] не хватит для того,

Спровадить чтобы в Сирию его,

Покуда Кипра он не покорит,

И войско провиантом не снабдит[192].

Посланникам короля Франции пришлось убраться восвояси, ничего не добившись. Армия крестоносцев задержалась в Аммохостосе еще на три дня, а затем в боевом порядке двинулась во внутренние области острова по направлению к его столице Лефкосии – Белом городе, также переиначенном западными затейниками на свой лад и превратившемся в Никосию. Презиравший опасности и постоянно искавший повод для геройских поступков, Ричард принял командование арьергардом, поскольку у него были серьезные опасения, что Комнин постарается устроить засаду и застать крестоносцев врасплох.

Предчувствия не обманули короля: тиран во главе 700 воинов атаковал крестоносцев с тыла, надеясь на эффект неожиданности. Он лично пустил в Ричарда две отравленные стрелы, но оба раза промахнулся. Нападение было легко отбито, Ричард бросился в погоню за Комнином, однако догнать его не смог, поскольку тот с перепугу дал шпоры Фовелю и умчался быстрее ветра. Тиран укрылся в неприступном замке Кантара в Киренейских горах, с высоты 630 метров контролировавшем дорогу, ведущую по долине Месаория на полуостров Карпас.

Жители Лефкосии и не подумали оказывать сопротивление крестоносцам. Они с готовностью изъявили свою покорность Ричарду, поскольку в большинстве своем ненавидели и боялись Комнина, который жестоко пытал тех, кто признал власть Ричарда, а затем попал ему в руки, – приказывал отрубать конечности, отрезать носы, выкалывать глаза. Тем не менее часть гарнизонов сохранила верность тирану – помимо Кантары это были портовая крепость Киринии, замок Буффавенто, а также замок Святого Иллариона, который французы называли Dieu d’Amour – Бог любви. Согласно распространенной легенде, его построила богиня любви и красоты Венера для своего сына Купидона.

Сидя в своем укрытии, Комнин надеялся протянуть время до того момента, когда Ричарду придется покинуть остров, не доведя его завоевание до логического конца. В противоположность чаяниям своего противника, король Англии собирался, напротив, ускорить захват Кипра. Реализации его планов не смогло помешать даже обострение болезни, которую он, видимо, не долечил месяц назад на Родосе. Король слег в постель и оставался в Лефкосии, а командование войсками поручил Ги де Лузиньяну. Крестоносцы предприняли штурм порта и крепости Кирении с суши и с моря, быстро увенчавшийся успехом. К ним в руки попала казна Комнина и его дочь – Дева Кипра. Затем Ги де Лузиньян осадил замок Святого Иллариона, а Ричард, оправившийся к тому времени от недуга, – замок Буффавенто.

Когда Комнин узнал о том, что его дочь в руках противника, он полностью потерял волю к сопротивлению – жестокий тиран искренне ее любил. 1 июня 1191 года Исаак Комнин сдался, поставив всего одно условие – не заковывать его в железа. Ричард согласился, но приказал надеть на него серебряные цепи.

Получив полную власть над Кипром, Ричард обложил каждого жителя 50-процентным налогом на капитал. Он также потребовал, чтобы все греки сбрили бороды, приняв привычный ему облик людей Запада. Крестоносцам достались богатые военные трофеи, они также конфисковали имущество тех, кто сражался против них. Однако на этом репрессии закончились. Ричард не стал вмешиваться в повседневную жизнь киприотов. Напротив, он поклялся, что будет чтить законы и традиции острова. Управлять Кипром король поставил своих верных слуг Роберта Торнэмского и Ричарда де Канвилла.

* * *

Больше Ричарда ничего на острове не удерживало. Отдав приказ флоту готовиться к отплытию, он взошел на вершину скалистого холма Ставровуни, что означает по-гречески «Крестовая гора». Там, на высоте 740 метров, стоял монастырь, основанный, по преданию, в 327 году императрицей Еленой Равноапостольной, матерью римского императора Константина I. Главной святыней монастыря была частица Животворящего Креста. Поклонившись реликвии, Ричард обратил свой взор на восток. В ясную погоду с вершины Ставровуни можно было разглядеть на горизонте поросшие кедрами горы Триполийского графства. Чуть южнее простирались земли Иерусалимского королевства, куда и лежал путь крестоносцев.

Ричард отплыл из Аммохостоса 5 июня 1191 года. Его флот держал курс строго на восток, к мощному замку Маргат, принадлежавшему рыцарям-госпитальерам. Тащить с собой непредсказуемого Комнина в военный лагерь под Акрой, где его наверняка использовали бы в своих интригах Филипп Август и Коррадо, было не самой лучшей идеей. Поэтому Ричард решил оставить пленника под охраной госпитальеров в Маргате, который являлся не только неприступной крепостью, но и надежной темницей.

Оттуда Ричард 6 июня отплыл на юг, направляясь к Тиру. Он покинул флагманский корабль и взял на себя командование тыловым охранением, состоявшим из 24 галер, и сделал это очень вовремя. Вскоре дозорный увидел трехмачтовый бусс, как будто появившийся из старинных легенд. С одного борта он был зеленым, с другого – желтым, и столь громадным, что пораженные крестоносцы невольно сравнили его с Ноевым ковчегом. На вопрос, чей это корабль и куда он направляется, с борта бусса ответили по-французски, что судно генуэзское и следует в Тир. Но опытные рулевые на галерах усомнились в правдивости этого ответа и заподозрили, что корабль – турецкий. Их сомнения передались Ричарду, который приказал атаковать подозрительный бусс.

Это действительно оказался вражеский корабль, который шел прямиком из Бейрута, три года назад отвоеванного Салах ад-Дином у христиан. Построен он был по специальному распоряжению брата султана – одаренного полководца и умелого администратора Малика аль-Адиля Саиф ад-Дина Абу Бакра Мухаммада бин Аби аль-Шукра Айюба бин Шади бин Якуба бин Марвана аль-Дувайни аль-Тикрити, которого обычно именовали Саиф ад-Дином или Аль-Адилем. Бусс вез припасы и подкрепление для гарнизона Акры. По свидетельствам хронистов, на его борту находились большие запасы провианта, бутыли с «греческим огнем», оружие и метательные машины, а также не менее 650 отборных воинов, хотя их количество было явно преувеличено.

Предпринятая Ричардом атака была маневром крайне опасным. Большие парусные корабли, чьи борта поднимались высоко над водой, во много раз превосходили по тоннажу легкие галеры. Их не так просто было остановить, когда они шли на всех парусах при попутном ветре. Однако этому буссу не повезло – ветер неожиданно стих, что позволило галерам Ричарда приблизиться к нему и после ожесточенной схватки потопить корабль. Победа была одержана благодаря решимости и железной воле короля. После первых метких выстрелов турок, нанесших значительный урон экипажам галер, шкиперов охватила нерешительность. Но Ричард пригрозил, что повесит каждого, чья трусость поможет врагу скрыться. Именно после этого боя хронист Амбруаз впервые назвал своего повелителя «отважным королем Львиное Сердце».

Первая же встреча с Ричардом обернулась для тюрков тяжелым поражением. Они предпочли поверить, что командир корабля ввиду неизбежного поражения приказал затопить свое судно, чтобы ценный груз не попал в руки врагов. Но эта потеря для Салах ад-Дина была критичной, он даже не пытался скрыть досаду перед своим окружением. Крестоносцы, хотя и не смогли заполучить богатый арсенал, взяли в плен 35 знатных воинов и обученную прислугу осадных орудий. Остальные моряки и солдаты погибли во время сражения или утонули.

Воодушевленный удачно проведенным боем, Ричард в тот же день добрался до Тира. Однако христианский гарнизон города, действуя в строгом согласии с указаниями маркиза Монферратского и короля Франции, отказался открыть перед ним ворота. Ричард не захотел силой прорываться в союзный город и предпочел провести ночь в лагере, наскоро разбитом у стен Тира. Утром 7 июня Ричард Львиное Сердце продолжил свой путь к Акре.

Глава вторая

Осада Акры, или Жестокость победителя

Акра – или Сен-Жан-д’Акр, как ее называли крестоносцы – была важнейшим городом на побережье Палестины. Арабский путешественник и поэт Абу аль-Хасан Мухаммад ибн Ахмад ибн Джубайр аль-Кинани, более известный как Ибн Джубайр аль-Андалуси, посетил ее в те времена, когда она еще находилась под властью христиан, и не мог скрыть своего восхищения.

Это – колонна в основании франкских городов в Сирии; это гавань, куда плывут «по морю с поднятыми парусами корабли, подобные горам» [Коран 55:24. – В.У.]; именно там все суда бросают якорь. Своими размерами она напоминает Константинополь; именно там – место сосредоточения кораблей и караванов, место встречи, куда со всех сторон света стекаются мусульманские и христианские купцы[193].

Помимо достоинств, связанных с географическим положением, Акра при крестоносцах обрела немаловажное военное значение. В городе, частично располагавшемся на выдававшемся в море мысу, а частично на материковой части, были возведены мощные укрепления. С севера и востока он был защищен крепкими стенами и башнями, широкими и глубокими рвами. На конце мыса также возвышалась башня, охранявшая порт. Вход в гавань дополнительно был перекрыт крепкой цепью. Однако все эти фортификационные сооружения не помогли городу устоять в 1187 году перед войсками Салах ад-Дина.

К тому моменту, когда флот Ричарда подошел к Акре, крестоносцы безуспешно осаждали ее уже два года. Начало осаде было положено в августе 1189 года, когда под городские стены привел свои отряды Ги де Лузиньян, надеявшийся быстрой победой над затворившимися там мусульманами укрепить свой пошатнувшийся авторитет. С самого начала его действия выглядели откровенной авантюрой: было ясно, что небольшая армия, которую он сумел набрать, не имеет никаких шансов на покорение богатого и хорошо укрепленного города, второго по размерам после Иерусалима.

Акру защищали известные эмиры, отважные поборники ислама Саиф аль-Дин Али аль-Маштуб и Баха ад-Дин Каракуш, которые легко отбили первые попытки приступов. Вскоре на помощь осажденным явился сам Салах ад-Дин, поскольку падение Акры нанесло бы серьезный ущерб его славе победителя при Хаттине и освободителя Иерусалима. Он разбил лагерь на холмах Шафар’Ама, примерно в 10 километрах от христиан, тем самым окружив самих осаждающих.

Ги де Лузиньян оказался запертым между гарнизоном Акры и сильной мусульманской армией. Он укрепился в лагере на холме Торон, в километре к востоку от города, который никак не мог взять. От обоих мусульманских контингентов крестоносцы отгородились двойной линией траншей. Салах ад-Дин упустил момент, когда можно было бы попытаться смять сравнительно малочисленную вражескую армию, а по мере прибытия подкреплений с Запада ситуация все больше становилась патовой – ни у одной из сторон уже не было решающего перевеса.

Акру со стороны суши обложили отряды французов, датчан, фризов, итальянцев и германцев. Пизанский флот заблокировал город с моря, но он не мог полностью пресечь частые прорывы тюркских судов, снабжавших Акру продовольствием, оружием и солдатами. Метательные орудия крестоносцев обрушивали град камней на городские укрепления, гарнизон отвечал тем же. Время от времени осаждающие предпринимали попытку штурма и подтягивали к стенам осадные башни и тараны, которые тут же становились легкой мишенью для греческого огня осажденных. Велась упорная борьба на истощение, осада Акры стала главным военным конфликтом в Святой земле, не позволявшим Салах ад-Дину отвлечься на другие проблемы его обширного султаната.

Филипп Август прибыл под Акру 20 апреля 1191 года. Его тут ждали с нетерпением. Христианским воинам, окруженным мусульманами, приходилось не только отражать постоянные атаки врага, но и бороться с болезнями, вызванными хроническим недоеданием. Да, армия голодала. Вокруг убитой лошади сразу же собиралась толпа солдат, дравшихся друг с другом за кусок мяса. Не пропадало ничего – съедали голову, требуху и даже кишки. Те, кому не удавалось отбить для себя конины, ели даже траву.

Но появление в лагере короля Франции крестоносцев разочаровало, а мусульман порадовало. Он привел с собой всего шесть судов, груженных провизией, да и войска у него было не так много. Единственно, чем он реально помог осаде, так это осадными машинами, регулярно наносившими серьезный ущерб городским стенам и рвам.

Если военной силой Филипп Август крестоносцев не впечатлил, то поводов для внутренних раздоров добавил. Одним из первых его шагов в Палестине стало официальное признание Коррадо маркиза Монферратского королем Иерусалима. Как бы ни оценивалось это действие обитателями лагеря, невозможно спорить с тем, что оно создало предпосылки для дальнейшего углубления конфронтации между королями Англии и Франции.

* * *

Огромный флот Ричарда Львиное Сердце вошел в гавань Акры 8 июня 1191 года. Короля Англии, в отличие от Филиппа Августа, ждал восторженный прием. Во-первых, он был покорителем Кипра, с которого крестоносцы надеялись на регулярной основе получать продовольствие. Во-вторых, он потопил огромный корабль, который вез подкрепление и военные машины для осажденных. В-третьих, он привел с собой сильную армию.

И в-четвертых, своим богатством он затмевал всех в Святой земле. Среди ценностей, которыми восхищался рыцарский мир, не последнее место занимала щедрость. Многие укоряли Ричарда за любовь к золоту, но никто не мог обвинить его в жадности и скопидомстве. Львиное Сердце щедро делился содержимым своей казны с соратниками. Недаром о нем говорили, что за один месяц он раздает столько, сколько другие – за год.

Празднование в честь прибытия короля Англии длилось в лагере крестоносцев до поздней ночи: все продолжали танцевать и петь даже при свете факелов и костров. Однако пир закончился, и продолжились суровые военные будни. Практически сразу между сторонниками английской и французской партий в лагере крестоносцев возникла непримиримая вражда, чему в немалой степени способствовали и сами предводители.

Когда пизанцы и генуэзцы предложили свои услуги Ричарду Львиное Сердце, он с ходу отказал последним на том основании, что они успели пообещать помощь королю Франции и маркизу Монферратскому. С пизанцами же, сохранявшими до того момента нейтралитет, договор был заключен незамедлительно. Жоффруа де Лузиньян сеньор де Вуван, чувствуя за собой поддержку Ричарда, обвинил Коррадо от имени своего брата Ги в измене. Обвинение так и повисло в воздухе, поскольку никто не осмеливался предпринять решительные действия ни в отношении обвинителя, ни в отношении обвиняемого – слишком мощные покровители стояли за каждым из них. В конце концов у маркиза Монферратского не выдержали нервы, и он бежал к себе в Тир. Коррадо опасался не столько покушения на свою жизнь, сколько возможной конфискации Тира и передачи его во владение Ги де Лузиньяну.

Короли соперничали друг с другом во всем. Стоило Филиппу Августу предложить плату в размере трех золотых безантов[194] любому рыцарю, который поступит к нему на службу, как Ричард тут же приказал объявить, что заплатит четыре безанта. Приближенные обоих монархов изо всех сил старались превознести деяния своего господина и принизить заслуги противника.

Хотя слуги Филиппа Августа изображали Ричарда упрямым, ненадежным, лживым человеком, не совершившим ничего достойного, они не помешали королю Англии привлечь на свою сторону множество славных воинов. Среди них оказался даже Анри II граф де Шампань, который приходился племянником обоим королям. Когда у Анри истощились все припасы и деньги, он пошел к своему сюзерену королю Франции в надежде получить от него помощь. Филипп Август немедленно предложил ссудить ему 100 тысяч парижских ливров под залог его графства. Анри отказался от столь «щедрого» дара и обратился со своей проблемой к Ричарду, который тут же приказал выдать графу де Шампань 4 тысячи фунтов стерлингов и провиант для людей и коней. Щедрость Ричарда сделала Анри его сподвижником, а доблесть короля Англии побудила хранить верность сделанному однажды выбору до конца.

Обустраиваясь в лагере крестоносцев под Акрой, Ричард приказал собрать на новом месте деревянный замок Матегрифон и поставить свои осадные машины рядом с орудиями Филиппа Августа, Юга III герцога Бургундского, тамплиеров и госпитальеров. Король Франции очень гордился своим мощным мангонелем, который он весьма претенциозно назвал Malvoisin – «Злым соседом». Желая превзойти своего соперника, Ричард приказал соорудить передвижную осадную башню с площадками для арбалетчиков и лучников. Ее верхний ярус был выше городских стен, с него опускался перекидной мост, по которому штурмовой отряд мог атаковать защитников города.

Совместными усилиями крестоносцы медленно, но верно рушили стены Акры. Они обрушивали на них град камней, подводили мины. Боевой дух гарнизона падал, защитники были истощены и морально, и физически. Их ряды таяли, оставшимся в живых приходилось нести караул без отдыха и без смены, не расставаясь с оружием, – с момента прибытия под Акру Ричарда Львиное Сердце атаки на Акру не прекращались.

Время от времени, когда короли считали, что осадные орудия и землекопы достаточно потрудились, они отдавали приказ штурмовать город там, где укреплениям был нанесен максимальный ущерб. Тогда осажденные били в барабаны, посылая Салах ад-Дину весть о начале штурма. Султан немедленно начинал атаку на лагерь крестоносцев, вынуждая их сражаться на два фронта и не давая сконцентрировать все силы на городе.

* * *

Несмотря на свою любовь к рыцарским подвигам, Ричард отнюдь не был недалеким воякой, полагавшим весь смысл войны в молодецкой рукопашной схватке. Сразу по прибытии под Акру он озаботился созданием обширной шпионской сети, для которой активно вербовал бедуинов, живущих равно отстраненно как от христиан, так и от мусульман. Ричард изучал своего врага, его сильные и слабые стороны. Он никогда не отказывал достойному противнику ни в полководческих талантах, ни в высоких человеческих качествах. При этом Ричард нисколько не обольщался иллюзиями того, что личная приязнь и переговорный процесс могут во время военной кампании заменить вооруженную силу.

Король Англии быстро взял на вооружение восточную хитрость, скрывающую истинные намерения под личиной показного или даже совершенно искреннего расположения к собеседнику. Вершиной симбиоза политической необходимости, военной хитрости и дружеской симпатии стали его контакты с султаном Салах ад-Дином и переговоры с братом султана Сайф ад-Дином. Впервые Ричард отправил посланника к мусульманскому владыке 18 июня 1191 года и предложил личную встречу. Салах ад-Дин ответил, что готов на это пойти, но только если предварительно будут определены темы, подлежащие обсуждению. Тогда Ричард послал еще одного гонца с повторным предложением встретиться хотя бы для того, чтобы очертить круг вопросов, которые стоит поднимать на переговорах. Сам Салах ад-Дин выразил сомнение в целесообразности подобного мероприятия, но согласился прислать вместо себя Сайф ад-Дина.

На этом, однако, контакты христианского и мусульманского вождей прервались. Ричард Львиное Сердце тяжело заболел, а спустя несколько дней слег в постель также и Филипп Август. Хронисты называли недуг, сразивший королей, «арнальдия» или «леонарди». По всей вероятности, это была какая-то очень тяжелая разновидность цинги или лихорадки. Она вызывала покраснение и шелушение кожи, выпадение волос и слезание ногтей. Не исключено, что странные и непонятные нам медицинские термины не существовали тогда, в Средние века, а появились случайно в результате неправильной интерпретации слов переписчиком хроники.

В какой-то момент жизнь Ричарда была в серьезной опасности, но постепенно его состояние начало улучшаться. Как только король Англии смог приподниматься на постели, он потребовал, чтобы его отнесли к границе лагеря. Со своего ложа Ричард руководил осадными операциями и мастерски стрелял из арбалета в защитников стен, которым его временное отсутствие дало возможность немного передохнуть и подремонтировать стены.

Тем временем Салах ад-Дин со своими советниками пребывал в замешательстве из-за того, как внезапно прервались переговоры. Несмотря на демонстративное пренебрежение возможными контактами с врагом, султан был заинтересован в дальнейшем общении с одним из предводителей крестоносцев по тем же причинам, что и его противник. Не получая в течение долгого времени никаких известий от Ричарда Львиное Сердце, он совсем было уверился в мысли, что того вынудили прервать всякого рода сношения с мусульманами другие лидеры христиан.

Но тут в его лагерь вновь прибыл посланник короля Англии. Приближенный султана Баха ад-Дин бин Шаддад очень подробно описал эту встречу, полную цветистой восточной лести, намеков и недомолвок.

Очень скоро после этого тот же посол снова явился со следующим посланием: «Не верьте слухам, которые распространяют о причинах вынужденной медлительности с моей стороны: я отвечаю за свои действия только перед самим собой; я – хозяин своим поступкам, и никто не имеет надо мной власти. Но в течение последних нескольких дней болезнь мешает мне заниматься делами, и только это одно является причиной задержки. Есть у королей такой обычай – когда им случается оказаться неподалеку, они посылают друг другу дары и подарки. Ныне у меня есть дар, достойный султана, и я прошу позволения прислать его». Аль-Малик аль-Адиль[195] ответствовал: «Он может прислать этот дар, если сам примет от нас дар равной ценности». Посол согласился с этим условием и добавил: «Нашим даром могли бы стать заморские соколы, но сейчас они слабы, и было бы хорошо, если бы вы прислали нам некоторое количество диких и домашних птиц; мы отдали бы их нашим соколам, и они ожили бы, и мы прислали бы их вам». Аль-Малик аль-Адиль, который прекрасно знал, в каком тоне с ними нужно вести беседу, ответствовал шутливо: «Я полагаю, что королю нужны дичь и цыплята для собственного стола, и таким способом он желает заполучить их». Разговор продолжался еще некоторое время, и посол, наконец, спросил: «Что бы вы хотели получить из наших рук? Есть ли у вас что сказать? Поведайте нам, чтобы мы знали». Аль-Малик ответствовал: «Не мы сделали первый шаг к вам: вы пришли к нам; если у вас есть что сказать, то говорите и поведайте нам ваше мнение; мы готовы его выслушать». На этом беседа завершилась, и мы не получали больше никаких известий до 6 дня месяца джумада ас-сани [1 июля 1191 года. – В.У.], когда к султану прибыл посол короля Англии, приведя с собой мусульманина из Магриба, который долгое время пробыл у них в плену. Султан, которому этот человек прислан в дар, принял посла с величайшей любезностью и осыпал его знаками своего расположения. Посол получил почетные одежды с его плеча и возвратился к своему господину. Цель этих частых визитов заключалась в том, чтобы выяснить состояние нашего духа и узнать, намерены ли мы сопротивляться или уступить. Мы, со своей стороны, были склонны принимать послания от врага по тем же самым мотивам, которыми руководствовались они[196].

Обе стороны активно использовали переговоры прежде всего в целях шпионажа и дезинформации противника. Чтобы продемонстрировать крестоносцам высокий моральный дух тюркского войска, 4 июля трем посланникам Ричарда было дано разрешение посетить рынок, поражавший воображение своими размерами и богатством товаров. Кроме того, послов провели по огромному лагерю, где они увидели 7 тысяч харчевен и тысячу бань, обслуживавших мусульманскую армию.

Боевой дух войска Салах ад-Дина в июле – начале августа действительно находился на весьма высоком уровне. Чего нельзя было сказать про моральное состояние защитников Акры, отрезанных от основных сил лагерем крестоносцев и с огромным трудом сдерживавших постоянные штурмы.

Мастерам Филиппа Августа удалось разрушить часть стены рядом с Проклятой башней – ключевым узлом обороны города. Король Франции приказал начать решительный штурм. 3 июля его французы перебрались через засыпанные щебнем рвы и попытались прорваться в город. Для отпора врагу гарнизон собрал последние силы, и атака была отбита. Нападавшие понесли тяжелый урон, среди погибших в бою оказался Альберик Клеман – первый в истории человек, носивший звание маршала Франции.

На следующий день один из командиров гарнизона Акры прославленный эмир Саиф аль-Дин Али ибн Ахмад аль-Хаккяри по прозвищу аль-Маштуб явился под флагом перемирия в лагерь крестоносцев. Поскольку Ричард Львиное Сердце все еще страдал от болезни, эмира отвели к шатру Филиппа Августа.

Он [аль-Маштуб. – В.У.] обратился к нему со следующими словами: «Мы брали у вас города, но даже когда мы одерживали победу штурмом, то давали обычно отсрочку побежденным, и мы позволяли им уйти туда, где они желали найти убежище, обращаясь с ними благожелательно. Мы тоже сдадим вам город, если вы дадите нам отсрочку». На это король отвечал: «Те, кого вы захватывали, были нашими слугами и рабами, подобно тому, как и вы являетесь нашими рабами. Как следует поступать, буду решать я». Нам сообщили, что после этого аль-Маштуб надменным тоном произнес пространную речь, в которой, помимо прочего, заявил: «Мы скорее убьем себя, чем сдадим город, и ни один из наших не умрет прежде, чем падет пятьдесят ваших лучших воинов». Затем он удалился и вернулся в город, принеся эти новости[197].

Как Ричард не ставил Филиппа Августа в известность о своих контактах с султаном, так и король Франции не счел нужным пригласить короля Англии или его советников присоединиться к переговорам. При этом он дал свой высокомерный ответ от лица всех предводителей христианской армии. Филипп Август жаждал поставить на место своего вассала, ненависть к которому терзала его чем дальше, тем больше. А Ричард Львиное Сердце со своей стороны не слишком пекся о том, чтобы не давать своему сюзерену поводов для злобы и ревности.

Вот и сейчас король Англии, не дожидаясь результата переговоров, приказал начать штурм города. Он не ставил своей целью достижение каких-то военных целей, но тоже хотел лишь уязвить Филиппа Августа, в очередной раз подчеркнув свою независимость и самостоятельность.

Той же ночью несколько эмиров, крайне напуганных надменной речью короля Франции и последовавшей за нею атакой отрядов Ричарда, решились бежать из Акры. Среди них были такие влиятельные особы, как Ибн аль-Джавали, Изз ад-Дин Арсел и Сонкор аль-Вашаки. Они сели в небольшую лодку, проскользнули мимо стороживших гавань кораблей крестоносцев и благополучно причалили в расположении армии Салах ад-Дина. Их бегство вызвало смятение в рядах защитников Акры, а рассказ о тяготах, выпавших на долю осажденных, поверг султана в уныние.

Стараясь облегчить судьбу тех, кто находился в городе, Салах ад-Дин предпринял 4 и 5 июля несколько атак на лагерь крестоносцев – как днем, так и ночью. Но они не увенчались успехом. В ответ землекопы Ричарда подожгли подпорки в вырытом ими подкопе, и ночью большой кусок городской стены с грохотом обрушился. Объединенные силы двух королей предприняли 6 июля еще один безуспешный штурм. Ричард предложил сначала два, затем три, потом четыре безанта каждому, кто сможет принести ему камень из основания шатающейся башни. Но защитники Акры отбивались из последних сил.

На следующий день крестоносцы снова несли потери, пытаясь прорваться в город у Проклятой башни, но гарнизон держался. Такая отвага мусульман вызывала восхищение даже в лагере их врагов. Наконец, 7 июля эмиры Акры послали Салах ад-Дину письмо, в котором говорилось, что они готовы сражаться насмерть, но только если их усилия будут поддержаны остальной армией. Понимая тяжелейшее положение своих соплеменников, султан предложил вернуть христианам Святой Крест и обменять пленных по принципу один на одного. Однако крестоносцев такие условия не устроили – они потребовали освобождения всех пленников и возврата отвоеванных у них земель.

Одиннадцатого июля отряды окончательно выздоровевшего Ричарда при поддержке флота пизанцев снова пошли на штурм. Рвы были полузасыпаны, а брешь в стене столь велика, что заделать ее или возвести новые укрепления позади нее представлялось невозможным. Победа крестоносцев была так близка, что гарнизон решил сдаться.

Условия капитуляции были согласованы 12 июля, но только между крестоносцами и защитниками Акры – Салах ад-Дин в их обсуждении участия не принимал. Город был сдан со всем, что в нем находилось: продовольственными складами, метательными орудиями и кораблями. Захват египетского галерного флота, запертого во время осады в гавани, был не менее важен, чем взятие города. Отныне Салах ад-Дин лишался всякой возможности бросить вызов господству христиан в Средиземном море, которое все больше и больше становилось «итальянским озером».

Воинам гарнизона, их женам и детям сохранялась жизнь в обмен на выкуп в размере 200 тысяч динаров, возврат Святого Креста, освобождение 1500 христианских безымянных пленников, а также одной или двух сотен персон, особо перечисленных поименно. Вдобавок Коррадо маркиз Монферратский должен был получить свою комиссию за посредничество в размере 10 тысяч динаров, хотя никаких сведений о его истинных заслугах на этом поприще до нас не дошло. Вполне вероятно, что таким образом Филипп Август, испытывавший дефицит финансов, постарался за чужой счет вознаградить своего сторонника.

Когда Салах ад-Дин узнал об условиях капитуляции, он пришел в ужас. Но протестовать или оспаривать договор было слишком поздно – штандарты крестоносцев развевались над городом. Акра пала.

* * *

После того как войска крестоносцев вступили в город, произошел примечательный инцидент, сыгравший впоследствии огромную роль в судьбах Европы. Началось все весьма прозаически. Герцог Австрийский Леопольд V Добродетельный из дома Бабенбергов выдвинул свои вполне обоснованные претензии на долю в триумфе и в добыче. Он прибыл под Акру весной 1191 года – раньше, чем оба короля. Ему пришлось поневоле стать вождем всего германо-австрийского контингента, поскольку Фридрих Барбаросса так и не добрался до Святой земли. Император скончался в пути, и лишь ничтожные остатки его армии добрались до цели. Еще два предводителя немецких крестоносцев – ландграф Тюрингский Людвиг III Благочестивый из дома Людовингов и герцог Швабский Фридрих VI Штауфен – также один за другим покинули сей бренный мир в октябре 1190 года и январе 1191 года.

Своих войск у Леопольда было мало, в средствах он также был ограничен, поэтому никаких весомых козырей в споре с королями Англии и Франции у него не было. Герцог Австрийский не сумел стать третьей силой, когда крестоносцы раскололись на два враждующих лагеря. Тем не менее он был высокородным владетельным сеньором, возглавлявшим отдельный контингент и приложившим немало сил для взятия города.

Не сомневаясь в своих заслугах, Леопольд гордо вошел в Акру, выбрал себе подходящее здание для резиденции и водрузил на ней личный штандарт. Он даже и подумать не мог, что тем самым навлекает на себя страшное унижение.

Король Ричард, который всегда подозрительно относился к доблести германцев, приказал сбросить на землю штандарт Леопольда герцога Австрийского, установленный на вершине башни[198].

Французы, ревностно следившие за всеми действиями Ричарда Львиное Сердце, не преминули добавить кое-какие уточняющие подробности: «Сломал его и бросил в глубокую сточную яму, демонстрируя неуважение к герцогу и навлекая на него позор»[199]. Ричард потребовал также, чтобы Леопольд оставил и выбранную им резиденцию. Герцог Австрийский не мог противиться силе короля Англии. Он подавил свой гнев, удалился в шатер за пределами городских стен и при первой же возможности отплыл домой, забрав с собой германский и итальянский контингенты.

На самом деле поступок Ричарда был не просто бесцеремонной выходкой. Если бы короли Франции и Англии позволили штандарту герцога Австрийского развеваться над Акрой рядом с их знаменами, то они фактически признали бы тем самым, что он имеет законное право на получение часть добычи. И Ричард, и Филипп Август в принципе могли бы допустить к разделу трофеев третьего, однако только лишь в качестве одолжения, а не как равного партнера. Поэтому оба были крайне недовольны претензиями Леопольда. Но действовали они сообразно своим характерам: Ричард – в открытую, в Филипп Август – из тени. Акру и все в ней захваченное, включая пленных, 13 июля короли Франции и Англии разделили между собой согласно договору, заключенному ими еще перед началом крестового похода.

А буквально полторы недели спустя, 22 июля, объявил о намерении покинуть Святую землю и Филипп Август. Он никогда не стремился стяжать славу в борьбе за Гроб Господень и крестоносцем стал исключительно под давлением обстоятельств. Король Франции страдал от бесцельной, с его точки зрения, траты времени вдалеке от своих владений, походная жизнь ему не нравилась, к тому же болезнь до конца так и не отступила. У него были и другие веские причины не затягивать отъезд. 1 июня 1991 года под Акрой умер Филипп I Эльзасский граф Фландрский, де Вермандуа и Валуа, от которого осталось богатейшее наследство – графство Артуа. Оно было приданым его племянницы Изабеллы де Эно, первой жены Филиппа Августа. Безусловному переходу графства во владение французского короля мешало то, что она получала все права на Артуа только после смерти графа Фландрского. Однако Изабелла сама скончалась раньше дяди, и решить этот запутанный вопрос могло только личное присутствие короля Франции. Естественно, что Филиппа Августа гораздо сильнее тянуло разобраться с богатым спорным владением, чем прозябать на краю земли, да к тому же в компании богатого и могущественного вассала, который очевидно превосходил его в воинской доблести. Филипп Август никак не мог смириться с тем, что его самым бесцеремонным образом отодвинули в тень.

* * *

Французским сеньорам по большей части были чужды заботы и обиды их короля, поэтому они настаивали, чтобы тот оставался в Святой земле. К ним присоединился и Ричард Львиное Сердце, которого вполне устраивало, что хитроумный интриган находится у него на глазах. Он убеждал Филиппа Августа задержаться года на три, или как минимум до тех пор, пока не будет взят Иерусалим. Король Франции сделал вид, что доводы соратника его убедили, но потребовал половину Кипра, ссылаясь на ранее заключенный между ними договор. Ричард на это резонно заметил, что речь шла исключительно о завоеваниях, сделанных в Святой земле и совместно, поэтому наотрез отказался отдавать часть острова.

Дело было вовсе не в том, что он хотел оставить богатый Кипр за собой полностью. Напротив, далекое и беспокойное владение его не прельщало. Недавно там вспыхнуло восстание под руководством одного из родственников Комнина. Мятеж был подавлен Робертом Торнэмским, вожак схвачен и повешен, но это стало последним аргументом, склонившим Ричарда к тому, чтобы отказаться от Кипра. Он продал остров тамплиерам за 100 тысяч сарацинских безантов, 40 тысяч из которых были выплачены ему немедленно.

Филипп Август не мог не использовать такой удобный предлог и спровоцировал ссору, которая дала ему возможность окончательно решить вопрос. Он пренебрег настроениями своих вассалов и вторично объявил о твердом намерении вернуться во Францию. В качестве публичного оправдания им была выдвинута такая причина: болезнь не позволяет ему долее оставаться в Святой земле, ибо вылечиться от нее можно только дома, здесь же его ожидает неминуемая смерть. На этот раз Ричард не стал возражать, хотя отъезд Филиппа Августа устраивал его гораздо меньше, чем присутствие в рядах крестоносцев. Однако напутствие, которое он дал своему бывшему соратнику, дышало плохо скрываемым презрением:

Это будет бесчестьем и вечным позором для него и для королевства Франции, если он уйдет, не окончив дела, ради которого пришел. И я никогда бы не дал ему совета уйти отсюда. Однако если он должен либо умереть, либо отплыть в свои земли, то пусть делает, что хочет, и то, что представляется приемлемым ему и его людям[200].

Филипп Август, несомненно, поступил как ответственный государственный деятель, более всего пекущийся об укреплении мощи и влияния своей страны. Однако своим решением он не только подвел остающихся в Палестине крестоносцев, которые не ожидали такого поворота, но и поставил в опасное положение союзника – Коррадо маркиза Монферратского, зависевшего от его покровительства. В страхе перед казавшейся неминуемой местью, 26 июля Коррадо простерся у ног Ричарда Львиное Сердце, умоляя его о прощении за те оскорбления, которые он нанес в Тире и самому королю Англии, и его протеже Ги де Лузиньяну. Ричард крови маркиза не жаждал, но вопрос с троном Иерусалима так или иначе требовал урегулирования, причем на основании добросовестного консенсуса. Поэтому было решено, что 27 июля оба претендента представят обоим королям – уезжающему Филиппу Августу и остающемуся Ричарду Львиное Сердце – свои доводы по поводу прав на престол. Взвесив аргументы сторон, 28 июля короли во дворце Ричарда вынесли вердикт. Ги де Лузиньян остается королем Иерусалима пожизненно, однако независимо от того, женится ли он вновь и будут ли у него дети, после его смерти трон переходит к Коррадо, Изабелле и их наследникам. Обширное северное графство, состоящее из Тира, а также Сидона и Бейрута, получает Коррадо при условии, что сможет отбить их у Салах ад-Дина. Жоффруа де Лузиньяну достается Яффа и Аскалон – точно так же, если они будут отобраны у мусульман.

Филипп Август поклялся на Евангелии перед всем лагерем, что не причинит никакого вреда землям короля Англии и его подданным и не позволит никому это сделать. Он пообещал заботиться о мире и спокойствии, защищать анжуйские владения от врагов, как защищал бы Париж. Поручителями клятвы выступили Юг III герцог Бургундский, Анри II граф де Шампань и другие сеньоры. Затем Филипп Август назначил герцога Бургундского командующим французскими войсками. Свою долю сокровищ Акры и пленников он передал Коррадо дельи Алерамичи.

Оба короля отправили по 100 рыцарей и 500 латников в помощь Боэмону III Заике князю Антиохии, причем Ричард снабдил их деньгами, достаточными для оплаты всех расходов до грядущей Пасхи, а также выделил пять больших кораблей, коней и провиант. Завершив, таким образом, все свои дела в Святой земле, Филипп Август 31 июня покинул Акру и направился в Тир на галерах, также предоставленных Ричардом. Его сопровождал Коррадо маркиз Монферратский, не пожелавший оставаться в армии, где безраздельно царил теперь покровитель Лузиньянов. С собой они увозили переданных им пленников. В Тире король Франции пересел 3 августа на генуэзские галеры и отплыл на Запад.

Филипп Август покидал Святую землю, получив очередной болезненный удар по самолюбию: его вассалы, за исключением двоюродного брата Пьера де Куртене графа де Невер, не захотели последовать примеру своего сюзерена. Все они, от доблестного рыцаря Гийома дез Барра до могущественного принца Юга III герцога Бургундского, предпочли остаться и отзывались об отъезде короля крайне неодобрительно. Против Филиппа Августа было настроено и общественное мнение по всей Европе, о чем писал в своей хронике Сикардо епископ Кремонский, весьма далекий от распрей между французами и анжуйцами:

Король Франции… возвратился домой, но повсюду ему с безмерным поношением кричали в лицо: «О, вы бежите и оставляете землю Господню!»[201].

Биографы Филиппа Августа – Ригор из Сен-Дени и Гийом Бретонец – пытались защитить своего господина и оправдать его отъезд. Они заявляли, что король Франции опасался предательства со стороны Ричарда, поскольку тот слишком тесно общался с Салах ад-Дином и Саиф-ад-Дином, обменивался с ними подарками. Ссылались на то, что владыка Франции перенес тяжелую болезнь, последствия которой долгое время его мучили. При этом они забывали упомянуть, что Ричард Львиное Сердце был сражен тем же недугом, и даже в более тяжелой форме, но это не помешало ему остаться в Святой земле.

О всеобщем осуждении Филиппа Августа помнили даже полвека спустя. Об этом прямо писал Жан де Жуанвиль, один из величайших хронистов средневековой Франции, и сделанное им сравнение двух королей было совсем не в пользу французского монарха:

Как только Акра была взята, король Филипп вернулся во Францию, за что его сильно порицали. Король Ричард остался в Святой земле и совершил так много великих дел, что сарацины весьма его боялись[202].

Сам Филипп Август вовсе не считал, что совершил что-то зазорное. Он совершенно справедливо полагал, что для короля главной заботой должно быть процветание его собственного королевства, а не совершение подвигов в далеких землях. Вот только оправдывался он не совсем красиво, ибо свои подлинные цели скрывал, а свалить все пытался исключительно на Ричарда, очерняя соперника всеми возможными способами.

В послании к папе Целестину III король Франции туманно и неубедительно объяснял, почему он прервал крестовый поход. Такой шаг якобы стал неизбежным из-за Ричарда, который подкупил не только его рыцарей, но и его родственников. Филипп Август заявлял, что даже помыслить не смел об измене идеалам крестового похода. Только поэтому он взял с собой во Францию всего три галеры и оставил в Акре почти всю армию, а также деньги на содержание 500 рыцарей в течение трех лет. Фактически все обстояло немного по-другому. Галеры, на которых король отплыл в Европу, принадлежали не ему. Своему преемнику Югу III герцогу Бургундскому он передал не наличные, а всего-навсего свою долю выкупа за пленников, которую следовало еще получить. А то, что он переправил их в Тир, где властвовал Коррадо, лишь усложнило проблему обмена пленных на деньги. Вопреки заверениям Филиппа Августа, французы испытывали большую нужду в средствах, и Ричарду пришлось одолжить герцогу Бургундскому 5 тысяч марок, чтобы тот не растерял свой контингент.

Даже когда паруса кораблей Филиппа Августа скрылись вдали, Ричарду нельзя было вздохнуть спокойно. С одной стороны, сложившееся в армии крестоносцев фактическое двоевластие никак не могло его устраивать. Хронист Ричард из Девайзеса недаром вложил в уста Саиф ад-Дина весьма уничижительные слова: «Король Франков обременял его [Ричарда. – В.У.] как молот, привязанный к хвосту кошки»[203]. С устранением одного из двух центров власти на плечи Ричарда лег дополнительный груз обязанностей и ответственности, но теперь по крайней мере ни у кого не возникало сомнений, чье слово в войске крестоносцев – решающее.

С другой стороны, Ричард Львиное Сердце был уверен, что Филипп Август по возвращении в Париж не станет соблюдать данную клятву и попытается захватить Жизор и Нормандский Вексан. Опытный политик, привыкший обращать все себе на пользу, да к тому же пребывающий в гневе, не устоит перед искушением и обязательно воспользуется отсутствием своего противника. Его вряд ли остановит то, что Ричард как крестоносец находится под защитой церкви.

Верить в добрые намерения Филиппа Августа было бы непростительной наивностью. Именно поэтому Ричард отправил на Запад с королем Франции своих людей. Они возвращались, чтобы предупредить оставшихся дома вассалов и слуг о возможных провокациях и попытаться им достойно противостоять.

* * *

Салах ад-Дин попал в ситуацию, возможно, еще более непростую, чем Ричард Львиное Сердце. Ему не оставалось ничего другого, как согласиться с условиями договора, заключенного гарнизоном Акры с крестоносцами без согласования с ним. Но выполнить их султану было нелегко. Особенно беспокоил его пункт, в котором говорилось о выкупе. Последние четыре года, принуждаемый к тому активными военными действиями, Салах ад-Дин слишком часто заставлял своих эмиров развязывать кошельки. Быстро собрать такую внушительную сумму сейчас было практически невозможно.

Пользуясь тем, что договор был слишком общим и многие детали в нем оставались неуточненными, султан тянул время. Предводители вели активный обмен посланиями, но только 2 августа основная часть спорных вопросов была решена. Ричард пошел навстречу Салах ад-Дину и согласился с выдвинутыми тюрками предложениями. Окончательный вариант договора гласил, что по истечении тридцатидневного периода с момента капитуляции Акры султан выплатит половину оговоренной суммы, а также передаст христианам Святой Крест и всех пленников.

Мусульмане уверяли, что выкуп уже доставлен в лагерь, пленники и Святой Крест готовы к передаче. Посланникам короля Англии даже показали святыню, чтобы те смогли убедиться в честных намерениях султана. Весь огромный мусульманский лагерь с удивлением наблюдал, как христианские послы благоговейно простерлись перед Крестом ниц, не обращая внимания на то, что их одежды и лица тут же покрылись пылью.

Ричард Львиное Сердце был уверен в том, что достигнутые договоренности будут обязательно выполнены. В своем письме Гийому де Лоншану в Англию от 6 августа 1191 года он смело заглядывал в будущее, немного опережая события.

Ричард, король Англии и пр. своему юстициарию в Англии – привет.

Ты знаешь, что мы весьма страдали от тяжелой болезни с тех самых пор, как предприняли наше путешествие, но по милости Господа теперь полностью излечились. Тебе хорошо известно, сколько чести в Мессине принесла нам милость Господа. Затем, продолжая наше путешествие, мы свернули в сторону Кипра, где надеялись найти потерпевших кораблекрушение. Но тиран, который узурпировал титул императора, не почитая ни Господа, ни людей, привел хорошо вооруженное сильное войско, чтобы преградить нам путь к порту. Он ограбил и обобрал несчастных, потерпевших крушение, и заточил их, умирающих от голода, в темницу. Естественно, в жажде отмщения с помощью Господа за столь великую обиду, мы встретились с нашим врагом, одержали скорую победу и держим его [в плену], побежденного и скованного, вместе с его единственной дочерью. Мы подчинили себе весь остров Кипр со всеми его укреплениями. Затем, счастливые и ликующие, мы вошли в порт Акры, и в скором времени после прибытия короля Франции и нашего прибытия мы вернули город Акру со Святым Крестом и взяли 1700 пленников. Но через 15 дней король Франции удалился от нас в свою страну. Мы, однако, ставим любовь к Господу и честь Его выше своей собственной и выше приобретения многих областей. Как только мы вернем землю Сирии в ее первоначальное состояние, так сразу вернемся в нашу землю. Будь уверен, что мы выйдем в море на следующий Великий пост. Мы также приказываем тебе добросовестно вершить наши дела[204].

Все пошло совсем не так, как рассчитывал Ричард Львиное Сердце. В назначенный срок 11 августа Салах ад-Дин решил в одностороннем порядке изменить соглашение и прислал гонца с ультиматумом. Крестоносцы смогут получить первую часть выкупа только при согласии на одно из двух условий: либо они освобождают всех захваченных в Акре пленников и принимают от султана заложников в качестве гарантии выплаты оставшейся части оговоренной суммы, либо они сами предоставляют заложников, которые будут удерживаться мусульманами до исполнения всех взаимных обязательств.

Предводителей христианского войска такой поворот совершенно не устроил. Они потребовали, чтобы Салах ад-Дин не обставлял договор новыми условиями, а заплатил то, что обещал. Крестоносцы соглашались принести торжественную клятву, что пленники получат свободу, как только весь выкуп будет внесен – но не более того. Это не устроило уже Салах ад-Дина. Он боялся, что христиане нарушат свое слово, как только получат пленников и Крест – то, что им действительно было нужно. Основания для сомнений у султана имелись более чем серьезные: он прекрасно помнил, как Ги де Лузиньян нарушил свою клятву не сражаться против тюрков в Святой земле, получив на то церковное разрешение.

Впрочем, если бы даже мусульмане и христиане договорились о каком-то компромиссном решении, никакого обмена в назначенный день состояться не могло по очень простой причине. Ричард Львиное Сердце не имел физической возможности отдать султану всех пленников, так как часть их была увезена Филиппом Августом в Тир. Конечно, король Англии заранее послал за ними – 5 августа к Коррадо дельи Алерамичи отправилась целая делегация во главе с Хьюбертом Уолтером епископом Солсберийским, нормандским рыцарем Пьером де Преу и Робером II графом де Дрё, двоюродным братом короля Франции. Добравшись до Тира, они обнаружили, что Филипп Август уже отбыл в Европу, а Коррадо вовсе не жаждал подчиняться требованию о выдаче пленников. Он логично заявлял, что не от Ричарда их получил и не обязан поэтому Ричарду возвращать. Впрочем, владыка Тира соглашался обменять пленников, но только на половину Святого Креста.

Разгневанный Ричард Львиное Сердце отрядил второе посольство во главе с самим Югом III герцогом Бургундским, которого сопровождали Роберт де Куинси и Дрё д’Амьен сеньор де Виньякур. С ними король передал грозное предупреждение – в случае дальнейшего неповиновения он лично явится в Тир и силой отберет у Коррадо все его владения. Сила угрозы была оценена по достоинству, и строптивец счел за благо подчиниться, не доводя дела до открытого противостояния. Герцог Бургундский доставил пленников в Акру 12 августа, но это никак не повлияло на патовую ситуацию. Ни одна из сторон не доверяла другой, и поэтому все требовали для себе гарантий, в то же время сами давать их отказывались.

Безуспешные переговоры Ричарда с Салах ад-Дином тянулись уже вторую неделю. И чем дольше они продолжались, тем больше крестоносцы подозревали, что султан просто-напросто морочит им головы, намеренно прибегая к тактике проволочек. В этих предположениях был свой резон: удерживая Ричарда в Акре, султан не давал ему приблизиться к цели крестового похода – Иерусалиму. С самого начала августа суда крестоносцев стояли у причалов в полной готовности отплыть на юг, загруженные осадными орудиями, оружием и провизией. Но время шло, а команды отчалить все не поступало.

Напряжение в христианской армии нарастало, порождая самые невероятные толки. Брожение умов достигло апогея 19 августа, когда по лагерю распространилась ужасная весть (позже оказавшаяся ложным слухом): Салах ад-Дин приказал казнить всех пленников. На следующий день Ричард Львиное Сердце приказал вывести на середину равнины под стены Акры захваченных в городе мусульман, закованных в цепи. Он приказал пощадить знать и отпустить людей незначительных – слуг, бедняков и курдов. Остальные были хладнокровно зарублены мечами или заколоты копьями на глазах воинов Салах ад-Дина. Вот как описывал тот страшный день его очевидец Баха ад-Дин бин Шаддад:

Около четырех часов пополудни во вторник, 27 числа раджаба [20 августа. – В.У.], он [Ричард. – В.У.] выехал со всей армией франков – пехотой, кавалерией и туркополами (то есть легкими конниками) – и дошел до источников у подножия холма Аль-Айядия, куда он загодя отправил свои шатры. Как только франки достигли середины равнины между этим холмом и холмом Кисан, занятым авангардом султана, они вывели пленных мусульман числом более трех тысяч, связанных вместе веревками, которым Аллах предопределил в тот день мученическую кончину[205].

Не выдержав страшного зрелища, мусульманские воины бросились в атаку, и закипело сражение, которое продолжалось до наступления ночи. По приказу султана христианские пленники также были казнены.

Вполне вероятно, что Салах ад-Дин с самого начала не собирался выполнять договор, к выполнению которого он был принужден вопреки своей воле. Однако поступок Ричарда совершенно точно стал для него неожиданностью, ибо сознательно рисковать жизнями полутора тысяч единоверцев султан бы не осмелился. Горе Салах ад-Дина было неприкрытым, и он не пытался даже скрыть свои чувства от приближенных.

В свою очередь, король Англии ничего сколь-либо предосудительного в своих действиях не видел. В письме к Гарнье де Рошфору аббату Клервоскому, написанному непосредственно в день резни 20 августа 1191 года, он совершенно будничным тоном объяснял, что отреагировал таким образом на преднамеренный срыв достигнутых с мусульманами соглашений:

Среди других и мы для служения Богу живому, приняв крест для защиты места смерти Его, освященного кровью драгоценной Его, которое доселе врагами Креста Христова бесчестилось и осквернялось, взяли на себя бремя столь великого и столь святого труда. Вскоре после прибытия владыки короля Франков под Акру, прибыли туда также и мы, ведомые благосклонностью Господней. Спустя недолгое время город Акра сдался владыке королю Франков и нам на условиях сохранения жизни тем сарацинам, которые в нем находились для защиты и обороны. С Саладином была достигнута договоренность, что Святой Крест и 1500 выживших пленников будут переданы нам, и он установил день, когда это должно свершиться. Но после истечения этого срока заключенное с ним соглашение полностью потеряло свою силу, и мы вполне законно предали смерти сарацинов числом около 2600, которые находились в нашем плену. Однако мы пощадили нескольких из знати, на которых надеемся обменять Святой Крест и христианских пленников[206].

Точное число заложников, убитых под Акрой, неизвестно – по разным сведениям, оно колебалось от 2,5 до почти 4 тысяч. Однако эта резня современников нимало не шокировала, ибо массовые расправы с пленниками были им не в диковину. Карл Великий в 782 году устроил Ферденскую резню, приказав обезглавить разом 4500 саксов, примкнувших к восстанию против франков. К подобной жестокой мере прибегал Салах ад-Дин – через три дня после победы в битве при Хаттине он приказал казнить 240 тамплиеров и госпитальеров, попавших ему в руки, не дав им даже шанса внести за свои жизни выкуп. При этом султан сам отрубил руку Рено де Шатийону сеньору д’Утр-Журдан, прежде чем передать его палачам.

Наш самоуверенный век резко осуждает резню под Акрой – Ричарда Львиное Сердце называют и варваром, и глупцом. Его представляют человеком, в безрассудном гневе поправшим все христианские заповеди. Как всегда, на этом поприще отличаются люди, далекие от истории, но весьма эмоциональные. В частности, примерно в таком духе выступила Кэтрин Сорли Уокер – писатель и балетный критик: «Дурное и непростительное деяние, и нет особых примеров проявления Ричардом доброты или человечности, которые можно было бы ему противопоставить»[207]. Впрочем, уже давно замечено, что «революционные» теории очень часто возникают в головах беллетристов и очень редко – в головах историков.

Однако заносчивые критики в пылу своих обвинений игнорируют две важные вещи. Во-первых, решение об убийстве пленников было коллегиальным: помимо знатных нобилей и членов Королевского совета Ричарда его одобрил от имени короля Франции и от своего собственного имени предводитель французов Юг III герцог Бургундский. Во-вторых, не следует привносить современные представления о гуманности в оценку событий, произошедших в категорически негуманное время. Сама церковь – высший моральный авторитет средневекового общества – отнюдь не осуждала подобного рода экзекуции, о чем откровенно заявлял один из ее столпов, святой Бернар Клервоский:

Слава христианина – в смерти язычника, потому что тем самым славится Христос; в то же время смерть христианина дает королю повод показать щедрость вознаграждением своего рыцаря. В одном случае праведник возрадуется, узрев свершившуюся справедливость, а в другом будет сказано: воистину это награда справедливости, воистину Господь вершит суд на земле. Я не хочу сказать, что язычников следует вырезать, если есть какой-либо другой способ воспрепятствовать им тревожить и преследовать верующих. Но теперь лучше, кажется, их уничтожать, иначе сила грешников возобладает над множеством праведников, а праведники, быть может, погрязнут в пороке[208].

Впрочем, жестокость поступка короля Англии очевидна, а его личная ответственность как предводителя всего войска крестоносцев сомнений не вызывает.

Итак, однозначно негативной реакции в христианском мире поступок Ричарда Львиное Сердце не вызвал – за исключением, может быть, одного только Сикардо епископа Кремонского, который пытался вернуть себе расположение императора Генриха VI и потому крайне строго судил поступки человека, вынудившего немецкий контингент во главе с герцогом Австрийским покинуть Святую землю. Надо заметить, впрочем, что взгляд епископа на то, каким образом следовало бы распорядиться судьбами заложников, также не отличался особым человеколюбием:

Но король Англии, когда обещанные деньги не были выплачены, вопреки закону и справедливости убил всех пленников (которым следовало бы сохранить жизни и обратить в рабство), кроме Моностоба и Каракоса[209] и некоторых других воинов, которых он освободил за деньги[210].

В отличие от Сикардо, остальные хронисты были озабочены вовсе не морализаторством по поводу резни под Акрой, а поиском мотивов, двигавших Ричардом Львиное Сердце. Слишком очевидное объяснение, данное Гарнье де Рошфору, мало кого устраивало именно из-за своей нарочитой простоты. Свой взгляд на подтекст массового избиения мусульман одним из первых изложил спутник короля в крестовом походе Амбруаз. Хронист, ставший свидетелем расправы, считал ее местью за гибель христиан, казненных после битвы при Хаттине и убитых при осаде Акры, а также средством устрашения врага[211].

С Амбруазом соглашался капеллан тамплиеров Ричард де Темпло, также принимавший участие в крестовом походе. Однако многие современники были уверены, что Ричард Львиное Сердце думал не только о мести или о нарушении сроков исполнения договора. Куда больше его заботила стратегическая сторона вопроса, чисто военное значение показного акта жестокости. Он рассчитывал таким образом не только нанести физический ущерб армии врага, уничтожив ее действующих и потенциальных солдат, но и подорвать боевой дух мусульман. Именно так считал французский теолог и хронист Жак де Витри, ставший впоследствии епископом Акрским:

Король Франков держал [мусульманских пленных] в тюрьме и действовал намного более сдержанно и снисходительно ради выкупа наших пленных, находившихся в плену у сарацинов. Однако король Англичан еще больше уязвил и ослабил своих врагов, перебив многие тысячи, которые в будущем могли бы нанести большой вред христианам[212].

Монах-цистерцианец Ральф из Когшелла не просто разделял подобную точку зрения, но однозначно утверждал, что бесчеловечный поступок Ричарда принес свои плоды в стратегическом плане, ибо судьба защитников Акры в значительной степени деморализовала другие мусульманские гарнизоны:

Король Ричард… приговорил к смертной казни три тысячи и семьсот и пятьдесят сарацин из тех, кого они взяли в Птолемаиде [древнее название Акры. – В.У.], вроде бы по праву. Когда об этом стало известно сарацинам, завладевшим приморскими городами, они, опасаясь, как бы на них не обрушилась такая же ярость, какая свирепствовала в Птолемаиде, и отчаявшись в помощи Саладина, отвергнувшего требования выкупа, покидали свои города и немедля обращались в бегство, как только слышали о приближении короля. Так поступали жившие в Хайфе и в Кесарии, в Арсуфе и в Яффе, в Газе и в Аскалоне[213].

Попытки христианских хронистов оправдать короля-единоверца и найти рациональное объяснение его поступку совершенно понятны – иначе и быть не могло. Гораздо загадочнее выглядит тот факт, что мусульмане предпочли не акцентировать внимание на жестокости Ричарда Львиное Сердце и в большинстве своем вообще не углублялись в детали произошедшего под стенами Акры. Так поступили, в частности, помощник египетского визиря Имад ад-Дин аль-Катиб аль-Исфахани и хадисовед Абу Шама аль-Макдиси. А историк Ибн аль-Асир аль-Джазари отделался максимально коротким и малоэмоциональным сообщением: «Они предали их мечу и вырезали их, оставив в живых только эмиров и военачальников и тех, у кого были деньги»[214].

Подробнее всех из мусульманских хронистов на резне под Акрой остановился только Баха-ад-Дин бин Шаддад. Он не только дал ее подробное описание, но и высказал предположение, что Ричард Львиное Сердце мог сделать это по двум причинам. Впрочем, свое личное мнение о том, какая из них больше соответствует действительности, хронист оставил при себе.

Разные мотивы приписываются этой расправе. Согласно одним, пленники были убиты, чтобы отомстить за смерть тех, кто был ранее убит мусульманами. Другие говорят, что король Англии, решивший попытаться захватить Аскалон, счел неразумным оставлять такое количество пленников в Акре. Аллах знает, в чем на самом деле была причина этого[215].

Таким образом, Баха-ад-Дин бин Шаддад упомянул еще об одной версии, помимо уже перечисленных. Огромное количество опытных неприятельских воинов невозможно было обеспечить надежной охраной, поскольку армия крестоносцев собиралась двигаться на Иерусалим и каждый солдат был на счету. Кормить пленников также было бы нечем – Салах ад-Дин приказал полностью опустошить окрестности Акры. Поскольку султан не торопился с выполнением условий договора, Ричард просто-напросто разрубил гордиев узел, уничтожив мешавших ему заложников.

Несмотря на невозмутимую реакцию современных Ричарду Львиное Сердце мусульманских хронистов, учиненная им резня надолго сохранилась в памяти жителей Востока. О ней не забывали даже 400 лет спустя, о чем свидетельствуют слова марокканского хрониста XVI века Абу аль-Махасина Юсуфа бин Мухаммада Юсуфа аль-Фасси, который так описал окончательное взятие Акры в 1291 году войсками другого Салах ад-Дина – мамлюкского султана Халила аль Ашрафа.

Удивительно отметить, что Аллах всемогущий позволил мусульманам завоевать Акру в тот же день и в тот же час, когда ее взяли франки: те получили контроль над Акрой в 587 году после знаменитой осады в пятницу 17 числа месяца джумада ас-сани [20 августа 1191 года. – В.У.] в третьем часу дня, пообещали пощадить жизнь мусульман, а затем вероломно их убили. Аллах позволил мусульманам отвоевать город как раз в третьем часу 17 джумада ас-сани. Султан дал свое слово франкам, а затем приказал их убить – точно так, как франки поступили с мусульманами. Так Аллах всемогущий отомстил их потомкам[216].

Наверное, определенные основания под собой имели все высказанные христианскими и мусульманскими хронистами догадки. И даже если король Англии четко их для себя не формулировал, подсознательно он наверняка имел в виду что-то подобное. Истинные его мотивы в любом случае останутся загадкой, однако отдавал приказ Ричард с легким сердцем, не испытывая никаких угрызений совести, ибо решение короля полностью соответствовало его убеждениям и его позиции и никоим образом не противоречило представлениям, господствовавшим в западной культуре.

Европейцы никогда не считали проявленную по отношению к иноверцам жестокость нарушением заповедей Господних. Достаточно вспомнить избиение мирных жителей Иерусалима после захвата города в 1099 году во время Первого крестового похода. Ибн аль-Асир аль-Джазари считал, что тогда было уничтожено 70 тысяч мусульман, среди них большое число имамов и улемов. Вне всякого сомнения, приведенное хронистом число – явное преувеличение, но оно превосходно отражает, тем не менее, масштабы резни, устроенной воинами Запада.

Глава третья

Битва при Арсуфе, или Завоевание побережья

Двадцать второго августа Ричард Львиное Сердце приказал разбить для себя шатер за пределами стен и рвов Акры. Он переселился туда и три дня ждал, пока армия подготовится к походу. Свою жену Беренгарию и сестру Жанну король оставлял в Акре, как и бо́льшую часть казны. Город защищал сильный гарнизон, командовали которым опытные рыцари Этьен де Лоншан и Бертрам де Верден. Разрушенные осадными машинами городские укрепления были восстановлены под личным присмотром Ричарда.

Армия крестоносцев 25 августа выступила на юг, направляясь к Яффе. Своей следующей целью после взятия Акры Ричард Львиное Сердце ставил отвоевание у мусульман побережья Палестины до самого Аскалона. Именно Аскалон он считал ключевым пунктом своего замысла – большая крепость с удобной гаванью контролировала жизненно важный путь, связывавший Египет и Сирию, по которому шло большинство военных и продовольственных поставок в Иерусалим.

План Ричарда был вполне разумным, но тут впервые выяснилось, что крестоносцы совсем не едины в своих устремлениях. Значительная часть войска предпочитала идти напрямую к главной цели – Священному городу, не отвлекаясь на второстепенные, по их мнению, задачи. Они лишь жаждали вознести в освобожденном Иерусалиме молитвы, тем самым завершив свою паломническую миссию, а затем, исполнив данные обеты, с чувством выполненного долга отправиться по домам. До стратегических вопросов военной кампании им не было дела. Дальнейшая судьба Священного города, как и земель, находившихся под властью христиан, их также нимало не заботила: богомольцы пребывали в святом убеждении, что все во власти Господа, который охранит и защитит детей своих в Палестине.

До поры до времени Ричард просто-напросто игнорировал мнение несогласных: исполняя его приказ, армия продолжала движение на Яффу и Аскалон. С самого начала марша крестоносцев тревожили внезапные атаки знаменитой тюркской кавалерии. Легковооруженные конные лучники умело использовали свое преимущество в мобильности, издали засыпая врагов градом стрел и не позволяя им приблизиться на расстояние, достаточное для контратаки. Стрелы, выпущенные из легкого турецкого лука с дальней дистанции, не способны были пробить кольчугу или войлочную куртку – они в них застревали, так что воины после очередной атаки тюрков напоминали дикобразов. Кони были защищены хуже, и для них опасность пасть от стрел была намного выше. Поэтому на марше всадников прикрывала пехота – копейщики и лучники, – которые не подпускали к тяжелой кавалерии турецких стрелков.

Ричард Львиное Сердце учел особенности местности и тактики врага и выстроил армию крестоносцев в соответствующем порядке. Она двигалась вдоль морского побережья, которое находилось от нее справа. Параллельно берегу следовал флот, груженный провизией, оружием и осадными машинами. Время от времени он причаливал, чтобы пополнить истощившиеся запасы войска. С этой стороны ни кораблям, ни солдатам ничто не угрожало – весь египетский флот Салах ад-Дина был захвачен в гавани Акры.

Ближе всего к берегу шел обоз. Чуть дальше – конница несколькими отрядами, выстроенными друг за другом. Слева ее защищала пехота – копейщики и лучники, – которая несла основную тяжесть постоянных стычек с тюрками, не подпуская мусульманских стрелков к кавалерии. Пеших воинов Ричард Львиное Сердце разделил на две части: одни несли дежурство и отбивали атаки, другие отдыхали в «тылу» – в глубине строя возле обоза. Железная выдержка пехоты удивляла и поражала мусульман.

Пехота, выстроившаяся перед конницей, держалась непоколебимо как стена, и каждый пехотинец был одет в куртку из толстого войлока и в кольчугу, такую плотную и прочную, что наши стрелы не оказывали на них никакого действия. Они стреляли в нас из своих больших арбалетов, раня мусульманских коней и их всадников. Я видел некоторых франкских пехотинцев, в которых торчали от одной до десяти стрел, но, несмотря на это, продолжавших двигаться в обычном темпе, не покидая рядов… Нельзя не восхищаться терпением этих людей, безропотно несущих свое тяжкое бремя, не принимавших никакого участия в принятии решений и не получавших никакой личной выгоды[217].

Преимущество европейской конницы состояло в лучшем вооружении. Ее слаженная атака была одним из тактических приемов, дающих серьезный шанс на победу. Держа поводья и щит в левой руке, правой рукой всадник направлял копье, используя массу и ускорение коня для придания удару разрушительной силы. «На коне кельт неодолим и способен пробить даже вавилонскую стену»[218], – писала Анна Комнина о рыцарях норманна Боэмонда князя Антиохии, вторгшихся в 1107 году в Византию.

После первого удара всадники добивали врага булавами, топорами и мечами. Но сложность состояла в том, что момент для атаки нужно было выбирать с филигранной точностью, чтобы противник не смог уклониться, а также ни в коем случае не допустить рассеивания ударного отряда. Так что победу в войне, где основным орудием служили провокации, можно было одержать лишь благодаря непоколебимой дисциплине, которую требовалось соблюдать не только пехотинцам, но также рыцарям и сержантам.

* * *

Салах ад-Дин вел свое войско на юг параллельным путем за прибрежными холмами. Он держался на некотором расстоянии от крестоносцев, но постоянно высылал летучие отряды стрелков, чтобы беспокоить врага. Султан надеялся, что рано или поздно терпение христианских воинов лопнет, их конница вырвется из-под защиты пехоты и устремится за докучливыми стрелками, чтобы втоптать их в землю. Тогда с большой долей вероятности ударную силу крестоносцев можно будет увлечь азартом погони, заставить сломать строй, рассеять и затем уничтожить.

Первый же день марша дал мусульманам неплохой шанс потрепать врага. На побережье опустился туман, строй христианского войска растянулся. Арьергард, которым командовал Юг III герцог Бургундский, отстал от основных сил. В образовавшуюся брешь не замедлили вклиниться тюрки, стремительным броском прорвавшиеся до самого обоза. Крестоносцы сопротивлялись отчаянно. Одному из людей Уильяма де Солсбери графа Уилтширского, некоему сержанту по имени Эврар, в схватке отрубили руку. Но он перехватил меч левой рукой и продолжил сражаться.

Ричард Львиное Сердце не подозревал о том, что его арьергард ведет тяжелый бой с врагами, пока к нему не прискакал на взмыленном коне девонширец Джон сын Лукаса Виночерпия. Не медля ни минуты, король во главе отряда нормандцев бросился на помощь французам. Подкрепление, прибывшее вовремя и неожиданно для тюрок, помогло отбросить неприятеля.

Ричард сам был искусным бойцом, он высоко ценил храбрость и воинское умение в других. В пылу схватки ему довелось заметить, как отважно сражается его старый недруг Гийом дез Барр. Впечатленный подвигами французского рыцаря, король забыл о той ненависти, которую он столь долго питал к доблестному воину, и с чистым сердцем принял его в число своих друзей. С тех пор их дружбы ничто не омрачало, поскольку главный интриган, служивший причиной раздора между ними, недавно отбыл во Францию.

После этой стычки, чуть было не ставшей роковой, Ричард Львиное Сердце строго-настрого приказал игнорировать любые провокации тюрок и при любых обстоятельствах держать ряды тесно сомкнутыми. На самые опасные позиции в авангард и арьергард он поставил тамплиеров и госпитальеров – солдат с огромным боевым опытом, закаленных в боях с мусульманами.

День за днем крестоносцы шли вдоль побережья. 26 августа они подступили к Хайфе, которая сдалась им без боя. 27 августа войско перевалило через хребет Кармель и 30 августа вступило в Кесарию, также не оказавшую никакого сопротивления. Повсюду крестоносцы сталкивались с похожей картиной – при их приближении жители разрушали укрепления и сжигали посевы. Если бы Ричард заранее не предвидел такой тактики местных, его армии грозил бы голод. Однако флот, неотступно следовавший за войском, вез достаточное количество еды и питья, а на кораблях могли отдохнуть солдаты, как раненые, так и измученные тяжелым маршем.

Жара была невыносимой, температура порой поднималась до 40˚С. Крестоносцы изнемогали в кольчугах и войлочных куртках. Даже ночь не приносила им желанного облегчения – сон тревожили полчища москитов и тарантулов. Каждый день стрелы тюрок вырывали из рядов христиан новые и новые жертвы. Сам Ричард был ранен копьем в бок, хотя рана, по счастью, оказалась не очень серьезной. Но неумолимого движения армии ничто не могло остановить. Ричард писал Гарнье де Рошфору аббату Клервоскому:

Хотя между Акрой и Яффой расстояние немалое и путь долгий, мы пришли, наконец, в Кесарию, пролив много пота и с тяжелыми потерями[219].

Тридцать первого августа крестоносцы разбили лагерь около Кесарии. В тот же день их догнал отряд воинов, немного задержавшихся в Акре. Они не нашли в себе достаточно сил, чтобы сразу расстаться с теми плотскими удовольствиями, которые в изобилии предлагал портовый город.

На следующий день армия покинула лагерь и продолжила марш на юг. Практически сразу она подверглась атаке конницы Салах ад-Дина, которая по обыкновению осыпала крестоносцев градом стрел. Пехотинцы отбросили мусульман, но те продолжали кружить на горизонте, поэтому войско двигалось в тот день медленно и осторожно. Оно прошло всего несколько километров до реки Нах-аль-Меджир (ныне – Нахал-Хадера), которую крестоносцы называли Мертвой рекой за ее медленное течение, а арабы – Нах-аль-Кассеб, или Тростниковой рекой. К полудню христианская армия благополучно форсировала реку и разбила лагерь на ее южном берегу. Салах ад-Дин также остановился на ночлег у Нах-аль-Меджир, но немного выше по течению.

К тому времени Салах ад-Дин начал склоняться к тому, чтобы дать крестоносцам настоящий бой, рискнув в нем гораздо большими силами, чем он позволял себе до сих пор. Султан ожидал подхода подкреплений, и ему нужно было немного потянуть время. Поэтому он с удовлетворением выслушал сообщение от командира авангарда Алема ад-Дина Сулеймана ибн Жандара, что король Англии желает вступить в переговоры.

На встречу с Ричардом Львиное Сердце, которая состоялась 5 сентября, султан отправил своего брата Саиф ад-Дина, у которого с королем Англии установились дружеские и очень приязненные отношения. Салах ад-Дин приказал затягивать переговоры как можно дольше, чтобы к нему успели подойти все вызванные им отряды туркоманов. Однако надежды султана провести Ричарда не оправдались, тот повел переговоры весьма жестко. Решительный настрой своего повелителя сумел донести до оппонента переводчик, в качестве которого выступил знатнейший сеньор Иерусалимского королевства Онфруа IV сеньор де Торон, прекрасно говоривший по-арабски.

Король Англии начал разговор, выразив свое желание заключить мир, и аль-Адиль отвечал: «Если ты хочешь добиться мира и желаешь, чтобы я переговорил об этом с султаном, то ты должен сообщить мне условия, которые вы нам выдвигаете». «Основой договора, – сказал король, – должно служить вот что: вы возвращаете нам всю нашу территорию и уходите в свою страну». Аль-Адиль ответил отказом, завязался спор, который окончился тем, что каждый из них удалился в свой лагерь[220].

Крестоносцы продолжили путь. Перед ними лежал Арсуфский лес, и они опасались, что мусульмане могут его поджечь, как только армия в него войдет. Вопреки ожиданиям христианское войско пересекло лес беспрепятственно. Но выйдя на открытую местность, крестоносцы увидели, что на равнине их поджидает грозное войско Салах ад-Дина.

Утром 7 сентября 1191 года Ричард Львиное Сердце выстроил свою армию в колонну, намереваясь дойти до садов Арсуфа. В авангарде он поставил тамплиеров. Отряд под командованием Анри II графа де Шампань выполнял роль боевого охранения в том месте, где строй ближе всего подходил к холмам. Далее шли бретонцы и анжуйцы, за ними следовали пуатевинцы Ги де Лузиньяна. Четвертую баталию составили нормандцы и англичане, в задачи которых, помимо прочего, входила охрана королевского знамени. Его везли в середине их строя.

Это был длинный брус, похожий на корабельную мачту, на четырех колесах, скрепленных очень прочными балками. Окованный железом, он, казалось, не уступил бы ни мечу, ни топору, ни огню. К его вершине был прикреплен развевающийся королевский флаг, который обычно называют баннером[221].

Колонну замыкал арьергард. Эту наиболее опасную позицию занимали госпитальеры, французы Робера II графа де Дрё и его брата Филиппа епископа Бовеского, а также фламандцы Жака сеньора д’Авена. Свою обычную роль защитной стены играла пехота, отгораживавшая кавалерию и обоз от неприятеля. Ричард Львиное Сердце и Юг III герцог Бургундский в сопровождении отряда отборных рыцарей ездили вдоль строя, внимательно наблюдая за маневрами армии Салах ад-Дина и подбадривая собственных воинов.

Салах ад-Дин решился наконец сделать свой ход. Отряды тюрок при поддержке вспомогательных войск бедуинов и нубийцев атаковали армию христиан по всей протяженности фронта, взяв ее в полукольцо и прижав к берегу. Они несли большие потери от арбалетных болтов, но упорно нападали, разворачивались, отступали и снова шли в атаку, приближаясь все ближе и ближе к боевым порядкам крестоносцев. «Тучи стрел затмевали солнечный свет», – не отказали себе в удовольствии использовать высокопарную гиперболу хронисты.

Тяжелее всего приходилось стоявшим в арьергарде госпитальерам. Уже несколько раз великий магистр ордена Гарнье де Наплюз просил разрешения атаковать, и каждый раз Ричард Львиное Сердце отвечал отказом. Король требовал, чтобы госпитальеры держали строй, дожидаясь сигнала к общей атаке. Его должны были подать шесть труб – две в авангарде, две в центре и две в арьергарде, – когда армия Салах ад-Дина в результате собственных же маневров приблизится вплотную, а кони тюрок начнут уставать. Пока на крестоносцев нападали только летучие отряды легковооруженных стрелков, вводить в бой кавалерию было бы самоубийственно. Ричард ждал, когда в бой вступят наконец мамлюки и отборные войска из Сирии.

Подчиняясь приказу, госпитальеры держались из последних сил. Однако жара становилась все изнурительнее. От поднятой бойцами пыли слезились глаза и пересыхали глотки. Кони гибли от мусульманских стрел с угрожающей скоростью. Наконец, потеряв всяческое терпение и самообладание, двое рыцарей – маршал ордена и нормандец Бодуэн Карю – бросились в атаку. Остальные госпитальеры и стоявшие рядом французские рыцари немедленно последовали за ними.

Это был критический момент: неожиданный маневр госпитальеров мог привести к уничтожению арьергарда крестоносцев и разгрому всего войска. Однако он, хоть и был преждевременным, опередил сигнал к всеобщей атаке совсем ненадолго – армия была готова атаковать. Оценив ситуацию, Ричард Львиное Сердце приказал трубить в трубы и первым во главе своих рыцарей ринулся на врага «быстрее, чем стрела из арбалета»[222]. Баха ад-Дин был свидетелем этого момента:

Я своими глазами видел, как их рыцари собрались вместе внутри защитного кольца пехоты. Они положили свои копья в упоры, издали громкий боевой клич, и ряды пехоты расступились, чтобы пропустить их. Они стремительно выехали и хлынули во все стороны. Одна баталия бросилась на наше правое крыло, другая – на левое, а третья – на центр, приведя всю нашу армию в замешательство. Я был в центре, и когда он бежал в полном беспорядке, мне пришло на ум, что я могу найти убежище на левом крыле, которое располагалось ближе ко мне. Однако когда я добрался туда, то обнаружил, что оно также охвачено паникой и ударилось в бегство еще стремительнее, чем остальные. Тогда я поспешил на правое крыло, но нашел его в еще большем замешательстве, чем левое[223].

Несмотря на очевидный успех атаки, в любой момент исход сражения мог измениться. Стоило рыцарям в боевом запале увлечься преследованием и расстроить свои ряды, как они оказались бы в смертельной ловушке. Даже в азарте битвы Ричард Львиное Сердце прекрасно осознавал эту опасность, поэтому дал сигнал всем оставить преследование и собраться у королевского баннера. Стоявшие там в резерве нормандцы и англичане прикрыли стекающиеся отряды, позволяя им перегруппироваться.

Увидев, что крестоносцы отходят, мусульмане ободрились и вторично пошли в атаку. Христианская армия стойко выдержала удар, а отряды под предводительством Ричарда Львиное Сердце и Гийома дез Барра контратаковали и нанесли противнику серьезный урон. Признав свое поражение, Салах ад-Дин дал приказ к отступлению.

Арсуфское сражение не стало решающим и не привело к уничтожению мусульманской армии, хотя ее потери оказались на порядок выше, чем у христианского войска. Но престижу великого султана Салах ад-Дина был нанесен второй ощутимый удар – первым стало падение Акры. Зато слава Ричарда Львиное Сердце взлетела до небес. Соратники превозносили его и за отвагу в рукопашной схватке, и за мастерскую тактику, и за способность молниеносно оценить ситуацию. Разгромленным эмирам оставалось только списать свои неудачи на непробиваемые надежные доспехи крестоносцев и талант их предводителя. Они называли Ричарда маликом[224], достойным править королевствами, и тоже восхищались его подвигами на поле боя[225].

В битве при Арсуфе Ричард Львиное Сердце впервые получил шанс, о котором он давно мечтал, – ему выпало счастье не только помериться силой с грозным Салах ад-Дином, героем Хаттина, но и победить его в открытом бою. Однако торжество христиан было омрачено гибелью в бою Жака сеньора д’Авен, знатного геннегауца, предводителя фламандцев и фризов. Он оказался, впрочем, единственным представителем высшей знати у крестоносцев, павшим в этом сражении.

* * *

На следующий день Ричард Львиное Сердце приказал торжественно похоронить Жака д’Авена и готовиться к дальнейшему походу. 9 сентября его армия покинула Арсуф, а 10 сентября подошла к Яффе.

Глазам Ричарда предстало печальное зрелище: великолепный город лежал в руинах. По приказу Салах ад-Дина он был разрушен до такой степени, что найти в нем убежище или хотя бы даже место для ночлега казалось нереальным. Поэтому король Англии приказал не заходить в круг снесенных практически до основания городских стен, которые все равно не могли служить защитой, а разбить лагерь рядом.

Среди пышных садов, виноградников и оливковых рощ, окружавших Яффу, крестоносцы отдыхали от тяжелого перехода и постоянных атак мусульман. Чтобы поднять настроение у измученных солдат, Ричард разрешил присутствие в лагере женщин легкого поведения из Акры. Воины почувствовали себя как в раю. Однако долго бездельничать король им не позволил. Убедившись, что люди немного пришли в себя, он приказал взяться за восстановление укреплений Яффы.

Пока крестоносцы обустраивали город, Салах ад-Дин пытался предугадать дальнейшие действия своего противника. Куда направит удар король Англии? Что станет его следующей целью – священный для всех христиан Иерусалим, или же стратегически важный приморский Аскалон, который арабы называли «Вершиной Сирии» или «Невестой Сирии»? Сил для защиты двух городов одновременно у султана не было, чем-то приходилось жертвовать.

После долгих размышлений Салах ад-Дин решил, что на данном этапе для крестоносцев более важен Аскалон. Поэтому он направился туда, оставив бо́льшую часть армии под командованием Саиф ад-Дина у Рамлы наблюдать за врагом. В Аскалоне султан оставался до 23 сентября, занимаясь весьма неприятным для себя делом: пока Ричард Львиное Сердце строил, Салах ад-Дин снова разрушал. Жители многолюдного и прекрасно защищенного города были потрясены известием о том, что он будет разрушен, а сами они лишатся крыши над головой. Но единственной альтернативой была подготовка к осаде и оборона с оружием в руках. Об этом горожане даже подумать боялись, напуганные страшной судьбой гарнизона Акры. Таким образом, жестокий поступок Ричарда Львиное Сердце все-таки приносил свои плоды.

Когда слухи о разрушении Аскалона достигли Яффы, крестоносцы поначалу им не поверили. Они не могли себе представить, что их опаснейший противник мог так откровенно проявить свою слабость, даже находясь в крайне затруднительном положении. Для установления истины Ричард Львиное Сердце послал Жоффруа де Лузиньяна на галере разведать обстановку с моря. Вернувшись из-под Аскалона, Жоффруа подтвердил, что слухи верны.

Король созвал совет, на котором изложил свое видение дальнейшей кампании. Он настаивал на том, что первым делом необходимо взять Аскалон, но этот город будет лишь промежуточным пунктом марша на юг. Ричард Львиное Сердце думал ни много ни мало, как о завоевании Египта или, как минимум, о том, чтобы перерезать коммуникации между Египтом и Сирией, ибо мощь мусульман в Сирии питалась богатствами Египта. Намного раньше всех других крестоносцев король Англии понял, что ключи от Иерусалима лежат в Каире, и мечтал эти ключи забрать.

Однако Ричард командовал весьма ненадежной и разнородной коалицией, а посему вынужден был прислушиваться к своим соратникам. И тут выяснилось, что его представления относительно того, какие действия следует предпринять дальше, кардинально расходятся с мнением группы других предводителей похода, которую возглавлял Юг III герцог Бургундский, имевший большой вес как полномочный представитель короля Франции и лидер французского контингента. Для них единственной целью крестового похода оставалось паломничество в Священный город, и ни о чем другом они слышать не желали. Герцог Бургундский настаивал на том, что необходимо дать отдых войску и закончить восстановление укреплений Яффы – ближайшего к Иерусалиму портового города. Превратив Яффу в главную базу снабжения, продолжал Юг, нужно идти в глубь страны на Священный город и не отвлекаться ни на какие другие цели. Иерусалим следует взять осадой ли, штурмом ли, не щадя жизней солдат, и поклониться находившимся там святыням. Что дальше? А дальше Господь управит.

Ричард Львиное Сердце не был уверен, что ему хватит войск для проведения в жизнь плана, на котором настаивали его соратники и советники. В случае его принятия крестоносцам предстояло не только взять огромный хорошо укрепленный город, но и обеспечивать безопасность линий снабжения по всей их длине от побережья, что, по самым скромным подсчетам, составляло 70 километров. Во время марша из Акры на Яффу крестоносцам приходилось защищать только один фланг, поскольку другой был прикрыт морем; все оружие, вино, провизия и прочие припасы также доставлялись по морю в полной безопасности. И даже тогда поход не казался легкой прогулкой. Теперь же войско Ричарда лишалось обоих преимуществ. Мусульманская армия, между тем, все еще была сильна, хотя и потрепана в битве при Арсуфе. Во внутренних районах тюркская тактика «комариного облака» становилась гораздо более эффективной, и если бы Салах ад-Дину удалось прервать связь крестоносцев с побережьем, это стало бы серьезнейшей проблемой.

Восторжествуй на совете точка зрения Ричарда Львиное Сердце, кампания пошла бы по сценарию, которого более всего опасался Салах ад-Дин. Но на этот раз король Англии уступил своим военачальникам, пусть и с большой неохотой. Возможно, такое решение стало самой крупной его ошибкой. «Милостью Господа в течение двадцати дней после Рождества мы надеемся отвоевать священный город Иерусалим и Гроб Господень, а затем возвратимся в наши края»[226], – писал он в Англию.

* * *

После поражения в битве при Арсуфе мусульмане несколько снизили активность своих провокационных атак, но постоянно держались неподалеку от крестоносцев, не давая забывать о себе ни на минуту. Любая вылазка фуражиров или разведчиков могла закончиться трагически. Тем не менее пренебрегавший опасностями Ричард Львиное Сердце периодически сам участвовал в подобных рейдах, поскольку стремился разделить все тяготы, выпадавшие на долю его людей.

Во время одной из таких вылазок, 29 сентября, тюрки атаковали отряд крестоносцев, отправившийся за провиантом. В его составе, на беду, оказался король. Во время стычки мусульманский всадник попытался пронзить Ричарда копьем, но предводителя заслонил Гийом сир де Преу, ценой собственной свободы спасший монарха. Ричард был крайне опечален пленением отважного рыцаря, которого торжествующие тюрки немедленно утащили с собой в холмы.

Военачальники крестоносцев были очень встревожены этим нападением. Они всеми силами пытались отговорить Ричарда от участия в подобных эскападах, прибегая к самой убедительной, на их взгляд, аргументации. «С потерей головы прочие члены действовать не смогут», – говорили они. Однако король-воин, подобно своему прапрадеду Уильяму Завоевателю, предпочитал находиться в самой гуще событий и не уклонялся от стычек с врагами.

Хотя Ричард Львиное Сердце вроде бы согласился с предложением своих военачальников подчинить всю кампанию единственной миссии – освобождению Иерусалима, в глубине души он продолжал считать наиболее реальной и перспективной целью поход в Египет. Ричард никому не признавался в том, что остался верен своим планам, и даже в письмах соблюдал крайнюю осторожность в выражениях. Он видел, что ему не хватает людей и денег ни для взятия Иерусалима, ни для взятия Каира. Осада и последующее удержание Священного города, так же как и защита цепи прибрежных городов – уже захваченных и тех, что будут захвачены, – неизбежно потребуют дополнительных ресурсов. В своем послании к Гарнье де Рошфору аббату Клервоскому он внимательно следил за словами, избегая какой-либо географической конкретики:

Наследие Господне уже отчасти возвращено, и ради этого возврата мы ежедневно выносили зной и все тяготы, истощили уже нашу казну, и не только казну, но также силы наши и плоть; посему мы уведомляем вашу братию, что мы не сможем задержаться в стране Сирии после праздника Пасхи. Герцог Бургундский с переданными под его командование франками, граф Анри со своими людьми и другие графы, бароны и рыцари, которые на службе Господу поиздержались во имя Господа, вернутся домой, если благодаря вашим искусным проповедям они не будут в должной мере обеспечены людьми, которые смогут заселить и защитить страну, и деньгами, которые они могут дополнительно потратить на служение Господу. А потому, преклоняя колени перед Вашим святейшеством[227] и проливая слезы, мы возносим наши смиренные мольбы, чтобы вы, как и приличествует вашему долгу и вашей чести, постарались склонить принцев и знать всего христианского мира и других боголюбивых народов к службе Господу живому и побудить их к походу, чтобы после означенного праздника Пасхи они защищали и оберегали землю Господню, каковой мы по милости Господней к той же Пасхе вполне овладеем. И проявите в этом деле неутомимое рвение, чтобы из-за вашего небрежения не пропало то, что так ожидается к благу всего христианства[228].

В письме Ричард Львиное Сердце требовал обеспечить его войско людьми и деньгами, причем в кратчайшие сроки – к ближайшей Пасхе. Вряд ли он действительно намеревался покинуть Палестину в этот день. Скорее конкретная дата и надуманный предлог нужны были ему для того, чтобы подстегнуть процесс сбора подкреплений, не дать ему затянуться или вообще заглохнуть. Для чего королю требовались дополнительные люди? Он заявлял, что в качестве поселенцев. Может, так, а может, и нет.

Реальные действия, предпринятые Ричардом, свидетельствовали о том, что без лишнего шума он готовил почву для похода на Египет и совсем не собирался уезжать через полгода. Король неожиданно оставил Яффу и вернулся в Акру. Для такой поездки у него было несколько причин. Во-первых, он надеялся вернуть в армию тех оставшихся крестоносцев, которые предпочли таверны боевым действиям. Во-вторых, ему хотелось забрать с собой в Яффу жену Беренгарию и сестру Жанну с их свитами.

Третья причина была куда более серьезной. До Ричарда дошел тревожный слух о том, что Коррадо дельи Алерамичи собирается вступить в союз с мусульманами. За это Салах ад-Дин якобы обещал ему помимо Тира еще и Сидон. Ничего невозможного в самом факте сговора христианских и мусульманских воителей не было: незадолго до битвы при Хаттине сепаратное соглашение о мире заключили между собой Салах ад-Дин и Реймон III граф Триполийский, причем направлено оно было главным образом против Ги де Лузиньяна, короля Иерусалима. Впрочем, ни к каким серьезным последствиям тот договор не привел.

Коррадо был недоволен вердиктом, вынесенным Ричардом Львиное Сердце и Филиппом Августом, в результате которого титул короля Иерусалима, пусть и формальный на тот момент, остался у его соперника. Именно поэтому маркиз не принимал активного участия в боевых действиях, хотя в открытую выступить против Ричарда у него не хватало ни сил, ни смелости.

И наконец, была еще и четвертая причина, заставившая короля Англии оставить армию и вернуться в Акру. Именно она могла бы пролить свет на его истинные намерения. Ричард провел переговоры с предводителями мощного генуэзского флота, который для атаки на Иерусалим ему совершенно не требовался. Больше того, до сих пор король твердо держался союза с пизанцами – союзниками Ги де Лузиньяна. Генуя же, как извечная соперница Пизы, стояла на стороне Коррадо маркиза Монферратского и Филиппа Августа короля Франции.

Задуманное Ричарду превосходно удалось. Он заключил с генуэзцами договор и примирил их с пизанцами.

Если в случае необходимости вы приведете свой флот со всеми кораблями, то вы получите свою долю от земли, которую мы, с помощью Господа, сможем захватить у сарацинов – согласно договору, который мы с вами заключим[229].

Устраивать себе такую головную боль ради того, чтобы получить дополнительные корабли для взятия Аскалона, никакого смысла не было – крестоносцам для этого вполне хватало имеющихся сил. Значит, король не имел в виду побережье Сирии, говоря о награде. Земли вокруг Иерусалима вряд ли были нужны самим генуэзцам, жившим морской торговлей, – не слишком желанный приз за измену старым союзникам. А вот для похода в Египет одного пизанского флота явно было маловато. И часть завоеванного в этой кампании побережья могла стать весомой платой за помощь.

Итак, Ричард Львиное Сердце заручился поддержкой генуэзцев, расстроил своим неожиданным появлением мнимые или реальные планы Коррадо дельи Алерамичи по союзу с мусульманами, взял с собой жену и сестру, забрал из кабаков Акры некоторое количество воинов и 13 октября вернулся в Яффу, сопровождаемый генуэзским флотом.

* * *

Слухи о возможных контактах Коррадо дельи Алерамичи с султаном не могли не насторожить Ричарда. На этот раз ему удалось пресечь заговор в самом зародыше, но, единожды возникнув в одном месте, измена могла с тем же успехом вскоре поднять голову и в другом. Поэтому Ричард счел за благо интенсифицировать свои прервавшиеся переговоры с Саиф ад-Дином, командовавшим авангардом мусульманской армии. Таким образом, он предлагал врагам альтернативу – иметь дело с могущественным королем и предводителем крестоносцев, или же с каким-нибудь местным владетелем. Самим переговорам Ричард большого значения не придавал, отводя им роль дымовой завесы. Впрочем, если бы мусульмане согласились пойти на его условия, он был готов заключить с ними договор.

Король принял представителя Саиф ад-Дина, в роли которого выступил молодой секретарь мусульманского военачальника Ас-Сани ибн ан-Наххал, 17 октября в местечке Язур. Между ними состоялся долгий разговор, после которого Ричард Львиное Сердце передал адресованное султану письмо, содержавшее подробное изложение его взгляда на текущую военную ситуацию:

И мусульмане, и франки доведены до последней крайности; их города разрушены, а ресурсы обеих сторон, как людские, так и продовольственные, полностью исчерпаны. И поскольку этот вопрос нужно разрешить по справедливости, то нам нужно говорить только о Иерусалиме, Кресте и спорных землях. Относительно Иерусалима мы полны решимости ни в коем случае не отдавать его, даже если в нашей армии останется всего один человек. Что касается земель, то вы должны вернуть их нам вплоть до противоположного берега реки Иордан. И, наконец, что касается Креста, то для вас это всего лишь кусок дерева, но в наших глазах он бесценен. И если султан милостиво передаст его в наши руки, мы заключим мир и сможем перевести дух, сбросив долго копившуюся усталость[230].

Письмо было немедленно передано по назначению. Получив его и внимательно изучив текст послания, Салах ад-Дин не поверил, что предводитель крестоносцев действительно собирается всерьез разговаривать о мире. Султан созвал своих приближенных и советников, после разговора с которыми на свет родилось ответное письмо, в достаточно резкой форме отвергавшее все предложения Ричарда:

Иерусалим настолько же наш, насколько и ваш. В наших глазах он имеет большую ценность, чем в ваших, ибо это место, куда совершил путешествие наш Пророк[231]; это место, где собирались ангелы. Поэтому не думайте, что мы отдадим вам город или позволим себя на это уговорить. Что касается земли, то она изначально принадлежала нам, и вы явились, чтобы напасть на нас. Если вам удалось завладеть ею, то потому только, что вы атаковали неожиданно, и из-за слабости мусульман, которым она тогда принадлежала. Пока идет война, Аллах не позволит оставить от ваших построек в этой стране камня на камне. Наконец, что касается Креста, то обладание им является нашим большим преимуществом, и мы не можем отказаться от него, если только не получим взамен выгоды для ислама[232].

Еще одно послание для султана от Ричарда Львиное Сердце доставил Саиф ад-Дину тот же Ас-Сани ибн ан-Наххал 20 октября. Оно вызвало искреннее изумление у опытного дипломата и военачальника. Король Англии предлагал Салах ад-Дину устроить брак Саиф ад-Дина и своей сестры Жанны, вдовы Гульельмо II Доброго короля Сицилии. Семейной чете передавались Иерусалим, а также все прибрежные города с прилежавшими к ним землями. Брат султана сохранял за собой свои владения. Крест Господень возвращался крестоносцам, городки и крепости, принадлежавшие тамплиерам и госпитальерам, оставались под их властью. Все пленные с обеих сторон подлежали освобождению.

Был ли возможен такой брак в принципе? Несмотря на жесткое противостояние христиан и мусульман в нем, по большому счету ничего невероятного не было. «Хороший язычник» в средневековой литературе стал уже привычным персонажем, во всем равным христианам. В романе «Парцифаль», написанном великим поэтом Вольфрамом фон Эшенбахом в самом начале XIII века, странствующий рыцарь Гамурет Анжуйский, отец Парцифаля, встречается с сарацинской королевой Белканой, своей будущей женой:

Он знал высоких жен немало,

И та, сидевшая пред ним,

Всем королевам остальным

Нисколечко не уступала:

Ни горделивою осанкой,

Ни речью властной, ни умом.

И лишь черна была лицом[233].

Мусульманские воины в представлении поэта являлись рыцарями в полном смысле слова – отважными бойцами и благородными соперниками. Сарацин Фейрефиц повел себя весьма куртуазно после того, как Парцифаль слегка оглушил его, но сломал о шлем врага свой меч.

Язычник тут же встал с колен.

Он не спешил сдаваться в плен,

Он грозным выглядел, жестоким,

Но духом обладал высоким…

…Свойство боя таково,

Что не узнаешь: кто – кого?

(О наших думая героях,

Радею я о них обоих…)

Язычник, видимо, знаком

Был и с французским языком.

Владея им вполне свободно,

Он молвил: «Нет, неблагородно

Своим мечом рубить сплеча

Оставшегося без меча!»[234]

Вольно же было поэтам демонстрировать свое свободомыслие. Вслед за ними и некоторые представители знати также могли в угоду моде приятно шокировать окружающих. Но на деле до признания равенства христиан и мусульман было очень далеко. Какие там мусульмане – приверженцы латинской церкви даже своих восточных православных братьев считали еретиками. Робкие и редкие попытки воплотить литературные фантазии в реальной жизни мгновенно натыкались на непреодолимые преграды. Салах ад-Дин однажды уже обжегся на этом, когда в 1173 году подумывал устроить брак своего сына с дочерью императора Фридриха Барбароссы. Ему пришлось спуститься с небес на землю, когда условием свадьбы было поставлено невыполнимое требование – переход жениха в христианство.

Неудивительно, что предложение короля Англии[235] показалось Саиф ад-Дину весьма необычным и даже провокационным. Он поручил Баха ад-Дину срочно доставить письмо султану. Салах ад-Дин тоже решил, что это очередная хитрая уловка Ричарда Львиное Сердце, который вовсе не собирался предпринимать реальные шаги для заключения брака и лишь морочил голову своему противнику. Тем не менее султан принял вызов и поддержал игру. В присутствии свидетелей он официально и демонстративно согласился на предложение короля Англии, трижды четко сказав: «Да!»

Проницательный Салах ад-Дин не ошибся. Когда в лагерь крестоносцев 24 октября прибыл гонец султана с положительным ответом, Ричард с притворным сожалением заявил ему, что Жанна пребывает в страшном гневе с тех пор, как узнала о намерении брата выдать ее замуж за мусульманина. Она готова, дескать, подумать об этом союзе, но только после того, как Саиф ад-Дин согласится принять христианство.

На самом деле, предложенная Ричардом схема разрешения конфликта была очень изящной и конструктивной. Она имела лишь один серьезный недостаток – абсолютную невозможность ее реализовать в существовавших тогда религиозно-политических условиях. Предводитель крестоносцев не был настолько наивным, чтобы этого не видеть. Возобновляя переговоры, он преследовал совершенно иные цели. Определенно, Ричард лелеял надежду посеять рознь и раздуть противоречия в лагере неверных. Неудачи, которые последнее время преследовали Салах ад-Дина, могли привести к усилению соперничества между мусульманскими военачальниками. Кроме того, нарочито дружеские отношения христианского короля и Саиф ад-Дина, военные таланты и популярность которого среди знати были неоспоримы, являли собой плохо завуалированную угрозу не только власти султана, но и будущности его наследников.

К великому сожалению Ричарда, поссорить Салах ад-Дина с братом ему не удалось. Зато он сумел решить другую задачу и склонить значительную часть эмиров к мысли, что обсуждать судьбы войны и мира следует с ним, а не с маркизом Монферратским. Тем самым король спутал планы султана, в свою очередь пытавшегося сыграть на противоречиях в стане врага и довести конфликт между Ричардом и Коррадо до открытого военного столкновения.

* * *

Восстановив укрепления Яффы, Ричард Львиное Сердце обратил свое внимание на близлежащие крепости, оставленные мусульманами. 31 октября 1191 года он занял два замка в Язуре – Касаль-де-Плен и Касаль-Мойен, также разоруженные по приказу Салах ад-Дина. Их восстановление заняло у крестоносцев две недели, и все это время стычки между христианскими и мусульманскими отрядами не прекращались.

Очередной раз в критическое положение попал отряд тамплиеров, сопровождавший 6 ноября фуражиров. К нему на помощь поспешил оказавшийся неподалеку Андрэ де Шовиньи с 14 воинами, но столь малое подкрепление не смогло спасти ситуацию. К Ричарду спешно отправили гонца. Король в это время руководил строительными работами в Касаль-Мойене. Он послал на подмогу еще один отряд под командованием Роберта де Бомона графа Лестерского и Юга де Кандавена графа де Сен-Поль, в который также вошли фландрские рыцари Гийом де Кайю и Отон де Тразени. Однако графы со своими солдатами угодили в засаду недалеко от места стычки. Все указывало на то, что враг подготовил крестоносцам хорошо рассчитанную ловушку.

Узнав об этом, Ричард Львиное Сердце поспешно вооружился и сам поскакал на выручку своим людям с небольшим числом воинов. Соратники советовали королю не вмешиваться: «Спасти их не удастся. Пусть лучше они умрут одни, без вас, ибо с вашей гибелью погибнет весь крестовый поход». Услышав такие речи, Ричард переменился в лице от гнева:

Когда я просил своих любимых товарищей идти в бой, то обещал, что помощь последует. Если же я, будучи здоров, не стану защищать тех, кто мне доверился, оставаясь в бездействии в стороне, а они погибнут в мое отсутствие, то мне никогда больше не зваться королем[236].

Ричард пришпорил коня и с быстротой молнии ворвался в ряды тюрок во главе своих рыцарей. Он рубил направо и налево, отсекая руки, головы, круша черепа. От его меча пал эмир Айаз аль Мекрани. Тюрки не выдержали столь яростной атаки и бежали. Несколько человек было взято в плен, причем трое из них впоследствии перешли в христианство.

А всего два дня спустя, 8 ноября, Ричард и его доверенный слуга Стивен Торнэмский как ни в чем не бывало вели долгую беседу с Саиф ад-Дином. Переговорам предшествовал обмен ценными подарками. Эмир послал в дар предводителю крестоносцев семь превосходных верблюдов и великолепный шатер, а с собой привез лакомства и деликатесы, разнообразные напитки, достойные того, чтобы один принц мог угощать ими другого. Сначала король Англии явился в шатер к брату султана, затем оба переместились в покои Ричарда. Король вкушал блюда, приготовленные эмиром, а тот отведал европейскую пищу. Саиф ад-Дин привез с собой певицу, обладавшую прекрасным голосом и аккомпанировавшую себе на лютне. Обожавший музыку Ричард не преминул воспользоваться случаем послушать песни мусульман.

Этим приятным времяпровождением очередной раунд переговоров и ограничился. При всех несомненных взаимных симпатиях высоких договаривающихся сторон, их взгляды на то, каким должен быть мир в Святой земле, были слишком разными. Предводитель крестоносцев вновь безапелляционно потребовал Палестину в границах, фактически существовавших при последнем великом короле Иерусалима – прокаженном Бодуэне IV Анжуйском[237]. Ричард Львиное Сердце считал, что имеет полное право претендовать на наследство Бодуэна, который приходился ему близким кровным родственником, а именно двоюродным дядей. Кроме того, он желал получать дань с Вавилона[238], которая шла прежним королям Иерусалима.

Естественно, что такие запросы опять натолкнулись на резкий отказ Салах ад-Дина. Переговоры зашли в тупик, поскольку ни одна сторона по-прежнему не доверяла другой. Султан тянул время, поджидая прибытия вызванных подкреплений, ибо не мог поверить в то, что Ричард действительно пойдет на какое-то урегулирование территорильного вопроса, пусть даже и выгодное христианам. Салах ад-Дин так прямо и заявлял своим подданным – после заключения мира с крестоносцами ничто не сможет уберечь мусульман от предательства с их стороны. И основания для такого обвинения у него действительно были. Поэтому Салах ад-Дин продолжал разрушать замки, восстановление которых занимало у крестоносцев немало времени и сковывало их мобильность. В свою очередь, и Ричард Львиное Сердце справедливо полагал, что Салах ад-Дин на самом деле не хотел мира, а стремился отвоевать все территории, утерянные под натиском пришельцев с Запада.

Салах ад-Дин встретился с посланником Ричарда, в качестве которого на этот раз выступил знаток арабского мира Онфруа IV сеньор де Торон, 9 ноября. Нескончаемые переговоры продолжались без всякого видимого движения. Наконец, очередной раунд дружеского общения между предводителями противоборствующих армий подошел к концу. Саиф ад-Дин получил от Ричарда Львиное Сердце письмо, фактически отвергавшее возможность заключения предложенного ранее брака:

Все христиане протестуют против моего замысла выдать мою сестру замуж за мусульманина, не получив разрешения от папы, главы нашей религии. Поэтому я посылаю к нему посла и через шесть месяцев получу ответ. Если он даст свое согласие, то договоренности будут выполнены. Если нет, то я отдам тебе в жены дочь моего брата, для чего разрешения папы нам не потребуется[239].

Это послание наглядно демонстрирует, что Ричард тоже тянул время и водил своего врага за нос. Показательное молчание по поводу предполагаемого брака всех европейских хронистов, и даже королевского приближенного Амбруаза, показывает, что все переговоры велись в строгом секрете, чтобы ни малейшей информации о них не просочилось наружу – ни к чему было провоцировать в рядах крестоносцев осуждение этого плана, поскольку Ричард не собирался всерьез за него ратовать.

Дружеские встречи с военачальником вражеской армии вызывали справедливое недоумение у соратников Ричарда, тем более, что он не спешил ни с кем делиться их содержанием. По лагерю поползли слухи, что король собирается предать дело крестоносцев. Чтобы опровергнуть эти слухи и вселить уверенность в сердца солдат, Ричард еще активнее стал участвовать во всевозможных стычках и вылазках, из которых он неизменно возвращался с головами тюрок в качестве доказательства своей преданности делу освобождения Святой земли, а иногда и с пленными.

После того как разрушенные укрепления захваченных замков были заново отстроены, Ричард Львиное Сердце двинул армию на Рамлу. Салах ад-Дин вынужден был отступить в Латрун, расположенный примерно посередине между побережьем и Иерусалимом. Перед отходом он приказал разрушить Рамлу и Лидду. 17 ноября его войска вошли в замок La Tour des Chevaliers – «Башню рыцарей». Крепость была воздвигнута в Иудейских предгорьях тамплиерами 60 лет назад, и уже четыре года как удерживалась мусульманами.

Армия Ричарда Львиное Сердце подошла к Рамле 22 ноября 1191 года, до Иерусалима ей теперь оставалось всего 50 километров. Здесь она задержалась надолго – до конца года крестоносцы возобновляли запасы провианта и оружия, поскольку наступало голодное время – зима. Салах ад-Дин 12 декабря распустил значительную часть своей армии и, оставив в Бейт-Нубе передовой пост, отвел костяк своих войск за стены Священного города.

Крестоносцы отпраздновали Рождество в Латруне. Затем Ричард Львиное Сердце приказал основным силам выступать на Бейт-Нубу. Погода стояла ужасная: проливной дождь сменялся сильным градом, все дороги превратились в непролазные реки грязи. Провизия подмокла и начала гнить, оружие и доспехи ржавели, одежда постоянно была влажной – полностью высушить ее никак не удавалось. Силы христиан поддерживал только религиозный восторг – в считаных километрах от них лежала конечная цель их похода.

Салах ад-Дин продолжал рассылать отряды рейдеров, которые беспокоили неприятеля и совершали набеги на караваны, с трудом пробиравшиеся к крестоносной армии по дороге из Яффы. Однако Ричард сумел найти противоядие подобным атакам, устраивая на них засады. Например, 3 января 1192 года тюрки в очередной раз попытались напасть на караван крестоносцев, но попали в ловушку и понесли серьезные потери.

На праздник Богоявления 6 января Ричард собрал своих военачальников на совет, который должен был решить, какие действия следует предпринять дальше. Он сильно сомневался, что стоит начинать осаду Иерусалима. С ним была согласна та часть советников, которая хорошо знала страну – в первую очередь тамплиеры, госпитальеры и местные сеньоры. Они предупреждали: мусульмане собрали в городе значительные запасы продовольствия и без труда перезимуют, а весной к ним подойдут свежие подкрепления. Крестоносцам же придется искать себе пропитание в каменистых Иудейских предгорьях, и это будет нелегкой задачей.

Даже в случае удачного исхода осады и взятия Иерусалима, – предупреждали ветераны, – положение христианской армии лишь ухудшится. Паломники, мечтавшие только приложиться к Гробу Господню, немедленно отправятся домой, исполнив свои обеты. Селиться в Святом городе и защищать его никто не захочет. Поэтому опытные воины предлагали отказаться от осады и отойти в Аскалон, в то время как значительная часть войска требовала штурмовать стены Иерусалима, невзирая на любые лишения и потери.

Добиться поддержки плана, который Ричарду казался безусловно правильным, было нелегко. Тем не менее 12 января король приказал возвращаться в Рамлу. Это решение ожидаемо вызвало бурю возмущений. Люди, всей душой стремившиеся поклониться святыням, сочли, что их попросту предали. Всеобщим недовольством воспользовались враги Ричарда – в первую очередь французы. С молчаливого согласия и даже при поощрении Юга III герцога Бургундского во французских войсках начало набирать обороты дезертирство: небольшие группы уходили в Акру и Тир. Верность Ричарду и общему делу из предводителей французского контингента сохранил только Анри II граф де Шампань, в котором король и не сомневался.

Из Рамлы крестоносцы, чьи ряды заметно поредели после ухода части французов, направились в Аскалон. Даже столь непродолжительный поход вглубь Сирии оказался тяжелым: многие из простых пехотинцев лишились сил, многие заболели. Брошенные на произвол судьбы, они неминуемо погибли бы. Однако Ричард Львиное Сердце распорядился разослать во все стороны на поиски отставших спасательные команды, которые помогали обессилевшим ратникам добраться до Рамлы. Таким образом, в отличие от многих современных ему военачальников, король Англии проявлял искреннюю заботу не только о знатных воинах, но и о простых пехотинцах.

Город, превращенный Салах ад-Дином в руины, предстал глазам крестоносцев 21 января. Первую неделю им пришлось туго. Они испытывали проблемы практически со всем – и с продовольствием, и с питьем, и с амуницией. Отвратительная погода затрудняла действия флота. Но постепенно дожди ослабли и жизнь наладилась. Крестоносцы занялись ремонтом городских укреплений. Три четверти затрат на строительные работы покрыл из личной казны Ричард Львиное Сердце. Аскалон постепенно обретал свой прежний облик и вновь превращался в сильную прибрежную крепость.

Командиром гарнизона восстановленной крепости король назначил Роджера де Гленвилла – брата покойного юстициария Ранульфа и здравствовавшего Гилберта епископа Рочестерского. Из Аскалона армия угрожала дороге из Египта в Сирию – важнейшей коммуникационной артерии Салах ад-Дина. Атаки на караваны мусульман порой оказывались очень результативными. Например, во время одного из рейдов крестоносцам удалось возле Дарума[240] освободить христианских пленников, которых вели в Египет. По некоторым данным, их число достигало тысячи человек.

* * *

Оставшиеся в войске французы продолжали мутить воду. В начале февраля к Ричарду пожаловал их предводитель Юг III герцог Бургундский. Его солдаты потребовали выплаты жалованья, и герцог по привычке отправился за деньгами к королю Англии. Однако на этот раз Ричард не удовлетворил запросов зарвавшегося бургундца и наотрез отказал ему в выплате денег на каких бы то ни было условиях. Между военачальниками произошел достаточно резкий разговор, после которого герцог Бургундский со своими сторонниками отбыл в Акру.

С их прибытием Акра начала погружаться в хаос. Генуэзцы, французы и бургундцы попытались захватить контроль над городом от имени Коррадо дельи Алерамичи, но встретили сопротивление пизанцев, сохранивших верность Ричарду Львиное Сердце и Ги де Лузиньяну. В скором времени на помощь мятежникам прибыла флотилия галер под командованием самого Коррадо. Маркиз Монферратский с удовольствием пользовался доходами с остатков Иерусалимского королевства и участвовал во всевозможных интригах. Однако когда речь заходила о реальном вкладе в дело крестоносцев, его энтузиазм куда-то пропадал.

В течение трех дней пизанцы удерживали город против сторонников Коррадо. Они послали гонца к Ричарду с просьбой о помощи. Просьба наверняка опоздала бы, если б король и так уже не ехал на север. О мятеже он ничего не знал, ему лишь хотелось в свете дезертирства французов прояснить для себя позицию Коррадо – собирается ли владыка Тира сражаться за Святую землю, ибо его содействие оказалось бы весьма кстати. Гонец пизанцев встретил Ричарда в Кесарии, и король счел за благо поторопиться. К Акре он прибыл 20 февраля 1192 года, но никого из главных мятежников в ее стенах уже не было. Коррадо маркиз Монферратский и Юг III герцог Бургундский, узнав о приближении Ричарда, поспешно ретировались в Тир.

С большим трудом примирив в очередной раз между собой пизанцев и генуэзцев, Ричард Львиное Сердце отправился дальше на север по следам бежавших смутьянов. Он встретился с Коррадо, не доезжая до Тира, в замке Касаль-Имберт. Беседа получилась бурной, с обеих сторон было произнесено немало резких слов, но компромисса достичь не удалось. Маркиз Монферратский наотрез отказался присоединиться со своими отрядами к армии крестоносцев в Аскалоне.

Вернувшись в Акру, Ричард Львиное Сердце собрал военный совет, по решению которого Коррадо был лишен своей доли доходов от Иерусалимского королевства. Однако демонстративное неучастие в активных военных действиях такого видного сеньора выглядело настоящим подарком Салах ад-Дину. Султана надо было отвлечь от поисков слабого звена в цепи христианских правителей Святой земли. Поэтому Ричард вновь возобновил свои контакты с мусульманами, воспользовавшись любезным посредничеством Саиф ад-Дина. Король остался верен своему обыкновению вести переговоры вроде бы полусерьезно, но всегда оставляя открытой возможность перейти к заключению реального договора на особо выгодных для себя условиях.

На этот раз Ричард предложил султану провести размежевание всех спорных земель, исключая Иерусалим, на основе сложившегося статус-кво. Священный город, по его плану, должен быть разделен таким образом: Купол Скалы и Цитадель Давида остаются в руках мусульман, все остальное переходит под контроль христиан. Салах ад-Дин обсудил это предложение со своими эмирами, и оно было сочтено в принципе приемлемым. Однако гораздо более серьезные надежды султан и его приближенные возлагали на затягивание переговоров, так как ожидали прибытия сильных подкреплений из отдаленных провинций.

Опытному дипломату Ричарду нетрудно было понять, что у него с Салах ад-Дином опять началась игра в поддавки и что его оппонент хочет выиграть время. Поэтому 27 марта 1192 года предводитель крестоносцев прервал переговоры и неожиданно покинул Акру, даже не увидевшись перед отъездом с Саиф ад-Дином, и 31 марта вернулся в Аскалон.

* * *

Во время отсутствия короля в Аскалоне сторонники Коррадо маркиза Монферратского и Юга III герцога Бургундского развернули бурную деятельность. Они настойчиво напоминали тем французам, которые еще оставались в армии, что в первую очередь те являются подданными Филиппа II Августа, а уже затем крестоносцами. Эмиссары акрских смутьянов заявляли, что король Франции был верным союзником Коррадо, а не Ричарда. Они утверждали с полным основанием, что перед отбытием в Европу Филипп оставил вместо себя герцога Бургундского, которому необходимо подчиняться и который ныне требует прибытия всех верных ему людей в Тир. Эти аргументы подействовали на многих, и более 700 французских рыцарей решили последовать за посланцами, хотя вернувшийся Ричард Львиное Сердце всеми возможными способами убеждал их остаться. Но перспективы беззаботного веселья в тавернах мирного города среди девиц легкого поведения, недостатка в которых Тир не испытывал, привлекали гораздо больше, чем даже предложения щедрой платы.

Очередной удар в спину не поколебал решимости Ричарда продолжать кампанию. С оставшимися в лагере крестоносцами он отметил великий праздник Пасхи, выпадавший в 1192 году на 12 апреля. А уже на следующий день король отправился в очередной разведывательный рейд. Сначала он осмотрел Газу, которую Салах ад-Дин разрушил в минувшем году. Затем внимательно изучил укрепления уцелевшего Дарума, расположенного в 35 километрах к югу от Аскалона. Чтобы понять, как лучше штурмовать крепость, Ричард приблизился к стенам на такое близкое расстояние, что оказался в пределах досягаемости лучников и арбалетчиков гарнизона и чуть не стал их мишенью.

После недолгих раздумий он решил в первую очередь атаковать Бланшгард, или Белую Стражу. Этот небольшой по площади, но хорошо защищенный замок с крепкими стенами и угловыми башнями располагался на холме Телль ас-Сафи, что по-арабски означает Белый Холм. Эта известняковая скала господствовала над приморской низменностью, с ее вершины открывался великолепный обзор на самые отдаленные окрестности, что позволяло контролировать проходившие тут торговые пути. Стратегически выгодную позицию оценил еще Фульк Молодой Король Иерусалима, приказавший в 1137 году возвести замок на легендарном холме, история которого началась задолго до появления в Святой земле христианских королевств. По преданиям, именно здесь стоял когда-то город Геф, входивший в Филистимское Пятиградье. Здесь некоторое время хранился Ковчег Завета – великая святыня народа Израиля. Тут же родился библейский великан Голиаф, сраженный пращой Давида.

Ричард Львиное Сердце подвел свои отряды к Бланшгарду 22 апреля, но нашел его брошенным: тюркский гарнизон бежал при первом известии о приближении грозного врага. Оставив в замке бо́льшую часть своих людей, с немногочисленным сопровождением король в тот же день отправился обратно в Аскалон.

Подобно герою рыцарских романов, на пути Ричард попал в очередное приключение, едва не стоившее ему жизни. Огромный дикий вепрь, растревоженный шумом проезжавшей мимо кавалькады, преградил дорогу крестоносцам. Шерсть его стояла дыбом, из пасти падали клочья пены. Ни секунды не задумываясь, Ричард Львиное Сердце атаковал зверя с копьем в руке. Но древко не выдержало удара и сломалось, обломок засел в могучей груди животного. Разъяренный раной, вепрь стремительно бросился на короля, которого спасли только исключительное самообладание и молниеносная реакция. Пришпорив коня, Ричард заставил его перепрыгнуть через вепря, после чего добил зверя мечом.

В аскалонском лагере Ричарда Львиное Сердце ждали тревожные вести из Европы – с посланием от лорда-канцлера Гийома де Лоншана к королю прибыл Роберт приор Херефорда. Канцлер сообщал, что королевский брат Жан граф де Мортань фактически отстранил его от должности и пытается полностью забрать в свои руки власть над всей Англией. Перепуганный приор Роберт умолял Ричарда вернуться домой как можно скорее, чтобы навести в стране порядок.

Несмотря на то что его власти и его слугам в Англии угрожала реальная опасность, у Ричарда Львиное Сердце не было пока намерений сворачивать кампанию и возвращаться на Запад. Но, может быть, в первый раз он серьезно задумался о том, что рано или поздно ему придется оставить Святую землю, посвящать которой всю свою жизнь король вовсе не собирался. Какой оборот могут принять события в Утремере после его отъезда? Главные претенденты на трон Иерусалима питали друг к другу сильную неприязнь: Коррадо дельи Алерамичи, равно как и Ги де Лузиньян, были далеки от мысли о примирении друг с другом. Пользуясь их незатухающей враждой, Салах ад-Дин имел все шансы вернуть себе территории, утерянные за последний год.

Иерусалимскому королевству требовался правитель, обладающий бесспорным авторитетом и полководческими талантами, способный сплотить вокруг себя местную знать и не допустить внутренних раздоров. На эту роль, к великому сожалению Ричарда, больше подходил не его верный союзник Ги де Лузиньян, а все-таки Коррадо дельи Алерамичи. В свете осознания этого удручающего факта чисто формальный вопрос, у кого больше наследственных прав на иерусалимский трон, имел второстепенное значение и в глазах предводителя крестоносцев, и в глазах влиятельных сеньоров христианской части Сирии.

Новое заседание совета Ричард созвал 23 апреля. Собравшимся предстояло назвать имя правителя Иерусалима, под чьим знаменем следовало объединиться всем разнородным фракциям, боровшимся за влияние в Святой земле. На обсуждение были представлены три кандидатуры – Ги де Лузиньяна, Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского и Анри II графа де Шампань. После долгих споров королем Иерусалима был избран Коррадо.

В принципе, Ричарда в той или иной степени устраивал любой выбор. Несомненно, наибольшую симпатию он испытывал к графу де Шампань, но удобнее всех для него был бы Ги де Лузиньян. Пока Ричард находился в Палестине, именно он являлся фактическим правителем, а Ги занимал трон лишь формально. Если бы король Англии хотел, чтобы его союзник остался править Иерусалимским королевством, ему не стоило ради этого собирать совет: Лузиньяна и так однажды признали королем как последователи Ричарда, так и сторонники Филиппа Августа. Однако доверять столь спорной фигуре кормило власти на время своего отсутствия казалось Ричарду поступком крайне опрометчивым, тем более что в глазах сеньоров Утремера именно Ги де Лузиньян оставался главным виновником разгрома христиан при Хаттине. Его шаткое положение усугублялось тем, что воинственный Жоффруа де Лузиньян собирался отказаться от своих владений в Святой земле и вернуться в Пуату. Без поддержки брата Ги де Лузиньяну пришлось бы весьма туго, и вряд ли он смог бы устоять против умного, деятельного и беспринципного Коррадо.

Итак, одна кандидатура отпадала. Из двух оставшихся претендентов Анри II граф де Шампань был все же очень мало известен в Палестине. Поэтому выбор христианских военачальников остановился на Коррадо, несмотря на всю сложность и противоречивость характера сеньора Тира.

Чтобы сгладить обиду Ги де Лузиньяна, не слишком деликатно лишенного пусть номинального, но все же королевского титула, Ричард решил вернуться к сделке по продаже Кипра тамплиерам, которая так и не была завершена. На тот момент орден заплатил ему только 40 из оговоренных 100 тысяч безантов, и со сбором оставшейся суммы явно возникли сложности. Попытка рыцарей-монахов получить недостающие деньги с населения острова спровоцировала восстание, и от этой идеи им пришлось отказаться. Ги де Лузиньян возместил тамплиерам выплаченную ими сумму и взамен получил Кипр. Он, а затем его потомки правили островом в течение последующих 300 лет, удерживая под своей властью надежный и крайне важный форпост христианской цивилизации на Востоке.

Уладив более-менее полюбовно все вопросы с бывшим королем Иерусалима, Ричард отправил к Коррадо в Тир посольство, чтобы известить его о решении совета. Возглавил миссию второй претендент на королевский титул Анри II граф де Шампань. Было решено, что коронация состоится несколько дней спустя в Акре. Анри немедленно поспешил в Акру, чтобы проследить за всеми необходимыми приготовлениями.

Однако человек предполагает, а Господь располагает. 28 апреля 1192 года Коррадо дельи Алерамичи был убит в Тире. После обеда с Филиппом де Дрё епископом Бовеским избранный король Иерусалима ехал домой в сопровождении небольшого эскорта. На пути ему встретились два монаха, один из которых заявил, что у него есть личное письмо для Коррадо. Не чувствуя опасности, тот приблизился к монаху и получил смертельный удар кинжалом.

Одного из убийц зарубили на месте, второй был подвергнут суровому допросу. Под пытками он признался, что принадлежит к секте ассасинов, после чего также был казнен без промедления. Расследование проводилось очень поспешно, поэтому его результаты у многих рождали определенное недоверие. Мало кто сомневался, что убийц действительно послал Рашид ад-Дин шейх горы Синан или, как его обычно называли, Горный Старец. Это был далеко не первый случай, когда он приказывал своим последователям устранить высокопоставленную особу – даже Салах ад-Дин пережил несколько попыток покушения со стороны ассасинов и лишь каким-то чудом сумел в 1176 году договориться с Рашидом ад-Дином, после чего покушения прекратились.

Но вот почему целью ассасинов стал именно Коррадо дельи Алерамичи, а главное – в чьих интересах они действовали – на эти вопросы современники затруднялись дать однозначный ответ.

Кто же был истинным заказчиком убийства? Основные подозрения вызывали трое. Подтвердить обвинения в чей-либо конкретный адрес не представлялось возможным, однако нельзя было и отмести их как полностью несостоятельные. Многие, особенно среди французов и мусульман, пребывали в святом убеждении, что в этом деле замешан Ричард Львиное Сердце.

В пользу кандидатуры короля Англии как главного бенефициара убийства маркиза аргументы выдвигались достаточно спорные. Дескать, таким хитрым способом он желал расчистить путь к власти своему соратнику Анри II графу де Шампань. Но этот вопрос Ричарду было куда проще решить на заседании совета, который однозначно бы его поддержал. Ему не имело смысла плести столь сложную интригу, в успехе которой уверенности быть не могло, а вот шанс запятнать репутацию подлым убийством имелся весьма значительный. Кроме того, при всей тонкости в различиях между интригой и дипломатией, в интригах все-таки больше поднаторел Филипп Август, а дипломатом был как раз Ричард Львиное Сердце. И самое главное – отношения между Коррадо и Ричардом после вердикта совета кардинально изменились. Если раньше владыка Тира всецело поддерживал французскую фракцию, то ныне же избранный король Иерусалима безоговорочно признал верховенство предводителя крестового похода и свою формальную зависимость от него. Неоспоримым свидетельством тому стал наказ Коррадо, отданный жене: в случае его смерти передать атрибуты власти либо законному наследнику, либо, если таковой не будет установлен, – Ричарду Львиное Сердце.

Вторым подозреваемым совершенно логично оказался Салах ад-Дин, назначивший целями Горному Старцу сразу двух авторитетнейших крестоносцев – и Ричарда, и Коррадо. Но Рашид ад-Дин скорректировал заказ в своих интересах и предпочел убить лишь только маркиза Монферратского. Глава ассасинов не испытывал ни малейшего сомнения в том, что устранением Ричарда Львиное Сердце он развяжет султану руки для борьбы с самими ассасинами. Салах ад-Дин был ортодоксальным мусульманином и, следовательно, непримиримым врагом любого рода сектантов, каковым в его глазах, без сомнения, являлся шейх горы Синан.

Бытовало в Святой земле и третье мнение, которым обвинения возводились непосредственно на самого Горного Старца. Он-де руководствовался исключительно собственными соображениями и не желал, чтобы трон Иерусалима перешел к Коррадо. Две последние кандидатуры – Салах ад-Дина и Рашид ад-Дина – идеально походили на роль заказчиков убийства. По большому счету ни тому ни другому не нужен был изворотливый, умный, беспринципный, обладающий общепризнанными полководческими талантами правитель на троне Иерусалима.

И тем не менее все это были чисто умозрительные догадки. Тайну убийства, вероятно, знал схваченный ассасин. Возможно, он даже открыл ее под пытками. Но беда в том, что покушение произошло в Тире, где сильно было влияние сторонников Юга III герцога Бургундского и Филиппа де Дрё епископа Бовеского. Предводитель французского контингента и воинственный прелат задолго до этого проявили себя как ярые враги Ричарда Львиное Сердце. Естественно, что они использовали любую возможность, чтобы оклеветать короля Англии и умалить его славу.

Вот и сейчас герцог с епископом немедленно снарядили гонца к Филиппу Августу. Они советовали королю Франции держаться начеку и опасаться убийц, поскольку двое ассасинов по наущению Ричарда уже убили маркиза Монферратского, а после этого Горный Старец якобы отправил еще четверых во Францию по душу самого Филиппа. Получив тревожное известие, Филипп Август не то чтобы сильно испугался, хотя весьма трепетно относился к собственной персоне. Нет, он моментально понял, что послание открывает перед ним новые возможности по дискредитации противника. Король изменил обычаям предков и больше никуда не выходил без вооруженной охраны, как будто бы действительно боялся нападения ассасинов.

Эта демонстрация хорошо укладывалась в канву его действий в отношении Ричарда. Усердные подпевалы Филиппа Августа уже обвинили короля Англии в убийстве Филиппа графа Фландрского, а также в попытке отравить под Акрой самого короля Франции – якобы именно это стало причиной его тяжелой болезни. Клеветники предпочли забыть о том, что Ричард Львиное Сердце сам страдал в то же время от той же хвори, причем в более опасной ее форме. Впавшие в обвинительный раж французы приписывали Ричарду даже убийство Исаака Комнина, с легкостью игнорируя тот непреложный факт, что тиран Кипра был жив-здоров, хотя и пребывал в заключении в Маграте, неприступном замке госпитальеров.

Провокационные слухи не достигали того эффекта, на который рассчитывали их распространители, и даже напротив – вызывали возмущение своей откровенной предвзятостью.

* * *

Трагическая смерть Коррадо, только-только избранного королем Иерусалима, привела христиан Святой земли в замешательство, которым определенные силы попытались воспользоваться. Французские отряды во главе с Югом III герцогом Бургундским решили в тумане всеобщей растерянности захватить Тир от имени короля Франции. Но совершенно неожиданно для себя они столкнулись со стойким сопротивлением двадцатилетней Изабеллы. Беременная вдова покойного Коррадо затворилась в замке и объявила, что согласна передать власть над Тиром – но только самому Филиппу Августу лично, для чего тому придется вернуться из Франции в Святую землю. В противном случае она твердо намерена исполнять предсмертную волю супруга и передать все полномочия либо Ричарду Львиное Сердце, либо новому законному правителю.

И вот тут в полный рост встал вопрос о том, кого теперь можно считать законным правителем. Не повернулась ли фортуна снова лицом к Ги де Лузиньяну, имевшему права на трон более обоснованные, чем другие претенденты? Действительно, многие подталкивали его вступить в борьбу за призрачную корону Иерусалима – в первую очередь активность в этом направлении проявляли противники французов пизанцы. Однако менять богатый и спокойный Кипр на Священный город, находившийся под властью врагов, Лузиньяну было явно не с руки.

Неожиданно выяснилось, что христиане Сирии совсем не против, чтобы Иерусалимом управлял третий соискатель королевского титула – Анри де Шампань, хотя до этого считалось, что он недостаточно известен в Святой земле. Люди даже были согласны, чтобы формальные права на трон достались ему через женитьбу на вдове Коррадо. Вернувшись из Акры в Тир, Анри дал понять, что совсем не против такой комбинации, но, прежде чем дать на нее согласие, должен поставить в известность своего дядю. Он немедленно отправил гонцов к Ричарду Львиное Сердце, который, естественно, не возражал.

Правда, у короля Англии некоторые сомнения вызывала законность будущего брака: процедура развода Изабеллы с Онфруа де Тороном с течением времени не становилась менее сомнительной. Однако Ричард здраво рассудил – раз подозрения в недействительности женитьбы на наследнице короны Иерусалима нисколько не мешали маркизу Монферратскому, то и графу де Шампань они нимало не помешают.

Скандальности предстоящему бракосочетанию добавлял тот пикантный факт, что невеста ожидала ребенка от Коррадо. Но, невзирая на все толки и пересуды, свадебная церемония Анри и Изабеллы состоялась 5 мая 1192 года. Этот союз поддержали не только сторонники Ричарда Львиное Сердце, но и французы, поскольку граф де Шампань приходился также племянником и Филиппу Августу. На некоторое время он сумел стать связующим звеном между многонациональными отрядами короля Англии и французами герцога Бургундского, в отношениях которых после длительного конфликта наладилось хрупкое сотрудничество.

Калейдоскопически быстро менявшаяся политическая обстановка в Святой земле не заставила Ричарда Львиное Сердце поменять планы. Напротив, он постарался воспользоваться непрочным согласием, установившимся в рядах крестоносцев, и призвал Юга III герцога Бургундского как можно скорее присоединиться к штурму крепости Дарум, планы которого он давно вынашивал. Захват Дарума увеличил бы протяженность береговой линии, находящейся под контролем крестоносцев, и еще больше затруднил бы для мусульман сообщение между Египтом и Сирией.

Войска готовились к походу, а Ричард продолжал заниматься рутинной работой. Во главе небольших отрядов он методично очищал окрестности Аскалона от неприятеля. Однажды в майскую ночь ему пришлось заночевать недалеко от побережья между Аскалоном и Газой. Тюрки проведали о месте, где король приказал разбить бивак, и решили захватить короля спящим. Ранним утром они приблизились к лагерю, но Ричард спал очень чутко и проснулся первым из своего отряда. Король вскочил с ложа и успел схватить лишь меч и щит. Он вступил в бой с врагами и сдерживал их натиск до тех пор, пока к нему не присоединились остальные воины. В результате этой стычки четверо тюрок были убиты, семеро захвачены в плен, остальные спаслись бегством.

* * *

В поход на Дарум Ричард Львиное Сердце выступил со своими войсками, не дожидаясь подхода французских отрядов. Вдоль побережья за армией двигался флот с припасами и деталями осадных машин. Салах ад-Дину донесли о перемещении крестоносцев, он догадался об их цели и осознал нависшую над мусульманами опасность. Султан послал на помощь гарнизону крепости сильный отряд под командованием эмира Алама ад-Дина Кайсара. Однако эмир предпочел не заходить в Дарум под защиту крепостных стен и разбил лагерь снаружи – судьба гарнизона Акры была всем слишком хорошо известна.

Прибывшее к тюркам подкрепление, похоже, ничуть не напугало Ричарда, который не изменил намеченного маршрута и в воскресенье 17 мая подошел к крепости. Разбив лагерь, крестоносцы занялись разгрузкой следовавших за ними судов. Наряду с простыми солдатами к работе подключились сам король и все знатные сеньоры. Помешать разгрузке тюрки не смогли, и вскоре возле Дарума были собраны и установлены три осадных орудия.

Дарум представлял собой мощный форт, заботами Салах ад-Дина недавно расширенный и укрепленный. Его защищали 17 высоких башен, а стены были окружены глубоким рвом, выложенным камнями. С главной башни, возвышавшейся на скале, крестоносцев обстреливал мангонель.

Первым делом осадные орудия крестоносцев уничтожили докучливую машину, а затем принялись методично, днем и ночью, рушить укрепления. Под стены подводились мины. В конце концов стойкость защитников дала трещину. На пятый день осады, в пятницу 22 мая, они прислали к крестоносцам парламентера. Гарнизон готов был сдаться при условии, что всем защитникам крепости, их женам и детям будет дарована пощада, а имущество не разграбят.

Ричард Львиное Сердце не видел смысла в переговорах, поскольку был уверен в победе. Он отклонил предложение гарнизона и в тот же день отдал приказ о штурме Дарума. Его мастера сумели наконец обрушить одну из башен, в образовавшуюся брешь ворвались крестоносцы. Уцелевшие воины гарнизона числом до 300 человек сдались в плен без каких-либо предварительных условий. Из заточения были освобождены 40 христианских пленников.

Последняя крепость на палестинском побережье пала перед Ричардом. Французские отряды Анри II графа де Шампань и Юга III герцога Бургундского, хотя и двигались ускоренным маршем, к битве за Дарум опоздали. Они появились под стенами крепости только на следующий день после ее взятия. Ричард встретил Анри весьма любезно и тут же поручил его заботам захваченную крепость. Еще одним днем позже, 24 мая 1192 года, в лагере крестоносцев объявился вице-канцлер Жан д’Алансон архидиакон Лизьеский. Он проделал долгий путь и доставил куда более зловещие новости из Англии, чем сообщил месяцем ранее Роберт приор Херефорда.

Королевский брат Жан граф де Мортань и король Филипп Август перестали скрывать свой союз и в открытую выступили против законного правителя Анжуйской империи. Ричард Львиное Сердце оказался перед лицом сложнейшей дилеммы: либо продолжать крестовый поход, либо срочно покидать Святую землю ради спасения своих владений. На самом деле положение могло быть хуже, чем его рисовал Жан д’Алансон: он потратил много времени на дорогу из Франции, а заговорщики явно не собирались стоять на месте.

Как бы ни стремился Ричард домой, чтобы навести там порядок, время покидать Сирию еще не пришло. До заключения длительного перемирия на выгодных для крестоносцев условиях было далеко как до Луны, даже если бы королю удалось каким-то невероятным образом снять с повестки вопрос о взятии Иерусалима. Священный город был совсем рядом, и это вызывало сильные эмоции у его соратников. Несмотря на то что Ричард Львиное Сердце по-прежнему считал наиболее правильным атаковать Египет, большинство знатных сеньоров в его войске жаждали идти на Иерусалим.

Скрепя сердце король уступил им, ибо в противном случае воины могли выйти из повиновения своему военачальнику. Оставив в Даруме гарнизон, соединенные силы прошли через Долину колодцев и 28 мая оказались в местности, поэтически именовавшейся «Тростниковыми зарослями скворцов». Однако наслаждаться пением замечательных птиц, если они там действительно водились, им довелось недолго. К Салах ад-Дину подошли подкрепления, и он повел свое войско против крестоносцев.

Армия Ричарда Львиное Сердце испытывала недостаток продовольствия и боеприпасов, поэтому 31 мая он приказал отойти назад к Аскалону. Несмотря на отступление, крестоносцы сохраняли боевой настрой, которого их предводитель совершенно не разделял, – Иерусалим казался ему громадной ловушкой, у которой его воинов ждала неминуемая гибель.

Несколько дней он провел, уединившись в своем шатре и не допуская к себе никого, кроме капеллана Гийома де Пуатье. Священник пытался вывести короля из глубокой депрессии, он напоминал Ричарду о прошлых победах, перечислял все опасности, которых крестоносцам удалось избежать по милости Господней. Священник твердил королю, что постыдно отступать в едином шаге от окончательной победы. Ричард Львиное Сердце слушал капеллана молча. Он-то знал, что до победы оставался вовсе не один шаг, а длинный и трудный путь, конец которого терялся в тумане войны. Король с глубоким сожалением осознал, что его стратегический замысел по завоеванию Египта вряд ли осуществим – причем вовсе не из-за нехватки сил, а из-за всеобщего настроя. Стоило ему лишь объявить, что они остаются в Палестине до следующей Пасхи и приказать готовиться к осаде Иерусалима, как войско охватила буйная радость. И знатные сеньоры, и простые солдаты не ложились спать до поздней ночи, предаваясь неудержимому веселью и танцам. Ну какой уж тут Египетский поход…

Глава четвертая

Походы на Иерусалим, или Раскол среди крестоносцев

Спустя всего неделю после отступления крестоносцев, 6 июня 1192 года, разведчики донесли Салах ад-Дину, что неприятельское войско снова покинуло Аскалон и разбило лагерь у Бланшгарда. Оттуда оно двинулось на север и 9 июня подошло к Латруну. Там крестоносцы наткнулись на сильный отряд мусульманских рейдеров, возвращавшийся из набега на окрестности Яффы. В завязавшейся схватке тюрки были наголову разбиты.

На следующий день Ричард Львиное Сердце, пренебрегая опасностью встретиться с другими мусульманскими рейдерами, рыскавшими по окрестностям, с одними только рыцарями охраны поскакал к крепости Хурбет аль-Бурдж, что по-арабски означает Руины крепости. И действительно, к тому времени, когда ее увидел Ричард, она представляла собой руины, уныло громоздившиеся на вершине одного из самых высоких холмов Шефелы примерно в 5,5 километра к северо-западу от Бейт-Нубы. Крепость была возведена, как и многие другие укрепления в этой области, Фульком Младшим и доминировала как над дорогой, ведущей к Бет-Хорону, так и над той, что шла из Лидды через Бейт-Нубу к Иерусалиму.

Возле развалин Ричард разбил шатер, дождался остальной армии и продолжил поход уже вместе с ней. 11 июня крестоносцы вошли в Бейт-Нубу, потеряв за весь переход из Аскалона всего двух солдат, погибших от укуса змей. Из Бейт-Нубы король послал в Акру за подкреплениями Анри II графа де Шампань, а войско осталось ждать их прибытия. Время для солдат тянулось нескончаемо. Ни одна из сторон не предпринимала никаких масштабных действий. Из развлечений оставались только периодические стычки между христианскими и мусульманскими отрядами, занимавшимися разведкой и фуражировкой. Кроме того, тюрки постоянно устраивали засады на конвои, доставлявшие в лагерь продовольствие из Яффы.

Такие эскапады не имели никакого стратегического значения, однако Ричард Львиное Сердце не отказывал себе в удовольствии в них участвовать. В очередной раз обоз, шедший в Бейт-Нубу, попал в засаду 12 июня. А сразу вслед за этим разведчики донесли королю, что тюрки готовят еще одну западню для христиан. На рассвете следующего дня Ричард отправился на поиски врагов и в конце концов обнаружил их у источника возле деревушки Имвас (или Эммаус), стоявшей на перекрестке дорог, ведущих в Латрун и Рамлу.

Атака крестоносцев застала тюрок врасплох. Двадцать мусульман были убиты, остальные обращены в бегство. В плен попал главный глашатай Салах ад-Дина, в чьи обязанности входило провозглашение эдиктов султана. Среди захваченных трофеев оказались дорогие шелковые ткани и различные специи, а также три верблюда, мулы и кони, в том числе несколько превосходных ахалтекинцев. Охваченный воинственным пылом, Ричард бросился преследовать убегающих врагов. Погоня привела его к холму, который паломники называли Монс-Гауди, что в переводе с латыни означает Гора Радости. Здесь король сдержал коня, ибо место это было весьма примечательным – именно с вершины Монс-Гауди пилигримы впервые могли увидеть вдали Священный город, к которому стремились их души.

Участие в спорадических стычках с тюрками никоим образом не могло притупить стремления воинов идти на штурм Иерусалима. Напротив, вынужденная праздность практически перед воротами заветного города только раздражала их. Немного смягчить досаду воинов смогла реликвия, весьма своевременно обнаруженная поблизости от лагеря. Фрагмент Святого Креста, чтобы он не попал в руки мусульман, спрятал настоятель монастыря Святого Илии. Слава об этом святом человеке с огромной нестриженой бородой, который питался лишь кореньями и хлебом, широко разнеслась по Святой земле. Настоятель самолично привел Ричарда Львиное Сердце и его рыцарей к секретному месту и вручил им святыню.

Обретение фрагмента Истинного Креста немного смирило недовольство простых солдат, но очень мало что изменило в настроениях предводителей крестового похода. Французы упрямо настаивали на немедленной осаде Иерусалима, а Ричард не менее настойчиво повторял свои аргументы против этого. Король раз за разом повторял, что окружающая город холмистая местность поможет войскам Салах ад-Дина перерезать пути снабжения крестоносцев, идущие из Яффы. Он также практически напрямую заявлял, что знает о намерении некоторых недоброжелателей завести христианскую армию в капкан, а затем взвалить всю вину на него.

Подвергать свою репутацию блестящего военачальника неоправданному риску Ричард Львиное Сердце не собирался, поэтому вопрос о дальнейших действиях он вынес на суд тех, кто был хорошо знаком с местными условиями. Судьбу крестового похода решал совет, в состав которого вошли пять тамплиеров, пять госпитальеров, пять представителей Иерусалимского королевства и пять французских сеньоров, которые явно смотрелись лишними среди суровых воинов, пропеченных сирийским солнцем.

Большинством голосов члены совета высказались за Египетскую кампанию. Однако Юг III герцог Бургундский и другие предводители французского контингента отказались подчиниться общему решению. Они заявили, что пойдут только на Иерусалим и никуда больше. Многие в христианском лагере расценили их демарш скорее как неприкрытое желание внести смуту в ряды крестоносцев и тем самым навредить Ричарду Львиное Сердце, чем как искреннее стремление отвоевать у неверных Священный город.

Тщетно король Англии уговаривал французов поддержать его планы. Напрасно он старался подстегнуть их рассказами о том, что его флот уже стоит на якоре в Акре и готов доставить необходимые припасы и оружие в дельту Нила. Безрезультатно пытался Ричард усовестить соратников тем, что он уже оплатил из личных средств снаряжение и содержание 700 рыцарей и 2 тысячи сержантов, собравшихся в поход. Все его усилия пропали втуне – французы наотрез отказались участвовать в Египетской экспедиции. Что ж, заявил в гневе Ричард Львиное Сердце, в таком случае он согласен отправиться под стены Священного города, но отнюдь не как предводитель армии крестоносцев.

Но коли голос разума вам чужд —

В осаде не ударю в грязь лицом.

Клянусь святым Ламбертом Льежским в том,

Что войск не поведу я за собой,

А буду биться как солдат простой[241].

В лагере христиан царили разброд и шатание – напряжение между сторонниками Египетской кампании и адептами похода на Иерусалим не спадало, а лишь нарастало. Дело вот-вот могло дойти до вооруженного столкновения, но в воскресенье 21 июня к Ричарду прибыли его лазутчики с донесением, которое на некоторое время примирило противоборствующие партии.

* * *

К концу июня Салах ад-Дин ожидал подкреплений из Египта: к нему на помощь спешило сильное войско под командованием эмира Фалак ад-Дина[242], которое сопровождало большой торговый караван. Ричард Львиное Сердце никогда не упускал из виду южное направление и придавал, как известно, огромное значение Египту. Поэтому на всем пути от Каира до Аскалона активно действовали его шпионы, неутомимо добывая самую достоверную информацию обо всех маневрах неприятеля.

Когда войско Фалак ад-Дина и караван выступали из Бильбейса, направляясь в Иерусалим, командующий и прочие командиры даже не подозревали, что местные жители – «арабские негодяи», по выражению Баха ад-Дина, – держали предводителя крестоносцев в курсе передвижения египетской армии. Как только шпионы удостоверились в конечной цели египтян, они отрядили к Ричарду некоего Бернара, рожденного в Сирии, а с ним еще двоих, носивших сарацинскую одежду. Каждый из них получил от короля за принесенные известия по 300 марок серебром.

В тот же вечер Ричард Львиное Сердце покинул Бейт-Нубу во главе 500 рыцарей и 1000 сержантов. С ним также отправился Юг III герцог Бургундский со своими французами, которым была обещана треть добычи. Крестоносцы прошли форсированным маршем до Телль ас-Сафи, преодолев значительную часть пути при свете луны. Разбив временный лагерь, они подкрепились едой и напитками, предусмотрительно доставленными из Аскалона.

Побережье Сирии буквально кишело шпионами – одни из местных работали на христиан, другие – на мусульман, третьи – и на тех, и на тех. Поэтому Салах ад-Дин не позже, чем в воскресенье 22 июня также узнал во всех подробностях, что крестоносцы идут на юг с явным намерением перехватить идущие в Сирию подкрепления. Он немедленно послал сильный отряд под командованием эмира Аслама на помощь египтянам. Эмир должен был предупредить египетскую армию об опасности и провести ее в Иерусалим кружным путем через горы.

Христианские и мусульманские войска неумолимо сближались. 23 июня Ричард встал лагерем у пересыхающей речки Шикмы. Не подозревающий об опасности Фалак ад-Дин, все еще шедший по кратчайшему пути, устроил своих людей на ночлег в 20 километрах от крестоносцев, у Тель аль-Хазаан’арди – Круглых цистерн. Там его и нашел эмир Аслам, принесший тревожные новости. Фалак ад-Дин воспринял угрозу серьезно, но не решился на ночной марш, а предпочел остаться до утра в лагере, чтобы уже с рассветом уйти по новому маршруту.

Разведчики Ричарда Львиное Сердце раскрыли местоположение неприятеля и немедленно поставили в известность короля. Во избежание возможной ошибки он послал перепроверить информацию одного бедуина и двух туркополов. Вскоре лазутчики вернулись и всё подтвердили. Ричард приказал накормить солдат и задать коням ячменя, чтобы они восстановили силы перед скорой атакой.

Крестоносцы напали на вражеский лагерь с восходом солнца, когда его обитатели готовились уходить по холмам и уже навьючивали верблюдов и мулов. Первыми в бой вступили лучники, арбалетчики и туркополы. Они засыпали стрелами вражеских воинов, но те успели занять оборонительные позиции и отбили нападение. Тогда Ричард ввел в бой кавалерию и сам возглавил атаку с присущей ему отвагой и доблестью. Стремительного удара конницы крестоносцев египтяне и тюрки не выдержали.

Те из египетского войска, кто считался мужественными воинами, были рады вручить жизни резвости своих коней… Это было весьма постыдное происшествие; давно Ислам не испытывал столь серьезного бедствия. А между тем, в этот раз египетскую армию вели несколько знаменитых предводителей – таких как Хоштекин аль-Джераджи, Фалак ад-Дин и сыновья аль-Джавели[243].

Так с горечью писал Баха ад-Дин бин Шаддад. По его оценкам, в плен к крестоносцам попали 500 человек. Значительная часть армии бежала, рассеявшись по пустыне. Те, кому посчастливилось спастись, в конце концов вернулись в Египет. Крестоносцы захватили огромное количество добычи. Им достались верблюды и мулы, груженные серебром и золотом, богато украшенные покрывала и одежды, прекрасные палатки и шатры, превосходные кольчуги, драгоценная посуда и шахматные доски, зерно и мука, лекарства и снадобья, перец и тмин – всего не перечислить.

По свидетельствам арабских хронистов, крестоносцы потеряли от 10 до 100 конных воинов, а находившийся в рядах христиан Амбруаз заявлял, что потери мусульманского войска составили 1700 всадников без учета павших пехотинцев. Эта победа Ричарда Львиное Сердце была справедливо названа одним из его блестящих военных триумфов. Она нанесла серьезный удар по египетской армии, подкосивший военную мощь Египта и лишивший Салах ад-Дина надежд на подкрепления как в людях, так в конях и оружии, на которые он очень рассчитывал.

В качестве ответного хода султан приказал разрушить водные резервуары вокруг Иерусалима и засыпать колодцы, чтобы максимально осложнить крестоносцам осаду города. Его эмиры настаивали, что надо выйти из-под защиты стен и сойтись с врагом грудь с грудью в решающей битве. Победа могла бы развернуть негативно развивавшуюся ситуацию в более выгодную для мусульман сторону, а в случае поражения можно было бы бежать и начинать собирать силы заново. Помимо рациональных стратегических и тактических соображений, эмирами двигал, вне всякого сомнения, страх повторить судьбу Акры.

Анри II граф де Шампань привел долгожданные подкрепления 29 июня, что усилило тревоги Салах ад-Дина и его военачальников. В пятницу 3 июля совет султана решил, что ситуация предельно осложнилась и их повелителю больше нельзя оставаться в Иерусалиме. Салах ад-Дин согласился покинуть войско и со слезами на глазах совершил молитву в мечети Аль-Акса.

В тот же пятничный вечер армия крестоносцев вышла из лагеря и направилась к Иерусалиму. Однако, пройдя некоторое расстояние, она развернулась и отправилась обратно в лагерь. Этот маневр не оставлял места сомнениям и был истолкован мусульманами совершенно однозначно – предводители христианского войска не смогли победить противоречия и продолжали пребывать в хаосе нерешительности.

Несмотря на грандиозный триумф Ричарда и на захваченные богатства, крестоносцев действительно сплотить не удалось. Фанатикам поклонения Гробу Господню никакие победы не могли заменить взятие Иерусалима. Ворчуны стенали из-за роста цен на ячмень, вызванный значительным увеличением поголовья коней и мулов. Все одинаково страдали от жажды, поскольку воды не хватало по причине уничтожения водных резервуаров. Французы обвиняли во всех мыслимых и немыслимых грехах Ричарда, остальные столь же бескомпромиссно критиковали французов.

Юг III герцог Бургундский сочинил оскорбительную песенку о короле Англии, и все его многочисленные приспешники ее во весь голос распевали. У остальных это вызвало возмущение.

И в довершение всего, Генрих[244] герцог Бургундский, подстрекаемый отвратительным духом высокомерия или ведомый самой неподобающей ревностью, сочинил слова песни для исполнения публично. Такие постыдные слова никогда не были бы обнародованы, будь у их составителей хоть какое-то чувство приличия, ибо явили они себя не то, чтобы не мужчинами, но мужчинами, не умыкавшими женщин. Те, кто приложил руку к такой непристойной глупости, на самом деле выставили себя напоказ и раскрыли тайные намерения своих сердец[245].

Ричард не остался в долгу и сочинил в ответ не менее оскорбительную песенку, которую большинство приняло более благосклонно по двум причинам. Во-первых, она являлась лишь ответом на очень грубую выходку. Во-вторых, она была изящнее и остроумнее, поскольку ее автором являлся трубадур и потомок трубадуров.

Песенки песенками, но принимать окончательное решение по поводу осады Иерусалима было необходимо прямо сейчас. Предводители крестового похода еще раз попытались договориться, хотя один раз такая попытка уже себя не оправдала. Процедура была достаточно сложной. Знать и рыцари избрали из своей среды 300 уважаемых воинов. В свою очередь, те избрали 12 авторитетных депутатов, которым было доверено выбрать трех судей, чей вердикт ни при каких обстоятельствах не подлежал обжалованию. Поскольку судьи руководствовались не корпоративной верностью, а военными реалиями, то их вердикт был ожидаемым: необходимо отступить от Города Мечты, находившегося всего в нескольких часах марша от лагеря крестоносцев.

На следующий день, 4 июля, начался очередной отход армии от Иерусалима к Рамле – на этот раз окончательный. Ричард Львиное Сердце был талантливым полководцем и опытным воином, но перебороть неблагоприятное для него стечение обстоятельств он не мог. Под его началом собралась весьма разношерстная армия. В ней были и профессиональные воины, жаждавшие схватки, и откровенные стяжатели, надеявшиеся пополнить свое состояние, и самое главное – большая группа мечтателей, религиозных фанатиков. Вряд ли было разумно начинать тяжелую осаду Иерусалима с таким войском, в котором, помимо прочего, сильно было влияние потенциальных предателей – французские отряды герцога Бургундского насчитывали семь сотен одних только закаленных в боях латников. Интриги герцога, как ни грустно это признавать, по большей части имели своей целью поставить Ричарда в неудобное положение, о чем король знал доподлинно.

Какие тут сомненья? Знаю я,

Что есть повсюду у меня «друзья» —

Во Франции и здесь – кто ликовал,

Когда бы план мой потерпел провал,

И кто готов любой промашки ждать,

Чтобы меня позором запятнать[246].

Пока Ричард Львиное Сердце настаивал на принципиальной важности Египетской экспедиции, Юг Бургундский в пику ему требовал идти на Иерусалим. Но как только Ричард согласился двинуть войско на штурм Священного города вопреки твердой убежденности в бессмысленности такого шага, герцог немедленно изменил позицию на диаметрально противоположную и заявил, что помогать крестоносцам в этом не собирается и вообще покидает Сирию, уводя с собой всех своих воинов.

Поскольку отказ от возвращения Иерусалима вызвал негодование всего христианского мира, то неудивительно, что начались поиски виноватых. И многие, если не сказать большинство, упрекали именно Юга III герцога Бургундского, который так неловко сумел вызвать всеобщий гнев. Хронист Роджер из Хаудена однозначно утверждал, что Священный город не удалось взять из-за предательской позиции французов, причем обвинял в саботаже не только герцога, но и самого короля Филиппа Августа.

После переговоров с герцогом Бургундским и франками он [Ричард. – В.У.] готов был дать клятву, что сам пойдет к Иерусалиму и осадит его, и не уйдет оттуда, пока у него остается хотя бы один ронсен, которого можно съесть, и пока город не будет взят. И он умолял, чтобы французы и вся армия принесли такую же клятву. Но герцог Бургундский и франки ответили ему, что они не дадут клятвы и не останутся долее в этой стране; но покинут эту страну как только смогут, как повелел им их владыка король Франции[247].

От англичан, относившихся к французам весьма прохладно, сложно было бы ожидать другой реакции. Но похожие мнения высказывали также и французские хронисты, которые однозначно возлагали вину за предательство главной цели крестового похода на Юга Бургундского. Это неоспоримо следует из пересказанной ими речи, с которой герцог обратился к своим сторонникам. В ней на первое место выступала неприкрытая ревность к славе короля Англии и одновременно желание оправдать нерыцарственное поведение собственного сюзерена:

Сеньоры, вы хорошо знаете, что наш владыка король Франции отбыл [из Святой земли. – В.У.] – его Господь направил! – и что весь цвет рыцарства его королевства остался, и что у короля Англии не больше людей, чем у короля Франции. Но если мы пойдем на Иерусалим и возьмем его, то не скажут, что его взяли мы, но скажут, что его взял король Англии. Это большой позор для Франции. Скажут, что король Франции бежал, а король Англии взял Иерусалим. И никогда в течение многих веков не будет такого дня, чтобы Францию не упрекнули в этом[248].

Потомки действительно не забыли о роли, которую сыграли в Третьем крестовом походе французский контингент и его предводитель. И возмущало их именно то, чего так опасался и чего так хотел избежать Юг Бургундский. Сто с лишним лет спустя Жан де Жуанвиль, знаменитый средневековый хронист и доверенный советник короля Луи IX Святого, также участвовавшего, между прочим, в двух крестовых походах, отмечал как раз нежелание Юга Бургундского работать во славу англичан Ричарда Львиное Сердце:

Когда пришло время брать город, из отряда герцога пришло известие, что тот дальше не пойдет. Герцог Бургундский возвращался назад по единственной причине – чтобы не говорили, что это англичане взяли Иерусалим[249].

Интересно, что большинство хронистов, справедливо обвиняя Юга Бургундского в деятельном противодействии успеху крестового похода, вместе с тем совершенно необоснованно приписывают Ричарду Львиное Сердце желание захватить Иерусалим, какового у короля в общем-то не было. По всей видимости, им сложно было представить, что столь отважный, воинственный и умелый полководец мог стремиться к каким-то другим целям, не предполагавшим в качестве первоочередного действия отвоевание Священного города. Поэтому итоги крестового похода оценивались теми из них, кто не принимал в нем личного участия, как неудача, вину за которую с герцогом Бургундским в полной мере разделял Ричард.

* * *

Армия крестоносцев отходила из Бейт-Нубы к побережью несколькими маршрутами. Салах ад-Дин не имел точного представления о намерениях Ричарда Львиное Сердце, поэтому допускал, что его соперник все-таки решится на вторжение в Египет. Это крайне беспокоило султана, который считал такое развитие кампании гораздо более серьезной угрозой, чем даже осада Иерусалима. Однако волновался он зря: крестоносцы были слишком разобщены, чтобы следовать каким-либо сложным и далекоидущим планам. Французы окончательно распростились с остальной армией и перебазировались в Акру, которую с тех пор покидали только в направлении родного дома.

Чтобы не дать тюркам возможности перехватить инициативу, Ричард Львиное Сердце возобновил переговоры с султаном и 6 июля передал Хаджи Юсуфу Сахибу аль-Маштубу личное послание, содержание которого тот должен был довести до сведения Салах ад-Дина:

Лучшее, что мы можем сделать, – положить конец кровопролитию. Но не думай, что это из-за моей слабости, это для нашего общего блага. Выступи посредником между султаном и мной и не обманывайся тем, что я переношу свой лагерь: таран отводится для нанесения нового удара[250].

Как и раньше, переговоры шли неспешно, хотя оба предводителя стремились к миру – каждый исходя из своих резонов. Уход французских отрядов подорвал мощь армии крестоносцев, но Ричард Львиное Сердце вел переговоры, как будто ничего не произошло, и не собирался становиться в позицию слабого. Он умело играл на репутации Салах ад-Дина как великодушного правителя:

Я стремлюсь заслужить твою дружбу и благосклонность. У меня нет желания быть фараоном, чтобы править этой страной, да и ты, я думаю, не хотел бы этого. То несправедливо, чтобы ты допустил гибель всех мусульман, или чтобы я дозволил убить всех наших франков. И вот граф Анри, сын моей сестры, которому я отдал во владение все эти области. Я вверяю его и все его войска тебе. Если ты пригласишь его сопровождать тебя в походе на Восток, он охотно сделает это… Много раз изгнанные монахи просили тебя вернуть им церкви, и ты никогда не проявлял скупости. Теперь я прошу тебя отдать мне Церковь. Я обещаю отказаться от всего, что было неугодно тебе во время моих прежних переговоров с аль-Маликом аль-Адилем, и отбросить всякую мысль об этом. Так не дашь ли ты мне пустошь с руинами святилища?[251]

Салах ад-Дин в общем и целом был не против закончить дело миром на таких условиях. Он обещал пустить паломников в Иерусалим и разрешить им посетить храм Гроба Господня. Султан также соглашался признать власть Анри Шампанского над побережьем. В ответ он выдвигал лишь одно условие – Аскалон должен быть разрушен.

С подобным ультиматумом Ричард согласиться никак не мог. Он наотрез отказался сносить крепость, на восстановление которой затратил столько времени и денег, что и довел немедленно до сведения султана. Больше того, король послал в город дополнительные войска, демонстративно увеличивая угрозу Египту. Он без обиняков заявил Салах ад-Дину: если христианам не позволят удержать за собой побережье от Антиохии до Дарума, они не согласятся на такие условия мира. Хотя обе стороны изрядно утомлены войной, крестоносцы останутся и будут сражаться дальше.

Приближенный султана Баха ад-Дин бин Шаддад, принимавший непосредственное участие в переговорах, не раз выражал свое восхищение дипломатическими способностями Ричарда Львиное Сердце:

Вообразите себе хитрость этого проклятого человека! Для достижения своих целей он обращался сначала к силе, а затем к лести. И хотя он знал, что должен уехать, он продолжал придерживаться той же линии поведения. Лишь Аллах мог бы оградить мусульман от его козней. Среди наших врагов никогда не было человека коварнее и смелее, чем он[252].

Пока шли нескончаемые споры по поводу судьбы укреплений Аскалона, Ричард отправился в Акру, куда прибыл 26 июля. Он обдумывал возможность неожиданного удара по Бейруту. Успешное наступление на этом направлении вынудило бы внимание Салах ад-Дина бросить армию на север, ослабив Иерусалим и сделав его легкой добычей для христианских отрядов, размещенных в Яффе и Аскалоне.

Однако Салах ад-Дин в области стратегии не был новичком. Он также готовил свой контрудар. Еще 22 июля султан собрал совет, на котором вместе с эмирами обсудил дерзкий план внезапной атаки на Яффу. После подхода подкреплений из Алеппо и с Евфрата у него было достаточно сил, чтобы попытаться отбить этот важный приморский город. Он мечтал, что в случае успеха сможет постепенно отобрать у врагов все земли, потерянные им с минувшего сентября.

В понедельник 27 июля, на следующий день после того, как Ричард въехал в Акру, сильная мусульманская армия появилась под стенами Яффы. Командир гарнизона тут же отрядил гонца к Ричарду и приготовился к защите города. Штурм начался на следующий день. Военачальники Салах ад-Дина были уверены, что город падет уже через несколько часов. Однако обстрел стен и подведение мин не дали ожидаемого результата. Бреши в стенах, проделанные осадными орудиями и землекопами, мужественно оборонялись солдатами гарнизона.

Рано утром 31 июля осаждавшим удалось обрушить значительную часть стены. Но когда осела пыль, заслонившая на время даже дневной свет, мусульмане увидели, что гарнизон отступил в цитадель, оставив город на разграбление.

В этот момент к Салах ад-Дину примчался гонец с сообщением, что Ричард Львиное Сердце покинул Акру и устремился на помощь Яффе. Султан попытался добиться немедленной капитуляции гарнизона. Он предложил без помех и с надлежащим почетом выпустить всех защитников, чтобы получить полный контроль над цитаделью до подхода отрядов Ричарда. Однако командир гарнизона уперся и согласился сдать крепость Салах ад-Дину только в том случае, если до трех часов следующего дня не прибудет подкрепление. Султан принял условия, но не смог призвать к порядку свои войска, с азартом предававшиеся грабежу и убийствам в городе, – таким образом, тюрки, долгое время не ощущавшие себя победителями и терпевшие одно поражение за другим, брали реванш.

Ричард получил известие о нападении на Яффу вечером 28 июля и немедленно отдал приказ пизанцам и генуэзцам готовить галеры. Анри Шампанский с отрядом тамплиеров и госпитальеров двинулся на юг по суше. Французы герцога Бургундского, еще остававшиеся в Святой земле, ожидаемо отказались участвовать в спасении города.

Поначалу судьба не очень-то благоволила к крестоносцам. Анри дошел лишь до Кесарии, где узнал, что впереди мусульмане выставили на его пути сильный заслон. В то же время 35 галер Ричарда Львиное Сердце задержал напротив хребта Кармель встречный ветер. Ричард искренне не понимал, почему Отец Небесный препятствует ему в исполнении его христианского долга.

Король воскликнул: «Боже, почему

Препоны ставишь флоту моему?

Ведь делу Твоему служить иду»[253].

Из-за неблагоприятной погоды корабли Ричарда добрались до Яффы только в ночь на 1 августа. Когда наступил рассвет и солнце осветило побережье, королю показалось, что он прибыл слишком поздно. Над всеми городскими кварталами реяли мусульманские баннеры и значки, до него доносились крики «Нет Бога кроме Аллаха!» и «Аллах велик!».

Несмотря на прибытие флота крестоносцев, Салах ад-Дин был уверен в победе. Он послал на берег отряд, чтобы помешать десанту, и приказал ускорить штурм цитадели. Шли часы, высадки войск не происходило, гарнизон начал терять надежду. Кое-кто из защитников сложил оружие и покинул цитадель, пользуясь милостивым разрешением султана.

Своим спасением оставшиеся в Яффе крестоносцы были обязаны одному безымянному священнику. Вручив свою жизнь Господу, он прыгнул прямо со стены на берег. Ему повезло остаться невредимым – песок смягчил падение. Священник бросился в море и поплыл к ближайшему кораблю. Из воды его подобрала лодка, доставившая героя на королевскую галеру. Представ перед самим Ричардом Львиное Сердце, он подробно рассказал, что происходит в городе. Как только король узнал, что не вся Яффа под контролем мусульман, что цитадель пока еще держится, он приказал начинать высадку. Его галера, выкрашенная в красный цвет, с натянутым над палубой красным тентом, с развевающимся на мачте красным флагом, подошла к берегу, опередив остальной флот. Арбалетчики расчистили место для десанта.

Одним из первых добрался до суши сам Ричард. За ним, не отставая, следовали два отважных рыцаря – хемпширец Жоффруа дю Буа и нормандец Пьер де Преу. Далее вели на бой отряды Роберт де Бомон граф Лестерский и Андрэ де Шовиньи. Высадка со всех кораблей заняла меньше часа. Крестоносцы во главе с Ричардом Львиное Сердце ворвались в город, где вовсю продолжался грабеж: тюрки были уверены, что цитадель пала и никакая опасность им не угрожает. Удар с побережья застал их врасплох, а с противоположной стороны атаковал воспрянувший духом гарнизон. За короткое время застигнутые врасплох враги, оказавшиеся, на свою беду, внутри городских стен, были либо уничтожены, либо обращены в бегство.

Салах ад-Дин, уже торжествовавший победу, вынужден был дать приказ к отступлению. Арбалетчики крестоносцев продолжали обстреливать отходивших тюрок. Ричард Львиное Сердце как всегда находился в первых рядах преследователей. По словам его спутников, никогда, даже при Ронсевале, ни христианин, ни сарацин не вели себя так доблестно, как он. Враги боялись идти туда, где развевался королевский штандарт[254].

Отступление армии Салах ад-Дина было столь стремительным, что в руках крестоносцев осталась почти вся награбленная ею добыча. В знак торжества над побежденным врагом Ричард Львиное Сердце приказал разбить свой шатер на том же самом месте, где совсем недавно стоял шатер султана.

Атака на Яффу была задумана Салах ад-Дином блестяще. Если бы султан преуспел в своих намерениях и взял город, он разрезал бы находившуюся под контролем христиан территорию Иерусалимского королевства на две части. Всего несколько часов отделяли мусульман от крупной победы, но храбрость гарнизона и стремительная реакция Ричарда не позволили им закончить начатое. Помощь Яффе прибыла вовремя, а против рыцарей и арбалетчиков Запада тюрки устоять не смогли.

* * *

В тот же день Ричард Львиное Сердце и Салах ад-Дин возобновили переговоры о перемирии. От султана в Яффу в качестве послов прибыло несколько знатных мусульман. Король принял их, сидя в окружении высокопоставленных пленников – захваченных в Акре мамлюков и эмиров, с которыми он демонстративно держал себя весьма обходительно. Переговоры, по своему обыкновению, Ричард вел полусерьезно-полушутя, чередуя язвительные выпады в адрес своего противника с важными предложениями:

Султан обладает могуществом – нет никого выше и могущественнее его в этой исламской стране. Почему же он тогда бежал при первом моем появлении? Клянусь Господом! Я даже не был вооружен и готов к бою, на мне до сих пор та самая корабельная обувь. Почему же вы отступили?.. Великий и милостивый Боже! Я полагал, что он не сможет взять Яффу и за два месяца, а между тем он овладел ею за два дня!..

Поприветствуй султана от меня и скажи ему, что я прошу именем Господа дать мне мир. Войне нужно положить конец: моя собственная страна за морем гибнет. Ни вам, ни мне нет никакой пользы в сохранении нынешнего положения вещей[255].

На второй день переговоров, 2 августа, Ричард Львиное Сердце выдвинул следующие условия. Если Аскалон остается под его властью, то он готов в течение недели заключить мир и незамедлительно отбыть в свою страну, не задерживаясь в Святой земле еще на одну зиму. Салах ад-Дин эту инициативу не принял. Он совершенно резонно заметил, что королю все равно придется оставаться на зиму – ведь если тот покинет Сирию сейчас, то без его воинских талантов христиане ни за что не смогут удержать свои последние завоевания.

Тем не менее Салах ад-Дин убедился, что Ричард не собирается жертвовать Аскалоном, по-прежнему считая город ключом к будущей Египетской кампании. Поэтому султан решил предпринять еще одну попытку разгромить врага, вновь сделав ставку на внезапность.

Крестоносцы расположились за пределами стен Яффы, поскольку сил для обороны города с разрушенными укреплениями у них явно не хватало. Салах ад-Дин приказал атаковать вражеский лагерь, не дожидаясь, пока к Яффе подойдут двигавшиеся сухопутным путем отряды. Уверенность в успехе ему придавали не только относительная малочисленность противника, но и отчаянная нехватка коней у кавалерии – основной ударной силы крестоносцев.

Ночью с 4 на 5 августа 1192 года конные тюрки, максимально соблюдая тишину и другие меры предосторожности, сумели подобраться достаточно близко к лагерю. Атака началась на рассвете и чуть было не застала христиан врасплох. К счастью, дозорная служба оказалась на высоте и успела предупредить Ричарда о приближении неприятеля. За короткое время он успел построить свои войска в боевой порядок, хотя первую атаку многие солдаты отбивали полуодетыми. Воины в первом ряду встали на колено, прикрывшись щитами и выставив копья. Позади них расположились арбалетчики, работавшие в паре: в то время как один разряжал свое оружие во врага, другой натягивал тетиву своего арбалета.

Поначалу при виде подавляющего численного преимущества тюрок крестоносцев охватил страх. Но Ричард Львиное Сердце по главе своих рыцарей лично обошел строй, ободряя своих солдат и вселяя в них уверенность в победе, что возымело эффект. Когда тюрки бросились в атаку, то в последний момент им пришлось свернуть в сторону, так как грозный строй, ощетинившийся копьями, не сломал рядов и не выказал никакого желания отступить.

За первой волной последовало еще несколько. Во время одной из них Роберт граф Лестерский был сбит с коня. Ему неминуемо грозил плен, но Ричард, не раздумывая, бросился на помощь соратнику и отбил его у врагов. Одновременно с атакой на лагерь другой тюркский отряд ворвался в город, откуда его удалось выбить с большим трудом.

Бой продолжался в течение восьми часов, и в конце концов войска Салах ад-Дина отступили. Цистерцианский монах и хронист Ральф из Когшелла искренне восторгался героическим поведением Ричарда. Сам он не был свидетелем сражения, но о его ходе хронист узнал от непосредственного участника битвы при Яффе сэра Хью де Невилла, главного лесничего Англии.

В этом сражении проявилась во всем блеске доблесть славного короля. Скольких он поверг на землю и покалечил, скольких убил! А как прославилась доблесть его соотечественников! Сколько тысяч врагов они уничтожили, сколько тысяч обратили в беспорядочное бегство с поля боя – это кажется невероятным, если не допускать вмешательства божественных сил. Ибо кто и когда поверит, не будучи очевидцем сего, что король всего лишь с шестью рыцарями смог сначала изгнать из города около трех тысяч воинов; затем, после триумфального возвращения из города, сражаться в течение почти всего дня со многими тысячами конных язычников, имея под началом восемьдесят пехотинцев и четыре сотни арбалетчиков, и одержать в неравном бою победу[256].

Храбрецы, окружавшие короля и героически сражавшиеся в тот день, известны поименно. Правда, было их не шестеро, а десятеро. Кроме вышеназванного сэра Хью натиск тюрок отважно отражали Анри Шампанский, значительно опередивший свою армию и раньше нее прибывший к Яффе, затем также упомянутый Роберт де Бомон граф Лестерский, Андрэ де Шовиньи, Рауль де Молеон сеньор де Ла-Рошель и де Ре, Гийом де л’Этан, сэр Бартоломью де Мортимер, Жерар де Фурневаль, Роже де Саси и, наконец, Генрих по прозвищу Тевтонец – королевский знаменосец, немец по происхождению.

Битву при Яффе английские хронисты неизменно описывали как невероятное, великое чудо:

Король Ричард, с юных лет был закален битвами, даже сам Роланд не мог бы считаться равным ему в доблести. Каким-то образом – вероятно, благодаря милости Господней – он остается непобедимым и несокрушимым даже в гуще врагов. Его тело, словно отлитое из меди, не поддается никакому оружию. Меч, сверкающий в его правой руке, описывает стремительные круги, рассекая устремляющихся на него врагов – рубит и тех, кто оказался рядом, и тех, кто попался на пути[257].

Впрочем, кому же еще пристало превозносить до небес подвиги своего короля, как не англичанам! Но поразительно, что точно так же восхищались проявленной при Яффе Ричардом Львиное Сердце доблестью его враги, о чем свидетельствуют мусульманские хроники:

Люди, которые были там, уверяли меня, что в тот день король Англии с копьем в руке проехал вдоль всего фронта нашей армии справа налево, и ни один из наших солдат не вышел из рядов, чтобы напасть на него[258].

Но какие бы дифирамбы ни пели королю обе стороны, победу при Яффе крестоносцам принесло не столько воинское мастерство христианского предводителя и кучки героев, состоявших в его свите, сколько полководческое искусство Ричарда Львиное Сердце, сумевшего быстро сориентироваться, правильно расположить и воодушевить свои войска. Сыграл свою роль и невысокий боевой дух мусульман, терпевших от короля Англии одно поражение за другим и всерьез считавших его непобедимым.

* * *

За очередным разгромом тюркской армии последовал очередной раунд мирных переговоров. 8 августа в Яффу явился посланец Салах ад-Дина по имени Абу Бекр. Он привез личное письмо султана, а также двух арабских скакунов, которых дарил королю Саиф ад-Дин, восхищенный ратными подвигами противника. Ричард Львиное Сердце не позволил послу войти в ворота Яффы, но сам вышел к нему навстречу, за пределы городских стен. Король желал скрыть, насколько малочисленно его войско – с ним оставалось всего около 200 рыцарей. На прокламации с призывом к мужчинам влиться в войско крестоносцев, зачитанные на площадях прибрежных городов, откликнулось некоторое количество пехотинцев, но всадники их проигнорировали. Ричард заявил посланцу, что устал делать султану предложения, которые тот с завидным постоянством отклоняет. Поэтому он решил остаться в Святой земле, несмотря на сильное желание вернуться домой. Сказанное им Абу Бекру было лишь частью правды. Ричард с горечью осознавал правоту султана – удержать отвоеванные земли мог только лишь он сам с его выдающимися способностями. Баланс сил с каждым днем менялся, и отнюдь не в пользу крестоносцев. Их силы таяли, и даже смерть в Акре 25 августа 1192 года Юга III герцога Бургундского не вернула в армию уведенных им французских отрядов.

К Салах ад-Дину, напротив, постоянно прибывали свежие подкрепления: 8 августа из Мосула, 20 августа – из Египта, а 22 августа – сильный отряд под командованием племянника султана Аль-Мансура. Ричарду Львиное Сердце срочно требовалось заключить договор, который гарантировал бы сохранение сделанных им территориальных приобретений.

В этот сложный момент Ричарду как никогда требовалась мобилизация всех его сил и всей энергии, однако Провидению было угодно распорядиться иначе. В конце лета предводителя крестоносцев вновь сразил тяжелый недуг. Больному казалось, что его страдания облегчат свежие фрукты, достать которые в окрестностях Яффы было невозможно. Салах ад-Дин узнал об этом и прислал в дар своему врагу с уже известным королю послом Абу Бекром груши и персики. Салах ад-Дин весьма изобретательно прикрыл разведывательную миссию флером галантности. Ни для кого не было секретом глубокое уважение, которое испытывали друг к другу два властелина. Однако в данном случае основной задачей Абу Бекра все-таки являлся сбор информации об обстановке в Яффе.

Сведения, добытые послом, показались Салах ад-Дину весьма обнадеживающими. Созванные им на совет эмиры согласились, что есть неплохие шансы захватить город. В ночь на 27 августа армия тюрок окружила Яффу, а сам султан перенес ставку в Рамлу. Все было готово к атаке, но тут Салах ад-Дин получил очередное послание от Ричарда. Король писал, что согласен отказаться от Аскалона в обмен на денежную компенсацию, которая покрыла бы понесенные им расходы на восстановление городских укреплений.

Наученный горьким опытом, султан не чувствовал абсолютной уверенности в победе. Его армия имела значительное численное преимущество, но моральный дух был невысок. Деньги на ее содержание заканчивались, солдаты больше думали о возвращении домой, чем о сражении.

Что ж, дипломатический путь для достижения цели ничем не хуже военного. Салах ад-Дин вновь собрал совет. Условия, предложенные Ричардом Львиное Сердце, эмиры сочли вполне приемлемыми. Несколько дней заняло согласование деталей будущего соглашения, а 2 сентября 1192 года в шатре короля, прикованного болезнью к постели, был официально подписан Яффский договор. Его свидетелями выступили с одной стороны Анри Шампанский и предводители крестоносцев, а с другой – послы Салах ад-Дина.

Все присутствовавшие в шатре принесли клятву строго соблюдать условия договора. Мусульманские послы потребовали, чтобы такую клятву наравне со всеми дал и Ричард Львиное Сердце. Однако он категорически отверг подобное предложение, мотивируя свой отказ тем, что на Западе не принято сомневаться в слове, данном королем. Был бы на его месте кто-либо другой, подобного рода аргумент не приняли бы во внимание, а вот гордый отказ Ричарда возражений не вызвал.

Договором устанавливалось перемирие сроком на 3 года и 8 месяцев. За крестоносцами оставалась Яффа и зависимые от нее территории, за исключением Ибелина и Мадждал-Ябы. Христианам отходили также Антиохия, Триполи, Кесария, Хайфа и Акра со всеми прилегающими землями, кроме Назарета и Сепфориса. Рамла и Лидда делились между крестоносцами и тюрками пополам. Стены Аскалона подлежали сносу, одновременно оговаривался размер компенсации Ричарду за потерянный город. И мусульманам, и христианам гарантировался свободный и беспрепятственный проход через земли друг друга.

Подписав договор, Ричард Львиное Сердце заострил внимание присутствовавших, что речь идет лишь о перемирии. Он покидал Святую землю только потому, что ему требовалось навести порядок в Англии. По истечении срока, обозначенного в договоре, Ричард собирался вернуться со свежим войском, чтобы атаковать Египет и освободить все Иерусалимское королевство.

В ответ Салах ад-Дин приказал передать предводителю крестоносцев, что он восхищается доблестью, великодушием и военным искусством короля Англии. И если султану суждено потерять свои земли, то он готов уступить их только Ричарду, а не кому-либо другому.

После заключения перемирия жизнь в Палестине заметно оживилась. Мусульмане без помех посещали богатейший рынок Яффы, а христиане получили возможность поклониться святыням Иерусалима и таким образом исполнить данный перед началом крестового похода обет. Отправиться в Священный город желали все. Чтобы избежать по возможности беспорядков, паломников разбили на три большие группы, за порядком в каждой из которых следил опытный командир – Андрэ де Шовиньи, Рауль Тезон и Хьюберт Уолтер епископ Солсберийский. Ричард Львиное Сердце высказал отправляющимся в Иерусалим лишь одно пожелание – не оставлять пожертвования в Священном городе, а внести их на укрепление стен Яффы.

Сам король не пожелал составить им компанию и не отправился поклониться Гробу Господню. Это было не капризом или сиюминутной прихотью, а продуманным демонстративным актом. Ричард не хотел сложить свой великий обет столь бесславно и намеревался вернуться в Палестину после окончания перемирия, чтобы закончить начатое и отобрать Иерусалим у мусульман. Он был твердо уверен, что ему суждено еще войти в ворота освобожденного города как победителю, а не по милости благородного противника.

Пока крестоносцы восторженно бродили по Священному городу, их предводитель заканчивал свои дела в Сирии, без которых он не мог уехать со спокойной совестью. Во-первых, он озаботился выкупом из плена Гийома сира де Преу, который после битвы при Арсуфе спас ему жизнь ценой своей свободы. В обмен на одного рыцаря король освободил десятерых высокопоставленных мусульман. Во-вторых, он рассчитался со всеми своими долгами.

Ричард чувствовал себя еще не совсем выздоровевшим, но тем не менее 9 сентября отплыл в Хайфу, а оттуда – на противоположный берег залива, в Акру. Оставил Иерусалим и Салах ад-Дин – 14 октября султан направился в Дамаск. Дни талантливого полководца, великого защитника ислама и рыцарственного противника христиан были сочтены – он скончался полгода спустя, 4 марта 1193 года, в возрасте всего 56 лет. По иронии судьбы, смерть настигла Салах ад-Дина за три недели до Пасхи, которую Ричард Львиное Сердце грозился встретить в Святой земле в случае, если не удастся договориться о мире.

* * *

Третий крестовый поход закончился. Удачным он был или провальным? Однозначного ответа на этот вопрос не смогли дать ни современники, ни потомки. С одной стороны, Иерусалим – вожделенная цель большинства крестоносцев – остался в руках мусульман. Казалось бы, какие нужны еще свидетельства, нагляднее иллюстрирующие неудачу всего предприятия? Однако на другую чашу весов триумфально легли завоевание Кипра и освобождение от тюркского владычества всей береговой линии Сирии, включая такие важнейшие для торговли и снабжения государств крестоносцев средиземноморские порты, как Акра и Яффа.

С учетом тех военных и политических проблем, которые пришлось решать Ричарду Львиное Сердце, он добился максимума возможного. Но оценить это по достоинству мог лишь немногочисленный круг избранных, принимавших непосредственное участие в крестовом походе. В христианском же мире, лишь издали сопереживавшем крестоносцам, Яффский договор породил самую настоящую пропагандистскую войну – одну из первых масштабных диффамационных кампаний в Европе.

Люди всех сословий оплакивали крушение своих надежд на возврат Священного города и тяжело переживали разорение Аскалона. Волны гнева вздымались и сталкивались под воздействием разнонаправленных ветров. Не избежал критики в свой адрес Юг III герцог Бургундский, однако желающих бесплодно метать стрелы в покойника было не так много, поскольку это занятие не сулило сиюминутных политических дивидендов.

Разочарование и неприязнь вызывало поведение Филиппа Августа. Король Франции, вне всякого сомнения, продемонстрировал зрелость и мудрость политика, отдав очевидное предпочтение заботам о делах собственной страны. Но тем самым он выставил себя в крайне невыгодном свете с точки зрения доминировавшей в те времена культуры рыцарственности.

Мишенью для обвинений стала и фигура героического короля-крестоносца, принявшего на себя полный груз ответственности в качестве предводителя всего похода. Ярились в основном французы – те самые французы Филиппа Августа и Юга Бургундского, которые постоянно вставляли ему же палки в колеса. Именно они стали непримиримыми критиками действий Ричарда, поскольку только таким образом можно было отвлечь внимание от бегства их короля из Святой земли.

Французские хронисты заявляли, что Ричард снес стены Аскалона, поскольку был подкуплен. Выплата компенсации действительно имела место, но истолковывалась она противниками короля Англии намеренно превратно, при этом остальные детали заключенного договора, противоречившие навету, вообще предусмотрительно опускались. Именно в таком духе писал монах-бенедиктинец Андрэ де Маршьен, не стесняясь попутно наносить Ричарду совершенно незаслуженные оскорбления:

Ричард король Англии, алчный и жадный сверх человеческой природы, всему христианству ненавистный и непокорный, приняв от Саладина щедрую плату золотом, разрушил славнейший христианский город Аскалон[259].

В обвинениях Ричарда как лихоимца, за щедрую мзду уничтожившего важный христианский город, упражнялись также Ригор из Сен-Дени и Гийом Бретонец – официальные биографы Филиппа Августа.

Впрочем, французские хронисты оказались в меньшинстве. Прежде всего в защиту своего короля дружно выступили англичане, отбросив в сторону личные симпатии и антипатии. И не только они: Арнольд Любекский, аббат бенедиктинского монастыря Святого Иоанна, взвешенно оценивал мотивы и действия предводителя крестоносцев:

После этого король Англии, желая вернуться в свою страну, условился с Саладином о прочнейшем мире на три года и сорок дней; который, однако, не мог быть заключен, если бы король не разрушил Аскалон. Он также разрушил его по необходимости, ибо не мог населить его жителями, которые жили бы в нем после его ухода[260].

Конечно, аббата Арнольда нельзя считать полностью беспристрастным: он был приближенным Генриха Льва, друга Ричарда. Однако о короле Англии вполне комплиментарно писала в целом враждебно настроенная по отношению к нему хроника, традиционно приписываемая некоему австрийскому «хронисту Ансберту», но составленная, вероятно, клириками императоров Священной Римской империи. Кто бы ни был ее автором – слуга смертельно оскорбленного Ричардом герцога Австрийского или же приближенный императора, конфликтовавшего с Генрихом Львом, – теплые чувства к королю Англии он вряд ли испытывал.

В самом деле, малое число и нехватка людей привели к тому, что его [Аскалон. – В.У.] нельзя было ни заселить, ни защитить от набега и нападения неприятеля. Он [Ричард. – В.У.] предпочел получить компенсацию и покинуть его согласно строгому соглашению, чем снова потерять его, оставив без гарнизона и обороны[261].

Таким образом, потеря Аскалона в вину Ричарду Львиное Сердце никем, за исключением сторонников Филиппа Августа, не ставилась. А уж укоры в отказе от взятия Иерусалима звучали еще реже, хотя были бы обоснованны.

* * *

Слишком долго Ричарду мешкать в Сирии было не с руки: над его владениями сгущались тучи. Мутил воду в основном брат Ричарда – амбициозный предатель принц Жан. Он был неприятно поражен тем, что король в октябре 1190 года назначил своим наследником не его, а своего малолетнего племянника Артюра, сына покойного Жоффруа герцога Бретонского. Пользуясь отсутствием короля, Жан замыслил совершить переворот и захватить власть в Англии.

Наместнику королевства Гийому де Лоншану с трудом удавалось удерживать ситуацию в состоянии хрупкого баланса. Ему приходилось максимально использовать все административные возможности, которые у него, надо сказать, были немалые. Он сосредоточил в своих руках несколько крайне важных постов – епископа Илийского, папского легата, главного юстициария и лорд-канцлера Англии. Однако даже столь широкие полномочия не давали Лоншану весомых преимуществ перед принцем, в чьих жилах текла кровь правителей Анжуйской империи, ибо человеческие качества правителя не во всем соответствовали его высокому положению.

Несомненно, Гийом де Лоншан был неглупым и образованным человеком, способным дипломатом. Однако единолично и успешно управлять королевством оказалось выше его сил. Власть, данная ему королем, сыграла с ним злую шутку. С самонадеянностью, присущей многим выскочкам, опиравшимся на благоволение монарха, он проводил политику железной руки, даже не пытаясь снискать любовь народа или уважение знати. Стоя у кормила власти, Лоншан постепенно терял чувство меры и в конце концов преисполнился уверенности в собственной правоте по любому вопросу. Он считал, что свято исполняет долг, возложенный на него отсутствующим Государем.

Блюдя во всем интересы господина, лорд-канцлер при этом не забывал ни об интересах своего семейного клана, ни и о своих собственных. Сразу после назначения весной 1190 года юстициарием юга, Гийом де Лоншан решил на корню подавить еврейские погромы в Йорке. Бесцеремонно вмешавшись в сферу полномочий другого юстициария – Юга де Пюизе князь-епископа Даремского, – он отстранил от должности шерифа Йоркшира и принял меры против зачинщиков беспорядков, послав туда сильный воинский отряд. Своей властью Лоншан приговорил виновных к конфискации имущества и тюремному заключению. Нанесением столь горькой обиды лорд-канцлер не ограничился. В скором времени, используя в полной мере свою власть, он совершенно отстранил Юга де Пюизе от дел. В ответ на законное требование князь-епископа Даремского уважать его должность юстициария, Лоншан предъявил подписанные королем полномочия – точно неизвестно, настоящие или поддельные. Ссылаясь на них, лорд-канцлер отправил возмущенного прелата под домашний арест. Впрочем, королевские письма были, скорее всего, подлинными, поскольку Ричард Львиное Сердце подтвердил правомерность действий Лоншана и утвердил его единственным юстициарием Англии.

После этого Гийом де Лоншан развернулся в полную силу. Его ставленники получили должности шерифов в 13 графствах, распространив прямое влияние лорд-канцлера на значительную часть королевства. В их число вошли братья лорда-канцлера Анри и Осбер, а также близкие друзья Генри де Горнхилл, Уильям де Стутвилл и Джон де Ребез. Подобным же образом Лоншан обошелся с замками, особенно имевшими стратегическое значение, назначая туда констеблей из числа сторонников Ричарда Львиное Сердце, но при этом лояльных лично ему.

В результате лорд-канцлер стал для знати «ненавистным иностранцем», «типичным французом». Его самые ярые противники, лившие воду на мельницу королевского брата Жана, успешно использовали в своих интересах антифранцузские настроения в народе. Они распространяли слухи, что Гийом де Лоншан правит Англией практически в одиночку и не прислушивается к советникам – англичанам по рождению.

Отношения лорда-канцлера с Жаном графом де Мортань становились все более напряженными. Особенно они обострились в начале 1191 года, когда брат короля получил известия из Мессины, что Ричард не рассматривает его в качестве наследника. Жан понял, что надо брать свою судьбу в собственные руки, и занял несколько королевских замков. Такая решительность привлекла к нему многих влиятельных представителей знати, которые надеялись увидеть в нем защитника от тирании лорда-канцлера. В лагерь Жана перешли даже приближенные короля – Уильям де Солсбери граф Уилтширский, констебль Линкольнского замка Жерар де Канвиль и Юг де Нонан епископ Ковентрийский. Епископ, ненавидевший Гийома де Лоншана, даже написал на него пасквиль, в котором говорилось, что дед лорда-канцлера был родом из крестьян и бежал с французской территории в Нормандию, чтобы избавиться от своего рабского статуса. Это было заведомой неправдой, но многие из врагов Лоншана клевете охотно поверили.

Погасить разгоравшийся конфликт Ричард Львиное Сердце поручил Уолтеру де Кутансу архиепископу Руанскому. Прелат вернулся в Англию из Святой земли 27 июня 1191 года, и уже 28 июля в Уинчестере при его посредничестве было заключено компромиссное соглашение о разграничении прав между Джоном Безземельным и Гийомом де Лоншаном. Королевский брат обещал не вмешиваться в управление страной, а лорд-канцлер обещал признать Жана престолонаследником в случае смерти Ричарда в Сирии. Хотя такой порядок прямо противоречил распоряжениям, сделанным Ричардом в Мессине, Уолтер де Кутанс не возражал. Он не очень верил в серьезность королевского выбора: в случае гибели Ричарда в походе малолетний Артюр стал бы не спасением Анжуйской империи, а ее трагедией. Впрочем, по поводу государственных талантов Жана у архиепископа тоже были серьезные сомнения. А еще больше он сомневался в том, что достигнутое соглашение просуществует долго.

Опытный политик не ошибся – уже в сентябре 1191 года Гийом де Лоншан совершил роковую ошибку, дав Жану Безземельному шанс подорвать его политическое влияние. В Англию неожиданно вернулся бастард Джеффри архиепископ Йоркский, нарушив свою клятву оставаться за пределами страны в течение трех лет. Он высадился в Дувре, однако порт был выбран им неудачно: пост констебля Дуврского замка занимал Мэтью де Клер, женатый на сестре Лоншана. Люди констебля попытались арестовать Джеффри, но тот успел укрыться в приорстве Святой Девы Марии и Святого Мартина. Четыре дня архиепископ Йоркский провел в святилище, предоставившем ему церковное убежище. Однако 18 сентября солдаты ворвались в приорство, за руки и за ноги выволокли прелата наружу, причем нарочито грубо – когда несчастного тащили от алтаря, его голова билась о землю. Богохульный акт насилия живо напомнил англичанам о недавнем убийстве Томаса Бекета архиепископа Кентерберийского. Гийом де Лоншан сразу же попытался откреститься от действий Мэтью де Клера. Хотя он объявил, что констебль превысил свои полномочия, против него все равно ополчилась значительная часть английского духовенства во главе с Югом де Нонаном епископом Ковентрийским. Опираясь на авторитет Церкви, Жану Безземельному и его сторонникам не составило особого труда возбудить ненависть к «маленькому, обезьяноподобному любителю мальчиков» во всех слоях общества.

Жан граф де Мортань созвал совет, на который явились епископы и бароны королевства. Не получил приглашения лишь архиепископ Руанский. Заседание состоялось 5 октября и превратилось в судилище, в вульгарное сведение счетов с Гийомом де Лоншаном, которого бесцеремонно отстранили от власти вопреки воле Ричарда Львиное Сердце. Опасаясь за свою жизнь, Лоншан решил бежать из Англии. Переодевшись в женское платье, он искал судно, на котором можно было пересечь Ла-Манш, однако его обман случайно раскрыл какой-то рыбак. Лорда-канцлера схватили и неделю держали под замком в Дуврском замке. Лишь 29 октября 1191 года ему удалось отплыть во Фландрию.

Лондонцы, издревле склонные к бунту против верховной власти, признали Жана Безземельного законным наследником Ричарда Львиное Сердце. Но захватить бразды правления страной он не смог – на его пути неожиданно встал Уолтер де Кутанс. К вящему разочарованию брата короля и его сторонников, уже приготовившихся пожинать плоды удачно проведенной интриги, архиепископ Руанский предъявил королевскую грамоту, которая давала ему широкие полномочия и делала его фактическим главой Регентского совета в отсутствие короля. Больше трех месяцев Уолтер де Кутанс никому не показывал этих бумаг. Он совсем не стремился к власти, поэтому предпочитал наблюдать за течением событий, надеясь, что они постепенно войдут в более-менее спокойное русло. Однако катастрофическое развитие ситуации заставило его действовать и все-таки взвалить на свои плечи бремя государственных забот.

Ричард король Англии дорогому и верному Уильяму Маршалу и прочим баронам, так же именуемым – привет. Посылаем к вам нашего достопочтенного отца Уолтера архиепископа Руанского, человека мудрого и рассудительного, в чьей верности и чьем благоразумии мы твердо уверены, чтобы с его советом соглашались и наш канцлер, и Хью Бардолф, и Джефри сын Питера, и Уильям Брюер, которым мы доверили решать дела нашего королевства. И не делалось бы ничего без совета вышеупомянутого архиепископа, и твоего, и других, упомянутых выше, коим мы доверили заботу о нашем королевстве. И повелеваем тебе и другим, упомянутым выше соратникам твоим, по приказу упомянутого архиепископа заботиться обо всех делах королевства нашего, а также обо всех замках и о хлебе насущном[262].

Уолтер де Кутанс во многом выгодно отличался от своего предшественника. Хотя он происходил из семьи с нормандскими корнями и сам провел значительную часть жизни на континенте, но родиться ему посчастливилось в Корнуолле. Так что чисто формально «ненавистным иностранцем» он не был. Никакой тяги к авторитаризму Уолтер де Кутанс не испытывал, а посему в полном соответствии с указаниями своего господина ввел коллегиальный стиль управления. Это помогло архиепископу преодолеть недоверие баронов и добиться их лояльности.

Первым делом Уолтер де Кутанс сменил особо одиозных шерифов, причем из 11 потерявших свои должности 8 оказались ставленниками Гийома де Лоншана. Архиепископ ужесточил контроль за сбором налогов в королевстве. Он внимательно следил за функционированием судебной системы – не только строго контролировал деятельность суда в Вестминстере, но заставил активнее работать институт выездных судей, причем посылал на места наиболее уважаемых и влиятельных законников и даже сам принимал участие в их сессиях.

Получив в Англии неожиданный отпор, Жан Безземельный не успокоился. Он обратил свои взоры за ее рубежи в надежде там найти опору своим интригам. И не прогадал – среди христианских властителей у Ричарда Львиное Сердце могущественных врагов было много.

* * *

Покинув Святую землю, Филипп Август тотчас забыл о своей болезни, хотя, по его же собственным словам, излечиться от столь тяжкого недуга можно было лишь дома. Но вместо того, чтобы торопиться во Францию в надежде на исцеление, он направил свои стопы прямиком в Рим. Филипп Август, весьма пренебрежительно относившийся к папской власти, вознамерился добиться от Целестина III трех актов: формального осуждения Ричарда Львиное Сердце, лишения его привилегий крестоносца и разрешения вторгнуться в пределы Анжуйской империи.

Удовлетворить подобные требования для церкви было совершенно неприемлемо. Кроме того, они прямо противоречили принесенной королем Франции клятве, свидетелей которой в Сирии было множество. Папа, принадлежавший к римской семье Бобоне и могущественному дому Орсини, не пошел на поводу у Филиппа Августа и не исполнил ни одной его просьбы. Он даже пригрозил отлучением, если тот осмелится предпринять какие-то враждебные действия в отношении самого Ричарда или его владений. Впрочем, от клятвы крестоносца Целестин III короля Франции освободил.

Разочарованный встречей с папой, но отнюдь не обескураженный, Филипп Август покинул Рим и направился в Северную Италию. В Милане он встретился с императором Генрихом VI и заключил с ним тайный союз против Ричарда Львиное Сердце. К сговору планировалось привлечь также Леопольда V Бабенберга герцога Австрийского и Штрийского.

Нелюбовь к главе Анжуйской империи и желание его унизить вполне объяснимы. Богатство, слава полководца и военное мастерство у кого-то вызывали неприкрытое восхищение, а у кого-то – черную зависть.

Итак, тот самый король Англии – первый и главнейший во всей христианской армии, ибо он опережал других в богатстве и в военной мощи – презирал их и пренебрегал ими, узурпировал власть над всеми. Он презирал и не уважал короля Франции, хотя имел перед ним обязательства по законам человеческим. Более того, он презирал маркиза Конрада сеньора Тира, благодаря которому та страна была сохранена под властью христиан после опустошения, благодаря которому были отбиты войска турок и их владыки Саладина. Он также считал никчемным славнейшего господина герцога Леопольда, хотя и проявившего себя там не столь блестяще[263].

Помимо этого, у всех у них для ненависти были веские причины личного свойства. Филипп II Август король Франции был унижен отказом Ричарда жениться на его сестре Адели Французской. Не добавил его имени блеска и поспешный отъезд из Святой земли, причиной которого также стал Ричард, во всем затмевавший своего сюзерена.

Можно понять и герцога Леопольда V Добродетельного, которого Ричард Львиное Сердце жестоко оскорбил в Акре, приказав сорвать с башни его знамя и выгнать из выбранной резиденции. В результате герцог вынужденно прервал участие в крестовом походе и лишился своей доли добычи.

Из трех участников этого тайного союза только Генрих VI Штауфен император Священной Римской империи не участвовал в Третьем крестовом походе. Однако он также имел зуб на Ричарда. Император не мог простить королю Англии дружбы со своими врагами – Танкредом ди Лечче королем Сицилии и Генрихом Львом из династии Вельфов, герцогом Баварским в изгнании. Неважный военачальник, он был хитроумным, беспринципным и жестоким политиком. Генриха VI не останавливали никакие этические соображения, если он видел впереди несомненную выгоду, и в этом они были схожи с королем Франции.

Рождество 1191 года Филипп II Август праздновал во дворце Фонтенбло. Собравшимся придворным с некоторой долей хвастовства он заявил, что собирается воспользоваться отсутствием Ричарда Львиное Сердце и вторгнуться в его владения, невзирая на прямой папский запрет и в нарушение собственных клятв. Относиться к планам короля Франции можно по-разному. Ревнители морали наверняка сказали бы, что христианскому владыке не пристало переступать через данные обеты. Сторонники же принципа «цель оправдывает средства», напротив, сочли бы его не клятвопреступником, а великим политиком, умело использовавшим удачно сложившиеся обстоятельства в свою пользу и добившимся расширения своих в общем-то не слишком обширных владений.

Двадцатого января 1192 года между Жизором и Три состоялась встреча Филиппа Августа с сенешалем Нормандии Уильямом ФицРальфом и влиятельными нормандскими сеньорами. Король Франции продемонстрировал сенешалю некий документ, долженствующий изображать Мессинский договор от марта 1191 года. Согласно предъявленной фальшивке, Нормандский Вексан представлял собой приданое Адели и посему должен отойти к Филиппу Августу, ибо Ричарду Львиное Сердце заблагорассудилось жениться на другой.

На этом основании король Франции потребовал: во-первых, незамедлительно вернуть ему саму Адель; во-вторых, передать в его руки Жизор и Нормандский Вексан, а также графства Э и Омаль. Однако нахрапом заполучить лакомый кусок не удалось. Для Уильяма ФицРальфа законную силу имели только приказы герцога Нормандского, каковой титул принадлежал Ричарду Львиное Сердце. Поскольку сенешаль не получал от него никаких распоряжений насчет Жизора, Нормандского Вексана и двух графств, то он отказался выполнять наглое требование Филиппа Августа. Король Франции удалился в гневе, угрожая нормандцам войной. Он клялся, что теперь захватит Вексан силой.

Там, где не сработал грубый подлог, можно было попробовать добиться своего интригами. Филипп Август всерьез взялся за самое слабое звено в Анжуйской империи, каковым по справедливости считал Жана Безземельного. Он усиленно заманивал королевского брата в Париж и обещал провозгласить его владыкой всех анжуйских земель во Франции, если он женится на Адели вместо Ричарда. Тот факт, что Жан был уже женат на Изабели графине Глостерской, короля Франции, очевидно, не смущал.

Жан воспринял предложение Филиппа Августа очень серьезно и собрался уже в Париж, но информация о переговорах каким-то образом дошла до слуха Алиеноры Аквитанской. Несмотря на свой почтенный возраст, в феврале 1192 года она примчалась из Нормандии в Англию, чтобы вразумить своего младшего сына. Под двойным нажимом со стороны матери и Уолтера де Кутанса, угрожавших конфискацией всех владений, Жан сдался и по крайней мере на время отказался от заманчивой идеи сесть с помощью французов на место старшего брата. В качестве утешения он получил два королевских замка – Уолингфорд и Виндзор.

Вторично потерпев неудачу на привычном ему поле незамысловатых интриг, Филипп Август понял, что быстрого успеха достичь в этом вопросе не получится. Тогда он решился прибегнуть к грубой силе и вторгнуться в Нормандию с армией. Однако его не поддержала даже французская знать, которая сочла весьма постыдной идею напасть на владения крестоносца, сражавшегося с неверными в Святой земле. Так что провалился и этот план.

Филиппу Августу не оставалось ничего другого, как начать игру вдолгую. Прежде всего ему требовалось укрепить стратегическое положение Франции на севере. Для этого он заключил союз с Бодуэном V графом де Эно и маркизом де Намюр, признав его за это еще и графом Фландрским (под именем Бодуэна VIII) по праву жены Маргареты. Филипп Август также признал Элеонору де Вермандуа наследницей Валуа и Вермандуа, а она уступила ему Перон. Сам лично он завладел Артуа – богатейшим графством, чрезвычайно удачно расположенным географически. Только ради обладания им Филипп Август, не задумываясь, прервал бы свое участие в крестовом походе. Графы д’Артуа владели также Аррасом, Бапомом, Сен-Омером, Эром и Лансом, им приносили оммаж графы де Гин, де Сен-Поль и де Булонь.

Параллельно Филипп Август начал сеять смуту внутри Анжуйской империи, играя на сепаратистских настроениях некоторых сеньоров. Почуяв опасность, исходящую из Франции, шателены Ричарда немедленно привели свои замки в состояние боевой готовности. В результате Филиппу Августу не удалось раскачать ситуацию нигде – только в Аквитании ему поначалу сопутствовал небольшой успех.

Воспользовавшись тем, что сенешаль Гаскони Эли де ла Сель был прикован к постели тяжелой болезнью, несколько сеньоров по наущению французских эмиссаров подняли восстание. Во главе мятежников встали Эли Талейран граф де Перигор и Бернар виконт де Брос. Однако Ричард Львиное Сердце недаром доверил управление своими обширными южными провинциями именно Эли де ла Селю. Сенешаль вскоре выздоровел и обрушился на мятежников. За короткое время он захватил главные замки смутьянов, либо разрушив их, либо оставив там гарнизоны.

Видя у соседей смуту, воспрянул духом Реймон V граф Тулузский. Он решил, что настало время для исполнения заветного желания – возврата земель, которых его лишили в 1188 году. Но союз с Наваррой, скрепленный браком Ричарда с Беренгарией, сыграл свою роль. Брат Беренгарии, наследный принц Санчо, привел большой отряд рыцарей в помощь сенешалю. Совместными усилиями они перенесли войну на территорию противника и дошли до самых стен Тулузы, лишив Реймона всякой надежды на реванш.

Анжуйская империя устояла, несмотря на все усилия Филиппа Августа поживиться за ее счет. Немалая заслуга в этом принадлежала Ричарду Львиное Сердце, который перед отбытием в крестовый поход поставил на ключевые должности верных и деятельных людей, а также мудро подошел к вопросу о династическом браке.

Часть третья

Путь возмездия

Глава первая

Интриги завистников, или Крестоносец в плену

В День Святого Михаила, 29 сентября 1192 года, Ричард Львиное Сердце распрощался с женой Беренгарией и сестрой Жанной. Он отправил женщин в Анжу, а сам задержался в Сирии еще на полторы недели. Король взошел на борт корабля Franche Nef («Франкский корабль») 9 октября в другой праздник – День Святого Дионисия Парижского (или, как называют его французы, Сен-Дени) – и приказал держать курс на Марсель.

То, что Ричард отбыл из Святой земли не во главе крестоносного войска, а всего лишь с небольшой группой соратников, по какой-то неведомой причине совершенно не удивило ни современников, ни более поздних исследователей. В большинстве своем они восприняли это как данность, не требующую объяснений. А между тем именно малочисленность свиты привела в скором времени к ситуации, крайне неблагоприятной для короля Англии.

Впрочем, редкие комментаторы иногда все-таки давали себе труд обратить внимание на неоднозначный поступок Ричарда, но отделывались лишь голой констатацией факта, придавая ей негативный оттенок. Дескать, знаменитый военачальник просто-напросто бросил своих солдат на произвол судьбы подобно тому, как это сделал Наполеон шестьсот с лишним лет спустя – в Египте и под Москвой[264]. Их нимало не смущало, что сравнение действий анжуйца и корсиканца совершенно неправомерно. Наполеон покидал войска в тот момент, когда они находились в тяжелейшей ситуации, на грани полного грандиозного разгрома. Ричард же оставил свою армию после череды блестящих побед в полной безопасности: с мусульманами был заключен мир, нарушать который никто не собирался.

Наполеон стремился в Париж, чтобы спасти зашатавшийся под ним трон и, если говорить откровенно, собственную шкуру. Жизни же Ричарда на театре военных действий ровным счетом ничего не угрожало. Более того, король Англии всегда готов был сам рискнуть своей драгоценной персоной, чтобы оказать помощь воинам, оказавшимся в смертельной опасности, чему есть множество подтверждений от участников Третьего крестового похода.

Отправляясь в обратный путь отдельно от армии, Ричард Львиное Сердце подвергал риску вовсе не своих солдат, а самого себя. Мотивы, вынудившие его принять такое решение, остаются неизвестными. С большей или меньшей степенью вероятности можно лишь предположить, какими соображениями он руководствовался.

Скорее всего, Ричард считал угрозу Анжуйской империи в целом и Англии в частности слишком серьезной, чтобы продолжать терять время в Утремере – ему и так пришлось сильно задержаться в Святой земле вопреки неоднократным мольбам посланцев из Европы. Так как многочисленное войско очевидно замедлило бы дорогу домой, король решил путешествовать, так сказать, налегке. Каких-то явных препятствий на своем пути встретить он не предполагал. Однако события на границах его владений разворачивались стремительно, а информация о них доходила до него с большим опозданием.

* * *

Чем ближе был Марсель, тем тревожнее становились доходившие до Ричарда слухи, которые гуляли в портах, передавались моряками и путешественниками со встречных судов. Наконец, добравшись до Сицилии, он узнал от людей Танкреда о встрече императора и короля Франции и о возможном существовании тайного союза против него.

В трех днях пути от Марселя король получил из заслуживающих доверия источников сведения о том, что его собираются захватить в плен. Он также узнал о войне, разгоревшейся в Аквитании, где его сенешаль Эли де ла Сель и его шурин Санчо Наваррский пытались укротить амбиции Реймона V графа Тулузского. Из этого следовало, что самый короткий путь в Англию, где король собирался призвать к ответу брата и его сторонников, был для него закрыт. Прорываться мимо Тулузы, причем через контролируемую врагом территорию, было бы форменным самоубийством. Южную Францию также никак нельзя было считать безопасным местом, поскольку Ричард ни секунды не сомневался в истинных чувствах к нему со стороны мстительного Филиппа Августа. Он обдумывал вариант обогнуть Пиренейский полуостров по морю через Гибралтар, но опытные шкиперы отговорили его от подобной авантюры. Приближалась зима, сезон навигации заканчивался, Атлантика встречала мореходов суровыми штормами. В конце ноября даже такие опытные мореплаватели, как пизанцы и генуэзцы, не рисковали выходить далеко в куда более спокойное Средиземное море. Путь через Прованс или через Северную Италию также был опасен, поскольку там правил Бонифацио дельи Алерамичи маркиз Монферратский – младший брат Коррадо и союзник императора Генриха VI.

Перебрав все возможные варианты, Ричард Львиное Сердце решил идти через Венгрию, потом через Богемию, где правил Пржемысл Отакар I, находившийся в оппозиции к императору. За Богемией лежала Саксония, где велико было влияние его друга Генриха Льва. Если пересечь ее территорию, то можно без проблем добраться до северных германских портов, а оттуда морским путем в Англию.

Ричард приказал менять курс и плыть назад, вокруг Апеннинского полуострова. 11 ноября он инкогнито сошел на берег острова Корфу – восточный маршрут также таил немалые для него опасности. Там король оставил свой корабль Franche Nef и нанял две пиратские галеры, намереваясь добраться неузнанным до побережья Далмации. С собой он взял только горстку верных рыцарей, в том числе Гийома де л’Этана, Бодуэна де Бетюна, ставшего к тому времени сеньором де Шок, нескольких тамплиеров, доверенного клерка мастера Филиппа де Пуатье и капеллана Ансельма. Корабль Franche Nef, уже без Ричарда и его спутников, через какое-то время видели в порту Бриндизи, и это все, что в течение долгого времени было известно о судьбе короля Англии.

В Адриатике Ричарда Львиное Сердце и его свиту порядком измучил шторм, им чудом удалось высадиться на побережье Далмации у города Рагузы (ныне – Дубровник). В благодарность за свое спасение король заложил там кафедральный собор и оплатил его строительство – по крайней мере так гласят местные легенды, ничем документально не подтвержденные.

Несмотря на то, что сезон относительно безопасного мореплавания уже закончился, Ричард Львиное Сердце отправился дальше на северо-запад, явно искушая судьбу. Он опять попал в шторм, и на этот раз ему повезло меньше. Его галеры потерпели крушение у побережья где-то между Венецией и Истрией. В довершение всех бед на него напали люди Майнхарда II Старого графа фон Гёрца, на земли которого выкинуло незадачливых мореплавателей. Вольно же было императору Генриху VI считать, что его вассал провел блестящую военную операцию. Более объективные современники имели другую точку зрения. Так, хронист Магнус из Райхерсберга справедливо расценивал нападение на короля как простой набег за добычей, выброшенной бурей на берег.

Там он [Ричард. – В.У.] подвергся нападению владельца той земли и лишился всего имущества, которое ему оставило бурное море. Также его люди были убиты и взяты в плен, а сам он сбежал с немногими оставшимися через область Каринтию, не зная, куда идет, и вступил в земли герцога Австрийского, не ведая о том[265].

В результате кораблекрушения и нападения графа Майнхарда Ричард вынужден был спешно отступать от побережья вглубь неизвестной ему территории. Неудивительно, что он потерял ориентацию и взял немного севернее, чем шел безопасный маршрут. Когда выяснилось, куда его на самом деле забросила судьба, он решил тайком пробраться через владения недружественно настроенных к нему сеньоров, если невозможно было пройти через них открыто, как полагалось бы знаменитому крестоносцу.

Вопреки всем опасностям, которые окружали Ричарда на пути, ему удалось достаточно далеко удалиться от побережья и почти добраться до Богемии. Но в День апостола Фомы, 21 декабря 1192 года, он был схвачен слугами герцога Австрийского неподалеку от Вены – вероятно, в деревушке Эрдберг. Как именно совершилось это неприглядное дело, достоверно неизвестно – люди рассказывали о нем по-разному.

Согласно одной версии, короля схватили, когда он изображал подручного повара и жарил мясо, но не снял с пальца драгоценное кольцо. Поскольку оно выглядело совершенно неуместно у поваренка, лжекулинар вызвал подозрение и был схвачен. Представ перед императором, он поцеловал ему ноги в формальном жесте подчинения.

Эта история мало похожа на правду по многим причинам. Во-первых, Ричард не стал бы так унижаться даже перед императором. Во-вторых, он попал в плен к герцогу Австрийскому, а не к Генриху VI. В-третьих, эту сказку распространяли исключительно германские и французские хронисты, для которых было крайне заманчиво упомянуть о моменте унижения великого короля, пусть даже очевидно вымышленном.

Другая версия рассказывает, что Ричард и его последователи попытались притвориться бедными паломниками, однако их щедрые траты заставили австрийские власти насторожиться. Заподозрив неладное, король оставил Бодуэна де Бетюна и других спутников, которые должны были отвлекать на себя внимание. Сам он с единственным сопровождающим все в той же одежде пилигрима скакал днем и ночью, пока не добрался до злополучной деревушки под Веной. Пока Ричард спал, его слуга отправился купить немного еды, но вызвал подозрение то ли золотыми монетами, которыми он расплачивался, то ли роскошной королевской перчаткой, заткнутой за пояс. Под пыткой несчастный выдал дом, где скрывался король. Когда воины Леопольда вломились в комнату к Ричарду, он схватился за меч. Однако противостоять такому количеству врагов в одиночку было невозможно, и король согласился сдаться, но только лично герцогу.

Этот вариант более реалистичен, но также не подтверждается какими-либо доказательствами. Так или иначе, все хронисты сходятся в одном: Ричард попал в плен по собственной неосмотрительности, не сумев скрыть под истрепанным плащом пилигрима свое знатное происхождение и богатство. И это смело можно считать истинной причиной пленения короля Англии.

В стане врагов Ричарда царила откровенная радость. Неделю спустя после того, как король был лишен свободы, 28 декабря 1192 года, император Генрих VI отправил Филиппу Августу пространное послание:

Генрих, Божией милостью император Римлян и вечный Август, своему любезному лучшему другу Филиппу, славному королю Франков шлет привет и уверения в искренней любви. Поскольку император не сомневается, что Ваше королевское высочество получит удовольствие от того, чем всемогущество Создателя нашего почтило и возвысило нас самих и империю Римлян, то мы решили дать Вашему высочеству представление о нынешнем состоянии дел. Враг нашей империи и возмутитель Вашего королевства, король Англии пересекал море, возвращаясь в свою страну, когда случилось так, что ветер повредил корабль, на котором он плыл, и пригнал его к Истрии, расположенной между Аквилеей и Венецией, где сам король по Господней воле потерпел кораблекрушение и спасся в числе немногих. И вот наш верный граф Майнхард фон Гёрц и люди той области, услышав, что он находится на их земле, и тщательно обдумав то, что названный король в земле обетованной был повинен в предательстве и капитуляции и разрушении собственных твердынь, преследовали его с намерением захватить в плен. Они схватили восемь его рыцарей, но сам король обратился в бегство. Затем король добрался до города в Зальцбургском архиепископстве, именуемого Фризах, где граф Фридрих фон Петтау захватил еще шестерых его рыцарей, а сам король с тремя товарищами под покровом ночи устремился в сторону Австрии. Но наш возлюбленный кузен Леопольд герцог Австрийский выставил везде стражу для наблюдения за дорогами и схватил короля в жалком доме в одной деревушке близ Вены. Поскольку в нашей власти ныне находится тот, кто всегда нес ответственность за все ваши беды и неурядицы, то мы озаботились передать Вашему высочеству вышеизложенное, зная, что это будет вам приятно и наполнит дух Ваш самой большой радостью[266].

Письмо примечательно тем, что император старается где только можно принизить короля Англии и возвысить себя, показать в лучшем свете действия своих вассалов. Впрочем, удивительно совсем не это. Поражает другое – два великих монарха неприкрыто и недостойно радуются тому, что в нарушение божеских законов схватили и пленили третьего – равного им по положению, но превосходящего их в доблести.

* * *

Леопольд V герцог Австрийский приказал заточить Ричарда Львиное Сердце в замке Дюрнштайн, возведенном в излучине Дуная на высоком скалистом склоне над долиной Вахау. Невольным тюремщиком короля Англии, таким образом, стал владелец замка австрийский рыцарь Хадмар II фон Кюнринг. Существует красивая легенда, рассказывающая о том, как было найдено узилище венценосного крестоносца. Неожиданная пропажа Ричарда взволновала весь христианский мир. Его верный трувер Блондель де Нель в поисках господина отправился в путешествие по имперским землям, где, по слухам, тот пропал. Трувер обходил все замки, которые могли бы служить местом заключения Ричарда, и под стенами каждого начинал петь первые строки песни, которую они когда-то сочинили вместе с королем. Наконец, возле Дюрнштайна он услышал долгожданный отклик – из своей темницы узник продолжил куплет, начатый Блонделем.

В более-менее таком виде легенда известна самое раннее со второй половины XIII века, и нет ни малейших доказательств, что в ней присутствует хоть какая-то доля правды. Напротив, и Леопольд герцог Австрийский, и император Генрих VI стремились в полной мере воспользоваться всеми преимуществами того, что в их власти оказался столь прославленный пленник. Поэтому совсем не в их интересах было окутывать факт задержания Ричарда покровом тайны.

Над тем, как лучше разыграть выпавший им козырь, предстояло крепко подумать. Самостоятельно пуститься в какие-либо политические махинации, используя Ричарда, герцог Австрийский не мог, поскольку по статусу или влиянию не был фигурой, равной главе Анжуйской империи. Но у него оставалась возможность извлечь из своего неблаговидного поступка финансовую выгоду, продав узника тому, кто был способен сыграть этой фигурой в серьезную игру. По всему выходило, что Ричарда придется уступить императору.

Генрих VI на тот момент испытывал большие проблемы. В отличие от своего отца Фридриха Барбароссы, ему не удалось заслужить репутацию полководца или воина. И всего менее его самоутверждению могла способствовать борьба с Танкредом ди Лечче за Сицилию – безуспешная, но весьма затратная. На императорском троне Генрих VI также чувствовал себя не очень уверенно. В империи традиционно были сильны позиции князей, с мнением которых приходилось считаться. Однако Генрих с огромной неохотой шел на уступки или компромиссы. Своими неосторожными действиями он вызвал недовольство во многих областях страны.

На севере и востоке взбунтовались Вельфы. На северо-западе из повиновения вышли князья Нижнего Рейна – Генрих I Смелый герцог Брабантский, Генрих III герцог Лимбургский и Бруно III фон Берг архиепископ Кёльнский. Они обвиняли императора в убийстве Альбрехта I фон Лёвена князя-епископа Льежского и в подтасовке результатов выборов нового епископа. Вскоре к ним присоединились Конрад I фон Виттельсбах архиепископ Майнцский, Герман I ландграф Тюрингский, Альбрехт I Гордый маркграф Майссенский, Пржемысл Отакар I князь Богемии и Бертольд V Богатый герцог Цэрингский.

В конце концов неумелая политика Генриха VI довела до того, что против него выступало около половины германских князей и перед ним замаячила нешуточная угроза лишиться трона. Ему на смену прочили Генриха I Смелого герцога Брабантского, брата убитого епископа Альбрехта.

Именно в этот критический для императора момент был схвачен Ричард Львиное Сердце. Генрих VI рассудил, что ему необходимо заполучить короля Англии в свои руки и с его помощью постараться преодолеть раскол. Можно было шантажом склонить к союзу Филиппа Августа и, объединив силы с королем Франции, усмирить недовольных князей. Повод для шантажа был превосходный – вряд ли Филиппу понравится, к примеру, если пленник получит свободу. Был и другой, более предпочтительный сценарий – заставить Ричарда договориться с оппозицией, в рядах которой король Англии имел влиятельных друзей.

Исходя из этих соображений, Генрих VI потребовал, чтобы Леопольд Австрийский немедленно доставил пленника к имперскому двору в Регенсбург. Между ними начался позорный торг.

Акция герцога Австрийского и императора не нашла поддержки в среде знати. Ее не одобрили даже такие ярые ненавистники Ричарда Львиное Сердце, как Ригор из Сен-Дени.

Но в следующем месяце, в декабре он [Леопольд герцог Австрийский. – В.У.] передал его Генриху, который противозаконно почти полтора года держал его в заточении[267].

Император, который лично не был причастен к аресту крестоносца, чувствовал себя более-менее спокойно. А вот герцог Австрийский прекрасно осознавал цену своему поступку и всерьез опасался отлучения от церкви.

Переговоры между Генрихом VI и Леопольдом затянулись: участники не доверяли друг другу ни на йоту. На встречу, состоявшуюся в Регенсбурге 6 января 1193 года, герцог прибыл в сопровождении Майнхарда графа фон Гёрца и Ричарда. Однако небезосновательно опасаясь интриг императора, Леопольд почти сразу отослал пленника обратно в Австрию, в замок Дюрнштайн. Согласование условий передачи короля Англии в руки Генриха VI шло долгие шесть недель, поскольку помимо прочего требовалось максимально завуалировать неприглядную суть договора. Финальный документ был подписан в Вюрцбурге 14 февраля 1193 года, и слово «выкуп» там не фигурировало. Вместо него высокие договаривающиеся стороны лицемерно использовали эвфемизмы вроде «приданое Элеоноры Бретонской» или «благодарность за примирение с королем Филиппом».

Иными словами, формально Ричард должен был выплатить 100 тысяч марок, из которых половина причиталась герцогу Австрийскому, в качестве приданого за своей племянницей Элеонорой Бретонской, помолвленной с Фридрихом, старшим сыном Леопольда Бабенберга. Помимо этого, Ричарда хотели обязать освободить без всякого выкупа двух пленников, захваченных им на Кипре, – Исаака Комнина и его дочь, которые приходились Леопольду родственниками по материнской линии. Забегая вперед, заметим: Исаак действительно вышел на свободу в 1195 году. Но длительное пребывание в заключении у госпитальеров в Маргате не охладило пыла неутомимого властолюбца. Он отправился в Конийский султанат, где попытался заручиться поддержкой сельджукского владыки Кей-Косрова, чтобы отнять трон Константинополя у императора Алексия III Ангела. Однако претворить свои намерения в жизнь авантюрист не успел – внезапная смерть вскоре положила конец его бурной жизни. Возможно, он был отравлен.

Договор, заключенный Генрихом и Леопольдом, вменял в обязанность Ричарду явиться в распоряжение императора Священной Римской империи с 50 полностью вооруженными и оснащенными галерами, 100 рыцарями и 50 арбалетчиками для помощи в походе на Сицилию. Срок службы Ричарда заканчивался либо после завоевания королевства, либо по получении от императора разрешения отбыть восвояси.

Этот пункт выглядел достаточно бесцеремонно, поскольку никак не вписывался в порядки, достаточно строго определяемые феодальными отношениями. Но следующая статья была еще более беспардонной. Решившись единожды на противозаконный поступок, похитители уже не руководствовались никакими общепринятыми представлениями о чести и желали лишь выжать максимум возможного из ситуации. Они собирались заставить Ричарда после освобождения отправиться к папе и полностью снять всю вину с непосредственных организаторов захвата и выгодополучателей от него.

Речи о доверии между заключавшими договор не шло, да и не могло идти. Поэтому особо оговаривались гарантии исполнения взаимных обещаний. Император предоставлял 200 заложников Леопольду, Ричард передавал 200 заложников императору, из них 50 человек затем также следовало отправить к герцогу Австрийскому.

При всей циничности заключенного соглашения, в обсуждении которого Ричард Львиное Сердце, кстати, вообще не принимал никакого участия, несколько относительно положительных моментов можно найти даже в нем. Во-первых, ни император, ни герцог не выдвигали к пленнику никаких территориальных претензий. Во-вторых, исключалась его передача королю Франции. И в-третьих, крайне важна была начальная фраза текста: «Этот проект договора… о мире с королем Англии и его безопасности, и о других делах»[268]. Даже такая обтекаемая формулировка, защищающая жизнь и здоровье пленника, не казалась лишней человеку, попавшему в руки крайне жестокого и беспринципного императора. Генрих VI способен был на любые, самые безжалостные действия. Недаром два года спустя его без тени сомнения обвиняли в том, что он приказал ослепить и кастрировать сдавшегося на его милость девятилетнего Гульельмо III короля Сицилии, сына Танкреда ди Лечче.

* * *

Филипп Август, фактически исключенный из числа бенефициаров опасной игры с захватом короля Англии, не терял времени даром. Веря в свои способности плести интриги, он надеялся в любом случае оказаться в выигрыше. Он призвал на помощь все свое красноречие и убедил Жана Безземельного в том, что его старшему брату свободы не видать. В январе 1193 года Жан явился в Париж, где принес Филиппу Августу оммаж за Нормандию и другие земли Анжуйской империи, включая саму Англию, на которую у короля Франции не было никаких прав. Он также обещал передать Франции вожделенные Жизор и Нормандский Вексан.

Теперь Филиппу Августу жизненно необходимо было устроить так, чтобы Ричард Львиное Сердце оставался в плену как можно дольше, а еще лучше – пока его не приберет Господь. Ему требовалось время, чтобы закрепить достигнутый успех и добиться необратимых изменений в соотношении сил Анжуйской империи и Франции. Письма, якобы написанного Филиппом Августом в феврале 1193 года и адресованного Леопольду герцогу Австрийскому, могло в действительности не существовать. Но даже если оно явилось плодом воображения австрийского хрониста, которого принято называть Ансбертом, его содержание очень точно передает истинные интересы короля Франции:

Филипп, Божией милостью король Франков, своему дражайшему другу благородному герцогу Австрийскому шлет привет и всю полноту своей искренней любви. Поскольку вы своими глазами видели [Ис. 52:8] и слышали, как Ричард, нечестивейший король Англии, в заморских землях жил и как он дурно поступал там и против Господа, и против людей, то будет уместно напомнить вам об одном из его деяний. Мы знаем, что вы твердо храните в памяти, как по указанию Ричарда был жестоко убит ассасинами ваш и наш дражайший кровный родственник Конрад маркиз и сеньор Тира, который до последнего дня являлся защитником и столпом христианства – без всякой на то причины и без какого-либо уважения к тому, что он прежде совершил. Поэтому мы настоятельно вас призываем и молим от всего сердца, чтобы вы, полагаясь на милость Господа и принимая во внимание, что когда-либо и мы сможем вам оказать службу, держали бы вышеупомянутого Ричарда под строгой охраной, ни при каких обстоятельствах не освобождали его, пока мы с вами оба не переговорим со славным императором Римлян устами к устам [Числа 12:8], или через наших посланников[269].

Параллельно с дипломатическими усилиями, направленными на нейтрализацию самого опасного соперника, Филипп Август готовился подкрепить военной силой эфемерный оммаж, принесенный ему за Англию. К Пасхе он собрал в Виссане флот вторжения. Второй удар изнутри страны должен был нанести Жан Безземельный, который вернулся в Англию. В его задачи входило набрать войско наемников, поднять восстание, совершить переворот и захватить корону. Предполагалось, что мятежникам поможет Уильям Лев король Шотландии. Однако тот наотрез отказался участвовать в интригах Филиппа Августа и Жана, сославшись на заключенный с Англией в 1189 году Кентерберийский договор. Признание независимости Шотландии было крайне непопулярным шагом Ричарда Львиное Сердце, но в данном случае оно помогло сохранить мир в королевстве.

Военные приготовления Филиппа Августа не остались незамеченными: Алиенора Аквитанская и Уолтер де Кутанс, в свою очередь, собрали сильную армию для защиты юго-восточного побережья и на всем его протяжении выставили дозоры. Этих мер оказалось достаточно, чтобы отбить у французов охоту к полномасштабному вторжению. Небольшие неприятельские отряды отваживались проникать на английскую территорию, но их быстро обнаруживали и обезвреживали.

Жан Безземельный, на которого Филипп Август возлагал большие надежды, не смог собрать достаточно сил. Его валлийских и фламандских наемников хватило лишь на то, чтобы укомплектовать гарнизоны замков Виндзор и Уолингфорд. Отсутствие реальных успехов Жан попытался компенсировать наглостью и потребовал корону на том основании, что его старший брат мертв.

Заявлениям незадачливого заговорщика никто не поверил. И Алиенора, и глава Регентского совета Уолтер де Кутанс, и английские лорды совершенно точно знали, что настоящий король жив, поскольку тюремщики особо этого не скрывали. Копия письма Генриха VI королю Филиппу Августу, в котором император подробно расписывал обстоятельства пленения Ричарда, находилась в руках архиепископа Руанского.

На пути из Рима домой Германию посетил Саварик ФицГелдевин епископ Батский. Поскольку судьба Ричарда ни для кого не была секретом, он встретился с императором, который приходился ему родственником по материнской линии, и настаивал на немедленном освобождении короля Англии. Конечно, ничего путного своими требованиями он не добился, но зато этот неудержимый карьерист в ризе, вполне искренне ратуя за своего Государя, не забыл о собственной выгоде. Он предстал перед узником в качестве его защитника и попытался добиться назначения на вакантное архиепископство Кентерберийское. Но Ричард отказался поддержать претензии Саварика на высший церковный пост Англии, поскольку не очень-то верил в искренность епископа. Но шанс, что родственник императора может облегчить его судьбу, все-таки существовал, и достаточно немалый. Поэтому Ричард сделал епископа Батского еще и аббатом Гластонбери. Это было весьма почетное назначение: хотя недавно аббатство сильно пострадало от пожара, слава его продолжала греметь по всей Англии. Особенно почитаемым оно стало после того, как в 1191 году там была якобы обнаружена могила легендарного короля Артура и его жены Гвиневеры.

Инсинуации Жана, несмотря на их явную беспочвенность, все-таки внесли смятение в некоторые умы – причем не только у простолюдинов, но и у представителей знати. 28 февраля 1193 года Уолтер де Кутанс созвал в Оксфорде Королевский совет: о судьбе короля требовалась более точная информация. Совет постановил отправить двух цистерцианцев – аббатов Боксли и Робертсбриджа – в Германию за достоверными сведениями. Посланцам повезло – 19 марта они встретили Ричарда Львиное Сердце в Оксенфурте, небольшом баварском городке на реке Майн недалеко от Вюрцбурга. Леопольд герцог Австрийский вез его в Шпайер, чтобы передать императору, и в этом городке они остановились на ночлег.

Узнав, что из Англии прибыли упомянутые аббаты, король предстал перед ними веселым и приветливым. Он расспрашивал их о состоянии своего королевства, и о том, хранит ли ему верность его народ, и о здоровье и процветании короля Шотландии, на чью верность он полагался. Они же свидетельствовали о том, что сами слышали и видели. И во время беседы король пожаловался на предательство своего брата Жана графа де Мортань, который видел от него множество милостей и почестей и который перешел на сторону короля Франции против него и заключил союз со смертью и договор с адом, разорвав узы братства. После этого король, будучи весьма сим опечален, неожиданно заявил в утешение: «Мой брат Жан не тот человек, который силой подчинит себе страну, если найдется кто-либо, способный противопоставить его силе свою, пусть и невеликую силу».

Во время путешествия, которое длилось три дня, пока он [Ричард. – В.У.] не прибыл к императору, все дивились тому, как бодро, изящно, скромно он держался, признавая его достойным императорского величия, ибо он умел управлять своими чувствами и преодолевать превратности судьбы с неизменной стойкостью[270].

Аббаты сопроводили короля до самого Шпайера, где между Генрихом VI и Ричардом начались тяжелейшие переговоры. Император, у которого на руках был готовый и согласованный со всеми заинтересованными сторонами проект соглашения, выдвинул Ричарду требования, принять которые тот отказался наотрез, хотя подвергал этим свою жизнь определенной опасности.

Кулуарно договориться не удалось, и Генрих VI оказался в крайне сложном положении. Ричард Львиное Сердце не мог считаться пленником, захваченным на войне, поэтому формально с него нельзя было запросить выкуп за освобождение. В таком случае оставался только один выход – на законном основании правомочным судом приговорить его к выплате компенсации за какие-то преступления.

И вот 22 марта перед собранием имперских князей – хофтагом – в присутствии императора Ричарду Львиное Сердце были предъявлены обвинения: во-первых, в предательском бегстве из Святой земли; во-вторых, в организации заговора с целью убийства Коррадо маркиза Монферратского; и в-третьих, в нарушении каких-то соглашений с самим императором. Туманный последний пункт хроники нам не разъясняют. Однако почти наверняка под ним имелись в виду либо союз с Танкредом ди Лечче королем Сицилии, либо поддержка опального Генриха Льва.

Хофтаг, особенно его светская часть, был не очень доброжелательно настроен по отношению к Ричарду. Это неудивительно – на собрание прибыли в основном родственники Генриха VI, поскольку значительная часть влиятельных германских князей в то время находились к нему в оппозиции. С этой стороны хофтаг напоминал семейную встречу Штауфенов, где присутствовали: дядя Конрад фон Штауфен пфальцграф Рейнский, братья Конрад II фон Ротенбург герцог Швабский и Отто I пфальцграф Бургундский. Леопольд герцог Австрийский не состоял в близком родстве с императором, но по вполне понятным причинам также недолюбливал короля Англии.

Духовные особы, среди которых были Йохан архиепископ Трирский, Отто фон Хеннеберг епископ Шпайерский, Генрих фон Маастрихт епископ Вормсский, Вольфгер фон Эрла епископ Пассауский, Отто II фон Берг епископ Фрайзингский и Бертольд II епископ Наумбургский, не питали к пленнику откровенно недружеских чувств, но и приязни не испытывали. Исключение составлял разве что Адольф I фон Альтена пробст Кёльнского собора, выходец из могущественной графской семьи Бергов, деятельный сторонник Ричарда.

Независимо от того, сколько знатных персон собрал в Шпайере император и насколько враждебно они относились к Ричарду Львиное Сердце, суверенный король Англии, чьи обширнейшие континентальные владения также лежали вне границ Священной Римской империи, под юрисдикцию их суда никоим образом не подпадал. Кроме того, все пункты обвинения оказались не просто высосанными из пальца, но основанными на злостной клевете, активно распространяемой Филиппом Августом и его подручными, вроде Филиппа де Дрё епископа Бовеского.

Перед лицом своих недругов Ричард защищался столь бесстрашно, твердо и убедительно, что склонил суд на свою сторону. Даже непримиримые враги отзывались о поведении короля Англии на хофтаге чуть ли не с восторгом.

Больше не мог он сносить обвинения вздорные эти.

Словно бы с трона наследного, иль пред двором в Линкольншире

Или на площади Кана – как будто забыв, что он пленник,

Прав и свободы лишенный – торжественно, красноречиво,

Царственно Львиное Сердце тогда речь свою к ним возвысил[271].

Генрих VI при всем своем желании осудить Ричарда не мог не почувствовать, что симпатии большинства присутствовавших на хофтаге однозначно склонились на сторону отважного узника. Императору ничего не оставалось делать, кроме как признать все выдвинутые обвинения несостоятельными. Он обнял Ричарда и подарил ему поцелуй мира, пообещав, помимо прочего, всемерно способствовать примирению между королем Англии и королем Франции.

Это предложение в свете провалившегося судилища было не просто демонстрацией дружеского расположения. Оно содержало в себе гораздо более прагматичный посыл, который не замедлил дать о себе знать.

На следующий день, 23 марта 1193 года, Леопольд официально передал пленника под опеку Генриха VI. Поцелуй поцелуем, а выкупать свою свободу Ричарду все равно пришлось. Теперь ограбление узника было оформлено как вознаграждение, причитающееся императору за те хлопоты и риски, с которыми он столкнется, пытаясь примирить Ричарда Львиное Сердце с Филиппом Августом. Под этим предлогом 25 марта король Англии согласился выплатить Генриху VI требуемые 100 тысяч марок и предоставить на срок в один год 50 галер и 200 рыцарей.

Если предложенное обоснование воспринималось Ричардом как чистая формальность, то для императора дело обстояло гораздо сложнее и касалось проблем совершенно реальных. Самим фактом заключения мира с королем Англии он автоматически аннулировал коварную интригу, которую затеял совместно с королем Франции.

Не успел закончиться хофтаг, как в Шпайер прибыли посланники Филиппа Августа. От имени своего господина они передали формальный вызов Ричарду, что вызвало всеобщее негодование.

По возвращении он [Ричард. – В.У.] был захвачен в плен императором Германии и больше года удерживался им против заветов Господа и закона по совету, как полагают, короля Франции, который – удивительное дело! – бросил вызов пленнику[272].

Предпринятый королем Франции демарш только со стороны казался совершенно неуместным и несвоевременным. У Филиппа Августа существовали определенные договоренности с Генрихом VI – в частности, имперские князья должны были признать вину Ричарда в намерении подослать убийц к Филиппу. При таком раскладе вызов был вполне допустимым и обоснованным. Но никто не мог предположить, что на суде, готовившемся как неправый, восторжествует истина и обвиняемый будет по всем пунктам оправдан. Знать об этом король Франции не мог – слишком стремительно развивались события. Он действовал строго по заранее намеченному плану, но в изменившихся обстоятельствах посланный им вызов выглядел как непозволительная попытка воспользоваться беззащитным положением пленника.

Ричард Львиное Сердце оценил вызывающее поведение послов Филиппа Августа при имперском дворе и понял, что его недруг переходит к активным действиям. Поэтому Ричарду жизненно необходимо было вырваться на свободу, невзирая на заплаченную за это цену, и собрать выкуп как можно скорее. В этом вопросе он полагался в первую очередь на свою мать и на Хьюберта Уолтера епископа Солсберийского. Последний был одним из самых замечательных деятелей своего времени. Он заслуженно снискал репутацию отличного воина, дипломата и администратора. Его дядя Ранульф де Гленвилл, в течение 10 лет занимавший пост юстициария при короле Генри II, передал любимому племяннику бесценный управленческий опыт. Единственное, чем попрекали епископа Солсберийского современники, – для священнослужителя он слишком много внимания уделял мирским заботам.

Ричард Львиное Сердце и Хьюберт Уолтер сдружились во время крестового похода. Епископ находился на Сицилии, когда до него дошла весть о пленении короля. Он поспешил в Рим, где получил аудиенцию у папы. Хьюберт Уолтер убеждал Целестина III отлучить от церкви Леопольда герцога Австрийского и сделать все возможное, чтобы король-крестоносец был освобожден как можно скорее. В свои 87 лет Целестин III был весьма нерешителен, однако красноречие и неотразимые аргументы Уолтера на него подействовали: папа отлучил Леопольда Бабенберга от церкви. Абсолютно неприемлемое отношение к церковному покровительству, которым пользовались все, отправившиеся в поход для освобождения Гроба Господня, не могло оставаться безнаказанным.

Из Рима Хьюберт Уолтер отправился прямиком в Германию, где попытался путем сложных переговоров с императором и князьями вызволить Ричарда из заточения. К сожалению, добиться ему ничего не удалось, однако своей непоколебимой верностью и искренним стремлением избавить узника от печальной участи он навел короля на интересную мысль. Ричард понял, кому следует предложить вакантный пост архиепископа Кентерберийского, и 30 марта 1193 года он сел писать письмо Алиеноре Аквитанской:

Ричард, Божией милостью король Англии и т. д. почтенной госпоже своей и дражайшей матери Алиеноре, той же милостью королеве Англии – привет и всяческого багополучия, которое преданный сын может только желать своей матери. Прежде всего Господу, а затем твоей светлости, милейшая матушка, возносим столько благодарности, сколько возможно, хотя и не можем принести ее столько, сколько вы заслуживаете за верность нам, которую вы храните, за искреннюю заботу и усердие, с которыми вы так преданно и деятельно заботитесь об умиротворении и защите наших земель. Мы и раньше знали, и теперь знаем, что милость Господа, а также ваши советы и поддержка защищают и будут защищать земли наши. Ибо ваше благоразумие и рассудительность – главное основание для того, чтобы наша страна пребывала в мире до нашего прибытия.

Теперь же, дражайшая матушка, мы препоручаем вашим милостям нашего дражайшего почтенного и уважаемого Хьюберта епископа Солсберийского. Как признается во всем мире, он оказал в заморских краях всему христианству и нам такие важные услуги, какие невозможно даже описать. Также в римской курии он приложил немало трудов и понес немало расходов для нашего освобождения, и совершил такое трудное и опасное путешествие к нам в Германию. Мы уже прежде вполне познали его верность и нерушимую дружбу, которыми он нас окружил, но ныне – наиболее полно, благодаря верной помощи и пылкому усердию, которые он прилагал с такой любовью и так деятельно для нашего освобождения из рук императора и имперской знати. И поскольку мы убеждены, что с его возвышением наше освобождение будет более скорым, а защита наших земель более крепкой, то мы хотели бы поставить его на Кентерберийскую церковь. Ибо такова наша воля выступать за него и против другого. Дорогая матушка, со всей возможной преданностью мы настоятельно умоляем вас, поскольку вы нас любите, позаботиться о том, чтобы его перевод в Кентерберийскую церковь совершился как можно скорее. Ибо это единственное дело кроме дела о нашем освобождении, которое мы поручаем вам максимально ускорить[273].

Вскоре Хьюберт Уолтер в сопровождении аббатов Боксли и Робертсбриджа отбыл в Англию, увозя с собой королевское письмо.

* * *

Ожидать свое скорое освобождение для Ричарда Львиное Сердце было слишком оптимистично: Генрих VI вовсе не торопился выпускать из рук чудом доставшийся ему козырь, что бы он там ни демонстрировал на публике. Император собирался и дальше играть на противоречиях между королями Англии и Франции, стравливая их между собой. Сначала он припугнул Филиппа Августа, выставив напоказ дружеские отношения с пленником. Затем попытался провернуть подобный трюк и с Ричардом Львиное Сердце, поскольку нашелся удобный повод: к имперскому двору прибыл Филипп де Дрё епископ Бовеский.

Прелата задело за живое, что король Англии слишком вольготно чувствует себя в плену, а император сделал вид, что возмущение француза раскрыло ему глаза. Он приказал перевести Ричарда под сильной охраной в Трифельс – уединенный замок, стоявший на скале Зонненфельд посреди горного массива, традиционно носившего имя Пфальцский лес. Пленника заковали в тяжелые цепи и кормили весьма скудно. Смысл такого давления заключался в том, чтобы сломить его волю, наглядно продемонстрировав всю неустойчивость и опасность положения узника.

Добился Генрих VI прямо противоположного эффекта. Ричард Львиное Сердце еще больше убедился в зловредном влиянии Филиппа Августа, а кроме того, его отношение к императору никоим образом не улучшилось. Генриху VI окончательно ссориться с Ричардом совсем не хотелось. Поэтому он, убедившись в провале своей затеи, вскоре вернул пленника назад ко двору, который тогда находился в Хагенау. Щадя самолюбие императора, все решили объяснить вторичную перемену его позиции дипломатическим искусством Гийома де Лоншана. Изгнанный из Англии, лорд-канцлер в конце концов перебрался в Германию, поближе к своему господину, и тут же включился в борьбу за его освобождение.

Пойдя на поводу у епископа Бовеского, ярого врага Ричарда Львиное Сердце, император избрал неверный путь и теперь клял себя за столь досадную промашку. Чтобы как-то компенсировать своему пленнику причиненные ему неудобства, Генрих VI согласился освободить короля Англии сразу после выплаты 70 тысяч марок и предоставления заложников в качестве обеспечения остальной суммы. Ричард Львиное Сердце отправил в Англию с верным Гийомом де Лоншаном еще одно письмо, написанное им 13 апреля 1193 года и адресованное Алиеноре Аквитанской:

Ричард, Божией милостью король Англии, герцог Нормандский и Аквитанский, и граф Анжуйский, Алиеноре, той же милостью королеве Англии, его дражайшей матери, и его юстициариям, и всем его верным, по всей Англии живущим – привет.

Да будет известно всем вам, что после того, как нас покинули наши возлюбленные слуги достопочтенный Хьюберт епископ Солсберийский и Уильям протонотарий церкви Святой Марии, к нам прибыл наш дражайший канцлер Гийом епископ Илийский. Он честно принял участие в переговорах между владыкой императором и нами, и результатом стало то, что из замка Трифельс, в котором нас держали, мы прибыли на встречу с императором в Хагенау, где мы были с почетом приняты императором и всем его двором. Владыка император и госпожа императрица почтили нас многими и разнообразными дарами; а что особенно важно, нас с владыкой императором связали взаимные нерасторжимые узы дружбы, так что каждый из нас обязан помогать другому против всех живущих в отстаивании и удержании своих прав.

Но мы остаемся с императором, пока не будут завершены некоторые его и наши дела и пока мы не заплатим ему семьдесят тысяч марок серебром. Поэтому мы просим вас и заклинаем клятвой, которую вы давали, подойти со всей тщательностью к сбору этих денег. И вы, наши юстициарии, которые поставлены выше всех в нашем королевстве, подайте пример другим, почетно и благородно оказав нам помощь вашими собственными средствами и дав нам в два раза больше, чем смогут одолжить другие. Так вы подадите пример другим нашим верным. Также все золото и серебро из церквей вы должны принять от прелатов после тщательного пересчета с письменной описью; и вы подтвердите им своей клятвой и клятвой других наших баронов, каких вы пожелаете, что ценности будут полностью им возвращены. Вы также должны получить заложников от всех наших баронов, чтобы, когда наш верный канцлер, чьи дела в Германии близки к завершению, прибудет в Англию, он застал бы этих заложников у нашей дражайшей матери королевы. Он должен отправить их нам без затруднений, как было договорено между нами и владыкой императором, чтобы наше освобождение не задержалось из-за отсутствия заложников и вашей небрежности. Собранные деньги таким же образом должны быть доставлены моей матери и тем, кого она укажет.

Тот, кто быстро откликнется на нашу нужду, найдет в нас друга и воздаятеля в своих нуждах. И нам будет куда более приятно, если кто-то окажет нам помощь в наше отсутствие, чем если бы он оказал вдвое большую помощь в нашем присутствии. Также мы желаем, чтобы имя каждого магната и помощь, которую он оказал, были заверены печатью нашей матери, чтобы мы могли знать, какой благодарностью кому мы обязаны. Знайте твердо – если бы мы были сейчас в Англии на свободе, мы дали бы владыке императору столько же или даже больше денег, чем мы даем теперь, чтобы получить такие соглашения, которые мы получили ныне по милости Господней. А если бы у нас не было бы столько денег на руках, то мы передали бы императору наше собственное тело, пока деньги не были бы уплачены, во избежание того, что сделанное осталось бы незавершенным[274].

Как только Алиенора и юстициарий получили это письмо, они издали указ о введении 25-процентного налога на доходы и движимое имущество как мирян, так и священнослужителей, а также о реквизиции собранной за год шерсти у цистерцианских монастырей, золотой и серебряной утвари из церквей по всей стране. С каждого рыцаря взимался налог в 20 шиллингов.

Повинность по сбору выкупа была наложена не только на Англию. Письма, подобные отправленному Алиеноре, были разосланы Ричардом и по другим владениям с требованием принять аналогичные меры. Деньги и сокровища для выкупа не передавались в казначейство, а хранились отдельно в соборе Святого Павла, скрепленные печатями королевы Алиеноры и Хьюберта Уолтера. Хранителями собранных богатств были назначены Хьюберт Уолтер архиепископ Кентерберийский, Ричард ФицНил епископ Лондонский, Уильям д’Обиньи граф Эранделский, Эмлен де Уоррен граф Саррейский и Генри ФицЭйлвин мэр Лондона.

В ожидании освобождения, счастливо избежав мрачной перспективы заточения в замке Трифельс, Ричард Львиное Сердце жил в Хагенау. Его почти не ограничивали ни в передвижениях, ни связях с остальным миром. Он мог управлять своей империей, вести официальную переписку и даже тайную дипломатию. Ричард рассылал из Германии указы, руководил церковными и светскими назначениями. Его оживленные контакты с верными слугами выбивали почву из-под ног Жана Безземельного и Филиппа Августа, безуспешно пытавшихся перехватить власть у пленного короля.

Но Филипп Август и Жан Безземельный отнюдь не сидели сложа руки в ожидании того часа, когда их враг обретет свободу. Они более-менее успешно спровоцировали беспорядки в трех разных частях Анжуйской империи.

Первый удар был нанесен по Англии. Королевский брат усиленно сеял там смуту, используя неведение значительной части англичан о судьбе короля. Он заявлял во всеуслышание, что Ричард никогда не вернется в Англию. Впрочем, найти достаточное количество сторонников ему не удалось, поэтому пришлось прибегнуть к партизанским действиям.

Валлийские наемники Жана принялись грабить окрестности Виндзора, доходя в своих набегах почти до самого Вестминстера. Верные Ричарду лорды пополнили гарнизоны королевских замков и собрали сильную армию. Они загнали отряды Жана обратно в его опорные пункты Виндзор и Тикхилл, где обложили их как волков в логове. Уильям де Кутанс архиепископ Руанский руководил осадой Виндзора, а Тикхиллом занялись северные лорды во главе с Югом де Пюизе князь-епископом Даремским.

Замки готовы были вот-вот капитулировать, но, на счастье затворившихся в них мятежников, 20 апреля из Германии прибыл Гийом де Лоншан. Его полномочия были подтверждены королем, и ни о каком изгнании речи больше идти не могло. Действуя согласно указаниям Ричарда, Лоншан предложил мятежникам заключить шестимесячное перемирие. Причиной такого неожиданного миролюбия стала вовсе не братская любовь. В короткие сроки требовалось собрать значительную сумму денег, а для этого нужен был мир внутри империи, хотя бы временный. Богатые маноры, принадлежавшие Жану в Англии и Нормандии, наряду с прочими должны были внести свою лепту в сбор средств для выкупа.

Облегченно вздохнули лорды, поддерживавшие Ричарда, – они не очень-то стремились принимать жесткие меры против принца, который вскоре мог стать их королем. Поэтому они с готовностью поддержали перемирие. По его условиям Жану было даже разрешено сохранить замки Ноттингем и Тикхилл, однако Виндзор, Уолингфорд и Пик в Дербишире перешли во временное управление Алиеноры Аквитанской. Таким образом, мятеж в Англии был полностью провален.

Второй очаг нестабильности подстрекательством Филиппа Августа образовался в Аквитании. Эмар Тайфер граф д’Ангулем объявил, что его графство является феодальным владением французской короны и, следовательно, не может подчиняться герцогу Аквитанскому. Опубликовав сей манифест, Эмар отправился в набег на герцогские владения в Пуату. Но и здесь слуги Ричарда Львиное Сердце сумели дать достойный отпор врагу. Отряды графа д’Ангулема были разбиты, а сам он попал в плен.

Третий фронт открылся в Нормандии, и тут верным подданным Ричарда пришлось туго. Филипп Август взял руководство операцией в свои руки и сумел нанести тяжелый удар по обороне герцогства. 12 апреля королю Франции сдались мощный пограничный замок Жизор и стоявший неподалеку Нофль. Генри II и Ричард Львиное Сердце потратили значительные суммы на укрепление этих и других замков Нормандского Вексана, но Филиппу не пришлось прибегать ни к осаде, ни к штурму. Судьбу крепостей решила не военная доблесть французов, а успешная политическая интрига.

Когда французские войска подошли к стенам Жизора, шателен замка Жильбер де Ваской сдался без единого выстрела. Это был предательский поступок – именно так его расценили большинство сеньоров Анжуйской империи. Шателен оказался в непростом положении и сложил два плюс два. Он знал, что у Филиппа Августа не было ни единой причины любить как самого Ричарда, так и его верных слуг. Больше того, когда Жан принес вассальную присягу Филиппу за герцогство Нормандское, то король Франции вроде как стал сюзереном Жизора. Конечно, цена этому оммажу была ломаный грош, поскольку никаких прав на Нормандию королевский брат не имел. Однако же, рассудил Жильбер де Ваской, если король Англии не выйдет на свободу, то в силу этого обстоятельства эфемерные претензии Жана станут куда более весомыми. И что тогда случится с несчастным шателеном, вздумавшим сопротивляться могущественному христианскому государю?

Казуистика, замешанная на трусости? Но он, похоже, был неодинок. Другие сеньоры, имевшие владения в приграничных областях, также поддались давлению, которое король Франции оказывал на них весной 1193 года. Филипп Август то прибегал к хитроумному юридическому крючкотворству, то не скупился на угрозы. Ему удалось поколебать феодальную верность графинь д’Омаль и д’Э, Робера де Бомона графа де Мёлан, Гийома де Кайю, Юга V сира де Гурнэ, Жоффруа III графа дю Перш. Трое последних сопровождали Ричарда Львиное Сердце в крестовом походе, но даже память о совместном ратном труде не помешала им сдать свои замки Филиппу Августу.

Проблема этих сеньоров и сеньоресс заключалась главным образом в том, что их владения располагались по обе стороны границы, и оммаж они приносили обоим сюзеренам. Это в какой-то степени могло служить им оправданием – в отличие от Жильбера де Васкоя, который не имел владений на французской земле и у которого был только один законный владыка.

Капитуляция Жизора и других приграничных замков Нормандского Вексана открывала французам дорогу к самому сердцу Нормандии – к Руану. Это был крупный город, в котором проживало около 40 тысяч человек. По богатству и красоте он уступал разве что Парижу, да и то многие в этом сомневались.

Филипп Август без колебаний повел свою армию на осаду столицы герцогства. Помимо французских отрядов в нее входил фламандский контингент под командованием Бодуэна де Эно графа Фландрского. В обозе везли 23 осадные машины. При виде вражеской армии в городе начались паника и неразбериха.

Положение спас один из соратников Ричарда по крестовому походу – Роберт де Бомон граф Лестерский. Он сумел быстро навести порядок и укрепить боевой дух защитников. Когда Филипп Август предложил руанцам сдаться, то услышал издевательский ответ: ворота, мол, открыты, он может войти в любое время, когда пожелает. Король Франции впал в замешательство перед лицом столь очевидной демонстрации уверенности в своих силах со стороны противника. Он никак не мог понять, ловушка это или нет. Его переполнял гнев, о чем с явной неприязнью писал валлонец Сижебер из Жамблу:

Он осадил Руан, столицу Нормандии, окружив его со всех сторон. Но встретив стойкое сопротивление горожан, он впал в ярость, которая была в его природе, сжег осадные машины, которыми окружил город, и бесславно отступил[275].

По своему обыкновению, Филипп Август после полученного отпора отправился на поиски более легкой добычи. Вернёй также устоял против него. Однако королю Франции удалось захватить два приграничных замка – Иври и Паси, и особенным подарком стал для него именно последний, поскольку он принадлежал Роберту графу Лестерскому.

Узнав о «подвигах» Филиппа Августа, прилюдно давшего клятву не покушаться на Анжуйскую империю, а также услышав об измене некоторых своих вассалов, Ричард Львиное Сердце написал самую, наверное, известную свою кансону Ja nus hons pris, которую посвятил сводной «сестре-графине» – Мари графине де Шампань.

За что – Бог весть – свободы я лишен?

Уже удача, коль не слышен стон,

Перелагаю в песнь кандальный звон

Для утешенья, ибо огорчен:

Друзей как будто чуть ли не мильон,

Но две зимы я в узах!

Хоть всякий мой барон осведомлен —

Анжуец, англ или нормандец он, —

О том, что я в темницу заключен,

Как государева добыча, обречен

На пребыванье в узах!

Я вижу, что вассалам и родне

Жаль серебра и золота, коль мне

Свободу не хотят купить. Вполне

Оправданно их упрекнет в вине

С востока воинство Христово, если не

Выживу я в узах!

Не диво, что в темнице ночь черней,

Но тяжесть на душе еще скверней,

Коль скверное творят с землей моей

Друзья былые. Будь у них сильней

Пусть не любовь, но память, я бы не

Оставался в узах!

Еще о дружестве я так скажу:

Коли в Гаскони иль Турени иль Анжу

Сочувствует кто мне, я даже не прошу

Расщедриться, но храбрым предложу

Во всеоружии явиться на межу

Того удела, где я в узах!

Тем, кеми я любим, кого люблю,

Товарищам по Поршерену и Кайю,

Я посвящаю эту песнь свою:

Она – оружие мое, мой меч в бою —

И я сражаюсь. Не скорблю. Пою,

Хоть, как злодей какой, я в узах!

Сестра-графиня, Вам из плена шлю

Напоминанье, что я – вечный пленник Ваш. Молю,

Простить, что я – увы! – пока не в Ваших узах.

Но ревновать к сестре – той из Шартрена – не велю,

Она печется об иных союзах[276].

Несмотря на то, что наибольшее негодование короля вызвало неблагородное поведение некоторых сеньоров, пренебрегших принесенным ему оммажем, главная вина лежала, конечно же, на Филиппе Августе, который всей душой жаждал повторить комбинацию, превосходно сработавшую в Нормандии менее ста лет назад. В 1106 году Генри I Боклерк король Англии захватил в плен Робера II Короткие Штаны герцога Нормандского, своего старшего брата. По праву первородства тот пытался претендовать на английский трон. Робер был заключен сначала в замок Девайзес, затем переведен в Кардифф, где и скончался после 28-летнего заключения, а Нормандия стала владением английской короны.

Не прочь был провернуть такой же трюк и Филипп Август, а именно – сгноить в тюрьме Ричарда, который владел герцогствами Нормандским и Аквитанским, а также Большим Анжу. По его расчетам, прибрать потом к рукам осиротевшие земли не составило бы труда – либо самому, либо через посредство неумелого интригана Жана Безземельного.

В качестве платы за передачу узника Филипп Август мог предложить Генриху VI деньги, а также военную и дипломатическую поддержку в борьбе против князей Нижнего Рейна. Чтобы прощупать почву под возможным соглашением, король Франции задумал организовать личную встречу с императором. Формальным поводом для нее могло стать данное Генрихом обязательство примирить двух королей. Слухи о намечавшемся свидании дошли до Ричарда, который ни на секунду не поверил публично заявлявшимся целям. Он был твердо убежден, что договариваться там будут на его счет – и скорее всего, о переводе во французскую тюрьму, после чего можно смело ставить крест на своем будущем.

Предотвратить союз между Священной Римской империей и Францией требовалось любой ценой. Пленнику пришлось поневоле – какой, однако, грустный каламбур – стать и дипломатом, и посредником, благо у него сохранялась определенная свобода действий. К началу лета 1193 года ему удалось примирить Генриха VI с некоторыми из мятежных князей. Император поклялся, что никоим образом не причастен к убийству Альбрехта фон Лёвена и позволил провести новые епископальные выборы в Льеже. Он также признал брак сына Генриха Льва – Генриха V Брауншвейгского с Агнессой, наследницей Конрада Швабского пфальцграфа Рейнского, после чего вражда между Штауфенами и Вельфами утихла.

В результате встреча короля Франции с императором не состоялась. Более того, 29 июня в Вормсе были пересмотрены и окончательно утверждены условия освобождения Ричарда. Так, было снято требование об участии короля Англии в длительном и дорогостоящем походе против его же союзника Танкреда ди Лечче. Фактически унизительная военная служба императору в Сицилийской кампании была заменена на дополнительный денежный взнос. Король получал свободу после уплаты императору 100 тысяч марок. В обеспечение выплаты оставшихся 50 тысяч марок, которую необходимо было произвести в течение 7 месяцев, он предоставлял заложников. Впрочем, обязательства по этой последней сумме снимались, если Ричард оказывал Генриху какую-то значительную услугу.

Из туманных сообщений хронистов непонятно, что именно ожидал император от своего пленника. По одной версии, тот должен был уговорить Генриха V Брауншвейгского расторгнуть помолвку с Агнессой, наследницей пфальцграфа Рейнского. По другим предположениям, что более вероятно, Ричарду следовало убедить самого Генриха Льва примириться с потерей части владений и заключить мир с императором.

Элеонору Бретонскую по прозвищу «Жемчужина Бретани», племянницу Ричарда, следовало доставить в Австрию и выдать замуж за Фридриха, старшего сына Леопольда Австрийского. Это было крайне досадно для короля Англии, испытывавшего глубокую неприязнь к герцогу. Зато из договора исчезли все упоминания об освобождении Исаака Комнина и его дочери.

Известие о новом договоре, заключенном между Генрихом VI и Ричардом Львиное Сердце, обрушилось на Филиппа Августа подобно удару молота. Он до последнего пребывал в уверенности, что сможет перетянуть императора на свою сторону и надолго, если не навсегда, изолировать опасного врага. Короля Франции, никак не ожидавшего подобного поворота, охватила паника. Ему почудилось, что пленник уже вышел на волю, и он поспешил отправить Жану Безземельному знаменитое предостережение: «Берегись, дьявол на свободе»[277].

Филипп Август настолько сам уверовал в состоявшееся освобождение Ричарда Львиное Сердце, что поторопился заключить мир в Нормандии для закрепления уже достигнутых им успехов. Представители Ричарда, возглавляемые лордом-канцлером Гийомом де Лоншаном, подписали 9 июля 1193 года в Манте перемирие от имени своего короля. В нем говорилось, что Филипп Август сохраняет за собой все захваченные им земли. Ричард Львиное Сердце выплачивает королю Франции 20 тысяч марок четырьмя частями. В качестве обеспечения этих выплат замки Лош и Шатийон-сюр-Эндр в Турени временно отходят под французский контроль, а Дринкур и Арк в Нормандии – под контроль Гийома Белые Руки архиепископа Реймсского. Эмар граф д’Ангулем подлежит освобождению; ни он, ни его вассалы не понесут наказание за мятеж против герцога Аквитанского.

Это были достаточно суровые условия, но Ричарду Львиное Сердце пришлось их принять. Ему, в отличие от Филиппа Августа, было известно доподлинно, что пройдет еще много месяцев, прежде чем он реально окажется на свободе. Поэтому король Англии рассуждал здраво – в сложившихся обстоятельствах необходимо было любой ценой остановить продвижение французских войск вглубь территории Анжуйской империи. И ради этого стоило идти на определенные жертвы.

Отдавая своим людям приказ подписать Мантское перемирие, Ричард изначально не собирался выполнять условия договора после освобождения. Он считал, что правда будет на его стороне, поскольку король Франции заставил пойти на столь невыгодные уступки его, беспомощного пленника, вопреки всяческой законности и справедливости.

Нарушать инспирированный им же самим договор Филипп Август не мог, и поэтому, к его величайшему сожалению, от дальнейшей экспансии в Нормандии ему пришлось отказаться. Однако помимо континентальных владений в состав Анжуйской империи входила также Англия, о которой в соглашении о перемирии речи не шло. Отказываться от своих планов уязвить соперника на этом направлении король Франции не собирался. Он продолжал лелеять мечту о полномасштабном вторжении на остров, причем оправданием его действий должна была стать защита неоспоримых наследственных прав.

Поначалу Филипп Август хотел провернуть такой фокус с Жаном Безземельным, который мог служить прикрытием в качестве законного наследника трона, пока среди англичан сильны были сомнения в том, жив ли его брат, находившийся в заключении. План провалился, но король Франции не унывал. Он решил зайти с другой стороны и затеял переговоры о брачном союзе с королевским домом Дании, чтобы самому стать претендентом на английский трон[278].

Филиппу Августу почему-то казалось, что Датский дом сохранил преемственность с датчанами-правителями Англии – Свеном Вилобородым и Кнудом Великим. Однако вековое пребывание на троне Дании исключительно узурпаторов и бастардов свело к нулю возможность короля Кнуда VI, правившего страной в 1193 году, выдвигать свои претензии на английскую корону. Даже если допустить, что датские законоведы не видели абсолютно ничего зазорного в таком порядке престолонаследия, то англичане относились к этому немного строже.

Тем не менее 15 августа 1193 года Филипп Август женился на Ингеборге, сестре Кнуда VI. Ее права на английскую корону были призрачными донельзя, но зато флот брата являл собой реальную силу, которая могла оказаться серьезным подспорьем при атаке на Англию. Однако на этот раз опытный интриган перехитрил сам себя. Мало того, что брачный союз совершенно не оправдал его ожиданий, он разочаровал императора Генриха VI, лелеявшего планы женить короля Франции на своей сестре. Пытаясь выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал, Филипп Август решился на развод, чем только ухудшил собственное положение. Послушные ему прелаты под предводительством Филиппа де Дрё епископа Бовеского, поднаторевшего в такого рода делах, без проблем развели короля с датчанкой на основании слишком близкого родства. Но тем самым Филипп Август оскорбил короля Дании, а также разгневал папу Целестина III, наотрез отказавшегося признать решение коллегии епископов.

Пока король Франции плел свои интриги, Ричард Львиное Сердце собрал необходимую сумму. Это произошло 20 декабря 1193 года, а на 17 января 1194 года Генрих VI назначил освобождение своего пленника. На радостях император даже заявил, что сделает его королем Прованса. 21 декабря Ричард Львиное Сердце подробно описал все важнейшие события последних дней в письме Хьюберту Уолтеру:

Ричард, милостью Божией король Англии, герцог Нормандский и Аквитанский и граф Анжуйский, достопочтенному отцу во Христе и дражайшему другу Хьюберту, той же милостью архиепископу Кентерберийскому – привет и искренняя любовь. Поскольку мы уверены, что вы весьма желаете нашего освобождения и что наше освобождение очень вас обрадует, то мы хотим, чтобы вы разделили нашу радость. Ради вашей любви к нам мы решили сообщить вам, что владыка император назначил точный день нашего освобождения, а именно – понедельник, следующий за двадцатым днем со дня Рождества Христова. А в последующее воскресенье мы будем коронованы короной королевства Прованс, которое он нам дарует. Поэтому мы посылаем вам в Англию письма нашего владыки императора и охранные грамоты вам, а также остальным нашим друзьям и доброжелателям. Вы же тем временем в меру своих возможностей постарайтесь утешить тех, о ком вам известно, что они любят нас и жаждут нашего возвышения[279].

Императору такой поворот событий был бы крайне выгоден: он получал за Прованс формальный оммаж от самого короля Англии. Не оставался в накладе и Ричард – его владения простерлись бы от Альп до Роны, охватив Францию с юго-востока. Кроме того, он получил бы и контроль над важным портом Марселя, и прямой выход в Средиземное море. К сожалению, планы императора нарушило очередное вмешательство Филиппа Августа.

* * *

Попытки Ричарда Львиное Сердце примириться с Жаном Безземельным окончились неудачей. Король предложил брату прекратить бессмысленный праздник непослушания, оставить французский двор и вернуться в свои нормандские владения. Тот поначалу согласился, но вскоре столкнулся с очень неприятной для себя проблемой. Шателены нормандских замков испытывали стойкое недоверие к вечному предателю и отказались ему подчиняться, несмотря даже на прямые королевские приказы. Разгневанный таким унизительным для него демаршем, Жан поспешил вернуться под крыло Филиппа Августа и нажаловался ему на собственных слуг.

Король Франции, естественно, не упустил такой блестящей возможности. Он постарался довести Жана до полного отчаяния, после чего пообещал ему свою защиту. В качестве демонстрации твердого желания поддержать «друга» Филипп Август одарил его двумя замками, временно находившимися под контролем Гийома Белые Руки архиепископа Реймсского, – Дринкуром и Арком.

Французские законники в срочном порядке состряпали проект договора с предателем, еще год назад признанным Францией в качестве главы Анжуйской империи. В январе 1194 года Филипп Август и Жан Безземельный подписали его, несмотря на отсутствие для этого каких-либо юридических оснований. Жан уступал Филиппу всю Нормандию к востоку от Сены за исключением города Руан и его окрестностей. Отказывался от Водрея и от земель, расположенных южнее реки Итон, включая Вернёй и Эврё. Передавал замки Мулен и Бонмулен Жоффруа III графу дю Першу, чьи предки владели ими до 1168 года, а Вандом отходил Луи графу де Блуа. Жан признавал независимость Ангулема от Аквитании и его вассальное подчинение Франции. Поклялся заключить мир с графами Тулузскими. И в довершение всего он сделал еще одну непоправимую гнусность, сдав французам ключевые крепости Турени – Тур, Азе-ле-Ридо, Амбуаз, Монбазон, Монтришар, Лош и Шатийон-сюр-Эндр. Жан Безземельный без колебаний разрушал многолетние труды своего отца и своего брата по собиранию земель в Анжуйскую империю и готов был довольствоваться ее жалкими огрызками. Столь убогое поведение вызывало отвращение даже у его верного союзника.

В середине января 1194 года интриганы сделали императору Генриху VI очередное предложение, от которого тот, по их мнению, отказаться не мог. Они готовы были платить тысячу фунтов стерлингов за каждый месяц, который Ричард Львиное Сердце проведет в плену, либо 80 тысяч марок, если плен продлится до осени, либо 150 тысяч марок, если император задержит короля Англии в неволе на целый год или передаст узника в их руки.

Соблазн был велик, однако Генрих VI его переборол. Он трезво проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что не сильно выиграет в финансовом плане, соглашаясь на предложение короля Франции. Даже максимальная сумма вполне соответствовала плате Ричарда за его освобождение. Если глава Анжуйской империи действительно был способен внести ее в императорскую казну и даже выплатил Генриху немалую часть, то платежеспособность Филиппа Августа, а уж тем более Жана, вызывала большие сомнения – их ресурсы были явно недостаточны для подобного рода финансовых операций.

К тому, чтобы оставить все как есть, императора склоняло общественное мнение. Чтобы еще раз убедиться в доминирующих настроениях среди имперских князей, Генрих VI созвал их 2 февраля в Майнц. На собрание прибыли также Алиенора Аквитанская и два самых доверенных советника Ричарда Львиное Сердце – Уолтер де Кутанс архиепископ Руанский и канцлер Гийом де Лоншан. Довольно быстро выяснилось, что в Священной Римской империи сложилась коалиция знати, однозначно выступавшая за освобождение пленника. Да и сам Генрих VI также был немало обязан Ричарду, благодаря усилиям которого он примирился с Вельфами. Кроме всего прочего, Генрих VI планировал очередной поход на Сицилию, для чего ему требовалось как можно скорее уладить все дела с Ричардом. Поэтому реальная опасность надолго задержаться в гостях у императора королю Англии совершенно не угрожала.

Тем не менее Генрих VI постарался извлечь максимум выгоды из неосторожных предложений Филиппа Августа и Жана. Он дал прочесть их письма пленнику, чтобы тот осознал масштаб нависшей над ним опасности. Угроза была нешуточной, поэтому Ричард последовал совету матери, убеждавшей его пойти на бесславный шаг. Он формально уступил Генриху VI королевство Англию, а затем получил его назад, но уже в качестве феодального лена. Став фактическим вассалом императора, Ричард обязался выплачивать своему сюзерену 5 тысяч фунтов стерлингов в год. Ричарда Львиное Сердце извиняет, да и то лишь частично, только одно. И он, и Генрих VI понимали: красиво оформленный акт оммажа – это пустая формальность. Как могущественный глава Анжуйской империи не планировал исполнять условия навязанного ему Мантского перемирия, точно так же он не собирался на полном серьезе воплощать в жизнь шутовской обряд подчинения Англии императору Германии.

Со своей стороны Генрих VI также понимал всю несерьезность принесенного ему оммажа, но добивался он иной цели – повысить свой престиж в глазах вечно недовольных имперских князей. Именно поэтому в Священной Римской империи оммажу Ричарда придавалось огромное значение, несопоставимое с его истинным весом, а в Англии, напротив, на него не обратили ровно никакого внимания, попросту проигнорировав.

Естественно, что в изменившихся коренным образом обстоятельствах у Генриха VI исчез какой-либо стимул для коронации Ричарда как короля Прованса – чисто формальный оммаж он и так получил.

Глава вторая

Возвращение короля, или Империя сосредотачивается

Событие, которого с нетерпением ожидали одни и страшились другие, произошло 4 февраля 1194 года. Ричард Львиное Сердце выплатил Генриху VI требуемые 100 тысяч марок, а в качестве гарантии заключительного платежа в сумме 50 тысяч марок предоставил заложников. В этом опасном качестве согласились выступить лучшие представители высшей знати, и это – неоспоримое свидетельство авторитета Ричарда у современников. Своей свободой за главу Анжуйской империи поручились Уолтер де Кутанс архиепископ Руанский, Саварик ФицГелдевин епископ Батский, канцлер Гийом де Лоншан, брат Беренгарии Фернандо, два сына Генриха Льва – Отто и Вильгельм, Бодуэн де Бетюн, Роберт Торнэмский, Болдуин Уэйк, а также один из сыновей нормандского сеньора Роже де Тони.

Верные друзья Ричарда – Конрад I фон Виттельсбах архиепископ Майнцский и Адольф I фон Берг архиепископ Кёльнский – доставили его к матери. Всего Ричард Львиное Сердце провел в неволе 1 год, 6 недель и 3 дня. Первым делом после выхода на свободу он отправил в Святую землю Саля де Брюеля с письмами к Анри II графу де Шампань королю Иерусалима и к другим правителям Утремера. В них Ричард заверял своих бывших соратников, что его планы остаются неизменными и он вернется в Святую землю в обещанный срок, чтобы продолжить борьбу с неверными и освободить Иерусалим – если к тому времени Господь поможет ему установить мир в своих владениях и отомстить врагам.

В тот день, когда перед королем Англии распахнулись двери его темницы, Генрих VI и имперские князья послали Филиппу Августу и Жану Безземельному ультиматум. Они требовали безусловного возврата Ричарду замков, городов и земель, которые были неправедно отторгнуты у него, пока он находился в плену у императора, а в случае отказа угрожали выступить на стороне короля Англии против короля Франции.

Игнорировать столь блестящий дипломатический успех и продолжать считать Ричарда Львиное Сердце всего лишь туповатым воякой, заносчивым, аполитичным и безрассудным правителем было бы слишком самонадеянно даже для откровенных недругов короля. За время пребывания в плену Ричарду удалось превратить Генриха VI, который не отличался ни человеколюбием, ни добросердечием, если не в друга, то как минимум в союзника. В течение каких-то шести месяцев даже риторика императора изменилась кардинально. Из «врага нашей империи», как именовал он Ричарда в конце 1192 года, тот превратился в «нашего возлюбленного друга, прославленного короля Англии»[280]. Пусть между Генрихом и Ричардом не возникло никакой взаимной приязни, но император однозначно был вынужден играть на людях роль доброжелательного друга и союзника. Это давало бывшему пленнику несомненные преимущества, добиться которых помогла трезвая оценка ситуации и адекватная реакция на ход событий.

В поведении имперских князей искреннее расположение к Ричарду сыграло определенную роль, однако в большей степени он обрел союзников благодаря щедро раздаваемым пенсионам. Так или иначе, но в лигу его поддержки вошли архиепископы Майнцский и Кёльнский, Симон фон Лимбург князь-епископ Льежский, Генрих I Смелый герцог Брабантский, Генрих III герцог Лимбургский, Дирк VII граф Голландский, Конрад II фон Ротенбург герцог Швабский, Конрад фон Штауфен пфальцграф Рейнский, Бонифацио маркиз Монферратский и другие видные представители знати. К коалиции поневоле пришлось присоединиться и Леопольду V герцогу Австрийскому, который не испытывал абсолютно никаких симпатий к Ричарду, но был связан заключенным договором и опасался идти против доминировавших в Священной Римской империи веяний.

Несмотря на решительный настрой и громкие речи новоявленных союзников, прямой военной помощи от них Ричард Львиное Сердце получить не рассчитывал, тем более что к немцам он относился скептически еще со времен крестового похода. Однако созданная в его поддержку лига вполне способна была одним своим существованием заставить Филиппа Августа поумерить аппетит и, действуя в своих собственных корыстных интересах, лишить короля Франции одного из самых ценных его союзников – графа Фландрского. Это полностью подтверждал весьма информированный Гизельберт из Монса, занимавший должность канцлера Фландрии:

И он обещал помощь герцогу [Брабантскому. – В.У.] против графа Фландрского и Геннегауского и маркиза де Намюр, а все союзники обещали ему помощь против короля Франции. Так, по крайней мере, они могли вести большую войну с графом Фландрским и Геннегау, а граф никоим образом не смог бы оказать помощь владыке королю Франции[281].

Ричард Львиное Сердце был полон решимости отстоять целостность своих владений. Вопреки расхожему мнению, он воспринимал наследство отца как неделимое, несмотря на пестроту и разнородность входивших в него земель, а посему не собирался мириться с тем, что у него обманом отняли значительную их часть.

Филиппу Августу, как человеку хитроумному и проницательному, нетрудно было предугадать намерения Ричарда Львиное Сердце. Времени для реализации своих преимуществ после освобождения короля Англии из плена у него оставалось не так много, следовало поторапливаться. Поэтому Филипп оставил закулисные интриги и перешел к активным действиям. Он двинул армию на территории, которые ему уступил Жан по договору от января 1194 года. До сей поры эта передача существовала только на бумаге, и король Франции спешил подтвердить ее фактической аннексией.

Для начала Филипп Август вторгся в Нормандию. В течение февраля он захватил Эврё, Нёбур, Водрей и несколько других менее значимых замков, часть из которых приказал разрушить. Установив контроль над обоими берегами Сены в районе Руана, Филипп Август решился вторично осадить столицу Нормандии, но снова столкнулся с яростным сопротивлением ее защитников и опять был вынужден отступить. Потерпев неудачу под стенами Руана, король Франции развернул войско на юг и атаковал Санс. Там он принял оммаж от двух аквитанских вассалов Ричарда – Жоффруа де Ранкона сеньора де Тайбур и Бернара виконта де Брос. Впрочем, они никогда не отличались ни стойкостью, ни верностью.

В том же феврале 1194 года Филипп Август потребовал от Жана Безземельного включиться в кампанию против Ричарда. Тот послушно отправил в Англию своего доверенного слугу Адама из Сент-Эдмундса. Гонец вез приказы констеблям английских замков, принадлежавших Жану, немедленно привести вверенные им крепости в состояние боевой готовности для отражения возможных атак королевских войск. К несчастью для брата-изменника, его гонец оказался глупцом. Получив приглашение на обед к Хьюберту Уолтеру архиепископу Кентерберийскому, он вел себя там нагло и хвастливо, безуспешно пытался запугать присутствовавших прелатов и баронов дружбой своего хозяина с королем Франции. Однако достиг Адам прямо противоположного. В числе гостей был мэр Лондона Генри ФицЭйлвин – потомок саксов, богатый торговец, человек решительный и хладнокровный. Он приказал немедленно арестовать незадачливого болтуна. При Адаме были найдены подписанные Жаном Безземельным грамоты, которые немедленно передали членам Королевского совета. Ознакомившись с содержанием документов, советники решили, что измена Жана не вызывает сомнений. Поскольку арестовать преступника не представлялось возможным, ибо он находился во Франции, был издан приказ о конфискации всех его владений. Временными управляющими в них совет постановил назначить Уильяма графа Солсберийского и Уильяма де Феррерса графа Дербийского.

Сказали свое веское слово и прелаты. На конвент в Вестминстерском аббатстве собрались все ведущие английские священнослужители: Хьюберт архиепископ Кентерберийский, Юг д’Авалон епископ Линкольнский, Ричард ФицНил епископ Лондонский, Гилберт Гленвилл епископ Рочестерский, Годфри де Луси епископ Уинчестерский, Генри де Салли епископ Вустерский, Уильям де Вер епископ Херефордский, Генри Маршал епископ Эксетерский, а также многие аббаты и клирики Кентерберийской епархии. Они пригрозили предать анафеме Жана Безземельного, а также всех его сторонников и советников, если те не откажутся от враждебных действий по отношению к королю Англии и не признают свою вину.

Прелаты не ограничились одними суровыми декларациями: в характере английских священнослужителей высшего ранга нередко органично сочетались любовь к Господу и к кровавым битвам. Именно такого склада людьми оказались архиепископ Кентерберийский и князь-епископ Даремский. Примас всей Англии[282] лично возглавил штурм замка Малборо, а после его падения осадил и заставил сдаться поочередно замок Ланкастер и неприступный монастырь на острове Сент-Майклс-Маунт – Горе Святого Михаила. Тем временем неукротимый епископ Даремский обложил замок Тикхилл в Йоркшире. Ноттингем подвергся атаке светских лордов – свои отряды под его стены привели сразу несколько графов.

* * *

Ричард Львиное Сердце возвращался в Англию неспешно. Сначала он в сопровождении матери и канцлера Гийома де Лоншана отправился в Кёльн, где провел три дня в гостях у могущественного архиепископа Адольфа фон Берга. 12 февраля тот отслужил в соборе Святого Петра мессу в честь освобожденного короля, выбрав для нее весьма актуальную тему: «Теперь я вижу воистину, что Господь послал Ангела Своего и избавил меня из руки Ирода» (Деян. 12:11). Всем присутствующим было очевидно, что архиепископ произносит проповедь в честь высокого гостя, и никто не удивился крайне нелестному сравнению императора Генриха VI с Иродом.

Из Кёльна Ричард направился в Лёвен, куда прибыл 16 февраля. 25 февраля он был в Брюсселе, следуя в Антверпен, главный порт Брабанта. Там его ждал флот, специально присланный за ним из Англии. Король взошел на борт галеры шкипера Алана Тренчмера, но, вопреки ожиданиям, не отдал приказа немедленно пересечь Ла-Манш. Напротив, корабль прошел вдоль южного побережья и бросил якорь в заливе Звин. Казалось бы, королю не следовало задерживаться в пути, когда его страна находилась в опасности, но у Ричарда были свои соображения на этот счет.

К тому времени Филипп Август установил контроль над портами Фландрии, Булони и Восточной Нормандии. Ричард допускал, что ему придется столкнуться с французами не только на суше, но и на море. Поэтому он решил, пользуясь случаем, тщательно исследовать прибрежные районы, где могло происходить сосредоточение военных сил неприятеля. Ночи Ричард проводил на борту большого корабля из Рая в комфортабельной каюте, но каждое утро переходил на галеру шкипера Тренчмера и отправлялся обследовать побережье в районе Звина или острова в устье реки Шельды, которую французы называли Эско.

Остальной флот Ричарда Львиное Сердце выполнял не менее важную задачу. Крейсируя от Звина до самого Амстердама, он запугивал Бодуэна VI де Эно графа Фландрского, мешая ему снять войска с побережья и отправить их против герцога Брабантского, с которым у короля Англии был заключен союз.

Только 13 марта 1194 года Ричард Львиное Сердце вступил на английскую землю, высадившись в порту Сандвича. Его встретили с ликованием.

Когда король со спутниками высадился на берег, то есть во втором часу дня, недалеко от солнца появилось какое-то очень светлое и необыкновенное сияние, алеющее ярче солнца, размером в длину и ширину с человеческое тело. Оно светилось белизной и краснотой, напоминая по виду радугу. Многие, глядя на это сияние, заявляли, что в Англии высадился король.

Король немедленно отправился в Кентербери, благочестиво вознеcя молитвы святому Томасу. Затем он прибыл в Лондон, и лондонцы встретили его с великой радостью и пышностью. Весь город к приезду короля был богато и разнообразно украшен. И знать, и простолюдины спешили ему навстречу с великим ликованием, ибо больше всего желали его возвращения из плена и боялись, что он никогда не вернется[283].

Торжественная встреча, которую приготовили англичане своему королю, и роскошное убранство городов по всему маршруту следования кортежа крайне удивили немцев, сопровождавших свиту Ричарда Львиное Сердце. Они-то были твердо уверены, что король разорен, что выплаченный им громадный выкуп нанес невосполнимый удар по финансам Англии, исчерпав их до дна.

В чем-то их ожидания были обоснованны – длительное заключение и освобождение обошлись и владыке Анжуйской империи, и его подданным недешево. Но они вышли бы еще дороже, если бы перед отбытием в крестовый поход Ричард не назначил на ответственные посты по всем своим землям верных и умелых слуг. Более двух с половиной лет властный аппарат функционировал как часы на обширнейшей территории от стены Адриана до Пиренеев, несмотря на отсутствие суверена. Внести сбой в его работу не смогли ни крайне серьезное обострение отношений между Жаном Безземельным и Гийомом де Лоншаном, ни военные авантюры Реймона V графа Тулузского.

В Аквитании, в Большом Анжу, в Нормандии, в Англии – везде успешно поддерживался внутренний мир, не нарушаемый серьезными волнениями, пока Ричард Львиное Сердце сражался в Палестине. Но когда он лишился свободы, то кризис все-таки разразился, и был он спровоцирован вовсе не внутренними причинами, а раздут непримиримым внешним врагом. Филипп Август умело использовал в своих целях склонность Жана к предательству и вероломству, его неуемное стремление захватить трон Англии. Филипп уверял королевского брата и всю знать Анжуйской империи, что Ричард никогда не вернется домой, ставя их тем самым перед тяжелым выбором: продолжать хранить верность пленнику или принять сторону короля Франции. Такого давления часть сеньоров, имевших владения по границам, не выдержали и перешли в лагерь Филиппа Августа.

Территориальные потери у Ричарда были, и достаточно серьезные. Однако их нельзя сравнить, к примеру, с потерями короля Стивена Блуаского, который в 1141 году был разбит в битве при Линкольне и попал в плен к Роберту ФицРою графу Глостерскому. Всего за 10 месяцев его пребывания в неволе вся Нормандия была захвачена Жоффруа Красивым графом Анжуйским, а часть английских графств сочла за благо встать под знамена Мод Императрицы.

Тем не менее часть владений Ричарда все же перешла под контроль Франции, а несколько крепостей, занятых верными Жану констеблями, перестало признавать его власть. Утраченное предстояло отобрать назад, что означало войну с сильной континентальной державой. И война опять требовала денег, изыскать которые после недавней выплаты выкупа было сложнейшей задачей. Ведь 100 тысяч марок серебром, перешедших в руки императора, составляли более, чем два годовых дохода Англии.

* * *

К тому времени, когда Ричард Львиное Сердце сошел с корабля на английский берег, почти все замки, удерживаемые слугами Жана Безземельного, сдались королевским войскам. Надежды изменника заполучить трон с треском провалились. Единственно, чего он смог достичь при своей некомпетентности и склонности к вероломству, – это нанести серьезный ущерб той самой империи, унаследовать которую по прошествии времени у него имелись все шансы.

Большинство сторонников Жана в смятении отступились от своего покровителя, как только по стране распространились слухи о высадке короля в Сандвиче. Говорили, что констебль замка на Горе Святого Михаила в Корнуолле умер от испуга, когда услышал известие о возвращении Ричарда Львиное Сердце.

Сопротивление продолжали только две твердыни, да и то недолго. Констебль Тикхилла, прежде чем принимать какое-либо решение, послал двух рыцарей проверить, действительно ли из плена вернулся сам Ричард. Посланцы вскоре вернулись с утвердительным ответом, и замок был благоразумно сдан представителям законного короля.

Констебль Ноттингема был сделан из другого материала. Он упрямо отказывался верить, что все планы Жана пошли прахом. Даже когда Ричард Львиное Сердце под торжественные звуки труб собственной персоной объявился 25 марта 1194 года у стен замка во главе большого отряда, защитники продолжали упорствовать и обрушили на врага ливень стрел. Ричард не отличался долготерпением и отдал приказ идти на штурм. Он сам, облаченный лишь в легкую кольчугу и шлем, принял участие в атаке. Король продемонстрировал свое умение обращаться с арбалетом и лично застрелил одного из мятежных рыцарей. Укрываясь за большими крепкими щитами, королевские отряды захватили барбакан и сумели прорваться во внешний двор. С наступлением темноты сражение пришлось закончить. Ночью солдаты гарнизона подожгли внешние укрепления замка. Констебль весьма логично рассудил – раз уж их невозможно отстоять, то по крайней мере стоит лишить противника такого удобного укрытия.

На следующий день Ричард Львиное Сердце не стал сразу посылать войско на штурм, а прибег к весьма наглядной демонстрации. Он приказал собрать и поставить на виду у неприятеля осадные орудия, а также соорудить виселицу и повесить на ней захваченных во вчерашнем бою пленных. Послание было предельно доходчивым – такая же судьба ждала всех защитников замка, если они немедленно не сложат оружие. Намек достиг цели – 27 марта из ворот вышли два рыцаря с охранными грамотами, посланные констеблем с целью убедиться, что войском действительно командует сам Ричард.

Возвратившись назад, рыцари подтвердили, что король находится в лагере осаждающих. Четырнадцать человек из состава гарнизона сдались тут же, а остальной гарнизон сложил оружие на следующий день. Почти всем удалось сохранить свои жизни, хотя и ценой большого выкупа. К смерти Ричард приговорил только одного человека – Робера Брито, брата Юга де Нонана епископа Ковентрийского и деятельного сторонника Жана Безземельного. Но кара настигла Брито вовсе не за деятельное участие в мятеже. В свое время он отказался стать заложником ради освобождения Ричарда из плена, заявив в качестве оправдания, что состоит на службе у королевского брата. Этого король ему не простил, приказав заточить несчастного в темницу и уморить там голодом.

Разделавшись с последним оплотом неверного брата, Ричард Львиное Сердце приказал собрать в Ноттингеме Королевский совет, чтобы обсудить самые неотложные меры по укреплению королевской власти и подготовке к Французской кампании. Пока вызванные советники добирались до места, у Ричарда выдался свободный день. Он отправился в близлежащий Шервудский лес и развлекся охотой. Это был единственный раз, когда король оказался в знаменитом лесу, хорошо известном нам по балладам о Робине Гуде[284], и его встреча с благородным разбойником, описанная в балладе «Робин Гуд и королевская дружба», могла состояться только в этот момент.

– Я ваш король, и вот я здесь!

Пред ним десятки лиц.

– Король! – один шепнул, второй,

И все упали ниц.

– Встань, Робин! – Ричард повелел, —

Я жизнь тебе дарю.

Скажу еще, что ты прощен

И нужен королю[285].

Впрочем, разбойник Робин – фигура исключительно легендарная, а по поводу исторического периода, в который жили его возможные прототипы, до сих пор ведутся нескончаемые и бесплодные споры, и рамки его растянулись уже на два столетия.

* * *

В Ноттингем Ричард Львиное Сердце вернулся 30 марта 1194 года, и его совет сразу же приступил к работе. В первый день советники занимались укреплением королевской власти в Англии. В 19 из 28 графств ими были назначены новые шерифы, причем королевские назначенцы отправились в некоторые графства впервые за все время правления Ричарда – а именно в подпавшие под конфискацию владения Жана Безземельного.

В преддверии крупной военной кампании шерифам было приказано вносить в казну дополнительные суммы сверх общепринятых в то время «шерифских выплат». Таким образом, они вынуждены были отдавать королю значительную часть своих доходов. Например, влиятельнейший и богатейший Саймон де Кайм, шериф Линкольншира, состоянием и могуществом превосходивший даже некоторых титулованных лордов, ежегодно вносил в казну 200 фунтов.

Как и в 1189 году, когда в предыдущий раз проводилась массовая ревизия деятельности представителей власти на местах, смена шерифов не ограничивалась узкими рамками исключительно финансовых интересов. Ричард Львиное Сердце вновь рассматривал все предложенные кандидатуры лично. В каждом конкретном случае он принимал в расчет способности и репутацию претендентов, вникал в хитросплетения связанных с ними политических интриг. Например, королевский брат Джеффри архиепископ Йоркский предложил королю 3 тысячи марок за должность шерифа Йоркшира. Ричард согласился, но вовсе не из-за денег. Обуздать мятежный дух бастарда-архиепископа, взяв его на королевскую службу, казалось королю в перспективе гораздо важнее, чем даже материальная выгода.

Второй день совет уделил наказанию изменников, поддержавших мятеж Жана Безземельного. Конфискованных маноров оказалось так много, что пришлось специально назначать двух уполномоченных по вымороченному имуществу: Хью Бардолфа на северных территориях страны и Гийома де Сен-Мер-Эглиз на южных. В их обязанности входило рачительное управление владениями предателей, перешедшими под контроль короны.

Главными смутьянами совет без колебаний признал Юга де Нонана епископа Ковентрийского, занимавшего посты шерифа Уорикшира, Лестершира и Стаффордшира, а также Жерара де Канвиля, шерифа Линкольншира и констебля Линкольнского замка. Помимо конфискации земель и светских должностей на каждого из них был наложен штраф в размере 2 тысяч марок. Пришлось выложить 200 фунтов и Изабели Глостерской, жене Жана Безземельного, чтобы не лишиться вдовьей части и приданого.

На третий день, 1 апреля, совет вплотную занялся финансированием армии, поддержав решение короля ввести особый налог – карукаж – в размере 2 шиллингов с каждой гайды[286]. От его уплаты освобождались только те, кто вместе с королем отправлялся в Нормандию сражаться против Филиппа Августа.

Вопреки надеждам, возлагавшимся на чрезвычайный налог, собрать с его помощью в казну удалось чуть более 2 тысяч фунтов стерлингов. Куда более прибыльной оказалась продажа привилегий – к примеру, цистерцианцы выложили крупную сумму за освобождение от ежегодной подати на заготовленную шерсть. Недешево обходилось и королевское покровительство – его, в частности, купила еврейская община Линкольна.

Однако самым доходным делом оказался повторный выкуп важных государственных постов. Многие думали, что обеспечили себя на всю жизнь, приобретая в 1189 году свои должности. Но их постигло жестокое разочарование. Ричард Львиное Сердце заявил, что речь тогда шла лишь о временной аренде, и срок ее ныне истек. Тот, кто желает сохранить за собой свое место, должен раскошелиться еще раз.

Благодаря проведенным мероприятиям по изъятию у подданных денег, общая выручка, по подсчетам королевского казначейства, составила 25 292 фунта – примерно в два с половиной раза больше, чем все прошлогодние поступления.

Четвертый день совет посвятил вопросам церемониальным. Он постановил возродить старый обычай и провести 17 апреля в Уинчестере королевский выход в парадной короне. Прежние владыки Англии имели обыкновение совершать подобные церемонии хотя бы два или три раза в год. Последний раз это произошло в 1141 году в Кентербери после освобождения Стивена Блуаского из плена. Сменивший его на троне Генри II Короткая Мантия от такой практики отказался вовсе.

Ричард решил превратить парадный выход фактически во вторую коронацию. Он был убежден, что необходима торжественная публичная демонстрация того, что король вернулся в свои владения, что его суверенные права не ущемлены ни длительным пленом, ни оммажем, против воли принесенным императору. Ему необходимо было продемонстрировать и своим подданным, и другим христианским государям, что признавать себя вассалом Генриха VI он не собирается и с принесенной клятвой верности считаться не намерен.

Распустив совет, Ричард Львиное Сердце покинул Ноттингем, но направился не на юг, где две недели спустя должна была состояться церемония парадного выхода, а в противоположную сторону – на север. Он ехал на встречу с Уильямом I Львом королем Шотландии, которая состоялась в Саутуэлле 4 апреля 1194 года. Формально шотландец был приглашен в качестве почетного гостя на вторичную коронацию, однако помимо этого у него была другая, гораздо более важная цель, о чем Ричард знал доподлинно. Уильям Лев претендовал на Нортумбрию – самую северную часть Англии. Свои притязания он основывал на том, что являлся потомком древних владык этой земли – элдорменов Нортумбрии. Более того, сам Уильям Лев носил титул графа Нортумбрийского до 1174 года, когда по условиям унизительного для шотландцев Фалезского договора графство было у него конфисковано.

Теперь Уильям Лев небезосновательно решил, что настало удобное время для восстановления своих прав, и предложил Ричарду за Нортумбрию 15 тысяч марок. Этим он поставил короля Англии в весьма щекотливое положение. С одной стороны, деньги в преддверии Французской кампании ему бы не помешали. С другой стороны, пограничная земля с ее хорошо укрепленными замками имела неоценимое стратегическое значение.

Ричард Львиное Сердце, в отличие от своего младшего брата, не допускал и мысли о том, чтобы расстаться с какой-то частью Анжуйской империи или иным образом поступиться своими коренными политическими интересами. Расхожее мнение о том, что он был готов разбазаривать свои владения направо и налево за соответствующую мзду, было полной чушью. Не собираясь продавать Нортумбрию, Ричард должен был изыскать какой-то дипломатичный способ отказать королю Шотландии, чтобы не спровоцировать его на военные действия и не подвергнуть опасности союзный договор с северным соседом. Он решил потянуть время сколько возможно и заявил, что не может решать столь важный вопрос без одобрения совета.

Из Саутуэлла короли вместе отправились в путешествие по Англии. Они миновали Геддингтон, 10 апреля отпраздновали Пасху в Нортхемптоне. Оттуда короли двинулись в Уинчестер.

Коронация была ничуть не менее пышной, чем первая, проведенная 3 сентября 1189 года.

Сначала архиепископ Кентерберийский, а за ним и другие епископы, облаченные в священные облачения, вступили в королевские покои, где на расстеленном гобелене были разложены королевские украшения, а именно: тканный золотом четырехугольный полог, туника, сандалии, браслеты, меч, шпоры, посох, скипетр и корона, в которые должен был облачиться король. Когда он надел одеяния и снаряжение, архиепископ вложил в левую руку короля золотой посох, в правую – скипетр, на голову возложил корону и произнес: «Господь коронует тебя». Затем, затянув респонсорий «Честь, отвага», все проследовали в церковь за королем в строгом порядке. Четверо баронов несли перед ним четыре горящие свечи, еще четверо – полог на четырех шестах над его головой. Трое знатнейших графов Англии несли три меча в золотых ножнах. Таким порядком они подошли к ступеням алтаря, король преклонил колени, держа в левой руке золотой жезл, а в правой скипетр. Когда песнопение закончилось, архиепископ прочитал: «Господи, спаси короля», «Ниспошли ему, Господи», «Пребудь с ним, Господи», «Да пребудет с тобой Господь», «Вознесем молитву. Молим Тебя, Всемогущий Боже, за Твоего раба». После этого король, ведомый архиепископами Кентерберийским справа и Лондонским слева, вернулся к тому месту, где был приготовлен королевский трон. Затем архиепископ облачился в парадные одежды и начал служить мессу. После первой молитвы собрание обратилось к королю. Затем последовало «Христос побеждает». После чтения Евангелия епископы сопроводили короля к алтарю для приношения даров. На пути туда и обратно перед ним несли свечи, а над ним полог. После мессы король причастился. Проведя весь обряд должным образом, архиепископ проводил его в покои, сняв с его плащ и шапочку. Потом король, надев более легкую корону, сел за трапезу с епископами и знатными людьми своей страны[287].

Торжества закончились, пришло время давать ответ Уильяму Льву, ибо ни великолепная церемония, ни богатый пир не заставили короля Шотландии забыть об основной цели приезда в Англию. Совет после долгих обсуждений вынес очень казуистическое решение: он постановил отдать Нортумберленд шотландцам за оговоренные 15 тысяч марок, но только без замков, которые оставались во владении англичан. С формальной точки зрения претензии Уильяма Льва были удовлетворены. Но поскольку именно крепости составляли главную ценность графства, такой поворот короля Шотландии совершенно не устроил, и 22 апреля он отбыл восвояси, так ничего и не добившись.

Ловко пройдя по тонкой грани между потерей северных территорий и разрывом союзнических отношений с соседом, Ричард вернулся к организации кампании по возврату неправедно отторгнутых у него континентальных владений. Он объявил сбор флота и армии в Портсмуте, и сам поспешил туда.

Несмотря на стремление Ричарда поскорее отправиться на континент, отряды и суда собирались слишком медленно. Короля крайне беспокоила такая задержка, и для успокоения нервов он отправился 28 апреля на охоту в Станстед – обширный манор с парком в Западном Сассексе. За этим занятием он провел весь день и даже остался там на ночь. В его отсутствие вспыхнула потасовка между брабансонами и валлийцами, которые тоже томились от вынужденного безделья. Положить конец раздорам смог только король, вернувшийся на следующий день в лагерь.

Затянувшееся пребывание в Портсмуте подтолкнуло Ричарда Львиное Сердце к подробному изучению окрестностей. Старый город, постепенно приходящий в упадок, его не заинтересовал. Зато он по достоинству оценил расположенную неподалеку превосходную природную гавань. На ее берегах, по соседству с древними селениями Бакленд, Копнор и Фраттон, постепенно формировался новый город. Еще совсем недавно этими землями владел Жан сеньор де Жизор, который и приказал заложить в удобном месте порт. Этому богатому сеньору принадлежали также обширные владения в Вексане, в том числе замок Жизор, отторгнутый Филиппом Августом в свою пользу. Сам сеньор относился к числу тех, кто счел за благо принести оммаж королю Франции. К своему великому сожалению, он сделал неправильный выбор, и все его владения были конфискованы вернувшимся из плена Ричардом. Таким образом, новый город-порт оказался в собственности короны.

Ричард Львиное Сердце пожаловал Портсмуту королевскую хартию, возвел его в статус торгового города, разрешил проводить ежегодную пятнадцатидневную ярмарку и освободил жителей от ежегодного налога в размере 18 фунтов стерлингов. Это в очередной раз продемонстрировало несостоятельность обвинений в его адрес со стороны тех, кто в своих выводах руководствуется больше словами, а не делами, и настаивает, что Ричард был, дескать, готов выжать досуха всю Анжуйскую империю ради своих военных забав.

Согласно широко распространенной легенде, король с некоторым юмором пожаловал Портсмуту герб, принадлежавший Исааку Комнину тирану Кипра. Герб представлял собой золотые полумесяц и восьмиконечную звезду на лазурном поле. Управляющим города Ричард назначил уполномоченного по вымороченному имуществу в южных землях Гийома де Сен-Мер-Эглиз. Помимо прочего, король поручил ему возвести в новом Портсмуте королевский дворец, на строительство которого казначейство выделило более 160 фунтов стерлингов – больше, чем на любое другое светское здание в Англии за все время правления Ричарда. Король видел в Портсмуте новый крупный центр региональной власти, где аккумулировались бы финансы, оружие и войска для поддержки кампании против Франции.

Погрузившись в изучение проблем портовых городов, Ричард не ограничился обустройством одного лишь Портсмута. Он разработал административные и финансовые правила для королевской таможни во всех портах английского побережья. Как показывают счета казначейства, установленная им пошлина составила одну десятую от стоимости ввозимых товаров. Только в портах Норфолка и Линкольншира на западе Англии это принесло казне доход в 537 фунтов 14 шиллингов 2 пенса.

* * *

Наконец все приготовления к экспедиции были закончены. Ричард Львиное Сердце оставлял Англию в руках мудрого и верного Хьюберта Уолтера. Страна пребывала в мире и порядке, последствия мятежа Жана Безземельного были полностью ликвидированы, а те, кто присоединился к бунтовщикам по убеждению или недомыслию, понесли наказание. На границах с Шотландией и Уэльсом царило спокойствие.

Король отдал приказ войскам грузиться на суда 2 мая. С собой он вез военную казну, в которой было достаточно средств, чтобы начать масштабную кампанию по изгнанию врага с незаконно отторгнутых земель. Однако отплытие вновь пришлось отложить из-за разразившегося шторма. Несмотря на предостережения опытных моряков, Ричард не желал покориться разбушевавшейся стихии. В нетерпении он сел на свой корабль и попытался все-таки пересечь Ла-Манш. Добраться ему удалось только до острова Уайт, откуда король вынужденно повернул назад, несмотря на все свое упорство. Остальные вообще не смогли покинуть гавани Портсмута.

Лишь 12 мая флот в составе 100 тяжело груженных судов отплыл в Барфлёр. Нормандцы встретили Ричарда Львиное Сердце с ликованием, которое сопровождало его на протяжении всего пути через Котантен и Бессен. При виде английской армии люди пускались в пляс, распевали песни.

Господь пришел в Своей небесной силе!

Убраться короля Французов попросили[288].

Однако действительность была не столь безоблачной, как настроения нормандцев. Филипп Август овладел большей частью герцогства к востоку от Сены, включая сеньории Арк и Э с их важными портами Дьеп и Трепор. К западу от реки французы заняли область, глубоко врезавшуюся в территорию Нормандии, – от Тильера-сюр-Авр до Бомона-ле-Роже, Нёбура и Водрея. По обоим берегам Сены в непосредственной близости от Руана бродили французские отряды. Неспокойно было и в Аквитании, где бунтовали вечно недовольные вассалы, поощряемые к мятежу королем Франции.

Рассчитывать приходилось только на свои силы. Внутренней оппозиции планам Филиппа Августа во Франции не существовало, единственный действительно значимый союзник Ричарда, император Генрих VI, двигался с армией в Южную Италию – мешки анжуйского серебра сослужили ему хорошую службу. После того как 20 февраля 1194 года умер опытный военачальник Танкред ди Лечче, оставив своим наследником несовершеннолетнего Гульельмо, трон Сицилии казался легким призом, за которым и отправился император.

Мантское перемирие с Францией, заключенное на весьма тяжелых для Ричарда условиях, должно было длиться до Троицы, выпадавшей в 1194 году на 29 мая. Однако Филипп Август взялся за оружие гораздо раньше – практически одновременно с началом военных приготовлений своего противника. Он заявил в свое оправдание, что первым нарушил перемирие все-таки Ричард, отдавший приказ о сборе армии и флота, и 10 мая осадил Вернёй.

Этот мощный замок уже в 1193 году подвергался атаке. Его шателен, имевший опыт противостояния французам, не сомневался, что и на этот раз сможет отбиться. Солдаты гарнизона открыто насмехались над Филиппом Августом. Сначала они демонстративно распахнули ворота и пригласили короля Франции войти внутрь, если у него хватит смелости, а затем нарисовали на него весьма обидную карикатуру. Их уверенность в победе подкреплялась тем, что помощь приближалась и вел ее сам Ричард Львиное Сердце. Но на самом деле 10 мая король Англии все еще находился в Портсмуте, проклиная разразившийся в Ла-Манше шторм. У Филиппа Августа был неплохой шанс одержать крупную победу. Его осадным орудиям удалось разрушить часть стены замка. Однако перспектива появления на полях сражений Ричарда Львиное Сердце посеяла смятение в рядах его соратников и союзников. Первым отвернулся от своего покровителя прирожденный изменник Жан Безземельный. Он не стал дожидаться результатов осады и устремился навстречу брату.

В свою очередь, Ричард также спешил на помощь Вернёю. На ночлег он остановился в Лизьё, в доме протодиакона Жана д’Алансона. Он уже собирался отбыть ко сну, когда в апартаменты ворвался Жан и бросился к его ногам, умоляя о прощении. Ричард был крайне невысокого мнения об уме младшего брата. Прощение он все-таки даровал, но сопроводил его достаточно презрительным комментарием, назвав 27-летнего принца «ребенком» и пообещав наказать тех, кто вовлек его в «плохую компанию» и «сбил с пути»[289]. Хотя король не спешил возвращать конфискованные имения и замки «ребенку», трудолюбиво изображавшему искреннее раскаяние, окружение Ричарда все равно считало его обращение с изменником слишком мягким и снисходительным. Жан д’Алансон не преминул высказать это прямо в лицо королю. Но когда речь заходила о младшем брате, Ричард всегда отличался непоследовательностью, совершенно несвойственной ему в прочих делах. Поэтому он благополучно пропустил все советы приближенных мимо ушей.

Король отдал приказ укрепить замки, расположенные на левом берегу Сены, – Пон-де-л’Арш, Эльбёф и Ла-Рош-д’Ориваль. Затем он покинул Лизьё и направился в Тубёф, куда прибыл утром 21 мая. Здесь его застал рыцарь из гарнизона Вернёя, которому удалось пробраться через ряды французской армии. Этот рыцарь рассказал королю о сложном положении осажденных и передал их отчаянную мольбу о помощи.

Ричард так торопился на помощь Вернёю, что оставил далеко позади главные силы своей армии. Пришлось действовать, исходя из имевшихся возможностей. Войска, что были с ним, он разделил на два отряда. Первый получил задание прорваться через боевые порядки французов и укрепить гарнизон. Другому предстояло обойти Вернёй с востока и перерезать пути снабжения неприятеля. Оба отряда с поставленными перед ними задачами успешно справились.

Военная фортуна, в начале осады Вернёя чрезвычайно благоприятствовавшая Филиппу Августу, начала постепенно разворачиваться к нему спиной. Мало того что гарнизон замка получил весомое подкрепление из рыцарей, пехоты и арбалетчиков, так еще и Жан Безземельный преподнес неожиданный сюрприз. Явившись в ничего не подозревавший Эврё, он приказал убить всех французов в городе, подвергнув тем самым жителей нешуточной опасности. Затем Жан как ни в чем не бывало объявил, что теперь держит город не для короля Франции, а для короля Англии.

Возмущенный таким вероломством, Филипп Август немедленно выступил на Эврё, оставив достаточно войск для продолжения осады. Но он переоценил боевой дух своих солдат: его внезапный отъезд стал последней каплей для французов, без того деморализованных перебоями в снабжении и страхом перед армией Ричарда, приближавшейся к Анжу.

Утром 29 мая, на следующий день после отъезда Филиппа Августа, французская армия отошла от замка, а 30 мая Ричард Львиное Сердце торжественно вступил в Вернёй. В его руки попал весь обоз французов с осадными машинами. Король не сдерживал свои эмоции и выразил признательность гарнизону за храбрость и преданность, перецеловав всех защитников замка по очереди и пообещав им щедрые награды.

Свою досаду за проваленную операцию и потерю обоза Филипп Август сорвал на Эврё. Город он взял без труда, поскольку у Жана не было сил, чтобы противостоять регулярной осаде. Однако и король Франции понимал, что его победа бесплодна – наличными войсками Эврё ему не удержать. Он удовлетворил жажду мести, приказав разграбить и разрушить городские дома и церкви, а затем оставил разоренный город.

Форсировав Сену, Филипп Август осадил Фонтен, расположенный менее чем в 10 километрах от Руана. Целых четыре дня – с 10 по 14 июня – он штурмовал этот маленький замок, а захватив – также разрушил. После этого фантазия короля иссякла – больше целей для атак он не видел и приказал отступать в пределы Франции. И тут ему крайне повезло: по несчастной случайности к нему в плен попал Роберт де Бомон граф Лестерский, который отправился в набег на земли Юга де Гурнэ и напоролся на ретировавшуюся французскую армию.

Тем временем Ричард Львиное Сердце действовал результативнее. Помимо Вернёя он взял еще два замка, куда более важных и мощных, чем несчастный Фонтен. Ричард разделил королевскую армию на две части. Войска из Анжу и Мэна направились к границе с Першем, где осадили, захватили и полностью разрушили замок Монмирай. Англо-нормандский контингент двинулся на север и взял Бомон-ле-Роже – замок, принадлежавший Роберу де Бомону графу де Мёлану, который одним из первых в Нормандии присягнул на верность Филиппу Августу.

После этого Ричард Львиное Сердце сосредоточил внимание на своих южных владениях, где его союзник и шурин Санчо Наваррский с большим войском опустошал земли Эмара графа д’Ангулема и Жоффруа де Ранкона. Затем наваррцы двинулись в Турень, чтобы осадить мощную крепость Лош, там к ним должен был присоединиться Ричард.

Король Англии вошел в Тур 11 июня. Он конфисковал имущество каноников базилики Святого Мартина, а также принял 2 тысячи марок от горожан – таково было наложенное им на них наказание за измену. На следующий день Ричард подошел к Лошу, который стойко сопротивлялся наваррским войскам, не имевшим осадных орудий. Произошла ротация войск – Санчо со своими солдатами поспешил в Наварру, так как получил сообщение о смерти отца, армия анжуйцев заняла их место. 13 июня Ричард приказал идти на приступ замка. В результате ожесточенного и продолжительного штурма Лош был взят.

Филипп Август немного опешил от той стремительности, с которой действовал его противник. Однако он полагал, что держит в руках неубиваемый козырь – пленного графа Лестерского, поэтому инициировал переговоры. Посланники обоих королей встретились у Водрея, но прийти к соглашению не смогли, так как условия, на которых настаивал Филипп Август, были совершенно неприемлемы для Ричарда Львиное Сердце. Король Франции предлагал заключить перемирие на три года и требовал, чтобы любые военные действия на протяжении всего этого срока были безусловно запрещены. Ричард же ни под каким видом не собирался давать передышку тем, кто ему изменил.

Мирные переговоры провалились, едва начавшись, и война продолжилась. Филипп Август вознамерился вторгнуться в долину Луары через слабо укрепленную границу. Однако Ричард Львиное Сердце разгадал его маневр и противопоставил ему свой план: он хотел навязать французам открытый бой и разгромить их. В начале июля Ричард разбил лагерь у Вандома, перегородив дорогу, по которой должен был двигаться Филипп, если бы желал попасть в вожделенную долину. И действительно, король Франции шел прямо на вражеские позиции, пока разведчики не доложили ему, что армия Ричарда стоит прямо перед ним. Филипп Август объявил, что наутро будет атаковать неприятеля, но сразу же после этого смелого заявления приказал развернуться и скорым маршем повел свои войска на север, спеша оторваться от неприятеля.

Ричард бросился в погоню, но страстное желание поквитаться с человеком, которого он ненавидел страстно, не заставило его потерять голову и наделать ошибок. Король Англии выделил сильный резервный отряд, командование которым поручил одному из самых опытных своих капитанов – Уильяму Маршалу. Ему было строго-настрого наказано не участвовать ни в преследовании, ни в грабеже обоза, но держать своих воинов в полной боевой готовности, чтобы отразить любую попытку французов контратаковать.

Французский арьергард Ричард Львиное Сердце догнал 4 июля неподалеку от Фретваля. Произошла короткая стычка, в результате которой французы были наголову разбиты. Слухи о разгроме быстро достигли армии Филиппа Августа, которую охватила паника. Она обратилась в беспорядочное бегство, торопясь укрыться в замке Шатодан. Ричард Львиное Сердце преследовал французов по пятам, не оставляя надежды захватить их короля. В пылу погони он загнал своего коня, однако верный Меркадье вовремя подвел ему свежего скакуна. Тем не менее Филиппу Августу удалось ускользнуть от преследователей.

В очередной раз победителям достался весь французский обоз. В числе трофеев оказались кони, шатры и значительная часть войсковой казны. В руки Ричарда попали также архивы, содержавшие, помимо прочего, списки тех из его подданных, кто был готов перейти на сторону врага. Наказание предателей последовало незамедлительно, и наложенные на них солидные штрафы пополнили воинскую кассу анжуйской армии.

За какие-то 40 дней из триумфатора и победителя Филипп Август превратился в неудачника, потерпевшего несколько унизительнейших поражений подряд, из которых особенно бесславными были два – под Вернёем, где он потерял свой осадный парк, и под Фретвалем, где лишился всего обоза и казны. Приняв во внимание все эти обстоятельства, Ричард Львиное Сердце решил, что в достаточной степени потрепал французов, чтобы у них в ближайшее время не возникало никаких военных поползновений. Следовательно, у него были развязаны руки для наведения порядка в своей отдаленной провинции – Аквитании.

Из Вандома армия Ричарда выступила на юг, чтобы завершить там дело, начатое Санчо Наваррским. В ходе сокрушительной кампании старый и грозный союз Эмара графа д’Ангулема и Жоффруа де Ранкона сеньора де Тайбур был уничтожен, о чем король с удовлетворением написал 22 июля своему верному юстициарию:

Ричард, милостью Божией король Англии, герцог Нормандский и Аквитанский, и граф Анжуйский достопочтенному отцу во Христе Хьюберту, той же милостью архиепископу Кентерберийскому, примасу всей Англии – привет. Знайте, что мы милостью Господа, который во всем блюдет справедливость, захватили Тайбур и Марсийяк, и все замки, и все владения Жоффруа де Ранкона. И мы захватили город Ангулем, и Шатонёф, и Монтиньяк, и Лашез, и все другие замки, и все владения графа д’Ангулема. Мы взяли город Ангулем и его цитадель за один вечер. И на землях, которые мы взяли в тех краях, мы захватили до трехсот рыцарей и 40 000 солдат[290].

По словам хрониста Ральфа де Дисето, декана лондонского собора Святого Павла, с явным удовлетворением комментировавшего успехи своего короля в деле умиротворения Аквитании, «если идти от замка Вернёй до самого Карлова креста[291], то там не осталось никого, кто бы мог выступить против него»[292].

К сожалению, свои прогнозы Ричард выстраивал несколько самонадеянно: к северу от Вернёя дела обстояли совсем не так хорошо, как в Аквитании. Филипп Август быстро оправился от нанесенного ему поражения и сделал контрход. Король Франции не случайно отказался бросить вызов Ричарду под Вандомом и бежал оттуда сначала к Фретвалю, а затем дальше на север, в Шатодан. И в экономическом, и в стратегическом плане долина Сены была для него куда важнее, чем долина Луары. За те немалые приобретения, которые ему посчастливилось сделать, пока Ричард находился в плену, он собирался побороться. Волнения в Турени и в Аквитании были спровоцированы им с главной целью – отвлечь внимание противника от Нормандии.

Пока Ричард Львиное Сердце усмирял Сентонж и Ангумуа, его враг собрал оставшиеся отряды и повел их на выручку Водрея. Этот замок, расположенный в каких-то двух десятках километров от Руана, после потери Нормандского Вексана был ключевой приграничной крепостью Анжуйской империи, контролировавшей мост Пон-де-л’Арш через Сену. Его падение в феврале 1194 года стало тяжелым ударом для Ричарда и огромным триумфом для Филиппа Августа. Естественно, нормандцы не оставляли надежды вернуть его под свой контроль. С июля 1194 года небольшое войско осаждало крепость. Командовали им Уильям д’Обиньи граф Эранделский и Жан Безземельный, который, собственно говоря, и «подарил» ее французам.

Марш армии Филиппа Августа от Шатодана до Водрея занял всего три дня, хотя в обычных обстоятельствах на преодоление такого расстояния потребовалась бы неделя. Эта стремительность помогла королю Франции застать неприятеля врасплох. Французы атаковали лагерь осаждающих на рассвете и одержали быструю победу. Кавалерии удалось бежать, но часть пехоты была захвачена в плен. Французы в некотором роде взяли реванш, также захватив осадный парк нормандцев, хотя он и был, конечно, победнее утерянного под Вернёем.

Несмотря на попытки французов обострить борьбу, инициатива и преимущество оставались на стороне Ричарда Львиное Сердце. Но его войска устали от быстрых переходов и частых сражений. Потрепанная армия Филиппа Августа еще в большей степени требовала передышки. Поэтому оба короля были не прочь дать себе небольшую передышку. Их представители 23 июля 1194 года встретились в Тильере-сюр-Авр и заключили перемирие.

Обе стороны оставляли за собой территории, которые фактически находились под их контролем. Поскольку в южных землях Анжуйской империи мир, порядок и границы Ричард к тому времени сумел восстановить, договор касался в основном гораздо более спорного размежевания в Нормандии. Из-за предательства и малодушия Жана Безземельного масштаб потерь, понесенных там Ричардом, был огромным. Неудивительно, что условия перемирия были однозначно больше выгодны французам.

Филипп Август удерживал за собой Водрей с близлежащими замками Лувье, Акиньи и Лери – все они располагались в непосредственной близости от Руана, немного южнее столицы. В его руках оставались также Жизор, Вексан, Вернон, Гайон, Паси, Илье-л’Эвек, Марсийи-сюр-Эр, Луи, Нонанкур и Тильер-сюр-Авр. Эти форты выстроились частой цепью, протянувшись практически по прямой на 90 километров с северо-востока на юго-запад, примерно на середине пути между Парижем и Руаном.

Ричарду пришлось смириться с тем, что владения его врагов – союзников Франции – занимали значительную часть северо-востока Нормандии. Сеньории Э и Арк теперь принадлежали самому Филиппу Августу, Омаль и Бовуар – Югу де Гурнэ, Мортемер – Гийому де Кайю. Ричарду Львиное Сердце в этом регионе отходили только лишь четыре разрушенных замка – Дренкур, Нёбур, Конш и Бретей. Однако главное недовольство владыки Анжуйской империи вызвала дарованная «перебежчикам» защита от его гнева и мести.

Перемирие должно было продлиться до Дня Всех Святых – 1 ноября 1195 года. На случай возникновения каких-то осложнений между двумя королями или же разночтений в тексте договора Филипп Август предложил оригинальный механизм их разрешения – вооруженную схватку, в которой сразилось бы по пять рыцарей с каждой стороны. Ричард Львиное Сердце пришел в восторг от этой идеи и потребовал дополнить ее важным пунктом – в числе участников обязательно должны лично присутствовать короли Англии и Франции. Это дополнение категорически не устроило Филиппа Августа, и от занятной схемы пришлось отказаться.

Тем не менее мысль о возможной пользе рыцарских забав прочно засела в голове у Ричарда. Она казалась ему настолько привлекательной, что он решил возродить турниры, запрещенные в Англии его отцом Генри II. Надо отметить, что в XII веке правила этих состязаний сильно отличались от принятых в Позднем Средневековье. В их основе лежала не демонстрация личного воинского мастерства, а умение слаженно сражаться в составе отряда. Собственно, они и представляли собой достаточно правдоподобную имитацию настоящего сражения.

Обращение с рыцарями, участвовавшими в турнире, было таким же, как в бою, – попавший в плен терял коня и снаряжение, а возможно, ему предстояло еще и заплатить выкуп. Учитывая немалую цену коней и доспехов, бедный рыцарь, искусный в обращении с оружием, имел шанс заработать себе не только славу, но и деньги. Рядом с рыцарями сражались пехотинцы, за боевыми порядками которых кавалерия могла перестроиться и перевести дух.

Турниры проводились на открытой местности, иногда охватывая территорию в несколько квадратных километров. Деревни, поля, виноградники, попавшие, на беду, в зону военной игры, страдали как от настоящей войны. Схватки легко перерастали в ожесточенные побоища и представляли угрозу общественному порядку, а также нередко приводили к жертвам – именно поэтому они и были запрещены королем Генри II. Но Ричард Львиное Сердце вновь разрешил турниры, поскольку понимал их ценность для тренировки воинов и не боялся ни волнений, ни мятежей. В письме Хьюберту Уолтеру от 22 августа 1194 года он подробно расписал правила проведения схваток:

Знайте, что мы разрешили проводить в Англии турниры в 5 местах – между Солсбери и Уилтоном, между Уориком и Кенилуортом, между Стэнфордом и Уоринфордом, между Бракли и Миксборо, между Блайтом и Тикхиллом – дабы мир в стране нашей не нарушался, и сила правосудия не умалялась, и лесам нашим не наносился ущерб. И граф, который пожелает там участвовать, даст нам 20 марок, и барон – 10 марок, и рыцарь, который имеет землю, – четыре марки, и рыцарь, который не имеет земли, – две марки. Но никакой иноземец там участвовать не будет. Поэтому приказываем вам, чтобы в день турнира на нем присутствовали два клирика и два ваших рыцаря, чтобы принимать присягу от графов и баронов, что они заплатят нам вышеупомянутые деньги до начала турнира, и чтобы не допускать до турнира никого, кто их не заплатит. И пусть составят список, сколько и от кого они получили. И взыщите в нашу пользу 10 марок за хартию. Граф Солсберийский, граф де Клэр и граф Уоррен будут поручителями[293].

Ричард небезосновательно считал, что воинские состязания, разрешенные у французов, закаляли их, делали более опасными в бою. Он хотел, чтобы его рыцари также могли оттачивать владение оружием и затем применять свои навыки в реальных схватках. И спустя всего пару лет тридцать английских рыцарей стоили сорока французских, как с восторгом отмечали благосклонные к Ричарду хронисты.

* * *

Шансов на то, что перемирие станет прологом к более прочному миру, практически не было. Как владыка Анжуйской империи в целом и герцог Нормандский в частности, Ричард никак не мог удовольствоваться простым сохранением статус-кво. Общественное мнение сочло бы позором отказ от попыток вернуть утраченные территории, ибо по мнению многих Филипп Август завладел землями, которые ему не принадлежали. Жители Нормандии не очень-то стремились под руку короля Франции и с надеждой смотрели на своего герцога.

Перемирие Ричард Львиное Сердце собирался использовать для подготовки дальнейших наступательных действий, но полностью сосредоточиться на этой цели никак не мог – его очень отвлекал старый враг. Леопольд V Добродетельный герцог Австрйский и Штирийский неотступно требовал от своего бывшего пленника дословного исполнения всех обязательств – а именно заключения брака между своим сыном и Элеонорой Бретонской. Он вел себя так, как будто по-прежнему оставался христианским владыкой с незапятнанной репутацией. Его совершенно не смущало ни отлучение, ни папский интердикт. Леопольд высокомерно игнорировал требования Целестина III, подробно сформулированные папой в письме Аделардо Каттанео, епископу Веронскому:

Освободить всех заложников короля Англии, отменить все наложенные на него обязательства и вернуть все отнятое у него и его людей и несправедливо полученный выкуп за самого короля… Он также должен выплатить адекватную компенсацию за причиненные тому убытки и ущерб. И лишь когда все будет должным образом исполнено и совершено, ты должен даровать ему и его народу отпущение грехов и снять интердикт, который наложен на подвластные ему земли. Равным образом прикажи тому же герцогу и его людям, по получении отпущения грехов под вышеупомянутой клятвой, чтобы они как можно скорее отправились в земли Иерусалима и оставались в служении Христу столько времени, сколько вышеупомянутый король провел в плену[294].

Ни о каких компенсациях Ричарду герцог Австрийский и слышать не хотел. Напротив, он осмеливался даже прибегать к угрозам. В сентябре 1194 года закончился установленный в Вормсе семимесячный срок с момента освобождения Ричарда, а Элеонора Бретонская все еще не прибыла в Австрию и, судя по всему, приезжать не собиралась. Тогда Леопольд послал Бодуэна де Бетюна, одного из семи заложников, гарантировавших исполнение Ричардом его обязательств, с предупреждением, что все заложники будут казнены, если Элеонора не прибудет к жениху.

Угроза сработала, и в декабре 1194 года Бодуэн де Бетюн вернулся к герцогу Австрийскому в сопровождении Элеоноры. Однако долго радоваться своей победе Леопольду было не суждено. 26 декабря его конь упал и раздавил ему ногу. На следующий день стопа почернела. Герцог перепугался, что это несчастье вызвано наложенным на него интердиктом. Он позвал священика и пообещал, что выполнит все поставленные папой условия сразу после своего выздоровления.

Попытка поторговаться с Господом успехом не увенчалась, ему становилось все хуже. Хирурги пришли к выводу, что необходима ампутация, но ни у кого из придворных врачей не хватило духу эту операцию провести. В конце концов сам Леопольд поднес топор к ноге и приказал слуге ударить по обуху молотом. С трех ударов они отсекли пораженную гангреной стопу, но было уже слишком поздно. Чуя близкую смерть, герцог примирился с Церковью и потребовал от наследников полностью возместить ущерб Ричарду Львиное Сердце, в том числе отпустить заложников. Видя покорность больного, Адальберт III архиепископ Зальцбургский снял отлучение, но это уже не помогло. 31 декабря герцог Австрийский умер. Надо сказать, что наследовавший ему сын Фридрих на Элеоноре так и не женился. Он честно освободил заложников, но из заплаченного выкупа смог вернуть только неистраченную его часть.

К этому же времени относится весьма странный эпизод, который встречается в одной-единственной хронике Роджера из Хаудена. Она рассказывает, что в начале 1195 года к Ричарду Львиное Сердце явился некий отшельник, обратившийся к королю с непрошеной проповедью. «Помни о разрушении Содома и воздерживайся от беззаконного, в противном случае постигнет тебя заслуженная кара Божия», – говорил он. Естественно, Ричард не придал никакого значения словам столь незначительного человека. Однако вскоре ему пришлось вспомнить о визите отшельника, ибо на Пасхальной неделе его сразила болезнь. Тогда Ричард собрал благочестивых мужей и не постыдился сознаться перед ними в «мерзостях своей жизни». Покаявшись таким образом, он вернулся к жене, с которой давно не делил ложа, и «отказался от прелюбодейских связей». Естественно, Господь не преминул вернуть ему здоровье телесное и душевное, и с тех пор Ричард ежедневно посещал церковь и раздавал пищу беднякам[295].

Чем вызван такой странный пассаж в «Хронике», автор которой при всей своей неэмоциональности и нарочитой беспристрастности все-таки симпатизировал королю Англии, объяснить непросто. Возможно, Роджер из Хаудена счел необходимым ввести в свое повествование возвышенный эпизод, живописующий искреннее раскаяние грешника, ибо в христианстве это важный шаг навстречу Господу. Но страстные искатели перверсий, оккупировавшие в Новейшее время публичное пространство, моментально уцепились за слово «Содом» и лишь на этом основании с готовностью объявили Ричарда гомосексуалистом.

Ради того, чтобы выдвинутое ими обвинение выглядело более достоверно, они ничтоже сумняшеся отбросили последующие полтора листа текста «Хроники». А там, между прочим, совершенно в духе своего времени Роджер из Хаудена продолжил сыпать звучными цитатами и яркими образами из Священного Писания, с удивительным простодушием выдирая их из священных текстов. Он помянул и покаяние мытаря с хананеянкой, и возвестивших спасение Самарии прокаженных, и Валаама, отвратившего своего господина от беззакония, а также привел множество других, столь же «уместных» цитат. Но они не заинтересовали новейших исследователей, ибо не вписывались во всемерно продвигаемую ими парадигму.

Убедиться в клеветнической сущности «разоблачения» очень просто – достаточно лишь взглянуть на него непредвзято. Четыре предшествующих года Ричард Львиное Сердце провел практически на глазах у других, с минимальными возможностями для сохранения приватности – сначала в крестовом походе, затем в плену. И везде его окружали не только друзья, но и злейшие враги. Если бы он дал повод заподозрить себя в содомском грехе в нашем нынешнем понимании, то ни герцог Бургундский, сочинявший про короля похабные песенки, ни герцог Австрийский, ни император не упустили бы такой прекрасной возможности облить его грязью. Да и королю Франции не пришлось бы приписывать своему врагу явно надуманные грехи, имея столь роскошный повод для нападок.

Глава третья

Борьба за Вексан, или Последнее дело

Минуло Рождество, исчез постоянный раздражитель в виде герцога Австрийского, и Ричард Львиное Сердце смог наконец заняться укреплением своей власти на подконтрольных территориях и подготовкой к следующему этапу борьбы за утерянные владения. Основной головной болью у него было пограничье, где местные сеньоры, не уверенные в своих силах, все еще колебались между двумя королями и не решались сделать твердый выбор в пользу одного из них.

Эту проблему Ричард решал, наделяя владениями по границе соратников, доказавших свою лояльность. Первыми среди них стали Лузиньяны, былая вражда с которыми давно уже сменилась крепкими приязненными отношениями. У главы рода Юга IX ле Брана сеньора де Лузиньяна был младший брат, Рауль сеньор д’Эксудан. Ричард добился для него руки Алисы графини д’Э в своем праве, после чего расположенное на востоке Нормандии небольшое графство перешло под фактический контроль преданного человека. У южных границ Э расположилось совсем крохотное графство Омаль, также доставшееся по наследству женщине – даме Хависе. В 1195 году Ричард выдал ее замуж за Бодуэна де Бетюна. Тем самым он отдал своему верному сподвижнику старый долг – в свое время король по стечению обстоятельств вынужден был расстроить практически согласованную помолвку Бодуэна и Денизы де Деол дамы де Шатору.

У Филиппа Августа были свои претенденты на эти земли. Графом д’Омаль он признавал Юга де Гурнэ. Графство Э король Франции числил в своей собственности, но в августе 1195 года собирался передать его Гийому де Тальва графу де Понтье в качестве приданого за своей сестрой Аделью, которая вот-вот должна была вернуться под родной кров. В ситуации, когда на каждое графство приходилось по два владельца, говорить об установлении прочного мира было бы несерьезно. Поэтому неформальная война продолжилась и после подписания перемирия в Тильере. Правда, обвинить в ее разжигании королей было невозможно, ибо они не имели к этому прямого касательства.

Рауль де Лузиньян и Бодуэн де Бетюн, подгоняемые желанием восстановить приобретенные владения в полном объеме, потихоньку выдавливали ставленников Филиппа Августа из захваченных им северо-восточных областей Нормандии. Они вернули под руку Ричарда Львиное Сердце портовый Дьеп и подбирались уже к хорошо укрепленному Арку.

Для защиты столицы Нормандии с юга Ричард приказал укрепить Пон-де-л’Арш, не жалея денег. Этот ключевой город стоял всего в семи километрах к северу от захваченного французами Водрея и контролировал мост через Сену, по которому шла дорога на Руан. Пока мост Пон-де-л’Арш оставался в руках Ричарда, его отряды, терроризировавшие приграничные земли французов, беспрепятственно получали снабжение из богатых внутренних областей Нормандии. Ричард также распорядился возвести замок на скале Ла-Рош-Фуэ близ Ориваля и восстановить крепость в Мулино, построенную его далеким предком, руины которой до сих пор называли замком Робера Дьявола[296]. Обе крепости были расположены на левом берегу Сены, с их башен открывался прекрасный обзор на долину реки выше и ниже Руана.

Рейдеры Ричарда уверенно контролировали всю приграничную территорию и постоянно тревожили французские гарнизоны, буквально не давая им высунуть нос из-за стен. Иногда происходили небольшие стычки, но поскольку они не приводили к более масштабным столкновениям, оба короля не считали их нарушением перемирия. Тем не менее постоянное давление на французов было весьма эффективным, поскольку лишало всякого смысла удержание ими захваченных замков – гарнизоны не имели возможности обеспечивать себя в достаточной мере необходимыми ресурсами, а уж о том, чтобы собирать налоги с прилежащих земель, вообще не шло речи.

Договор договором, но упрочить свои позиции в нормандском пограничье Ричарду казалось совсем нелишним, ибо верность данному слову уже не считалась непременной добродетелью правителя. Затем владыка Анжуйской империи обратил свой взор на земли, которые не были охвачены подписанным Тильерским соглашением. Он отправился в Берри, от которого ему пришлось отказаться при вступлении в права наследования.

Поскольку присвоение Филиппом Августом части нормандских земель Ричард справедливо расценивал как неприкрытое и явное воровство, он считал себя в праве компенсировать потерю северных территорий за счет аннексии на юге, что откровенно отдавало казуистикой. Во главе брабансонов Ричард сначала взял Исудён и некоторые другие крепости в Берри, а затем перебрался в Овернь, где захватил замки Ги графа д’Овернь и в конце концов пленил его самого.

Ричард Львиное Сердце без устали строил укрепления, тренировал войска, усиливал гарнизоны, проводил военные операции. Но он не забывал также о более скучных и прозаических, но не менее важных делах. Он предвосхитил мысль, которую позднее метко сформулировал итальянский аристократ и кондотьер Джан Джакомо Тривульцио: «Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги!» Расставляя на важные места правильных людей, король добился того, что финансовые поступления в его казну постоянно росли.

Если доход, приносимый Англией в конце 1180-х годов, составлял в среднем 12 тысяч фунтов, то начиная с 1195 года он увеличился в два раза – до 25 тысяч. В последние годы правления Генри II казначейство Нормандии регистрировало поступления в размере 27 тысяч анжуйских фунтов (6750 фунтов стерлингов), то в 1195 году они возросли до 42 тысяч анжуйских фунтов (10 тысяч 500 фунтов стерлингов) и имели устойчивую тенденцию к дальнейшему росту[297]. Что касается Большого Анжу и Аквитании, то данных о доходах с этих земель до нашего времени не сохранилось, хотя с большой долей вероятности можно предположить, что они были ниже, чем с Нормандии и Англии.

* * *

Филипп Август по достоинству оценил бурную деятельность соперника. Ему не составило большого труда понять, что направлена она исключительно на возврат утраченных земель. Он чувствовал себя крайне неуверенно перед лицом нарастающей опасности. Ричард Львиное Сердце неуклонно продвигался к поставленной цели, и король Франции не испытывал никаких иллюзий относительно того, что эта цель будет непременно достигнута. Филипп Август попытался упредить противника, пожертвовав второстепенным ради сохранения главного.

Он готов был отказаться от значительной части своих приобретений, лишь бы только сохранить Нормандский Вексан, Гайон, Вернон, Иври и Паси, о чем не замедлил поставить в известность Ричарда. Для обсуждения новых условий мирного договора два короля встретились в июле 1195 года в окрестностях Водрея. Но момент для переговоров Филипп Август выбрал не самый удачный: император Генрих VI, недавно вернувшийся в Германию после триумфального завоевания Сицилии, подбивал Ричарда вторгнуться непосредственно во Францию и даже обещал ему существенную помощь. В знак серьезности своих намерений и как залог нерушимой дружбы он прислал своему бывшему пленнику драгоценный подарок – большую золотую корону.

Впрочем, Ричард слишком хорошо знал императора, чтобы обольщаться его красивыми посулами. Поэтому, прежде чем давать согласие на совместную кампанию, он послал в Германию своего верного лорд-канцлера Гийома де Лоншана с наказом выяснить точно и подробно, в чем же будет заключаться эта помощь. Шпионы Филиппа Августа немедленно донесли ему о миссии канцлера, и он попытался перехватить посла по пути, но неудачно.

Мрачная перспектива возобновления деятельного союза между Ричардом и Генрихом вывела Филиппа Августа из равновесия настолько, что он потерял способность трезво оценивать ситуацию. Ничем другим, кроме как временным помутнением рассудка, объяснить его дальнейшие поступки невозможно. Филипп Август опасался, что не сможет защитить от Ричарда часть нормандских замков, поэтому повелел сровнять их с землей. И ладно бы король Франции подошел к этому делу с осторожностью и хитростью, которая, по общему мнению, была ему присуща. Нет, он почему-то приказал начать с Водрея, находившегося под самым носом у его противника, ибо именно в окрестностях этого замка и проходили переговоры.

Грохот рушащихся укреплений, сотрясший всю округу, мог не услышать только глухой. Ричард таковым не являлся и моментально понял, что задумал Филипп Август. Поклявшись по своему обыкновению «ногами Господа», Ричард Львиное Сердце пригрозил, что «сегодня опустеют многие седла», и незамедлительно бросил свои войска в атаку на французов. Филипп Август поспешил отступить за Сену, разрушив за собой мост в Порт-Жуа. Ценный приз, каковым мог оказаться король Франции, от Ричарда ускользнул. Но он взял реванш, вернувшись к Водрею и завладев не до конца разоренным замком. Кроме того, в плен к нему попали все французские мастера и солдаты, которые не сумели вовремя покинуть замок и скрыться.

Казалось, что хрупкому перемирию пришел конец и война вот-вот вновь разразится в полную силу. Так оно, несомненно, и случилось бы, но пыл двух врагов несколько охладило трагическое известие. Несмотря на полное несходство характеров, оба короля либо реально были глубоко верующими людьми, либо очень умело демонстрировали свою религиозность на публике и старались, чтобы со стороны их поступки выглядели благочестиво. А любой богобоязненный владыка Европы должен был проявлять озабоченность перед лицом наступления мусульманского мира на христианские святыни. Кстати, единожды Филипп Август присоединялся уже к Третьему крестовому походу, хотя его сердце совершенно не лежало к этому предприятию. Угроза со стороны неверных вынуждала европейских властителей приподниматься над своими частными проблемами, чтобы продемонстрировать единство перед общим цивилизационным вызовом.

Страшная весть в очередной раз повергла в горе христиан. Мусульманские войска под командованием Абу Юсуфа Якуба бин Юсуфа Аль-Мансура калифа Альмохадов разгромили 19 июля 1195 года в битве при Аларкосе армию Альфонсо VIII Благородного короля Кастилии. В таких обстоятельствах разжигать междоусобную войну показалось неуместным как Ричарду Львиное Сердце, так и Филиппу Августу. Непримиримые противники наступили на горло собственным порывам и встретились в августе для того, чтобы обговорить условия продления перемирия.

Интересы сторон были диаметрально противоположны, и достичь какого-либо значимого прогресса изначально не представлялось возможным. Первый ход сделал Филипп Август, предложив женить своего сына Луи на Элеоноре Бретонской, племяннице Ричарда. В качестве приданого он готов был передать молодоженам все те же Нормандский Вексан, Иври, Паси, Вернон и 20 тысяч марок. Одновременно Филипп соглашался уступить Ангулем, Омаль, Э, а также несколько важных замков вроде Арка.

На первый взгляд, предложение было весьма заманчивым. Однако настойчивость, с которой король Франции пытался привязать Нормандский Вексан к какому угодно приданому, лишь бы формально закрепить свою власть над спорной территорией, не могла не раздражать главу Анжуйской империи. Кроме того, Ричарду Львиное Сердце слабо верилось в искренность Филиппа Августа, который так и не отозвал публично свое обещание отдать Арк и графство Э переметнувшемуся на его сторону Гийому де Тальва графу де Понтье.

Все эти соображения заставили Ричарда проявить крайнюю осторожность, делая ответный шаг. Он заявил, что не может принять или отвергнуть предлагаемые условия, не посоветовавшись со своим союзником – императором Генрихом VI. Филипп попытался протестовать, намекая на эфемерность анжуйско-германского альянса, но Ричард твердо стоял на своем. Было решено продлить перемирие до 8 ноября, практически ничего не меняя в содержании договоренностей.

Впрочем, кое-какие изменения все же были зафиксированы. Во-первых, Ричард Львиное Сердце вернул наконец Филиппу Августу его сестру Адель, и тот немедленно выдал ее замуж за Гийома графа де Понтье. Во-вторых, король Франции официально снял с Ричарда обвинение в убийстве Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского. Этот же акт аннулировал и все подозрения в организации Ричардом убийства самого Филиппа Августа руками ассасинов. Формальным основанием для такого решения послужило письмо Леопольду герцогу Австрийскому, собственноручно написанное Рашидом ад-Дином шейхом горы Синан – самим Горным Старцем:

Горный Старец Леопольду герцогу Австрийскому – привет.

Хотя многие короли и принцы за морем обвиняют Ричарда короля и владыку Англии в смерти маркиза, я клянусь Аллахом, который правит вечно, и законом, которого мы придерживаемся, что его вины в этой смерти нет. Ибо причина смерти маркиза такова: один из наших братьев плыл из Саталии в нашу страну на корабле, и шторм вынудил его пристать в Тире. Маркиз приказал схватить и убить его и завладел значительной частью его имущества. Но мы отправили своих посланников к маркизу. Мы потребовали, чтобы он вернул нам деньги нашего брата и чтобы он принес нам компенсацию за смерть нашего брата. Но он отказался, а также оскорбил наших посланников и возложил вину за смерть нашего брата на Рено владыку Сидона. Но мы с помощью наших друзей выяснили достоверно, что он сам совершил это, чтобы убить его и украсть деньги. И снова мы послали к нему другого вестника по имени Идрис, которого он хотел утопить в море; однако наши друзья поспешили удалить его из Тира. Он вскоре прибыл к нам и рассказал об этом. С этого момента мы возжелали убить маркиза и послали в Тир двух братьев, которые убили его открыто и на глазах почти всех жителей Тира. Вот что стало причиной гибели маркиза, и мы правдиво заявляем вам, что владыка Ричард король Англии не виноват в смерти маркиза; и те, кто из-за этого причинил зло владыке королю Англии, сделали это несправедливо и безосновательно. Мы заверяем, что ни одного человека в этом мире не убиваем за вознаграждение или за деньги, если только он прежде не сделал нам зла[298].

Многие исследователи небезосновательно полагают, что это письмо – искусная подделка, выполненная неизвестным автором. Но изложенная в нем версия весьма правдоподобна и вполне могла послужить оправданием Ричарду, даже если и не была доставлена непосредственно из Святой земли посланниками главного организатора убийства.

И вновь перемирие планировалось не как прелюдия к полноценному миру, а как временная передышка в военных действиях. Не желал примирения королей и предположительный союзник Ричарда – император. Вернувшийся из Германии канцлер Гийом де Лоншан сообщил своему повелителю, что Генрих VI настаивает на продолжении войны и в качестве жеста доброй воли снижает оставшуюся сумму выкупа на 17 тысяч марок, а также отпускает восвояси всех заложников.

Ричард Львиное Сердце был полностью солидарен с союзником по поводу несвоевременности прекращения боевых действий – от достижения своих целей он был еще очень далеко. Даже ведя переговоры, Ричард не прерывал подготовки к новой кампании, и, как результат его усилий, 28 августа в Барфлер прибыла еще одна большая английская армия.

* * *

Когда наступило 8 ноября 1195 года, никакого нового мирного соглашения не последовало. Напротив, создавалось впечатление, что оба короля только обрадовались истечению срока вынужденного бездействия и у них теперь полностью развязаны руки. Ричард Львиное Сердце немедленно осадил Арк, а Филипп Август во главе 600 рыцарей стремительным броском подошел к Дьепу и взял его. Город был разграблен, в гавани сгорело несколько кораблей, подожженных греческим огнем.

Король Франции не сомневался, что внимание противника будет полностью поглощено Нормандией, и попытался воспользоваться этим, чтобы вернуть потерянные в Берри территории. Филипп Август осадил Исудён и захватил город, однако замок устоял. Шателен замка отправил к Ричарду гонца с мольбой о помощи. Посланнику чудом удалось пробраться через ряды осаждавших. Он примчался в Водрей, где находился король Англии.

Узнав о бедственном положении гарнизона, Ричард послал приказ своим войскам двигаться на Исудён. Сам он не стал их дожидаться и в сопровождении небольшого отряда с головокружительной скоростью поскакал к осажденному замку, за день преодолев трехдневный путь. Добравшись до Исудёна, король Англии умело воспользовался преимуществом внезапности и, не сбавляя хода, прорвался через расположение французской армии в замок.

Поскольку Ричард привел с собой весьма немногочисленное подкрепление, Филипп Август и не подумал прекращать осаду, повторив ошибку, однажды сделанную уже под Вернёем. Ему казалось, что воинственный король Англии собственными руками соорудил себе смертельную ловушку. Однако с каждым днем к Исудёну подходило все больше неприятельских отрядов, постепенно окружавших французскую армию. Спустя некоторое время стало очевидно, что в ловушке-то оказался не Ричард, а сам Филипп Август. Теперь французские войска численно уступали противнику и при этом уже не имели возможности обратиться в бегство, как при Фретвале.

Осознав безвыходность своего положения, король Франции 5 декабря 1195 года приказал снять осаду и согласился на все требования, выдвинутые противником. Официально подписать их предстояло после Рождества, а пока Ричард принес Филиппу Августу оммаж за континентальную часть Анжуйской империи, что автоматически аннулировало все права Жана Безземельного на любые владения, признанные за ним ранее королем Франции.

Как и было намечено, короли встретились в январе 1196 года недалеко от Лувье в долине Сены. Новые условия мира по сравнению с теми, что были зафиксированы в июле 1195 года, ярко продемонстрировали торжество Ричарда Львиное Сердце. Он почти полностью восстановил все свои владения в Нормандии – за исключением Нормандского Вексана и замков Нёфмарше, Вернона, Гайона, Паси, Иври и Нонанкура. В Берри под его руку перешли Шатийон-сюр-Эндр, Ла-Шатр, Сен-Шартье, Шатомейан, Исудён и Грасе. В Аквитании король Франции вынужден был официально признать графа д’Ангулема, виконта де Броса и графа де Перигора вассалами герцога Аквитанского. Также Филипп Август объявил, что откажется от поддержки своего союзника графа Тулузского, если тот не пожелает согласиться с условиями мира, заключенного двумя королями в Лувье.

На северо-восточных границах Анжуйской империи кончилось раздражающее двоевластие. Верные соратники Ричарда – Рауль сеньор д’Эксудан и Бодуэн де Бетюн – не только формально, но и фактически стали графами д’Э и д’Омаль соответственно. Разрешился вопрос с нормандскими владениями Юга V сира де Гурнэ, который перешел на сторону французов и был признан Филиппом Августом в качестве графа д’Омаль. Теперь он вновь принес оммаж Ричарду Львиное Сердце, хотя и вынужденно. С надеждами заполучить графство, конечно же, пришлось распроститься, но оставшимся имуществом Юг де Гурнэ мог распоряжаться пожизненно. После его смерти и оно отходило герцогам Нормандским.

Таким образом, единственной крупной потерей Ричарда Львиное Сердце стала занятая французами часть Нормандского Вексана. Правда, еще один ключевой пункт договора непонятно кому был на самом деле выгоден, а кому нет: короли взяли на себя обязательство не занимать стратегически важный Андели, принадлежавший Руанской епархии, а уж тем более не строить там никаких укреплений. Но мир в Лувье, хотя и подтвердивший победу Ричарда Львиное Сердце, вновь не рассматривался им как финальный и долговременный. Он собирался продолжать борьбу до тех пор, пока Филипп Август удерживает хотя бы небольшой кусочек территории, которую глава Анжуйской империи считал своим.

Французы понесли заметный ущерб – как материальный, так и моральный. Филипп Август попытался сгладить удар, нанесенный в том числе и по его личному престижу. Во время торжественного вступления в Сен-Дени он громогласно объявил о триумфе Франции, сохранившей за собой Вексан на вечные времена.

Временная передышка, полученная Ричардом Львиное Сердце после заключения мира в Лувье, позволила ему переключить внимание на Бретань, доставлявшую в последнее время много неприятностей. После смерти Конана IV Младшего герцога Бретонского корона перешла по наследству его дочери Констанции, которая провела всю юность при английском дворе, но так и не полюбила Англию. Сначала она была выдана замуж за Жоффруа, брата Ричарда Львиное Сердце, а после его гибели – за Ранульфа де Бландевилла графа Честерского.

В первом браке Констанция родила троих детей. К 1196 году ее младшая дочь Матильда скончалась, а старшей Элеоноре исполнилось 11 лет, и она находилась под опекой Ричарда. Восьмилетний сын Артюр был общепризнанным наследником герцогства, поэтому для упрочения контроля над Бретанью Ричарду нужно было получить опекунство и над мальчиком. Однако события разворачивались совсем по другому сценарию.

Констанция беспокоилась за судьбу Артюра и не желала, чтобы власть ее рода в будущем оспаривалась. Она ввела сына в состав управлявшего герцогством совета, и не без ее активного участия политика Бретани начала постепенно разворачиваться в сторону Франции. Узнав об этом, Ричард вызвал Констанцию на встречу в Байё. Ослушаться могущественного главу Анжуйской империи герцогиня не посмела. Но не успела она пересечь границу и ступить на нормандскую землю, как ее похитили.

Как вскоре выяснилось, организатором похищения Констанции стал ее собственный муж Ранульф граф Честерский, который заточил жену в приграничном замке Сен-Жам-де-Бёврон. Справедливо ли, ошибочно ли – но вину за этот дерзкий поступок герцогский совет Бретани возложил на Ричарда и постановил: отказаться от принесенного ему оммажа и открыто обратиться за помощью к Филиппу Августу королю Франции.

Последнее, что было нужно Ричарду, так это враждебно настроенная Бретань, которая имела все возможности сильно осложнить мореплавание из Англии и Нормандии в Аквитанию и обратно. Вопрос с непокорным советом надо было решать быстро и жестко. Ричард так и взялся за дело – решительно и безжалостно. Он вторгся в герцогство, невзирая даже на наступление Страстной недели. Напуганные его напором, бретонцы предпочли сдаться и уже на Пасху 24 марта признали над собой власть главы Анжуйской империи, заключив с ним мир.

Но перед капитуляцией профранузский совет успел переправить Артюра сначала в Брест, а затем в Париж ко двору Филиппа Августа. Предоставляя в такой острый момент убежище наследнику герцогства Бретонского, король Франции наглядно продемонстрировал свое отношение к недавно заключенному миру. Ричард намек понял. Из Бретани 15 апреля 1196 года он послал Хьюберту Уолтеру приказ – до 2 июня отправить в Нормандию рыцарей, готовых принять участие в длительной военной кампании.

Мы считаем, что со стороны короля Франции нам скорее угрожает война, чем мир. Приказываем вам сделать так, чтобы все те, кто владеет сеньориями в Нормандии, немедленно прибыли на этот берег моря. Призовите также всех тех, кто в Англии обязан нам военной службой, кроме Уильяма де Браоза, Уильяма д’Обиньи и баронов Уэльской марки. И чтобы все они были у нас, на этом берегу моря, в Нормандии в ближайшее воскресенье перед Пятидесятницей с конями и оружием, готовые к нашей службе. И пусть они явятся снаряженными так, чтобы оставаться на нашей службе долгое время – а именно не отягощать себя множеством солдат и не приводить с собой больше, чем по семь рыцарей. Призовите также епископов и аббатов, которые обязаны нам военной службой, чтобы они послужили нам, прислав солдат, за что мы будем обязаны им нашей признательностью и благодарностью. Кроме того, приказываем вам передать наши замки тем, кого укажут и назовут от нашего имени магистр Филипп назначенный епископ Даремский, наш капеллан Уолтер, Стивен Торнэмский, Роберт де Трегоз, Хью де Невилл и Робер де Вьюпон, которых мы направляем к вам[299].

Намерения Ричарда Львиное Сердце в очень малой степени определялись конкретными шагами Филиппа Августа, будь они хоть враждебными, хоть дружественными. Для себя он уже твердо решил, что в скором времени возобновит военные действия на континенте и будет вести их, пока не вернет отторгнутое.

* * *

Хотя все время Ричард проводил в континентальных владениях, о своем островном королевстве на той стороне Ла-Манша он не забывал ни на секунду. Может показаться удивительным, но именно на его правление приходится один из самых спокойных периодов в отношении Англии с ее соседями.

С Шотландией был заключен прочный мир, условия которого строго исполнялись обоими королевствами, а между королями установились весьма близкие отношения. Уильям Лев заявил о своем намерении сочетать браком дочь и наследницу Маргарет с Отто Брауншвейгским, племянником Ричарда и сыном его друга Генриха Льва. Несмотря на противодействие некоторых влиятельных шотландских вельмож, Уильям Лев собирался также признать германского князя наследником трона.

К концу года в Шотландию отправился Хьюберт Уолтер, который должен был принять участие в окончательной доработке соглашения. Владения молодой пары предполагалось сформировать из спорных пограничных земель. Уильям Лев отдавал своей дочери Лотиан, Ричард наделял племянника Нортумбрией и Камберлендом. Впрочем, этот предварительный договор так и не вступил в силу – неизвестно, к добру или нет, поскольку просчитать возможные его последствия для Британских островов крайне сложно.

В Ирландии также было более-менее мирно. Прежний юстициарий, которого назначил еще Жан Безземельный, носивший титул лорда Ирландии, был отстранен от должности. Вместо него островом управляли Джон де Курси и Уолтер де Лейси. В 1195 году они встретились в Атлоуне с Каталом Кровавой Рукой Уа Конхобайром королем Коннахта и заключили с ним мир.

Определенное беспокойство доставляли отношения с Уэльсом, которые постоянно балансировали на грани конфликта, хотя и не выходили из-под контроля. Именно поэтому Ричард Львиное Сердце, при всей своей крайней нужде в опытных рыцарях, не рисковал призывать для службы во Франции закаленных в боях лордов Уэльской марки с их воинственными свитами – оставить западные границы без присмотра он не мог. Король очень серьезно относился к престарелому Рису ап Грифиту князю Дехейбарта – самому могущественному из валлийских владык, попортившему немало крови английским властям своими дерзкими рейдами вглубь их территории. Защиту Марки он возлагал на таких блестящих воинов, как Роджер де Мортимер и Уильям де Браоз, хотя всей душой хотел бы видеть их под своим началом на континенте.

В самой Англии не обошлось без волнений, причем непосредственно в столице. Но странным образом они не бросали вызова ни власти короля, ни его авторитету, хотя непосредственно связаны были с увеличением налогового бремени, как нетрудно догадаться. Бедняков возмущали даже не сами новые повинности, а то, что вся тяжесть поборов ложилась на них, а не на зажиточных горожан – «лучших людей». Очень быстро недовольные простолюдины обрели своего вождя – им стал некий Уильям ФицОсберт по прозвищу Длиннобородый. Выходец из известной лондонской семьи, он участвовал в Третьем крестовом походе и там свел личное знакомство с Ричардом Львиное Сердце. Однако его влияние на окружающих объяснялось не только и не столько близостью к правителю – больше декларируемому, чем реальному. По свидетельству современников, Уильям Длиннобородый хоть и получил весьма поверхностное образование, обладал острым умом, был красноречив сверх всякой меры и с рождения имел дерзкий нрав[300]. Иначе говоря, он представлял собой образец выдающегося демагога в исконном смысле этого слова.

ФицОсберт во всеуслышание заявлял, что богатые лондонцы перекладывают всю тяжесть налогов на плечи бедных, пользуясь своими обширными связями и силой денег. Пылкие речи привлекли к нему множество сторонников – ходили слухи, что он обзавелся чуть ли не 52 тысячами последователей. Но при всем при том Уильям Длиннобородый не был бунтарем, храня верность королю даже в самых сложных жизненных ситуациях. Например, он предстал перед королевскими судьями в Вестминстере и, не колеблясь, обвинил в государственной измене собственного старшего брата. Злые языки поговаривали, что Уильям сделал это в надежде заполучить имущество родственника. Однако архивы королевских судов опровергают подобные наветы. В них цитируются изменнические речи обвиняемого, подтвержденные несколькими свидетелями: «В качестве воздаяния за деньги, забранные у меня канцлером в Лондонском Тауэре, я готов выложить еще сорок марок, чтобы купить цепь, на которой были бы повешены король и его канцлер»[301].

Впрочем, процесс закончился ничем. За обвиняемого вступились влиятельные и могущественные персоны – не потому, что он им импонировал, а потому, что к тому времени Уильям Длиннобородый надоел власть имущим хуже горькой редьки. Дело было прекращено, обвиняемый выпущен на свободу, а Уильям продолжил мутить народ. Слушать его собирались огромные толпы, а он призывал установить контроль за королевскими доходами, нападал на знать. Число сторонников ФицОсберта росло, как росла и ненависть к нему со стороны знати, олдерменов, «лучших людей» Лондона. Сам юстициарий Хьюберт Уолтер архиепископ Кентерберийский терпеть не мог краснобая. Но смирять свой гордый дух Уильям Длиннобородый не желал, и обстановка в городе вскоре обострилась настолько, что народному витии пришлось поспешно отправиться за Ла-Манш к королю, чтобы напомнить о себе и получить хоть какие-то знаки покровительства.

Ричард Львиное Сердце узнал в просителе своего соратника по крестовому походу и принял его достаточно доброжелательно. Но подрывать авторитет и ограничивать власть своего верного слуги Хьюберта Уолтера, облеченного полным королевским доверием, он не собирался. Ричард согласился, что уклонение богачей от уплаты налогов неприемлемо, но посоветовал Уильяму не ссориться с юстициарием, а работать с ним заодно на благо короля.

К сожалению, окрыленный любезным приемом, неугомонный демагог не нашел в себе сил остановиться и преступил все разумные пределы. Он обнаглел до того, что вознамерился примерить на себя одеяния пророка.

«И в радости будете почерпать воду из источников спасения» [Ис. 12:3]. И, применив это к себе, продолжал: «Аз есмь Спаситель бедных. О бедные, испытавшие тяжесть руки богатых, почерпните из источников моих воду спасительного учения, и делайте это с радостью, ибо грядет время ваших испытаний. Ибо я отделю воду от воды [Быт. 1:6]. Вода есть люди. Я отделю людей смиренных и верных от надменных и коварных. Я отделю избранных от дурных, как свет от тьмы»[302].

Противостояние перешло в открытый мятеж: Уильям Длиннобородый призвал своих сторонников к оружию, и повел их грабить богатые дома. Хьюберт Уолтер приказал схватить смутьяна, но тот сумел ускользнуть от посланного за ним воинского отряда и укрыться со своими ближайшими подельниками в церкви Сент-Мэри-Ле-Боу, превратив святилище в крепость.

Слуги юстициария подожгли церковь, которая быстро заполнилась удушающим дымом, и ФицОсберту пришлось сдаться. При выходе из церкви он получил удар ножом в живот, истекающего кровью Уильяма заковали в кандалы и препроводили в Лондонский Тауэр. Суд признал его виновным в государственной измене. 6 апреля 1196 года Уильяма ФицОсберта по прозвищу Длиннобородый привязали за ноги к лошади и протащили через весь город в Смитфилд. На месте, именовавшемся «У вязов»[303], он был раздет донага и повешен в цепях вместе с девятью сообщниками.

После казни основных зачинщиков беспорядки в городе прекратились.

* * *

Между тем, заключенный в Лувье шаткий мир подходил к своему логическому концу. В июне 1196 года Бодуэн VI де Эно граф Фландрский, Рено де Даммартен граф де Булонь и Гийом де Тальва граф де Понтье прибыли к французскому двору. Несмотря на свои территориальные потери, Филипп Август сумел оживить старую коалицию. Он предоставил щедрую компенсацию графу де Понтье, после чего тот смирился с женитьбой на Адели, столь скандально удерживавшейся анжуйцами и столь позорно ими отвергнутой. Графа Фландрского также удалось убедить пойти по стопам отца и сражаться на стороне Франции.

Война вспыхнула в июле, когда Филипп Август во главе большой армии двинулся на Омаль. Его сопровождали сильный фламандский отряд и большой обоз с осадными орудиями. Но замок был хорошо защищен, и взять его с налета не удалось. Пока французы топтались под неприступными стенами, Ричард Львиное Сердце нанес ответный удар, захватив Нонанкур.

Затем Ричард повел армию на выручку Омалю, но на сей раз удача изменила прославленному полководцу. К хорошо укрепленному французскому лагерю он привел недостаточно войска и вступил в бой с тяжелым сердцем. Зачем король Англии вообще ввязался в сражение? Перед ним стоял непростой выбор между неизбежным поражением или бесчестием в том случае, если бы он бросил своих людей на произвол судьбы, даже не попытавшись их спасти. Ричард предпочел первое. Французы понесли тяжелые потери, но вынудили его отойти от замка.

Спустя неделю, 20 августа 1196 года, Омаль все-таки сдался Филиппу Августу. Ричарду пришлось выплатить торжествующим победителям 3 тысячи марок в качестве выкупа за жизни гарнизона, который он не смог вызволить военной силой. Французские осадные орудия нанесли замку такой серьезный ущерб, что Филипп Август даже не пытался его восстановить и приказал полностью снести укрепления.

Неудачи продолжали преследовать Ричарда и дальше. Он осадил Гайон, где гарнизоном командовал знаменитый капитан наемников валлиец Ламберт Кадок, один из самых верных слуг короля Франции. Этот самый Кадок умудрился ранить Ричарда в колено арбалетным болтом. Пока тот целый месяц лежал в постели, жестоко страдая от раны, Филипп Август всего за несколько дней вновь отвоевал Нонанкур.

Главным успехом анжуйцев стал захват замка Гамаш в Нормандском Вексане. Самое интригующее в этой не очень-то значительной победе то, что она была вроде бы одержана королевским братом Жаном Безземельным, который ни до, ни после этого случая не проявил каких-либо полководческих талантов. Впрочем, информация о его участии во взятии Гамаша весьма недостоверна.

Помимо этого, еще одним достижением в череде неудач с большой натяжкой можно считать разве что итоги переговоров Ричарда Львиное Сердце с Реймоном VI графом Тулузским. После смерти отца в 1194 году граф поначалу хранил верность Филиппу Августу. Этого требовала традиция, согласно которой между герцогами Аквитанскими и графами Тулузскими всегда существовали неразрешимые противоречия, а король Франции играл роль доброго покровителя Тулузы. Всякий раз, когда герцоги оказывались в затруднительном положении, графы пытались этим немедленно воспользоваться и оттягать в свою пользу спорные приграничные области. Такая заноза в теле Аквитании была очень удобна для королей Франции.

В 1195 году Филипп Август допустил досадную промашку. После заключения договора в Лувье он фактически бросил своего союзника на произвол судьбы, не соизволив согласовать с ним условия договора и фактически лишив его поддержки. Ричард Львиное Сердце воспользовался обидой Реймона VI. Он выдал за графа свою сестру Жанну – свадьба состоялась в Руане в октябре 1196 года. Ричард также отказался от притязаний на саму Тулузу, вернул Реймону спорный Керси, а графство Аженуа назначил в приданое Жанне. При этом Аженуа оставалось аквитанским леном, и его владелец был обязан герцогу Аквитанскому военной службой – в случае необходимости он предоставлял своему сеньору 500 рыцарей на срок до одного месяца.

Объективно говоря, условия соглашения были не очень выгодны для Ричарда. Однако договор помог ему обратить заклятого врага если не в друга, то по крайней мере в нейтрального соседа, к тому же обязанного ему некоторой службой. Теперь можно было не беспокоиться за юго-восточные границы Аквитании. Помимо прочего, сделка оказалась финансово выгодной для обеих сторон: Гаронна теперь была открыта для торговли по всему течению, что значительно увеличивало прибыль как Аквитании, так и Тулузы.

* * *

Укрепление тылов – дело нужное, но для победы недостаточное. Ричарду Львиное Сердце требовалось во что бы то ни стало перехватить инициативу. Для получения решающего преимущества над Францией ему нужно было отвоевать Нормандский Вексан, который открывал французам прямую дорогу на Руан. Ричард решил одним выстрелом убить сразу нескольких зайцев, хотя для этого ему пришлось пойти на нарушение условий соглашения в Лувье. Впрочем, с началом военной кампании против Омаля договор и так был фактически разорван.

Ричард решил построить мощную крепость, которая закрывала бы путь на Руан, контролировала движение по Сене и служила передовой базой для рейдов на французскую территорию. Идеальное место для такого форпоста было только одно – селение Андели, лежавшее в излучине Сены, и это не являлось секретом ни для кого из двух королей. Именно обоюдное желание захватить столь выгодную позицию стало причиной внесения в договор отдельного пункта, запрещавшего отторжение этого места от Руанской епархии, которой оно принадлежало и которое являлось доходнейшим владением архиепископа Руанского. В свое время прелат построил в Андели таможню для сбора пошлин с судов, проходящих мимо нее вверх и вниз по реке, и она приносила ему изрядный доход.

Еще весной 1196 года Ричард Львиное Сердце начал аккуратно прощупывать почву на предмет приобретения Андели в собственность. Однако неожиданный демарш Филиппа Августа, вылившийся в осаду и взятие Омаля, вывел его из терпения. Король Англии отбросил всякую дипломатию, захватил Андели и развернул там масштабное строительство, невзирая на то что Руанскую кафедру занимал его старый товарищ Уолтер де Кутанс.

Окрестности наводнило множество каменщиков, водоносов, штукатуров, камнеломов, дровосеков, рудокопов и кузнецов. Уолтер де Кутанс пытался отстоять свои права, но Ричард закусил удила и не слушал никаких доводов и возражений. В конце концов 7 ноября 1196 года архиепископ лично отправился в Рим, чтобы представить жалобу папе, а перед своим отбытием наложил на Нормандию интердикт. В ответ Ричард Львиное Сердце направил к Святому престолу собственное посольство во главе с Гийомом де Лоншаном, Филиппом епископом Даремским и Гийомом де Рупьером епископом Лизьеским. К сожалению, это королевское поручение стало последним для канцлера де Лоншана, который из посольства уже не вернулся, скончавшись в январе 1197 года.

Не теряя времени, Ричард Львиное Сердце построил небольшой дворец на острове, расположенном посередине реки и получившем из-за этого здания свое нынешнее имя Иль-дю-Шато. Король также воздвиг там форт – восьмиугольную в плане крепость с башнями и рвами. Реку и остров пересекал мост. В том месте, где он выходил на правый берег Сены, Ричард заложил город, известный сейчас как Пти-Андели. Город, окруженный стеной с башнями, стоял на равнине. С одной стороны его прикрывала Сена, с двух других – небольшие речушки.

Над Пти-Андели возвышалась 90-метровая известняковая скала, на вершине которой Ричард приказал построить замок. Укрепления замка создавались по последнему слову фортификационной науки, а в чем-то даже опережали свое время. Именно здесь впервые в Европе нашли применение машикули – навесные бойницы в верхней части крепостных стен и башен. Они предназначались для обстрела противника, подошедшего вплотную к замку. В роли главного архитектора выступал сам Ричард, постоянно приезжавший на строительство и строго контролировавший ход работ. Его глубокие практические знания фортификации и осадной войны помогали создать поистине великолепную крепость.

Ричард беспрестанно подгонял рабочих, которые и без того не ленились под зоркими взглядами надсмотрщиков. Даже такое странное и пугающее предзнаменование, как «кровавый дождь»[304], пролившийся над замком, не охладил королевского пыла, хотя советники считали это дурным предзнаменованием. Хронист Уильям из Ньюборо писал: «Король сего не устрашился, не уменьшилось его стремление продолжать работы. От них, если я не ошибаюсь, он получал такое удовольствие, что даже если бы ангел спустился с небес и попытался убедить его остановить работы, король предал бы его анафеме»[305].

Замок был спланирован таким образом, что атакующим предстояло идти на штурм с одной-единственной стороны – с других направлений поход был невозможен из-за крутых склонов скалы. Для начала им предстояло пробиться через глубокий ров и барбакан, защищавшие вход во внешний двор, затем преодолеть второй ров с подъемным мостом и укрепленные ворота в средний двор. Путь во внутренний двор преграждала еще одна стена, а стоявшая в самом сердце замка цитадель сама по себе представляла последнее, неприступное укрепление.

Крепость была возведена в рекордно короткие сроки – менее чем за два года. Из-за такой спешки она обошлась казне намного дороже, чем аналогичные сооружения в Англии, не требовавшие подобной торопливости – в 12 тысяч вместо обычных 7 тысяч фунтов стерлингов. Замок стал любимым детищем Ричарда Львиное Сердце. Французы дали ему имя Шато-Гайар (Château Gaillard), или Дерзкий замок. Оплот нормандцев вызывающе возносил к небу свои башни в 12 километрах от замка Гайон, по-прежнему остававшегося во французских руках, и в каких-то 90 километрах от Парижа. С его башен открывался превосходный обзор окрестностей далеко к югу от нормандских границ. Прозвание замка частенько переводят как Веселый, и такое значение у слова gaillard действительно есть. Но если расположение крепости действительно было дерзким, то чем она могла веселить – непонятно. Ее стены были сложены из грубо отесанных камней, скрепленных раствором, поэтому изяществом не отличались, а скорее производили впечатление мрачной мощи. Да, собственно, Гийом Бретонец однозначно писал: «Эту крепость он [Ричард] назвал Гайар, что по-французски означает “дерзость”»[306]. Впрочем, здесь хронист допустил неточность. Так замок именовали в основном французы. Сам же Ричард Львиное Сердце предпочитал называть его Прекрасным Замком на Скале, или же Замком на Скале Андели.

Из уст в уста передавалась легенда, будто бы короли Франции и Англии вступили из-за этой великолепной крепости в заочный спор. Филипп Август заявил, что возьмет ее, будь она даже сделана из железа. На это Ричард Львиное Сердце ответил, что защитит ее, будь она даже сделана из масла. Вероятно, при жизни Ричарда штурмовать Шато-Гайар для Филиппа действительно было бы делом безнадежным. Даже много позже, когда бразды правления Анжуйской империей перешли к бесталанному Жану Безземельному, французской армии понадобилось целых полгода, чтобы взять замок.

Шато-Гайар закрыл разрыв в оборонительной системе Нормандии, образовавшийся после падения Жизора. Однако Ричард Львиное Сердце думал не столько о защите, сколько о нападении. Замок прекрасно подходил для роли передовой базы, откуда можно было безнаказанно наносить удары по фортам Филиппа Августа. Воины, оружие и припасы из богатых арсеналов Руана прибывали в Андели по хорошо защищенной дороге – через Пон-де-л’Арш, Водрей, а затем по мосту Порт-Жуа, который Ричард приказал восстановить после того, как его разрушил в июле 1195 года Филипп Август во время своего поспешного отступления.

Помимо сухопутного маршрута транспортировка припасов и переброска воинских отрядов осуществлялась также и водным путем – по Сене. Специально для Руана неким корабельным мастером Галфридом из Байонны были построены галеры. Еще в Средиземноморье Ричард проявил себя умелым флотоводцем, а ныне собирался воспользоваться своим преимуществом против Франции. Он заложил флот из семидесяти кораблей, которые незамысловато называл курсориа, что в переводе с латыни означает просто быстроходное судно.

* * *

В силу своего расположения на северо-восток от Нормандии и близости к основному району боевых действий Фландрия не могла не стать целью военных, экономических и дипломатических атак. Ричард Львиное Сердце вознамерился оторвать ее от союза с Францией. Обстановка, сложившаяся во Фландрии, сильно напоминала ему ситуацию в Тулузе.

Отец нынешнего графа тоже умер недавно – в 1195 году. 25-летний Бодуэн IX Фландрский (он же Бодуэн VI де Эно) также поначалу оставался верен обязательствам, взятым его предком в отношении короля Франции. Он оказал немалую помощь Филиппу Августу во время осады Омаля, прислав на помощь французам сильный отряд. Рычагов политического давления на него у Ричарда Львиное Сердце не было, однако экономические связи с Англией исторически имели для графства огромное значение.

Фландрия представляла собой густонаселенную и промышленно развитую страну. Ее крупнейшими экономическими центрами считались Брюгге, Ипр, Гент и Лилль. Населению требовались продукты питания, ткачам – шерсть. Ни того ни другого Фландрия производить в достаточном количестве не могла – зерно, как и шерсть, в значительных объемах поставляла Англия. Это означало, что графы Фландрские были куда более уязвимы для экономического давления, чем политического.

Эмбарго на торговлю с Фландрией Ричард ввел еще в 1194 году, но быстрых результатов оно дать не могло, тем более что контрабандисты не сидели сложа руки. Хотя слуги короля Англии строго следили за ними и жестоко карали их при поимке, прибыльная противозаконная торговля не прерывалась ни на один день.

Дабы продемонстрировать и контрабандистам, и фламандцам серьезность своих намерений, Ричард Львиное Сердце совершил карательный набег на порт Сен-Валери, что находился в соседнем с Фландрией графстве Понтье. 15 апреля 1197 года он сжег город и опустошил его окрестности. Ему досталось много добычи, в том числе мощи святого Валарика, которые он приказал перенести в Нормандию. В гавани им было захвачено несколько английских судов, груженных зерном и другим продовольствием для Фландрии. Ричард приказал моряков повесить, суда – сжечь, а все грузы – конфисковать. Тем самым Бодуэну IX был дан недвусмысленный намек на то, что питать в дальнейшем надежды на контрабандистов вряд ли стоит.

Оставив графа Фландрского дозревать до нужного решения, Ричард Львиное Сердце озаботился примирением со старым другом. Папа Целестин III и кардиналы весьма благосклонно относились к героическому королю, земли которого были отняты в то время, когда он служил Господу в крестовом походе. Целестин III заявил Уолтеру де Кутансу, что Руанская епархия вполне обойдется без утесов на Сене, если за них будет предложена должная компенсация. Послы Уолтера де Кутанса и Ричарда Львиное Сердце согласовали условия примирения, которые были одобрены папой. Затем Целестин III снял интердикт с Нормандии, а Ричард передал Уолтеру де Кутансу порт Дьеп вместо Андели, чем размолвка между друзьями была исчерпана.

В мае 1197 года Ричард Львиное Сердце был уже в Гурнэ, откуда вместе с сэром Уильямом Маршалом предпринял набег на Бове, захватив 19 мая замок Мийи. Король постоянно упрекал своего соратника в том, что тот не дорожит жизнью и лезет в самое пекло, но и его самого, рвущегося в гущу схватки, приходилось подчас удерживать чуть ли не силой. Одновременно в Бове орудовала и другая анжуйская армия под командованием Меркадье, сильно возвысившегося благодаря неизменному покровительству Ричарда Львиное Сердце, которому капитан был беззаветно предан:

Да будет известно как в настоящем, так и в будущем, что я, Меркадье, – слуга владыки Ричарда, блистательного и славного короля Англии, герцога Нормандского и Аквитанского, графа Анжуйского и Пуатевинского, на стороне какового владыки короля я сражался верно и усердно, и воле его не сопротивлялся, и его приказы незамедлительно выполнял. И по этой причине был так принят королем и так ему дорог, что стал командиром его армии[307].

Audentis Fortuna juvat[308] – судьба помогает отважным. Храбрецу Меркадье сопутствовала удача: ему посчастливилось захватить в плен самого Филиппа де Дрё епископа Бовеского. Воинственный прелат узнал о том, что войско Ричарда осадило замок Мийи, немедленно вооружился и во главе своих людей ринулся на выручку гарнизона. Однако не успел он отъехать от своего города, как наткнулся на отряд Меркадье, в схватке с которым потерпел поражение и был схвачен.

Капитан наемников поспешил с радостной вестью к своему патрону, прервав его утренний сон криком: «Вставай, Ричард, вставай!» Король Англии ликовал – ему в руки попался самый злейший враг после Филиппа Августа. Он приказал заковать Филиппа де Дрё в цепи, отправить в Руан и заточить его там в темницу. От Целестина III немедленно прибыли послы, укорявшие Ричарда за арест духовного лица и требовавшие «освободить дражайшего сына папы». Однако Ричард наотрез отказался вернуть епископу свободу, упирая на то, что прелата схватили вовсе не во время церковной службы, не в митре и сто́ле. Он спешил на битву в полном вооружении и в шлеме. От короля Англии папа получил кольчугу Филиппа де Дрё и такой ответ: «Посмотри, отец, сына ли твоего эта одежда или нет [Быт. 37:32]»[309]

Столь же жестко Ричард отвечал и бовеским клирикам:

Рассудите меня с вашим господином. Все то зло, которое мне либо причинили, либо побуждали причинить, ныне забыто – кроме одного. Когда я возвращался с Востока и был задержан императором Римлян, со мной обращались мягко, как подобает вести себя с королевской особой, и содержали с надлежащим почетом. Но однажды вечером явился ваш господин. Ради какого дела он пришел и что обсуждал ночью с императором, я изведал уже наутро. Слишком тяжелой стала для меня рука императора: вскоре я был отягощен таким количеством железа, какое едва ли смогли унести лошадь или осел. А теперь вынесите справедливый приговор: на какое заключение надлежит мне обречь вашего господина, который вынудил моего пленителя так обращаться со мной?[310]

Воинственность Филиппа де Дрё сослужила ему в данном случае плохую службу.

Из Бове торжествующий Ричард вернулся в Нормандский Вексан, где с ходу взял замок Дангу, расположенный всего в 7 километрах от Жизора.

* * *

К началу лета 1197 года избранная Ричардом тактика непрерывного давления на Фландрию принесла свои плоды. Его посланники во главе с Уильямом Маршалом неустанно стращали Бодуэна IX тяжкими последствиями экономической блокады. Они умело подогревали недовольство графа Фландрского потерей в 1192 году Артуа – права Филиппа Августа на графство покоились на достаточно шаткой основе, и при большом желании их можно было оспорить. Послы убеждали Бодуэна встать на сторону Ричарда и обещали, что тяжкое торговое эмбарго будет немедленно снято, что графу выплатят все долги по пенсиону, что он получит сверх того щедрый подарок в 5 тысяч марок. Не последнее место в их посулах занимали намеки на возможность отвоевания Артуа в рамках общей кампании против Франции. Советники, приближенные и родственники графа Фландрского также не были обойдены вниманием и дарами.

Против такого напора верность Бодуэна IX союзу с Филиппом Августом не устояла. В начале июля он приехал в Нормандию, где подписал с Ричардом Львиное Сердце договор, содержащий в числе прочих пунктов обязательство не заключать перемирия или мира с королем Франции без согласия Ричарда. В перечне свидетелей соглашения оказались подписи трех сеньоров из нормандского приграничья – Робера де Бомона графа де Мёлана, Гийома де Кайю и Юга де Гурнэ. В 1193 году они переметнулись к Филиппу Августу, опасаясь за целостность своих владений. Ныне же отступники вновь изъявили покорность Ричарду, так как почуяли, откуда ветер дует.

Воодушевленный заключенным союзом, 20 июля 1197 года Бодуэн вторгся в Артуа, в то время как Ричард двинул свою армию на юг, в Берри. Стратегия двойного удара была реализована успешно. Филипп Август поначалу не оценил всю опасность маневра врагов, полагая первоначальной своей задачей сохранение Вексана. Все усилия он сосредоточил на возвращении Дангу. Только после восстановления контроля над замком король Франции с сильным войском выступил на север. Но Бодуэн не терял времени даром: к тому моменту пало несколько крепостей, включая Дуэ, а фламандцы осадили Аррас – столицу графства.

Когда к городу подошла французская армия, Бодуэн благоразумно отступил. Филипп Август, разъяренный изменой графа Фландрского, погнался за ним, чтобы примерно его наказать. Но Бодуэн искусным маневрированием заманивал увлекшегося преследованием противника все дальше на свою территорию. В конце концов он умудрился разрушить мосты и перед французской армией, и в ее тылу, поймав, таким образом, Филиппа Августа в западню. Французские войска, отрезанные от снабжения, вынуждены были жить на подножном корму. Фуражиры, которых они посылали во все стороны, становились легкой добычей для фламандцев. Боевой дух французов упал настолько низко, что порой они терпели поражение даже от отрядов вооруженных чем попало фламандских женщин.

Упрямство Филиппа Августа было сломлено, и он послал гонца к Бодуэну с предложением мира. За разрыв союза с Ричардом король Франции предлагал графу Фландрскому все, на что тот претендовал. Однако Бодуэн, хорошо зная пренебрежение Филиппа Августа данным словом, на его посулы не поддался. Было решено, что оба короля и граф встретятся для переговоров в сентябре между Андели и Гайоном.

Пока Филипп Август гонялся по Артуа и Фландрии за неуловимым противником, Ричард Львиное Сердце захватил 10 замков в Берри и Оверни, а также до основания разрушил Вьерзон. Где-то в это время он написал одну из своих знаменитых сирвент. Она обращена к Дофину д’Овернь графу де Клермону[311], такому же трубадуру, как и сам Ричард, а также к его кузену Ги графу д’Овернь.

Дофин, как и графу Ги,

Вам – чтоб от схватки сторон

Вы меньший несли урон —

Хочу я вправить мозги:

Нас связывал договор,

Однако с недавних пор

Ваш образец – Изенгрин

Не только в смысле седин.

Пустились со мной в торги,

Едва лишь узнав, что звон

Монет не проник в Шинон

И влезла казна в долги;

Используете раздор,

Чтоб сделать новый побор:

По-вашему, ваш господин —

Скупец и маменькин сын.

Предпримете ль вы шаги,

Чтоб был Иссуар отмщен?

Собран ли ваш батальон?

Пускай мы ныне враги,

Прощаю вам ваш позор,

Ведь Ричард не любит ссор

И в бой во главе дружин

Пойдет, коль надо, один.

Я лучше, чем вы, слуги

Не знал, но лишь бастион

Над замком был возведен,

Вы стали делать круги:

Покинули дам и двор,

Любовь и турнирный спор.

Так выбейте клином клин —

Ведь нет средь ломбардцев мужчин.

Сирвента, во весь опор

Скачи в Овернь! Приговор

Мой объяви, чтоб един

Стал круг из двух половин.

Ребенку ложь не в укор,

И пренье с конюшим – вздор:

Не было б худших причин,

Чтоб гневался властелин![312]

Бодуэн граф Фландрский и Ричард Львиное Сердце встретились в Руане и вместе отправились на переговоры с Филиппом Августом. Поскольку до полной реалиции целей, поставленных перед собой Ричардом, было еще далеко, он по-прежнему не собирался идти на окончательное примирение. Потому удалось заключить только годовое перемирие, начиная со Дня Святого Илария Пиктавийского, который приходился на 13 января 1198 года. Стороны договорились сохранить статус-кво в отношении территорий, восстановить торговлю между странами, выкупить или обменять всех пленников – за одним-единственным исключением: жертва королевской мести, Филипп де Дрё епископ Бовеский, был лишен права на освобождение.

Явившаяся в Нормандию Алиенора Аквитанская собиралась использовать все свое влияние на сына, чтобы вызволить из заключения злополучного прелата. Она своей властью приказала страже освободить Филиппа де Дрё из башни, где он томился, и привести его к ней без оков. Стража не осмелилась противиться воле вдовствующей королевы и поспешила выполнить ее приказ. По пути из башни епископ Бовеский вырвался из рук сопровождающих и забежал в церковь, оказавшуюся у них на пути. В святом месте он надеялся обрести убежище, но стражники превозмогли свою нерешительность, схватили епископа и отвели его назад в темницу. Узнав об этом, Ричард пошел наперекор однозначно высказанному желанию матери и приказал перевести Филиппа де Дрё в Шинонский замок, усилив его охрану. При всем своем уважении к Алиеноре Аквитанской серьезные политические решения он принимал исходя из собственных резонов.

* * *

Напряженная борьба с Филиппом Августом заставляла Ричарда Львиное Сердце безотлучно находиться на континенте. Однако он постоянно держал руку на пульсе нужд и чаяний своего островного королевства. В первую очередь по вполне объяснимым причинам его заботила экономика Англии – самой богатой страны в его владениях. 28 ноября 1197 года он издал важнейшую Ассизу о весах и мерах:

Установлено, что все меры по всей Англии должны быть одинаковой величины как для зерна, так и для овощей и тому подобного – а именно, весом в должный груз одной лошади; и чтобы эта мера была одинаковой как в городах и боро, так и за их пределами. Также мера вина и эля и всех жидкостей должна быть одинаковой вне зависимости от разнообразия жидкостей. Гири и весы должны быть одинаковыми по всему королевству, вне зависимости от разнообразия товаров. Меры зерна и жидкости, вина и эля должны быть отмечены знаком, чтобы их не подделывали для обмана.

Установлено, что шерстяные ткани, где бы они ни были изготовлены, должны быть одинаковой ширины, а именно, двух локтей от края до края, и одинакового качества посередине и по бокам. Также локоть должен использоваться по всему королевству, быть одинаковой длины и изготавливаться из железа. Всем торговцам по всему королевству запрещается закрывать свою лавку красными или черными тканями, или щитами, или любой другой вещью, из-за чего глаза покупателей могут обмануться при выборе хорошей ткани. Запрещено также, чтобы какие-либо краски для продажи, за исключением только черной, производились где бы то ни было в королевстве, кроме городов или главных боро.

Установлено также, что в каждом городе или боро четверо или шестеро местных жителей, вне зависимости от размера поселения, вместе с шерифом или с главой города или боро, если те не находятся под рукой шерифа, должны следить за соблюдением ассизы таким образом: чтобы они следили и удостоверялись, что всё продается и покупается по одной и той же мере и что все меры имеют одинаковую величину вне зависимости от разнообразного товара. И если они найдут кого-либо, кто сознался или был изобличен в продаже не по установленной мере, то он должен быть брошен в темницу, а все его имущество должно быть передано в руки владыки короля и не может быть освобождено, кроме как по решению владыки короля или его верховного судьи[313].

Король также не оставлял своим вниманием работу портов – королевская таможня позволяла получать деньги быстро и регулярно. Сбор пошлины требовал не только налаженного управления портами, которое обеспечивало бы стабильный приток финансов, но и создания системы контроля за их движением. Обязанности по надзору за портами Ричард решил поручить так называемым «странствующим судьям». Эти королевские слуги, назначенные в определенное графство или округ, находились в постоянных разъездах по вверенной им территории, отправляя там правосудие.

В отсутствие короля всеми делами в Англии ведал юстициарий Хьюберт Уолтер архиепископ Кентерберийский. В декабре 1197 года он созвал совет в Оксфорде и огласил требования Ричарда Львиное Сердце. Бароны и прелаты королевства должны прислать ему 300 рыцарей для годовой службы за свой счет, а города – 500 латников. Этот приказ вызвал недовольство как в среде знати и клириков, так и у горожан, не знавших до той поры подобных прецедентов. Особенно возмущались необычным требованием прелаты, и больше всех – Херберт Пур епископ Солсберийский.

Самсон из Тоттингтона аббат Бери-Сент-Эдмундса лично отправился в Нормандию, взяв с собой множество богатых подарков. Он надеялся, что король преклонит слух к его доводам и снимет с него эту повинность. Однако Ричард Львиное Сердце заявил, что в настоящий момент он нуждается в воинах, в не в золоте или серебре. Ни дары, ни красноречие Самсона не привели к желаемому результату, и ему пришлось-таки за 36 марок нанять четырех рыцарей на сорокадневный срок и дополнительно выложить 100 фунтов за их содержание до конца года.

Кого-то удалось уговорить миром, кого-то – запугать. Даже строптивый епископ Солсберийский подчинился и исполнил повеление короля. Дольше всех упирался Юг д’Авалон епископ Линкольнский, чем вызвал нешуточный гнев Ричарда. В конце концов и он вынужден был примириться c неизбежным, но чтобы получить прощение короля, ему также пришлось ехать в Шато-Гайяр.

Фискальная политика Ричарда Львиное Сердце у англичан не вызывала особого восторга, хотя и массового раздражения не провоцировала. Объяснялось это не столько тем, что подданные понимали и разделяли цели своего короля, сколько стараниями Хьюберта Уолтера, не позволявшего ситуации выйти из-под контроля. Архиепископ Кентерберийский недаром считался одним из самых умелых и талантливых администраторов своего времени.

Его люди действительно работали слаженно и эффективно. Они не только наладили сбор беспрецедентных денежных сумм для военных операций короля, но в то же время обеспечивали внешнюю безопасность Англии и поддерживали полный порядок внутри королевства, не допуская ни политического разброда, ни роста числа уголовных преступлений. Именно Хьюберту Уолтеру страна была обязана появлением института коронеров: чтобы у шерифов оставалось больше сил и времени для борьбы с преступностью и сбора налогов, он передал часть их полномочий этим новым должностным лицам. В то время коронеры, которые именовались custos placitorum coronae – хранителями предписаний короны, – были куда более значительными персонами по сравнению с нашим временем. Помимо расследования и подтверждения смертей, они обладали определенной властью в финансовых вопросах, могли вести судебные дела в интересах короля, тем самым ограничивая самовольство шерифов и бейлифов на местах.

При всех выдающихся талантах Хьюберта Уолтера непосильный груз обязанностей давил на его плечи все с большей силой. С одной стороны, он представлял светскую власть короля в качестве юстициария, с другой – возглавлял английскую церковь как архиепископ Кентерберийский, с третьей – являлся посланником Святого престола, поскольку папа Целестин III назначил его своим легатом в Англии.

Практику совмещения высших церковной и светской должностей яростно критиковали кентерберийские монахи. Они заявляли, что негоже прелату отдавать предпочтение делам мирским перед духовными, и даже написали папе письмо с жалобой. Проникшийся их негодованием понтифик оказывал сильное давление на короля, требуя отстранить Хьюберта Уолтера от должности юстициария.

Неугомонные монахи, в свое время упорно враждовавшие с предыдущим архиепископом Болдуином Фордским, теперь столь же активно портили нервы Хьюберту Уолтеру. Они не ограничивались проблемой разделения властей и при каждом удобном случае припоминали своему недругу не очень красивую историю с Уильямом ФицОсбертом Бородатым, которого архиепископ приказал силой вытащить из церковного убежища в Сент-Мэри-Ле-Боу. Надо сказать, что некоторые основания для нападок на Хьюберта Уолтера у монахов действительно было: примас всей Англии всерьез помышлял перенести кафедральный собор из Кентербери в лондонский пригород Ламбет.

При таком давлении со всех сторон неудивительно, что Уолтер подумывал об отставке со светских должностей. Хотя ему не исполнилось еще сорока лет, его здоровье было подорвано напряженными трудами. В конце концов летом 1198 года он все-таки сложил с себя обязанности юстициария. Ричард Львиное Сердце в письме английским подданным от 11 июля 1198 года объявил о назначении нового юстициария и перечислил заслуги Хьюберта:

Да будет известно всем о нашем досточтимом отце Х. архиепископе Кентерберийском, чьи верность и усердие представляли крайнюю необходимость и благо для нашего королевства и которому мы многократно доверяли защиту и управление королевством.

Однако сам он часто с настойчивостью умолял нас освободить его от службы; и чтобы добиться этого от нас, он приводил множество веских доводов – например, о своей телесной слабости, о своих многочисленных недугах, множестве своих болезней и других угнетающих его тяготах. Однако ради пользы нашей и вашей и мира в королевстве, который он хранил, мы не прислушивались к нему.

Наконец, принимая во внимание его немощи, невыносимую тягость трудов и его слабость, по его просьбе мы освобождаем его от нашей службы и назначаем хранителем королевства нашего любимого и верного Джеффри сына Питера. Приказываем и твердо предписываем, чтобы вы подчинялись сему Джеффри как нашему юстициарию впредь со вниманием[314].

Выбор Джеффри ФицПитера в качестве преемника уходящего в отставку юстициария был идеальным. Друг и давний соратник Хьюберта Уолтера, он как никто другой был способен поддержать традиции управления, заложенные своим великим предшественником.

* * *

Заключенное в сентябре 1197 года перемирие между Ричардом Львиное Сердце и Филиппом Августом теоретически должно было продлиться до января 1199 года. Естественно, оно было нарушено гораздо раньше. Но и те месяцы, в которые шаткий мир худо-бедно сохранялся, были наполнены военными приготовлениями и политическими интригами. Среди последних самая масштабная разворачивалась вокруг избрания нового императора Священной Римской империи – Генрих VI умер в Мессине 28 сентября 1197 года на 32-м году жизни от осложнений, вызванных малярией.

К тому времени сыну покойного императора Фридриху не исполнилось еще и трех лет. Это давало прекрасную возможность вмешаться в борьбу за власть врагам Штауфенов – князьям Нижнего Рейна во главе с Адольфом фон Бергом архиепископом Кёльнским. Будучи союзниками Ричарда, они не замедлили отправить к нему в Руан послов с приглашением принять участие в выборах короля. Сам Ричард в Германию не поехал – у него хватало дел и в Нормандии. Он послал туда представительную делегацию во главе с Филиппом де Пуатье князь-епископом Даремским и Бодуэном де Бетюном графом д’Омаль.

Ричард Львиное Сердце хотел бы видеть на королевском и императорском троне своего племянника Генриха Брауншвейгского из дома Вельфов, однако тот сопровождал Генриха VI в экспедиции на Сицилию и еще не вернулся из дальнего похода. Между тем медлить было нельзя, так как Штауфены выставили своего кандидата – им стал Филипп герцог Швабский, младший брат покойного императора. И не просто выставили – 8 марта 1198 года на съезде имперской знати в Мюльхаузене он был избран королем Германии. Принимая во внимание дружеские и союзнические связи Ричарда, Филиппу Августу поневоле пришлось принять сторону Штауфенов.

В ответ на это приверженцы династии Вельфов после недолгих раздумий остановились на кандидатуре Отто, младшего брата Генриха Брауншвейгского. Они, в свою очередь, также избрали его королем 9 июня на съезде другой части имперской знати в Кёльне, что встретило полное одобрение со стороны Ричарда. Отто был коронован в Ахене 12 июля Адольфом архиепископом Кёльнским. Таким образом, в империи образовалось два правителя, за каждым из которых стояли достаточно серьезные силы. Однако коалиция Вельфов была мощнее: в нее входили Бодуэн граф Фландрский, Дирк граф Голландский, Генрих герцог Лимбургский, Генрих герцог Брабантский, Адольф архиепископ Кёльнский. Сторонники Отто могли также рассчитывать на благосклонность Рима. Только что избранный папа Иннокентий III (в миру Лотарио граф ди Сеньи) старался хранить беспристрастность, но его симпатии были все-таки на стороне Вельфов, а не Штауфенов.

Соперничество враждебных партий на имперских выборах столь явно переплеталось с борьбой Ричарда Львиное Сердце и Филиппа Августа, что стали распространяться слухи о непосредственном участии в них обоих королей в качестве кандидатов. Особо рьяные сплетники на полном серьезе заявляли, что на самом деле избран был не кто иной как Ричард, но он якобы по неизвестным причинам от престола отказался. Конечно, оснований для подобных домыслов не было и они не стоили и ломаного гроша, но сам факт их широкого распространения показывал, что опосредованное противоборство двух заклятых врагов в электоральном процессе Священной Римской империи ни для кого не было секретом. При этом доминировало мнение о победе в нем главы Анжуйской империи.

Помимо этой виртуальной победы Ричард Львиное Сердце мог похвастаться и реальными достижениями, которые нанесли Филиппу Августу куда более тяжелый ущерб. Ему удалось заключить союз с Рено де Даммартеном графом де Булонь, отважным воином, до сих пор выступавшим на стороне Франции. Граф де Булонь был не одинок – ряды сторонников Ричарда пополнили Филипп I Благородный граф де Намюр, Бодуэн II граф де Гин, Готье III граф де Бриенн, Юг IV де Кандавен граф де Сен-Поль, Жоффруа III де Шатодан граф дю Перш и Луи граф де Блуа, приходившийся, между прочим, родным племянником как королю Франции, так и королю Англии.

* * *

В преддверии нового витка вооруженного противостояния Ричард Львиное Сердце не желал забывать о беззаконно вытребованном у него огромном выкупе. В апреле 1198 года он отправил к Иннокентию III посольство во главе с Гийомом де Рупьером епископом Лизьеским. Посланцы просили содействия папы в возврате денег, истинное назначение которых ни для кого не было секретом. Шитая белыми нитками версия с «приданым» и прочие ухищрения никого обмануть не могли. Иннокентий III отреагировал немедленно:

Кроме того, требовали ваши упомянутые посланники, чтобы знатный муж, сын герцога Австрийского вернул деньги, которые его отец с опасностью для души грубо вымогал у вас, когда вы возвращались со службы Иисусу Христу. И в последней воле раскаявшийся герцог приказал сыну вернуть их вам, побуждаемый к тому апостольской властью. Знайте, что мы также в наших собственных письмах потребовали не пренебрегать возвратом упомянутых денег и не чинить к этому никаких затруднений. В противном случае мы поручим нашим письмом нашему достопочтенному брату архиепископу Зальцбургскому убедить его со всем старанием и побудить возвратить эти деньги, и наложить строгое церковное взыскание без права его оспорить.

Однако, что касается персоны благородного мужа герцога Швабского, то мы слышали о неких изменениях, влияющих на его положение. В настоящее время мы не можем написать ему и с осторожностью воздерживаемся приказать ему, чтобы он вернул вам согласно вашей жалобе те деньги, которые покойный император Генрих, его брат, грубо вымогал против Бога и с опасностью для своей души в то время, как вы возвращались из заморских земель. После смерти брата казна перешла к нему, но он является либо наследником, либо опекуном наследника. Все же мы пишем нашему достопочтенному брату архиепископу Магдебургскому, чтобы он посоветовал и побудил герцога вернуть те деньги…

Кроме того, ваши посланцы настойчиво требовали от нас, чтобы мы приказали нашему возлюбленнейшему во Христе сыну Филиппу славному королю Франции вернуть ваши замки и земли, которые он захватил вопреки дарованной вам Апостольским Престолом защите до того момента, когда вы вернетесь из похода в свой дом. Наш любезный сын, посланник сего короля магистр Г. де Сен-Лазар с твердостью отверг эти обвинения и утверждал, что [его король] не связан условиями заключенных договоров и достигнутых и закрепленных соглашений на том основании, что ваше величество их не соблюдали и нарушили первым[315].

Папа Иннокентий III нисколько не сомневался в неправомерности действий императора Генриха VI и Леопольда герцога Австрийского. Единственное, в чем он усматривал временную проблему, так это в том, что не был еще однозначно определен наследник и преемник императора, на которого можно было бы возложить исполнение долга по возврату выкупа. При этом вину Филиппа Августа, которая была очевидна, он формально признавать не хотел, поскольку в его задачи входило установление мира, а не дальнейшее разжигание розни. Тем более что в денежной афере Генриха VI король Франции замешан не был – он лишь воспользовался сложившейся ситуацией и сумел взять под контроль плохо лежавшие земли.

Полный возврат суммы выкупа виделся Ричарду Львиное Сердце делом абсолютно реальным, но небыстрым. А средства ему требовались безотлагательно. Для их сбора он вторично ввел в действие карукаж, приказав уполномоченным по сбору этого налога явиться в Лондон к 31 мая. Уклоняться от выплат было себе дороже для человека любого стостояния, тем более что за добросовестным исполнением повинностей следили не присланные издалека королевские слуги, а свои же соседи, прекрасно осведомленные о достатке каждого в округе.

В том же году Ричард, король Англии, получил помощь в размере 5 шиллингов с каждого каруката земли или гайды по всей Англии, для сбора которых сей король послал в каждое графство Англии клерка и рыцаря. Вместе с шерифом того графства, куда они были посланы, а также с законно избранными там рыцарями, после принесения клятвы о верном служении делу короля, они должны призвать к себе управляющих баронов этого графства, и от каждого города мэра или бейлифа этого города, и судью с четырьмя жителями города, независимо от того, свободны они или несвободны, и еще двух законопослушных рыцарей из сотни, которые поклялись честно и без обмана сказать, сколько пашни было у каждого города, сколько в домене, сколько у вилланов, сколько отдано в качестве милостыни служителям церкви…

Что же касается наказания, если принесшие клятву скрыли что-нибудь в этом деле в нарушение своей клятвы, то было постановлено, чтобы всякий несвободный человек, уличенный в лжесвидетельстве, отдал своему господину своего лучшего быка с плугом и, сверх того, возместил своим собственным имуществом владыке королю столько денег, сколько он скрыл своим лжесвидетельством. И если свободный человек будет осужден, он должен отдаться на милость короля и, кроме того, должен возместить из своего имущества владыке королю то, что он попытался скрыть, подобно несвободному человеку[316].

Однако наибольшее недовольство в народе, особенно в сельских районах, вызвал не карукаж, а взыскания за нарушение лесных хартий. Ричард вынужденно вернулся к отцовской практике ужесточения штрафов, налагаемых выездными судьями, поэтому преступления против королевской собственности карались особенно жестоко. Тем не менее до открытого возмущения дело не доходило. Уильям из Ньюборо, хронист с умом холодным и критическим, был удивлен тем, что ужесточение налоговой политики не вызвало адекватного противодействия у податной части населения, что он приписывал ее скудоумию. Обращаясь к авторитету Библии, августинец сравнивал Ричарда Львиное Сердце с его отцом Генри II Короткая Мантия:

«Отец мой наложил на вас тяжкое иго, а я увеличу иго ваше; отец мой наказывал вас бичами, а я буду бить вас скорпионами» [2Пар. 10:11]. Это, говорю я, было сказано им по легкомыслию; но в наше время легкомыслием не кажется и нашему времени весьма точно соответствует. Хотя глупцы теперь наказываются скорпионами, но жалуются меньше, чем несколько лет назад, когда их наказывали бичами[317].

Критиков финансовой политики короля было немало. Но в целом английское общество готово было до определенного предела терпеть высокие налоги. Сложно предположить, что у кого-то помимо земельной и военной аристократии находило понимание стремление Ричарда вернуть неправедно отнятые отчины и дедины. Однако англичане считали, что это не их ума дело, а королевские заботы. Своим же героическим королем они гордились. Возможно, именно поэтому уровень народной поддержки у Ричарда был даже выше, чем у его отца, который проводил заметно более лояльную фискальную политику.

* * *

Война возобновилась в начале сентября 1198 года. Бодуэн граф Фландрский снова вторгся в Артуа – присвоенное Филиппом Августом графство он считал своим. Сначала он без боя захватил город Эр, а затем совместно с Рено графом де Булонь осадил Сент-Омер. Горожане Сент-Омера не пылали желанием оказывать активное сопротивление, а потому с согласия Бодуэна и по обычаям того времени послали Филиппу Августу сообщение. В нем говорилось, что защитники сдадутся, если король Франции не придет им на помощь.

Филипп Август обещал им явиться с армией до 30 сентября, в противном случае разрешал заключить мир на приемлемых для горожан условиях. Он был уверен, что подоспеет вовремя, но просчитался. Ему вновь пришлось сражаться на два фронта, и до конца сентября он прочно застрял в Вексане. Жители Сент-Омера воспользовались дарованным им правом, и после шестинедельной осады 13 октября 1198 года Бодуэн граф Фландрский вступил в город.

Даже не считая потери Сент-Омера, кампания разворачивалась для Филиппа Августа не очень успешно – в короткое время он дважды потерпел поражение. Первый конфуз можно было бы счесть не слишком серьезным. Французская армия под его командованием предприняла рейд по Нормандскому Вексану, пользуясь тем, что силы Ричарда были рассредоточены. Почти не встречая сопротивления, французы сожгли около 18 городков и деревень. Между тем к Ричарду подошли подкрепление из 200 рыцарей и отряд Меркадье. Узнав об этом, Филипп Август начал отходить к границе, но Ричард атаковал его войска с тыла. Французы потеряли в бою 30 рыцарей и сержантов пленными, а также 100 коней.

Второе поражение оказалось куда значительнее. В свою очередь, Ричард 27 сентября вторгся во Французский Вексан, переправившись через реку Эпт у Дангу. Дальнейшее развитие событий, включая разгром французской армии 28 сентября у замка Курсель, он описал в подробном письме Филиппу де Пуатье епископу Даремскому:

Да будет вам известно, что в последний день Господень[318] перед праздником Святого Михаила мы вступили на землю короля Франции под Дангу, атаковали Курсель, взяли замок с башней, захватили владельца замка и всех остальных, которые были в замке. В тот же день мы атаковали укрепление Бури, где взяли все, что было в этом доме, и в поздний час вернулись с нашей армией в Дангу. На следующий день король Франции узнал об этом и выступил из Манта с тремя сотнями рыцарей, сержантами и городским ополчением, чтобы помочь замку Курсель, так как он не предполагал, что тот уже был взят. Но как только мы узнали, что он приближается, то выступили с малыми силами, а главные силы наши оставили на берегу реки Эпт, так как предполагали, что он пойдет в атаку на наше войско противоположным берегом, где стоит Дангу.

Однако он со своими войсками двинулся в направлении Жизора, и мы обратили в бегство его и его войско. Они в таком ужасе бежали к воротам Жизора, что мост под ними рухнул, сам король Франции, как мы слышали, нахлебался речной воды, а до двадцати рыцарей утонуло. И мы там одним своим копьем спешили еще троих – Матье де Монморанси, Алена де Руси и Фулька де Жилерваля – и держали их в плену. И было также доблестно захвачено в плен до ста рыцарей его войска; имена самых важных мы посылаем вам, а остальные пришлем, когда их увидим, так как Меркадье захватил до трехсот человек, которых мы не видели. Были взяты в плен сержанты конные и пешие, они не подсчитаны. Также было захвачено 200 дестриэ, из которых на 140 были железные доспехи.

Так мы победили короля Франции при Жизоре, но совершили это не мы, а Господь. Через нас [восторжествовала] справедливость нашего дела, и поступив так, мы рискнули своей головой и также королевством вопреки [мнению] всех наших советников. Мы сообщаем вам об этом, чтобы вы могли порадоваться вместе с нами[319].

Захват Дангу, а также трех других замков, включая не упомянутый в письме Серифонтэн, означал, что вокруг Жизора замыкалось кольцо окружения. У Ричарда не было осадных машин, поэтому он не стал задерживаться у Жизора и отошел со своими пленниками в Дангу. Его триумф омрачало лишь то, что Филиппу Августу удалось ускользнуть. Воспользовавшись тем, что войска подняли с сухой земли облака пыли, король Франции бежал под их прикрытием.

Разгром французской армии при Курселе получил настолько широкий общественный резонанс, что биографам Филиппа Августа пришлось приложить заметные усилия, чтобы придать сражению благоприятную для французов окраску. И Ригор из Сен-Дени, и Гиойм Бретонец сделали все возможное, чтобы спасти честь своего короля. По их версии, Ричард Львиное Сердце застал Филиппа врасплох, ворвавшись в Вексан с 1500 рыцарями, множеством брабансонов и огромной армией пехоты, в то время как у французов было только 200 рыцарей и весьма скромное число пеших воинов.

Однако при всех подтасовках они все равно не могли не признать, что король Франции потерпел крупное поражение, потеряв своих лучших рыцарей. Для оправдания убийственных результатов боя им пришлось сослаться на гнев Господень, виноватыми в котором оказались… евреи:

В том же году в июле месяце король Филипп, вопреки мнению всех людей, королевским указом разрешил иудеям вернуться обратно в Париж и жестоко преследовал Божии церкви. По этой причине в ближайшем сентябре, в день св. Михаила его постигла кара… Многие из его рыцарей были взяты в плен, а другие обращены в бегство. Так, в плен попали знаменитые мужи Ален де Руси, Матье де Монморанси, юный Гийом де Мелло-младший, Филипп де Нантёй и многие другие, чьи имена мы не решились записать из-за великого смятения духа. Таким образом, на этот раз король Англии удалился с победой и трофеями[320].

Поражение французской армии при Курселе не обескуражило Филиппа Августа. Спустя короткое время он собрал новую армию и совершил набег на Нормандию к югу от Сены, где его солдаты сожгли Эврё. В ответ Ричард Львиное Сердце послал Меркадье разграбить город Абвиль, куда французские купцы как раз съехались на ярмарку. Война в 1198 году, как считали очевидцы, значительно обострилась, средства ее ведения стали более жестокими. Вынужденное купание в Эпте не улучшило характера короля Франции, и они с Ричардом не собирались уступать друг другу ни в добре, ни в зле.

Гийом Бретонец скрупулезно, с ужасными подробностями описывает, как после избиения французами отряда в составе 3 тысяч валлийцев охваченный яростью Ричард приказал сбросить со скалы трех пленных французов, еще 15 человек ослепить и отправить к Филиппу Августу, дав им в провожатые товарища, лишенного только одного глаза. В отместку король Франции также приказал сбросить со скалы трех английских пленных, 15 ослепить и отправить их в Шато-Гайар.

Поведал нам биограф короля Франции чистую правду или ради пущего эффекта сгустил краски – неизвестно. Однако совершенно очевидно, что обоюдная ненависть, питавшая сердца обоих властителей, бывших когда-то чуть ли не друзьями, росла с каждым днем.

Отряды Ричарда Львиное Сердце продолжали испытывать французов на прочность. В октябре Роберт де Бомон граф Лестерский отправился освобождать свой замок Пасти, встретил неприятеля и ввязался с ним в двухдневный бой. Он заманил врагов в засаду, взял в плен 18 рыцарей и много простых солдат, но замка вернуть не смог. В том же месяце Гийом по прозвищу Повар, шателен Лионс-ла-Форе, захватил 80 конных и 40 пеших сержантов, которых Филипп Август послал для укрепления гарнизона замка Нёф-Марше. Столь же яростные стычки происходили по всей границе захваченного французами Вексана.

Беспокоящие, жалящие укусы отрядов Ричарда Львиное Сердце быстро истощали ресурсы Филиппа Августа, который уже с трудом выдерживал войну на два фронта. В очередной раз он предложил заключить прочный мир, сделав новые, еще более серьезные уступки. Король Франции соглашался вернуть Ричарду Львиное Сердце отторгнутые территории за исключением Жизора. Высвободившиеся силы он планировал бросить на удержание Артуа. Однако Ричард отказался подписывать договор, если в него не будут включены гарантии для всех, кто перешел на его сторону – включая Бодуэна графа Фландрского.

В ноябре состоялась встреча королей, на которой они собирались найти взаимоприемлемый компромисс. Поскольку доверия друг к другу у них не было никакого, Ричард Львиное Сердце приплыл по Сене на своей галере, а Филипп Август прибыл верхом по берегу. Один оставался на борту корабля, другой – в седле, и таким образом они вели беседу. Им удалось договориться лишь о следующей встрече, назначенной на 13 января 1199 года. На этот срок военные действия прекращались.

Январские переговоры проходили под эгидой Святого престола, для чего папа специально прислал в качестве посредника своего легата кардинала-дьякона Пьетро Капуано. К тому времени Филипп Август находился в заведомо проигрышном положении. Он растратил свои финансы, его отряды повсюду натыкались на войска противника и терпели одно поражение за другим. Многие сеньоры переметнулись к врагу, а сохранившие верность шателены замков не контролировали прилегающие территории, где распоряжались люди Ричарда, мешавшие собирать налоги и пополнять запасы продовольствия. Гарнизон Бодмона, например, боялся даже набирать воду из источника, расположенного под стенами замка, а в окрестностях Жизора хозяйничал Гийом Повар, который невозбранно собирал подати вместо французского шателена.

По итогам встречи короли согласились заключить пятилетнее перемирие, в основе которого лежало некое статус-кво. Что конкретно имелось в виду под этой формулировкой – неизвестно, поскольку о содержании переговоров не сохранилось никаких документальных свидетельств. Чуть было не сорвали без того шаткий консенсус неуместные действия папского легата. Иннокентий III поставил перед своим посланником главную задачу – инициировать новый крестовый поход и убедить присоединиться к нему двух величайших христианских владык. Именно ради достижения этой цели легату предписывалось приложить все усилия к примирению королей Англии и Франции.

Пьетро Капуано был ученым человеком, автором нескольких теологических трактатов, но элите Анжуйской империи он резко не понравился. Его миссия скорее вызывала раздражение, чем способствовала умиротворению.

С лицом желтей, чем лапы хищной птицы,

Ханжа безгрешным хочет притвориться[321].

Легат красноречиво призвал немедленно отправиться на помощь Иерусалимскому королевству, которому-де грозит серьезная опасность. На это Ричард Львиное Сердце резонно ответил, что мог бы уже завоевать весь Утремер, если бы не предательские действия присутствующего здесь короля Франции, покусившегося на владения крестоносца. Даже получив отповедь, Пьетро Капуано не сообразил, что необходимо сменить линию поведения. Напротив, он продолжил гнуть свою линию еще более жестко, пропустив мимо ушей справедливые упреки Ричарда, и потребовал освободить епископа Бовеского. Это стало последней каплей, которая привела без того разгневанного анжуйского владыку в ярость.

Он скверны полон, головой клянусь,

Он лжехристианин! – сказал король. —

Впредь доверять твоим словам – уволь!

Епископ в плен был взят не как прелат,

С мечом в руке и под защитой лат.

Как рыцарь сдался он войскам моим,

И что там для него придумал Рим?

Сеньор ханжа! Ты, право, не умен!

Не будь с посольством к нам ты отряжен,

То чем бы Рим за это ни грозил,

Затрещиной тебя б я угостил —

Так, чтобы папа в памяти своей

Поступок мой держал немало дней.

Меня считает папа дураком.

Пусть так, но вся вина лежит на нем —

Ведь я писал ему из дальних стран,

Но получил не помощь, а обман.

Во время службы Господу попал

Я в плен, его молил и заклинал

Моим несчастьям положить конец.

Но долгом пренебрег Святой отец.

Вступиться за меня не пожелал,

Не соблаговолил пресечь скандал.

А ныне за тирана просит он,

Чтобы грабитель был освобожден,

Который любит страстно так войну,

Что разорял и жег мою страну,

Что грабил, убивал и день, и ночь.

Сеньор предатель, убирайся прочь!

Мошенник ты, бесстыдный лжец и плут,

И симоньяк[322] – так все тебя зовут.

И знай – тебе от смерти не уйти,

Коль снова попадешься на пути[323].

Незадачливый легат, таким образом, не добился ни одной из целей – ни поставленной папой, ни своей собственной. А злосчастный епископ, за которого просил легат, остался в заключении и получил свободу только в 1200 году, заплатив за нее 2 тысячи марок.

* * *

Филипп Август неустанно искал возможности навсегда закрепить за собой замок Жизор – но так, чтобы на это искренне согласился его оппонент. Король Франции изобрел новую многоходовку: его старший сын Луи женится на одной из племянниц Ричарда – дочери короля Кастилии, а Ричард передает молодоженам Жизор и 20 тысяч марок в качестве приданого. Взамен Филипп Август покидает лагерь союзников Филиппа герцога Швабского и поддерживает в борьбе за имперскую корону Отто Брауншвейгского, креатуру Ричарда.

Глава Анжуйской империи не счел предложенную противником схему привлекательной. Но даже если бы она и была приемлемой, он на нее не согласился бы, поскольку поклялся не слезать с седла, пока не отберет назад все свои владения, в число которых, несомненно, входил такой стратегически важный замок, как Жизор. Тем не менее его представители вели вялотекущие переговоры с королем Франции до того момента, как обнаружилось, что Филипп Август вновь плетет интриги.

Королю Франции преждевременный разрыв договора был невыгоден, но попыток раскачать ситуацию, оставаясь, по своему обыкновению, в тени, он не прекращал. Сначала Ричард Львиное Сердце получил анонимное сообщение, что Жан Безземельный вновь принес тайный оммаж королю Франции, вместе с приложенной в качестве свидетельства поддельной грамотой. Ничуть не заблуждаясь по поводу характера и моральных принципов своего брата, Ричард поверил навету и приказал немедленно конфисковать все владения Жана по обе стороны Ла-Манша. По счастью, обман быстро раскрылся – двое рыцарей официально опротестовали факт принесения оммажа, и никто из французов не выступил в поддержку обвинения. Ричард оправдал брата и вернул ему конфискованное имущество.

Второй ход Филиппа Августа сработал лучше. Хотя король Франции признал вассальную зависимость Эмара графа д’Ангулема и Адемара виконта де Лиможа от Ричарда и не числил их среди своих официальных союзников, он исподволь натравливал мятежных сеньоров на герцога Аквитанского. Вот и сейчас не без его подстрекательства они решились поднять очередной мятеж против Ричарда Львиное Сердце.

Ричард немедленно послал на юг верного Меркадье, но по пути отряд попал в засаду, устроенную французами, и понес ощутимые потери. Филипп Август тут же заявил, что ничего не знал о готовящемся нападении. Возможно, так оно и было на самом деле, но уж в его причастности к смуте не сомневался никто.

Отряда Меркадье и войск сенешаля явно не хватало, чтобы справиться с мятежниками. Поэтому во второй половине марта 1199 года Ричард Львиное Сердце покинул Шинон и сам направился в Лимузен во главе сильной армии. Поскольку граф д’Ангулем и виконт де Лимож были вассалами герцога Аквитанского, он имел право применить против них военную силу в случае измены и карать их со всей строгостью, не нарушая условий мира.

Несмотря на Великий пост, воинство Ричарда прошлось по Лимузену огнем и мечом и обложило принадлежавший виконту замок Шалю-Шаброль, расположенный к югу от Лиможа. Часть армии Ричард отправил на осаду двух других замков – Нонтрон и Монтагю. Сам же он в течение трех дней вместе со своими арбалетчиками не давал защитникам возможности высунуться из-за стен, а в это время землекопы подводили мину, чтобы обрушить укрепления замка.

Вечером 26 марта 1199 года Ричард, отужинав, вышел из шатра, чтобы понаблюдать за ходом осады и потренироваться в стрельбе из арбалета. Уже темнело, на короле не было доспехов, только шлем, перед ним несли большой прямоугольный щит. На стене стоял один-единственный арбалетчик. Он осмелился высунуться из-за зубцов, прикрываясь сковородой, которую использовал в качестве импровизированного щита.

Фигура стрелка с кухонным предметом в руке настолько развеселила Ричарда, что он не смог удержаться от аплодисментов. И тут арбалетчик выстрелил. Король, хлопавший в ладоши, несколько из-за этого промедлил и не успел укрыться за щитом. Арбалетный болт вонзился ему в левое плечо рядом с шейным позвонком.

Чтобы не сеять панику в рядах своего войска, Ричард подавил стон и как ни в чем не бывало вернулся в свой шатер. Там он попытался самостоятельно избавиться от болта, но ему удалось только сломать деревянное древко, в то время как железный наконечник остался сидеть глубоко в ране. Подоспевший лекарь при мерцающем свете факелов сумел вытащить железо, но во время операции по его извлечению сильно изрезал плечо короля.

Затем лекарь обработал раны, нанесенные как болтом, так и его инструментами, перевязал их, но сделал это не слишком тщательно. У Ричарда началось не то заражение крови, не то гангрена, которая начала быстро распространяться. Король видел на своем веку много смертей от ран и прекрасно понимал, что с ним происходит. Он написал своей матери Алиеноре Аквитанской, которая находилась в Фонтевро, прося ее срочно приехать.

Ричард не выходил из своего шатра. Помимо матери к нему допускалось только четверо самых доверенных рыцарей. Шалю-Шаброль был взят, но эта победа никого не радовала. Ричард простил человека, чей выстрел стал причиной его смерти, как добрый христианин исповедовался цистерцианцу Мило аббату Ле-Пена. Владыка Анжуйской империи скончался вечером 6 апреля 1199 года, во вторник накануне Вербного воскресенья, на руках матери. Ему шел 42-й год.

* * *

Ричарда Львиное Сердце похоронили согласно его завещанию. Мозг и внутренности были отправлены на границу Пуату и Лимузена – в древнее аббатство Шарру, основанное в VIII веке. Сердце доставлено в Руан и захоронено рядом с останками старшего брата – Анри Молодого Короля – в кафедральном соборе. Оно было завернуто в льняную тряпицу, пропитанную бальзамом из мирта, маргаритки, мяты, ладана, креозота, ртути и, возможно, извести. Помимо бальзамирующего эффекта этот консервант придавал органу «божественный аромат», помогающий душе вознестись в Царство Божие. Сердце поместили в свинцовый ящик, на котором выгравировали погребальную надпись: «Здесь лежит сердце Ричарда короля Англии».

Тело Ричарда Львиное Сердце со всеми регалиями, которые украшали его во время коронации в Уинчестере, упокоилось на Вербное воскресенье, 11 апреля, в Фонтевро, у ног отца, Генри II Короткой Мантии. Позже там нашла последнее пристанище и мать Алиенора Аквитанская.

Предание гласит, что стрелка, которого король помиловал, Меркадье приказал казнить, содрав с него кожу. Также существует версия, что незаконнорожденный сын Ричарда, Филипп де Коньяк, отомстил за отца и в том же году убил Адемара виконта де Лимож. Впрочем, оба предания весьма недостоверны.

Беренгария узнала о гибели супруга в апреле 1199 года, когда к ней в замок Бофор в Анжу прибыл с печальной вестью Юг д’Авалон епископ Линкольнский:

Его слова проникли прямо в душу скорбящей и почти убитой горем вдовы и чудесным образом успокоили ее горе. Он очень красиво говорил с ней о необходимости мужества в несчастье и благоразумия в счастливые времена. После мессы он благоговейно благословил королеву и тех, кто с нею, и сразу же удалился[324].

Повторно замуж Беренгария не вышла и до конца жизни не принимала никакого участия в большой политике. В 1230 году она основала цистерцианское аббатство Эпо в Мэне, где и была похоронена.

Гибель Ричарда Львиное Сердце оказалась большим потрясением не только для родных, но и для всего христианского мира. Даже французы признавали величие его фигуры и прекрасно осознавали масштаб опасности, которую он для них представлял. Гийом, аббат Сен-Медар-д’Андра, писал в своей хронике: «Когда почти весь мир либо боялся, либо славил Ричарда короля Англии, он был внезапно вырван из этой жизни»[325]. Еще более откровенно высказался Гийом Бретонец, с облегчением вознесший хвалу Всевышнему за смерть опаснейшего врага:

В год от Рождества Господа нашего 1199-й Господь снизошел до королевства Франков. Ибо король Ричард был убит в первую неделю Страстей Господних в области Лиможской, где осаждал некий замок по имени Шалю по случаю нахождения там, как говорят, некоего сокровища[326].

В конце своего пассажа Гийом Бретонец недаром упомянул о некоем слухе. Недоброжелателям Ричарда Львиное Сердце было крайне выгодно представить дело таким образом, что вовсе не стремление положить конец бесконечным мятежам в Лимузене привело короля под стены злосчастного замка, а что разгневался он на отказ виконта де Лимож выдать ему найденные бесценные сокровища. Гибель Ричарда в результате приступа вульгарной жадности в значительной мере легла бы пятном на его славу и таланты.

Сомневаться в существовании мифических сокровищ заставляет тот факт, что человек, лучше прочих осведомленный о последних днях Ричарда Львиное Сердце – Бернар Итье, библиотекарь лиможского бенедиктинского аббатства Святого Марциала – ни словом не обмолвился в своих записях о каких-то кладах. Да и остальные добросовестные хронисты-современники если и упоминали о сокровищах, то с непременной оговоркой «как говорят». Ни одного достоверного подтверждения версии об утаивании виконтом де Лимож ценностей от своего сеньора не существует.

* * *

Перед смертью Ричард назвал своим преемником Жана Безземельного. Он приказал передать брату во владение все королевские замки и три четверти казны. Оставшуюся четверть следовало поделить между слугами Ричарда и бедняками. Свои драгоценности он завещал племяннику Отто Брауншвейгскому королю Германии.

Алиенора Аквитанская и ближайшие советники покойного короля приняли выбор Ричарда без энтузиазма, но с пониманием, поскольку претензии других претендентов имели бы под собой весьма шаткие основания. Жан прибыл в Шинон 14 апреля, через три дня после похорон своего брата, и формально принял верховную власть над всеми землями анжуйской династии, одновременно став Джоном королем Англии. Роберт Торнэмский сенешаль Анжу в торжественной обстановке передал ему ключи от замка Шинон и сокровищницы.

Ричард оставил в наследство Джону Безземельному очень выгодные позиции в споре с Филиппом Августом. Однако король Франции немедленно решил испытать Джона на прочность, так как имел все основания сомневаться в его военных и дипломатических способностях. Он вторгся в Нормандию и занял Эврё. К его удивлению, Джон поначалу действовал с впечатляющей быстротой и решимостью. Он добился признания своей власти в Нормандии и Англии: уже 25 апреля 1199 года его провозгласили герцогом в Руане, а 27 мая короновали в Вестминстере. Месяц спустя Джон вернулся в Руан с большой армией и занялся укреплением союзов, унаследованных от Ричарда. К его двору прибыли 15 графов, в том числе Тибо I граф де Бар, Бодуэн граф Фландрский и Рено граф де Булонь. Все они дали клятву противостоять королю Франции. В августе Джон принял посольство от Отто короля Германии, который обещал ему свою поддержку. А за спиной Отто виднелась тень папы Иннокентия III, поддерживавшего его претензии на имперский трон.

Джон вступил в Мэн, вытесняя из графства войска Филиппа Августа. К 22 сентября он вернул Ле-Ман. Однако запала ему хватило ненадолго: к концу года он растерял все свои преимущества, и в мае 1200 года заключил с королем Франции крайне невыгодный договор. Филипп Август сохранил все свои завоевания в Нормандии. Джон пошел на значительные территориальные уступки в Берри, согласился выплатить Филиппу 20 тысяч марок и пообещал отказаться от союза с Отто. Миру повезло, что в Англии так повелось – за сильным и деятельным правителем к власти там, как правило, приходило очередное ничтожество.

Антифранцузская коалиция, с таким искусством созданная Ричардом Львиное Сердце, распалась. Могущественные сеньоры Бодуэн граф Фландрский, Луи граф де Блуа, Жоффруа граф дю Перш и его брат Этьен, а также другие знаменитые воины предпочли отправиться в Четвертый крестовый поход, чем связать себя обязательствами с новым королем Англии. Длинный список его предательств – отца в 1189 году, брата в 1193–1193 годах, Филиппа Августа в 1194 году – рождал опасения, что доверившиеся ему люди могут за это поплатиться. Впереди Джона ожидала позорная потеря Нормандии и Анжу, ознаменовавшая собой конец Анжуйской империи.

Основные даты жизни Ричарда I Львиное Сердце

1157, 8 сентября – рождение Ричарда, сына Генри II короля Англии и Алиеноры Аквитанской, в замке Бомонт, в Оксфорде.

1159, начало – переговоры об обручении Ричарда с дочерью Раймона Беренге IV графа Барселонского.

1165, май – переезд с матерью из Англии в Аквитанию.

1169, январь – обручение с Аделью, дочерью Луи VII короля Франции

1172, 11 июня – официальное провозглашение Ричарда герцогом Аквитанским и графом де Пуатье.

1173, 25 февраля – Ричард принимает в Лиможе оммаж от Реймона V за графство Тулузское.

1173, весна – 1174, 23 сентября – участие в мятеже Алиеноры Аквитанской и братьев против короля Генри II.

1174, 30 сентября – подписание с отцом мирного договора в Монлуи.

1175, январь – 1177, октябрь – подавление мятежа местных сеньоров в Аквитании и Гаскони.

1178, лето – заключение союза с Альфонсо II королем Арагона.

1179, январь – май – приведение к покорности графов д’Ангулем и Жоффруа де Ранкона.

1181, осень – помощь Филиппу II королю Франции в борьбе с Этьеном I де Блуа-Шампань графом де Сансер.

1182, 11 апреля – июль – подавление мятежа в Ангулеме и Перигоре.

1183, февраль – июль – разгром войск братьев Анри и Жоффруа, поддержавших очередной мятеж в Лимузене.

1187, июнь – июль – демонстрация дружбы с Филиппом Августом.

Июль – принятие креста.

1188, начало – подавление мятежа Лузиньянов.

весна – приведение к покорности Раймона V графа Тулузского.

Июнь – октябрь – отражение французского нападения на Берри.

18 ноября – переход на сторону Филиппа Августа короля Франции.

1189, 6 июля – смерть короля Генри II.

22 июля – конец союза с Филиппом Августом.

13 августа – прибытие в Англию.

3 сентября – коронация в Вестминстерском аббатстве.

Сентябрь – созыв Королевского совета в аббатстве Пипуэлл: новые назначения, начало подготовки к крестовому походу.

Сентябрь – заключение перемирия с князьями Уэльса.

27 ноября – организация примирения кентерберийских монахов с архиепископом Кентерберийским.

5 декабря – заключение договора в Кентербери, признание независимости Шотландии.

30 декабря – заключение Нонанкурского договора с Филиппом Августом о мире на время крестового похода.

1190, 4 июля – отправление в крестовый поход.

23 сентября – прибытие в Мессину.

3–4 октября – подавление васстания против крестоносцев на Сицилии.

Октябрь – заключение Мессинского договора с Танкредом королем Сицилии и Филиппом Августом королем Франции.

1191, 25 марта – заключение Второго договора в Мессине с Филиппом Августом о разделе владений и расторжении помолвки с Аделью.

24 апреля – 1 июня – завоевание Кипра.

12 мая – венчание с Беренгарией в часовне Святого Георгия в Лемесосе.

6 июня – потопление тюркского бусса у побережья Святой земли.

8 июня – 12 июля – осада Акры.

20 августа – избиение мусульманских заложников под стенами Акры.

25 августа – начало похода к Яффе.

7 сентября – разгром войска Салах ад-Дина в битве при Арсуфе.

10 сентября – вступление во главе армии крестоносцев в Яффу.

31 октября – захват замков Касаль-де-Плен и Касаль-Мойен.

6 ноября – спасение фуражиров, попавших в засаду.

17 ноября – 1192, 12 января – первый поход на Иерусалим.

1192, 23 апреля – утверждение Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского королем Иерусалима, продажа Кипра Ги де Лузиньяну.

5 мая – утверждение Анри II графа де Шампань королем Иерусалима после убийства Коррадо маркиза Монферратского.

22 мая – взятие Дарума.

6 июня – 5 июля – второй поход на Иерусалим.

24 июня – разгром египетской армии у Тель аль-Хазаан’арди.

27 июля – 1 августа – мусульманская осада Яффы.

5 августа – победа в битве при Яффе.

2 сентября – подписание Яффского договора о перемирии, окончание Третьего крестового похода.

9 сентября – отплытие в Акру.

9 октября – отплытие из Святой земли.

21 декабря – пленение Леопольдом V Бабенбергом герцогом Австрийским.

1193, 22 марта – выступление перед хофтагом, оправдание Ричарда в мнимых преступлениях.

23 марта – передача Ричарда императору Генриху VI.

1194, 4 февраля – освобождение из плена.

13 марта – прибытие в порт Сандвича.

28 марта – принуждение к капитуляции замка Ноттингем, поддерживавшего Жана Безземельного.

30 марта – 2 апреля – проведение Королевского совета в Ноттингеме.

4 апреля – встреча с Уильямом I Львом королем Шотландии в Саутуэлле.

Апрель – вторичная коронация.

12 мая – отплытие во главе армии в Барфлёр.

30 мая – снятие осады с Вернёя.

13 июня – взятие замка Лош.

4 июля – разгром французского арьергарда у Фретваля.

22 июля – разгром отчередного мятежа Эмара графа д’Ангулем и Жоффруа де Ранкона сеньора де Тайбур.

23 июля – перемирие в Тильере-сюр-Авр.

22 августа – разрешение на проведение рыцарских турниров.

1195, июль – безрезультатные переговоры с Филиппом Августом около Водрея о спорных территориях.

1196, январь – очередное перемирие в Лувье.

24 марта – подчинение герцогства Бретонского.

Сентябрь – ранение в колено под Гайоном.

Октябрь – заключение мира с Реймоном VI графом Тулузским.

Ноябрь – начало строительства Прекрасного Замка на Скале, или замка Шато-Гайар.

1197, май – набег на Бове, захват в плен Филиппа де Дрё епископа Бовеского.

Июль – союз с Бодуэном IX графом Фландрским, захват 10 замков в Берри и Оверни.

Сентябрь – заключение в Руане договора с Филиппом II Августом о перемирии.

1198, сентябрь – возобновление военных действий.

28 сентября – разгром французской армии у замка Курсель.

Ноябрь – перемирие с Филиппом Августом.

1199, 26 марта – ранение в плечо во время осады замка Шалю-Шаброль.

6 апреля – смерть Ричарда Львиное Сердце.

Краткая библиография

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897.

Andreae Capellani regii Francorum De amore libri tres / Ed. by E. Trojel. Havniae, 1892.

Andreae Marchianensis Historia regum Francorum // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. XXVI / Ed. G. Waitz. Hannover, 1882.

Arnoldi abbatis Lubecensis chronica / Ed. K. Pertz // Monumenta Germaniae historica. T. XXI. Hannover, 1869.

Baker R. A Chronicle of the Kings of England from the Times of Romans Government, unto the Death of King James. London, 1684.

Beha ed-Din The Life of Saladin. London, 1897.

Benjamin R. A Forty Years War: Toulouse and the Plantagenets, 1156–1196 / Historical Research. Vol. 61. Issue 146. October 1988. Р. 270–285.

Bennett S. Philippe de Dreux, Bishop of Beauvais // Medieval Warfare. Vol. 3. No. 2. P. 26–32.

Bernard of Clairvaux. In Praise of the New Knighthood // The Works of Bernard of Clairvaux: Treatises III / Transl. by C. Greenia. Kalamazoo, 1997.

Bibliothèque de l’Ecole des Chartes: revue d’érudition. T. 3. Paris, 1841–1842.

Bridge R. Richard the Lionheart. Grafton, 1989.

Brundage J.A. Richard Lion Heart. New York, 1974.

Chronica Albrici Monachi Trium Fontium // Monumenta Germaniae Historica / Ed. by G. Pertz. Vol. 23. Leipzig, 1925.

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870.

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. IV. London, 1871.

Chronica Monasterii De Melsa / Ed. by E.A. Bond. Vol. I. London, 1866.

Chronica regia coloniensis (Annales maximi colonienses) / Rec. G. Waitz. Hannover, 1880.

Chronicon Ricardi Divisiensis. De rebus gestis Ricardi Primi regis Angliae / Ed. by J. Stevenson. London, 1838.

Chronique d’Ernoul et de Bernard le Trésorier / Ed. par L. De Mas Latrie. Paris, 1871.

Chroniques de Rigord et de Guillaume le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. I. Paris, 1882.

Churchill W. Divi Britannici: Being a Remark Upon the Lives of all the Kings of this Isle, from the Year of the World 2855 unto the year of Grace 1660. London, 1675.

Creighton L. Life of Edward the Black Prince. London, 1877.

Daniel S. The Collection of the History of England. London, 1621.

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. I. / Ed. by W. Stubbs. London, 1876.

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. II / Ed. by W. Stubbs. London, 1876.

Edbury P.W. The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade. Sources in Translation. London, 1999.

Epistolae Cantuarienses, the Letters of the Prior and Convent of Christ Church, Canterbury. From A.D. 1187 to A.D. 1199 // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. II / Ed. by W. Stubbs. London, 1865.

Esposito G. Three is a crowd: The Lionheart’s Sicilian adventure // Medieval Warfare. Vol. 4. 2014. № 5.

Ex Andrensis monasterii chronico // Recueil des historiens des Gaules et de la France. / Ed. par P. Meyer. T. XVIII. / Ed. par M.-J.-J. Brial. Poitiers, 1879.

Extrait du voyage d’Ibn Djobeir // Recueil des historiens des croisades: Historiens orientaux. T. III. Paris, 1884.

Flores historiarum / Ed. by H.R. Luard. Vol. II. London, 1890.

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica… / Comp. T. Rymer / Vol. I, Pars I. London, 1816.

France J. Western Warfare in the Age of the Crusades 1000–1300. London, 1999.

Gabrieli F. Arab Historians of the Crusades. Berkeley, 1969.

Garnier’s Becket / Transl. by J. Shirley. London, 1975.

Geoffroy de Vigeois. Chronica Gaufredi coenobitae monasterii D. Martialis Lemovicensis, ac prioris Vosiensis coenobii // Rerum Aquitanicarum collectio, novae bibliothecae manuscriptor librorum. Т. II / Ed. P. Labbe. Paris, 1657.

Gervasius Cantuariensis. Opera Historica // The Historical Works of Gervase of Canterbury. Vol. I / Ed. W. Stubbs. London, 1879.

Gesta Dei per Francos sive orientalium expeditionum, et regni Francorum Hierosolimitani historia. Hanoviæ, 1611.

Gesta Philippi Augusti, Francorum Regis, ipsius Regis chronographo, ab anno imunctionis ejusdem usque ad XXVIII regni annum, id est, ab anno 1179 usque ad annum 1208 // Recueil des Historiens des Gaules et de la France. T. XVII. Paris, 1878.

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis. / Ed. by W. Stubbs. Vol. I–II. London, 1867.

Gibbon D. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. Vol. VI. London, 1906.

Gillingham J. Richard I and Berengaria of Navarre // Bulletin of the Institute of Historical Research. Vol. LIII. London, 1980.

Gillingham J. Richard I. New Haven, Conn., 1999.

Gillingham J. Richard the Lionheart. New York, 1978.

Giraldus Cambrensis. Gemma ecclesiastica // Giraldus Cambrensis Opera. Vol. II / Ed. by J.S. Brewer. London, 1862.

Giraldus Cambrensis. De Invectionibus, Lib. IV // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.S. Brewer. Vol. III. London, 1863.

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891.

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867.

Gualteri Mapes. De nugis cerialium / Ed. by T. Wright. London, 1850.

Histoire des ducs de Normandie et des rois d’Angleterre / Ed. F. Michel. Paris, 1840.

Historia de expeditione Friderici imperatoris et quidam alii rerum gestarum fonts eiusdem expeditionis // Monumenta Germaniae historica. T. V. Berlin, 1928.

Hume D. The History of England from the Invasion of Julius Caesar to the Abdication of James the Second, 1688. Vol. I. Boston, 1740.

Iacobi de Vitriaco. Orientalis siue Hierosolymitanae: alter, Occidentalis historie nomine inscribitur. 1897.

Ibn-Alatyr. Extrait de la Chronique Intitulée Kamel-Altevarykh // Recueil des historiens des croisades: Historiens orientaux. T. II. Paris, 1887.

Innocentii III Romani pontifices opera omnia // Patrologiae Cursus Completus T. CCXIV. 1855.

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I. / Ed. by W. Stubbs. London, 1864.

Jaeger S. C. Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility. Philadelphia, PA, 1999.

Jean de Joinville. Histoire de Saint Louis / Ed. par M. Natalis de Wailly. Paris, 1921.

Jordan Fantosme. Сhronique de la guerre entre les anglois et les écossois en 1173 et 1174 par // The Publications of the Surtees Society / Ed. by F. Michel. London, 1840.

L’Histoire de Guillaume le Marechal comte de Striguil et Pembroke / Ed. par P. Meyer. T. I–II. Paris, 1891–1894.

La chronique de Gislebert de Mons / Ed. par L. Vanderkindere. Bruxelles, 1904.

Lewis C. S. The Allegory of Love: a Study in Medieval Tradition. London, 1938.

Luchaire A. Social France at the Time of Philip Augustus / Transl. E.B. Krehbiel. New York, 1912.

Magna vita Sancti Hugonis. The life of St. Hugh of Lincoln / Ed. by D.L. Douie & D.H. Farmer. Vol. II. Oxford, 1985.

Magni presbyteri annales Reicherspergenses. Chronica collecta a Magno presbytero // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. XVII / Ed. G.H. Pertz. Hannover, 1861.

Maly J. Two Treaties of Messina 1190–1191: Crusading Diplomacy of Richard I // Prague Papers on the History of International Relations. 2017. No. 1. P. 23–37.

Markowski M. Richard Lionheart: Bad King, Bad Crusader? // Journal of Medieval History. Vol. 23. 1997. No. 4.

McGlynn S. Lionheart’s massacre: The Siege of Acre // Medieval Warfare. Vol. 4. 2014. No. 5.

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. I–II / Ed. by R. Howlett. London, 1884–1885.

Philippide de Guillaume Le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. II. Paris, 1885.

Pietro da Eboli. Liber ad honorem Augusti sive de rebus Siculis / A cura di G.B. Siragusa. Roma, 1906.

Poetra Nova of Geoffrey of Vinsauf / Transl. by M. Nims. Toronto, 1967.

Polydore Vergil. Urbinatis Anglica Historia. Liber XIV. 1649.

Poole A.L. From Domesday Book to Magna Carta, 1087–1216. Oxford, 1955.

Prestwich J.O. Richsrd Coeur de Lion: Rex Bellicosus // Accademia Nazionale dei Lincei. Vol. 253. 1981.

Radulphi de Coggeshall. Chronicon Anglicanum / Ed. by J. Stevenson. London, 1875.

Rapin de Thoyras P. Historie d’Angleterre. T. I. 1740.

Recueil d’annales Angevines et Vendômoises / Ed. par by L. Halphen. Paris, 1903.

Richardson H., Sayles G. The Governance of Medieval England from the Conquest to Magna Carta. Edinbourg, 1963.

Romance of Horn // The Birth of Romance. An Anthology / Transl. by J. Weiss. Guernsey, 1992.

Rooney C. An Annotated Translation of the Letters of John of Salisbury: Letters 107–135. Chicago, 1943.

Rotrodi, Rotomagensis archiepiscopi, epistolae // Recueil des Historiens des Gaules et de la France. T. XVI. Poitiers, 1878.

Rotuli curiæ regis. Rolls and records of the court held before the King’s justiciars or justices. Vol. I / Ed. by F. Palgrave. London, 1835.

Runciman S. History of the Crusades. Vol. III. Cambridge, 1951.

Salimbene di Adam. Chronica, Vol I / Ed. di G. Scalia. Bari, 1966.

Sicardi Cremonensis episcopi Chronicon // Patrologiae Cursus Completus. T. CCXIII. 1855.

Sigeberti Gemblacensis chronica. Continuatio Aquicinctina // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. VI / Ed. K. Pertz. Hannover, 1844.

Speed J. The History of Great Britaine under the Conquests of Ye Romans, Saxons, Danes and Normans. London, 1614.

The Cansos and Sirventes of the Troubadour Giraut de Borneil: A Critical Edition / Ed. R.V. Sharman. Cambridge, 1989.

The Chronicle of Ibn al-Athir for the Crusading Period from al-Kamil fi’l-Ta’rikh / Trans. D. Richards. Part 2. Aldershot, 2007.

The Poems of Troubadour Bertran de Born / Ed. by W. Paden, T. Sankovish, P. Stablein. London, 1986.

The Political Songs of England from the Reign of John to that of Edward II / Ed. by T. Wright. London, 1839.

Vita Edwardi Secundi / Ed. and transl. by W. Childs. Oxford, 2005.

Walker K.S. Saladin, Sultan of the Holy Sword. Durham, 1971.

Walter Map. De Nugis Curialium / Transl. by F. Tupper and M.B. Ogle. London, 1924.

William of Malmesbury. Gesta rerum Anglorum, atque Historia novella / Ed. by T.D. Hardy. Vol. II. London, 1840.

Гуревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М., 2005.

Песни трубадуров / Сост., перевод со старопровансальского, комментарии А.Г. Наймана. М., 1979.

Примечания

1

Издатель Itinerarium Уильям Стаббс взял эту фразу в кавычки, предполагая, что она представляет собой цитату. Однако ее источник мне найти не удалось. Предположительно, она имеет какое-то отношение к римскому императору Титу Флавию Веспасиану, с которым по щедрости сравнивается Ричард.

2

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 143.

3

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 242, 249.

4

Ibn-Alatyr. Extrait de la Chronique Intitulée Kamel-Altevarykh / Recueil des historiens des croisades: Historiens orientaux. T. II. Paris, 1887. P. 43.

5

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 328–329 (12224–12256).

6

Poetra Nova of Geoffrey of Vinsauf / Transl. by M. Nims. Toronto, 1967. P. 28.

7

The Political Songs of England from the Reign of John to that of Edward II / Ed. by T. Wright. London, 1839. P. 128.

8

Chronica Albrici Monachi Trium Fontium // Monumenta Germaniae Historica / Ed. by G. Pertz. Vol. 23. Leipzig, 1925. P. 869.

9

Vita Edwardi Secundi / Ed. and transl. by W. Childs. Oxford, 2005. P. 68.

10

Polydore Vergil. Urbinatis Anglica Historia. Liber XIV. 1649. P. 340.

11

Speed J. The History of Great Britaine under the Conquests of Ye Romans, Saxons, Danes and Normans. London, 1614. P. 473.

12

Гийом (Вильгельм) Бастард (1027/1028–1087) – с 1035 г. герцог Нормандский под именем Гийома II, с 1066 г. король Англии под именем Уильяма I Завоевателя. Автор является принципиальным противником устоявшейся традиции «латинизировать» имена европейских монархов – Генрих, Иоанн, Людовик и т. д. – вне зависимости от их реального произношения и национальной принадлежности носителей.

13

Daniel S. The Collection of the History of England. London, 1621. P. 107.

14

Джеймс (Яков) I Стюарт (1566–1625) – король Шотландии с 1567 г. и первый король Англии из династии Стюартов с 1603 по 1625 г.

15

Creighton L. Life of Edward the Black Prince. London, 1877. P. 185.

16

Baker R. A Chronicle of the Kings of England from the Times of Romans Government, unto the Death of King James. London, 1684. P. 67.

17

Как правило, даже в научной отечественной литературе английские титулы переводятся безо всякого внимания к их оригинальному написанию – герцог Малборо, граф Уилтшир. Однако такой упрощенный подход в корне не верен. Ведь по-английски они пишутся как Duke of Marlboro и Earl of Wiltshire. Частица of, соответствующая французской de, подчеркивает принадлежность указанного владения к титулу и требует перевода либо как «граф Уилтширский», либо как «граф Уилтшира». Подобная тонкость была бы не столь существенна, если бы у англичан параллельно не использовалась и другая форма титулообразования, где имя собственное не обозначало названия владения, а представляло собой просто-напросто фамилию носителя. Естественно, частичка of там отсутствовала, а в этом случае и перевод должен быть иным: Earl Rivers – граф Риверс или Lord Clifford – лорд Клиффорд. Встречаются и более сложные случаи, например: Lord Mortimer of Wigmore – или соответственно лорд Мортимер Уигморский в русской интерпретации.

Похожим правилам, несомненно, должны подчиняться и переводы прозвищ. К примеру, John of Gaunt – Джон Гонтский, но Henry Bolingbroke – Генри Болингброк. Помимо прочего, непонятно почему у нас принято смягчать в английских именах букву «л», которая в английском языке всегда твердая – Мальборо, Кромвель, Вудвиль. На самом деле они Малборо, Кромвелл и Вудвилл.

18

Churchill W. Divi Britannici: Being a Remark Upon the Lives of all the Kings of this Isle, from the Year of the World 2855 unto the year of Grace 1660. London, 1675. P. 215–216.

19

Rapin P. Historie d’Angleterre. T. I. 1740. P. 230.

20

Hume D. The History of England from the Invasion of Julius Caesar to the Abdication of James the Second, 1688. Vol. I. Boston, 1740. P. 391.

21

Gibbon D. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. Vol. VI. London, 1906. P. 350–351.

22

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. xvii.

23

Markowski M. Richard Lionheart: bad king, bad crusader? // Journal of Medieval History. Vol. 23. No. 4. 1997. P. 363, 364.

24

Воинственный король (лат.).

25

Prestwich J.O. Richsrd Coeur de Lion: Rex Bellicosus // Accademia Nazionale dei Lincei. Vol. 253. 1981. P 15.

26

Gillingham J. Richard the Lionheart. New York, 1978. P. 285.

27

France J. Western Warfare in the Age of the Crusades 1000–1300. London, 1999. P. 142–143.

28

Brundage J.A. Richard Lion Heart. New York, 1974. P. 258, 263.

29

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 62 (2309–2314).

30

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867. P. 195–196.

31

Шарль (Карл) II Лысый (823–877) – первый король Западно-Франкского королевства (с 843 г.), король Швабии (831–833 гг.), Аквитании (839–843, 848–854 гг.), Лотарингии (с 869 г.), Прованса (с 875 г.), Италии (с 876 г.), император Запада (с 875 г.) из династии Каролингов.

32

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 301–302.

33

На самом деле впервые родовое имя Плантагенета принял только Ричард 3-й герцог Йоркский в 1460 г. Его предки из Анжуйской династии получили это наименование от историков лишь постфактум.

34

Трубадуры (оксит. trobador, фр. troubadour) – сочинители и исполнители окситанской лирической поэзии. В Северной Франции их называли труверами (фр. trouvère).

35

Giraldus Cambrensis Gemma ecclesiastica // Giraldus Cambrensis Opera. Vol. II / Ed. by J.S. Brewer. London, 1862. P. 216–217.

36

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. I / Ed. by R. Howlett. London, 1884. P. 93.

37

Бернар де Фонтен (1091–1153) – богослов, мистик, аббат цистерцианского аббатства Клерво, наставник Бернардо Паганелли, ставшего впоследствии папой Евгением III. Причислен к лику святых в 1174 г., почитается католической церковью как Учитель Церкви.

38

Термин «крестовый поход» появился гораздо позже, вероятно, в XVII в. Современники войн за Святую землю и Гроб Господень использовали другие определения – «странствование», «паломничество» и др.

39

Используя привычное уху имя Ричарда, необходимо помнить, что по происхождению мальчик был анжуйцем, как и вся его семья, а следовательно, назван он был на французский манер – Ришаром.

40

Жиронда – эстуарий рек Гаронна и Дордонь, выходящий в Бискайский залив.

41

Rooney C. An Annotated Translation of the Letters of John of Salisbury: Letters 107–135. Chicago, 1943. P 50.

42

Malmesbury W. Gesta regum Anglorum. Vol. II / Ed. by T.D. Hardy. London, 1840. P. 670.

43

«Песня об удачливой любви», перевод со старопровансальского А.Г. Наймана.

44

Lewis C.S. The Allegory of Love: a Study in Medieval Tradition. London, 1938. P. 3–4.

45

Куртуазная любовь (оксит. fin’amor, фр. amour courtois, англ. courtly love) – средневековая европейская концепция любви, получившая распространение, как считается, в среде знати, особенно Южной Франции. Сам термин был введен Гастоном Пари в 1833 г. на основе устной традиции.

46

Andreae Capellani regii Francorum De amore libri tres. / Ed. by E. Trojel. Havniae, 1892. P. 290.

47

Имя Розамунда созвучно латинскому выражению «Роза мира» (Rosa Mundi).

48

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P. 293.

49

Chanson de geste (старофр. «Песня о героических подвигах») – тип средневековой эпической поэмы в стихах, исполнявшийся менестрелями и жонглерами, странствующими профессиональными исполнителями невысокого социального происхождения.

50

Патрик де Солсбери (ок. 1122–1168) был возведен Мод Императрицей в достоинство графа Уилтширского в первой половине 1140-х гг. Однако по каким-то причинам во многих хартиях он именуется графом Солсберийским или просто графом Патриком.

51

Уильям (1146/1147–1219), будущий 1-й граф Пемброкский, носил прозвище «Маршал» (англ. William the Marshal, фр. Guillaume le Maréchal), так как его предки занимали наследственную должность лорда-маршала Англии. Со временем прозвище превратилось в фамильное имя.

52

Gualteri Mapes. De nugis cerialium / Ed. by T. Wright. Camden Society, 1850. P. 215–216.

53

Графы де Пуатье формально считались аббатами Сен-Илер. Во время описанной церемонии Ричард символически получил и графский титул, и церковную должность.

54

O princeps egregie (лат.) – «О, благородный государь!».

55

Символический знак обручения с аквитанской первомученицей сятой Валерией Лиможской, обозначавший введение в сан герцога Аквитанского.

56

Geoffroy de Vigeois. Chronica Gaufredi coenobitae monasterii D. Martialis Lemovicensis, ac prioris Vosiensis coenobii / Rerum Aquitanicarum collectio, novae bibliothecae manuscriptor librorum. Т. II / Ed. P. Labbe. Paris, 1657. P. 318–319.

57

Жан (Джон, Иоанн) Безземельный (1167–1216) – анжуйский принц, затем король Англии (1199–1216). Четвертый сын короля Генри II Английского. Свое детство он провел в Анжу и не имел серьезных видов на трон, куда попал лишь благодаря стечению обстоятельств. С малых лет был известен под именем Jean sans Terre – Жан Безземельный.

58

Происхождение цитаты мною не установлено.

59

Rotrodi, Rotomagensis archiepiscopi, epistolae // Recueil des Historiens des Gaules et de la France. T. XVI. Poitiers, 1878. P. 630.

60

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. W. Stubbs. Vol. I. London, 1867. P. 42.

61

Gervasius Cantuariensis. Opera Historica // The Historical Works of Gervase of Canterbury. Vol. I / Ed. W. Stubbs. Vol. 1. London, 1879. P. 242–243.

62

Jordan Fantosme. Сhronique de la guerre entre les anglois et les écossois en 1173 et 1174 par // The Publications of the Surtees Society / Ed. by F. Michel. London, 1840. P. 2–3.

63

Термин «барон» как в английском, так и во французском языках имеет несколько значений. С одной стороны, он обозначает дворянский титул, с другой – собирательно обозначает крупных вассалов короля. Именно во втором смысле термин «барон», как правило, употребляется в этой книге, поскольку в рассматриваемое время в первом значении англичане чаще использовали слово «лорд», а во Франции сам этот титул был большой редкостью.

64

Рутьеры (от фр. routiers) – наемные солдаты, организованные в отряды, поступавшие на службу по контракту.

65

Тамплиеры, также храмовники – члены духовно-рыцарского Ордена бедных воинов Христа и храма Соломона.

66

Михайлов день (англ. Michaelmas) – День Святых Михаила, Гавриила и Рафаила, празднуется 29 сентября. Этот день в средневековой Англии был очень важным – он отмечал конец сельскохозяйственного года, когда урожай уже был собран, а бейлифы и уполномоченные короны на местах подсчитывали расходы и доходы.

67

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. W. Stubbs. Vol. I. London, 1867. P. 76.

68

Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о Гражданской войне / Пер. Л.Е. Остроумова. М., 1993. 2.657.

69

Публий Овидий Назон. Лекарство от любви // Публий Овидий Назон. Элегии и малые поэмы / Пер. М.Л. Гаспарова. М., 1973. 323–324.

70

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 247.

71

День памяти Усекновения главы Иоанна Крестителя отмечается 29 августа.

72

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 144.

73

Цит. по: Luchaire A. Social France at the Time of Philip Augustus / Transl. E.B. Krehbiel. New York, 1912. P. 261.

74

Интердикт (от лат. interdictum) – запрет на участие определенным лицам или даже целым странам на проведение церковных обрядов и служб или объявление этих обрядов и служб недействительными на обозначенных территориях.

75

На самом деле Салах ад-Дин это лакаб (почетное прозвище) правителя Юсуфа ибн Айюба, означает оно «Благочестие веры».

76

Walter Map. De Nugis Curialium / Transl. by F. Tupper and M.B. Ogle. London, 1924. P. 101.

77

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P 431.

78

Chronicon Ricardi Divisiensis. De rebus gestis Ricardi Primi regis Angliae / Ed. by J. Stevenson. London, 1838. P. 70–71.

79

Карл Великий (742/747–814) – основатель империи Каролингов, король франков (с 768 г.), лангобардов (с 774 г.), император Запада (с 800 г.).

80

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 294.

81

Песня, побуждающая баронов к войне против Ричарда // Песни трубадуров / Пер. А.Г. Наймана. М., 1973.

82

Алигьери Д. Божественная комедия / Пер. М.Л. Лозинского. М., 1982. Ад. Песнь XXVIII.

83

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis. / Ed. by W. Stubbs. Vol. I. London, 1867. P. 292.

84

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867. P. 200.

85

Игра слов построена на созвучии королевского прозвища и названия болезни «львиная малярия» (лат. quartanae leonino, фр. leonardie).

86

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867. P. 195–196.

87

Geoffroy de Vigeois. Chronica Gaufredi coenobitae monasterii D. Martialis Lemovicensis, ac prioris Vosiensis coenobii / Rerum Aquitanicarum collectio, novae bibliothecae manuscriptor librorum. Т. II / Ed. P. Labbe. Paris, 1657. P. 332.

88

The Poems of Troubadour Bertran de Born / Ed. by W. Paden, T. Sankovish, P. Stablein. London, 1986. P. 206–207.

89

Названия сирвент приведены в русском варианте из переводов со старопровансальского А.Г. Наймана. Сирвента (старооксит. sirventés) – один из жанров староокситанской лирической поэзии, который практиковали трубадуры.

90

Gillingham J. Richard I. New Haven, Conn., 1999. P. 75.

91

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 176.

92

The Poems of Troubadour Bertran de Born / Ed. by W. Paden, T. Sankovish, P. Stablein. L, 1986. P. 286–287.

93

Один из младших титулов графов Тулузских.

94

Benjamin R. A Forty Years War: Toulouse and the Plantagenets, 1156–96 // Historical Research. Vol. 61. Issue 146. October 1988. P. 277.

95

Gervasius Cantuariensis. Opera Historica // The Historical Works of Gervase of Canterbury. Vol. I / Ed. W. Stubbs. London, 1879. P. 372–373.

96

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 232.

97

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis. / Ed. by W. Stubbs. Vol. II. London, 1867. P. 7.

98

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P. 399.

99

Jaeger S. C. Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility. Philadelfia, PA, 1999. P. 128.

100

Гуревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М., 2005. С. 247.

101

Трансиордания (фр. Outre-Jourdain) – область, расположенная к востоку от реки Иордан. Она простиралась от горы Хермон на севере до залива Акаба на юге. В Библии именуется «землей за Иорданом».

102

Утремер (фр. outre-mér – «за морем») – государства, основанные крестоносцами в Леванте по итогам Первого крестового похода.

103

Gesta Dei per Francos sive orientalium expeditionum, et regni Francorum Hierosolimitani historia. Hanoviæ, 1611. P. 471.

104

Ibn-Alatyr. Extrait de la Chronique Intitulée Kamel-Altevarykh / Recueil des historiens des croisades: Historiens orientaux. T. II. Paris, 1887. P. 3–4.

105

Арабское название храма Гроба Господня в Иерусалиме.

106

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 207–208.

107

The Poems of Troubadour Bertran de Born / Ed. by W. Paden, T. Sankovish, P. Stablein. London, 1986. P. 386–407.

108

Несмотря на то что Уолтер получил нормандскую епархию, его родиной был Корнуолл – полуостров на юго-западе Англии, населенный народом преимущественно с кельтскими корнями.

109

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 245.

110

Один из типов коней, различавшихся в Средние века. Дестриэ (фр. destrier) – высокий, мощный, очень дорогой боевой конь, используемый как для войны, так и для турниров; курсье (фр. coursier) – менее дорогой и более изящный боевой конь; ронсен (фр. roncin) – так называемая универсальная лошадь, использовавшаяся и для верховой езды оруженосцами и простыми латниками, а также иногда как вьючное животное.

111

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis. / Ed. by W. Stubbs. Vol. II. London, 1867. P. 46.

112

Имеется в виду, естественно, Ричард граф де Пуатье.

113

Philippide de Guillaume Le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. II. Paris, 1885. P. 84 (III, 509–516).

114

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867. P. 198.

115

Gervasius Cantuariensis. Opera Historica // The Historical Works of Gervase of Canterbury. Vol. I / Ed. W. Stubbs. Vol. 1. London, 1879. P. 435–436.

116

Гораций. О поэтическом искусстве / Пер. А.А. Фета // Фет А.А. Вечерние огни. М., 1981. Строфа 163.

117

Гораций. Послания // Квинт Гораций Флакк. Собр. соч. / Пер. Н.С. Гинцбурга. СПб., 1993. Кн. 1. Строфа 36.

118

Giraldus Cambrensis. Topographia Hibernica // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.F. Dimock. Vol. V. London, 1867. P. 200–201.

119

L’Histoire de Guillaume le Marechal comte de Striguil et Pembroke / Ed. par P. Meyer. Vol. I. Paris, 1891. P. 319 (8839–8841).

120

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 318; Giraldus Cambrensis Gemma ecclesiastica // Giraldus Cambrensis Opera. Vol. II / Ed. by J.S. Brewer. London, 1862. P. 161–162.

121

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 295.

122

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 296.

123

Аббатство было основано в 1101 г. отшельником Робером д’Абрисселем как «двойное», с мужскими и женскими общинами согласно древней практике синеисактизма. Синеисактизм (от греч. Συνείσακτος) – аскетическая практика «духовного брака», когда мужчина и женщина, принявшие обеты целомудрия, живут вместе. Возникла примерно во II в. и сохранилась до Средневековья, несмотря на осуждение со стороны многочисленных церковных авторитетов.

124

* Кретьен де Труа. Ивейн, или Рыцарь со львом // Труа К. де. Ланселот. Ивэйн / Пер. В.Б. Микушевича. М., 2019.

125

Уэльская марка (англ. Welsh March, лат. Marchia Walliae) – приграничные территории между Англией и Уэльсом, где находились владения англо-нормандских лордов, именовавшихся лордами Марки (англ. Marcher lords). Они обязаны были защищать королевство от набегов валлийцев и постепенно колонизировать новые территории, для чего наделялись особыми привилегиями и гораздо большим, чем у прочих лордов, объемом власти, включая расширенные судебные полномочия.

126

L’Histoire de Guillaume le Marechal comte de Striguil et Pembroke / Ed. par P. Meyer. Vol. I. Paris, 1891. P. 338 (9367–9370).

127

Histoire des ducs de Normandie et des rois d’Angleterre / Ed. F. Michel. Paris, 1840. P. 100.

128

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. by W. Stubbs. Vol. II, L, 1867. P. 72.

129

Граф Стригилский (англ. Earl of Striguil) – неофициальный, но часто употреблявшийся в те времена титул графов Пемброкских. Происходит от валлийского названия лордства Чепстоу, которое было центром графских владений в Уэльской марке.

130

Имеется в виду сам король Ричард.

131

Ibid. P. 80–83.

132

Князь-епископ Даремский (англ. Prince-Bishop of Durham), помимо того что являлся епископом Даремской епархии, обладал светской властью над Даремским палатинатом. Палатинат (англ. Palatinate) – наследственное держание, чей владелец обладал в его пределах особыми полномочиями и высокой степенью автономности от верховной власти, пользовался квазикоролевскими прерогативами.

133

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. I / Ed. by R. Howlett. London, 1884. P. 306–307.

134

Пять Портов (англ. Cinque Ports) – историческое название военного и торгового союза портовых городов графств Кента и Сассекса, расположенных на побережье Ла-Манша в самом удобном месте пролива для переправы на континент; в их число входили Хестингс, Нью-Ромни, Хайт, Дувр и Сандвич; союз также поддерживали два «древних города» (англ. Ancient Towns) – Рай и Уинчелси.

135

Ibid. P. 305.

136

Ibid. P. 306.

137

Ibid.

138

Полное название Кентерберийского собора: Кафедральный и митрополичий собор Христа в Кентербери. До Реформации XVI в. собор был не только резиденцией архиепископа, но и частью бенедиктинской монашеской общины, известной как Церковь Христа в Кентербери.

139

Феодальный лорд (англ. feudal lord) – представитель английской знати в Средневековье. Существовало несколько категорий лордов – те, кому был пожалован королем соответствующий патент, и те, кому присылались именные приглашения в парламент. Третью, самую древнюю категорию, как раз и составляли феодальные лорды, получившие свои лены сразу после Нормандского завоевания и владевшие ими согласно традиции, пользуясь на своих землях широкой юрисдикцией.

140

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica… / Comp. T. Rymer / Vol. I, Pars I. London, 1816. P. 50.

141

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 156.

142

Старый альянс (шотл. Auld Alliance, фр. Vieille Alliance) – союз, заключенный в 1295 г. между королевствами Шотландии и Франции против Англии. Официально союз так и не был расторгнут, но принято считать, что его действие закончилось в 1560 г. с подписанием договора в Эдинбурге между Францией и Англией.

143

Октава Пасхи – восьмидневный период (октава), который начинается на Пасху и заканчивается в следующее воскресенье.

144

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica… / Comp. T. Rymer / Vol. I, Pars I. London, 1816. P. 50.

145

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 31 (1141–1144).

146

The Poems of Troubadour Bertran de Born / Ed. by W. Paden, T. Sankovish, P. Stablein. London, 1986. P. 380–381.

147

Вдовья часть (англ. dower) – обеспечение, выделяемое женихом невесте на случай ее вдовства. После смерти вдовы или ее вторичного брака вдовья часть возвращалась наследнику первого мужа. Дети вдовы от второго брака также не имели права наследовать это имущество.

148

Безусловный наследник (англ. heir apparent) не может лишиться права наследования, как бы ни менялась ситуация с рождением его ближайших родственников. Пример такого наследника – старший сын короля. Условный наследник (англ. heir presumptive) имеет на конкретный момент самые обоснованные права наследования, однако может в любое время их лишиться, если на свет появится наследник с более вескими правами. Примером условного наследника может служить младший брат бездетного пока короля.

149

Вероятно, имеется в виду наказание протаскиванием под килем, когда преступника опускали за борт и веревкой протягивали под килем к другому борту.

150

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica… / Comp. T. Rymer / Vol. I, Pars I. London, 1816. P. 52.

151

Условленное место встречи эскадр или кораблей.

152

Центон – текст, целиком составленный из известных строк других произведений. Ваганты – странствующие клирики и школяры в Средние века, слагавшие вольнодумные стихи на латинском языке, направленные против папства и духовенства. Одним из самых известных произведений вагантов является университетский гимн «Гаудеамус».

153

Перевод Б.И. Ярхо.

154

Именно так: Корнелий Тацит называет его прокуратором, Иосиф Флавий – игемоном (правителем), но он, как и другие римские правители Иудеи, занимал пост префекта.

155

Chronicon Ricardi Divisiensis. De rebus gestis Ricardi Primi regis Angliae / Ed. by J. Stevenson. London, 1838. P. 17–18.

156

У многих народов, враждебных англичанам, в Средние века существовало поверье, что все англичане имели хвосты, которые прятали под одеждой. Так, во время осады Берика королем Эдуардом I в 1296 г. шотландцы обзывали английских солдат хвостатыми собаками.

157

Pietro da Eboli. Liber ad honorem Augusti sive de rebus Siculis / A cura di G.B. Siragusa. Roma, 1906. P. 17 (180–187).

158

Грифонами хронисты крестоносцев называли греков.

159

Chronicon Ricardi Divisiensis. De rebus gestis Ricardi Primi regis Angliae / Ed. by J. Stevenson. London, 1838. P. 20–21.

160

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 22 (809–810).

161

Госпитальеры (также иоанниты) – члены духовно-рыцарского ордена братьев иерусалимского госпиталя Святого Иоанна Крестителя (лат. Fratres Hospitalis sancti Ioannis Hierosolymitani).

162

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis. / Ed. by W. Stubbs. Vol. II. London, 1867. P. 135.

163

Romance of Horn // The Birth of Romance. An Anthology / Transl. by J. Weiss. Guernsey, 1992. P. 9.

164

«Мы хотим, чтобы это было сделано перед нами» (лат.).

165

Giraldus Cambrensis. De Invectionibus, Lib. IV // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by J.S. Brewer. Vol. III. London, 1863. P. 30.

166

Сеньяль (оксит. senhal) – в поэзии трубадуров прозвище, условное имя того, кому посвящена поэма.

167

Песня, побуждающая короля Филиппа начать войну с Ричардом // Песни трубадуров / Пер. со старопровансальского А.Г. Наймана. М., 1979. Алгейсы – четверо братьев, знаменитые разбойники с большой дороги, в шайку которых входила тысяча всадников и вдвое больше пеших. Жили они исключительно на доходы от грабежей.

168

Вырванная из контекста цитата: Ювенал. Сатиры / Пер. с лат. Д.С. Недовича. Кн. 1. Сатира 1. Строфа 160 // Римская сатира. М., 1989.

169

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. IV. London, 1871. P. 76–77.

170

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. by W. Stubbs. Vol. II. London, 1867. P. 152–153.

171

Ibid. P. 154.

172

William of Malmesbury. Gesta rerum Anglorum, atque Historia novella / Ed. by T.D. Hardy. Vol. II. London, 1840. P. 402.

173

Garnier’s Becket / Transl. by J. Shirley. London, 1975. P. 159–160.

174

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. by W. Stubbs. Vol. II. London, 1867. P. 146–147.

175

Архиепископия Монреальская – митрополия на Сицилии с центром в городе Монреале.

176

Генрих VI Штауфен (1165–1197) – король Германии (с 1169 г.) и Сицилии (с 1194 г.), император Священной Римской империи (с 1191 г.); сын императора Фридриха I Барбароссы.

177

Ibid. P. 159–160.

178

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 99.

179

Giraldus Cambrensis. De principis instructione liber // Giraldi Cambrensis Opera / Ed. by G.F. Warner. Vol. VIII. London, 1891. P. 232.

180

Chronica Monasterii De Melsa / Ed. by E.A. Bond. Vol. I. London, 1866. P. 255–256.

181

Andreae Marchianensis Historia regum Francorum // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. XXVI / Ed. G. Waitz. Hannover, 1882. P. 211.

182

Philippide de Guillaume Le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. II. Paris, 1885. P. 89 (III, 631–637).

183

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica… / Comp. T. Rymer / Vol. I, Pars I. London, 1816. P. 54.

184

Chroniques de Rigord et de Guillaume le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. I. Paris, 1882. P. 108.

185

Тиран (от греч. τύραννος) – человек, насильственно захвативший верховную власть.

186

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 44 (1610–1616).

187

В отечественной историографии он более известен как Конрад Монферратский.

188

Строфа 213 из «Космогонии» Бернарда Сильвестр. (Пер. О.С. Воскобойникова.)

189

Вероятно, перефразированная строка из Овидия («Фасты». Кн. VI. Строфа 772).

190

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 197–198.

191

Вложенное в уста Ричарда Львиное Сердце упоминание Руси выглядит несколько удивительно. Возможно ли, что Амбруаз имел в виду Руссильон или какую-то другую южную землю, населенную рыжеволосыми или загорелыми людьми (rusi), как считают некоторые исследователи? Нет, Русь весьма часто фигурирует во многих сhanson de geste, а изучение их контекста показывает, что речь действительно идет о русских и о Руси (Lozinskij G. La Russie dans la littérature française du Moyen Âge: la population et ses richesses / Revue des études slaves, tome 9, fascicule 3–4. Paris, 1929. P. 254). Вероятно, Амбруаз позаимствовал свою отсылку к Руси именно из какой-либо chanson de geste. Упоминания о Руси (Rossie, Russie, Roissie и др.) встречаются также в романах Ipomedon (XII в.) и Le Roman de Thèbes (1150–1155 гг.), в хронике L’Estoire des Engles (1130 г.), их авторы представляли себе Русь великой страной. О ее существовании было хорошо известно: она изображалась уже на карте Генриха Майнцского в 1110 г. (Lozinskij G. La Russie dans la littérature française du Moyen Age: le pays / Revue des études slaves, tome 9, fascicule 1–2 Paris, 1929. P. 71–88).

192

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 51 (1899–1902).

193

Extrait du voyage d’Ibn Djobeir // Recueil des historiens des croisades: Historiens orientaux. T. III. Paris, 1884. P. 450.

194

Безант (фр. bezant), или византий (лат. byzantii) – западноевропейское название византийского солида и других золотых монет восточных государств, в т. ч. Иерусалимского королевства, а в широком смысле – вообще золотая монета.

195

Имеется в виду брат султана Сайф ад-Дин.

196

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 257.

197

Ibid. P. 262.

198

Chronica regia coloniensis (Annales maximi colonienses) / Rec. G. Waitz. Hannover, 1880. P. 154.

199

Gesta Philippi Augusti, Francorum Regis, ipsius Regis chronographo, ab anno imunctionis ejusdem usque ad XXVIII regni annum, id est, ab anno 1179 usque ad annum 1208 // Recueil des Historiens des Gaules et de la France. T. XVII. Paris, 1878. P. 36

200

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti abbatis / Ed. by W. Stubbs. Vol. II. London, 1867. P. 182–183.

201

Sicardi Cremonensis episcopi Chronicon / Patrologiae Cursus Completus T. CCXIII. 1855. Col. 529.

202

Jean de Joinville. Histoire de Saint Louis / Ed. par M. Natalis de Wailly. Paris, 1921. P. 33.

203

Chronicon Ricardi Divisiensis. De rebus gestis Ricardi Primi regis Angliae / Ed. by J. Stevenson. London, 1838. P. 73.

204

Epistolae Cantuarienses, the Letters of the Prior and Convent of Christ Church, Canterbury. From A.D. 1187 to A.D. 1199 // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. II. Ed. by W. Stubbs. London, 1865. P. 347.

205

Behâ ed-Dîn. The Life of Saladin. London, 1897. P. 271–273.

206

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 130–131.

207

Walker K. S. Saladin, Sultan of the Holy Sword. Durham, 1971. P. 133.

208

Bernard of Clairvaux. In Praise of the New Knighthood // The Works of Bernard of Clairvaux: Treatises III. Transl. by C. Greenia. Kalamazoo, 1997. P. 135.

209

Все те же Саиф ад-Дин Али аль-Маштуб и Баха-ад-Дин Каракуш.

210

Salimbene di Adam. Chronica. Vol. I / Ed. di G. Scalia. Bari, 1966. P. 23.

211

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 148 (5533–5536).

212

Iacobi de Vitriaco. Orientalis siue Hierosolymitanae: alter, Occidentalis historie nomine inscribitur. 1597. P. 249–250.

213

Radulphi de Coggeshall. Chronicon Anglicanum / Ed. by J. Stevenson. London, 1875. P. 34.

214

The Chronicle of Ibn al-Athir for the Crusading Period from al-Kamil fi’l-Ta’rikh / Trans. D. Richards. Part 2. Aldershot, 2007. P. 390.

215

Behâ ed-Dîn. The Life of Saladin. London, 1897. P. 273–274.

216

Gabrieli F. Arab Historians of the Crusades. University of California Press, 1969. P. 349.

217

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 282–283.

218

Анна Комнина. Алексиада / Пер. Я.Н. Любарского. СПб., 1996. С. 357. Строфа 13:8. Термин «кельт» Анна употребляет в значении «латинянин», «франк» – другими словами, «человек с Запада».

219

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 131.

220

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 288.

221

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I. / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 249.

222

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 173 (6475).

223

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 290–291.

224

Малик (араб. ملك) – царь.

225

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 182 (6829–6834).

226

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 130.

227

В Средневековье титул Ваше святейшество (лат. Sanctitas Vestra) использовался при обращении не только к папе Римскому, но и к другим высокопоставленным священнослужителям.

228

Ibid. P. 132.

229

Edbury P.W. The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade. Sources in Translation. London, 1999. P. 181–182.

230

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 308.

231

Имеется в виду Исра – ночное путешествие пророка Мухаммеда из Мекки в Иерусалим в сопровождении ангела Джибриля.

232

Ibid. P. 308–309.

233

Эшенбах В. фон. Парцифаль / Пер. Л.В. Гинзбурга. М., 1974.

234

Там же.

235

Подробные сведения о предложении Ричарда есть только у мусульманских хронистов Баха-ад-Дина бин Шаддада и Имад ад-Дина; европейские хроники об этом эпизоде умалчивают.

236

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 294.

237

Бодуэн (Балдуин) IV Прокаженный (1161–1185) – король Иерусалима (с 1174 г.) из Анжуйской династии.

238

Дань, которую получало Иерусалимское королевство с Вавилона в конце существования Фатимидского халифата.

239

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 325.

240

Крепость, стоявшая на месте нынешнего города Дейр-эль-Балах.

241

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 274 (10248–10252).

242

Баха ад-Дин бин Шаддад называет его родным братом Сайф ад-Дина; следовательно, он мог быть братом самого султана.

243

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 344.

244

Ошибка хрониста: герцога Бургундского звали Юг, а не Анри.

245

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 395.

246

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 273 (10185–10190).

247

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 182–183.

248

Chronique d’Ernoul et de Bernard le Trésorier / Ed. par L. De Mas Latrie. Paris, 1871. P. 278–279.

249

Jean de Joinville. Histoire de Saint Louis / Ed. par M. Natalis de Wailly. Paris, 1921. P. 234.

250

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 353.

251

Ibid. P. 355.

252

Ibid. P. 359.

253

Ambroise. L’Estorie de la Guerre Sainte / Ed. par Gaston Paris. Paris, 1897. Col. 295 (11021 – 11023).

254

Ibid. Col. 300 (11203–11212).

255

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 371–372.

256

Radulphi de Coggeshall. Chronicon Anglicanum / Ed. by J. Stevenson. London, 1875. P. 50.

257

Itinerarium peregrinorum et gesta regis Ricardi // Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. I / Ed. by W. Stubbs. London, 1864. P. 422.

258

Beha ed-Din. The Life of Saladin. London, 1897. P. 376.

259

Sigeberti Gemblacensis chronica. Continuatio Aquicinctina // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. VI / Ed. K. Pertz. Hannover, 1844. P. 429.

260

Arnoldi abbatis Lubecensis chronica / Ed. K. Pertz // Monumenta Germaniae historica. T. XXI. Hannover, 1869. P. 179.

261

Historia de expeditione Friderici imperatoris et quidam alii rerum gestarum fonts eiusdem expeditionis // Monumenta Germaniae historica. T. V. Berlin, 1928. P. 99.

262

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. II / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P. 91.

263

Historia de expeditione Friderici imperatoris et quidam alii rerum gestarum fonts eiusdem expeditionis // Monumenta Germaniae historica. T. V. Berlin, 1928. P. 98.

264

См., например, слова доктора исторических наук Н.И. Басовской в передаче «Все так» от 6 ноября 2004 г.

265

Magni presbyteri annales Reicherspergenses. Chronica collecta a Magno presbytero // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. XVII / Ed. G.H. Pertz. Hannover, 1861. P. 520.

266

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 195–196.

267

Chroniques de Rigord et de Guillaume le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. I. Paris, 1882. P. 122.

268

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. cxli.

269

Historia de expeditione Friderici imperatoris et quidam alii rerum gestarum fonts eiusdem expeditionis // Monumenta Germaniae historica. T. V. Berlin, 1928. P. 105–106.

270

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 198–199.

271

Philippide de Guillaume Le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. II. Paris, 1885. P. 112 (IV, 392–396).

272

Recueil d’annales Angevines et Vendômoises / Ed. par by L. Halphen. Paris, 1903. P. 26.

273

Epistolae Cantuarienses, the Letters of the Prior and Convent of Christ Church, Canterbury. From A.D. 1187 to A.D. 1199 / Chronicles and Memorials of the Reign of Richard I. Vol. II. Ed. by W. Stubbs. London, 1865. P. 362–363.

274

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 208–210.

275

Sigeberti Gemblacensis chronica. Continuatio Aquicinctina // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. VI / Ed. K. Pertz. Hannover, 1844. P. 430.

276

Перевод со старофранцузского А.Г. Кавтаскина. См.: Перну Р. Ричард Львиное Сердце. М., 2009.

277

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 216–217.

278

Подобная авантюра впоследствии почти удалась его сыну принцу Луи (будущему королю Луи VIII), который выдвинул свою кандидатуру на трон Англии на том основании, что был женат на внучке Генри II Английского. Ему удалось заручиться поддержкой части английских баронов, недовольных правлением Джона Безземельного. В 1215 г. Луи вторгся в Англию и даже был провозглашен лондонцами королем, но затем потерпел ряд поражений и был вынужден вернуться во Францию.

279

Ibid. P. 226–227.

280

Ibid. P. 195, 227.

281

La chronique de Gislebert de Mons / Ed. par L. Vanderkindere. Bruxelles, 1904. P. 285.

282

Примас (англ. Primate) – титул епископа, имеющего старшинство перед всеми остальными епископами в какой-либо территориальной церкви и осуществляющего надзор над прочими священниками на подведомственной ему территории; примасом всей Англии называется архиепископ Кентерберийский, примасом Англии – архиепископ Йоркский.

283

Radulphi de Coggeshall. Chronicon Anglicanum / Ed. by J. Stevenson. London, 1875. P. 62–63.

284

Правильно – Робин Худ (англ. Robin Hood). Общепринятый вариант вводит малоискушенного читателя в заблуждение, что фамилия знаменитого разбойника – вовсе не фамилия, а прозвище, и означает оно «Хороший», «Добрый» (англ. Good). На самом деле, если эта фамилия что-то и означает, то всего лишь «Капюшон».

285

Робин Гуд и королевская дружба / Пер. И. Писарского // Полное собрание баллад о Робине Гуде. М., 2015.

286

Карукаж (англ. carucage) – средневековый английский поземельный налог, основанный на размере недвижимого имущества. Оценка производилась сначала на основе поземельной переписи, а затем на основе показаний соседей или количества плугов, использовавшихся для обработки земли. Гайда (англ. hide, лат. carucate) являлась мерой земли, достаточной для содержания одного домашнего хозяйства, площадью примерно 120 акров.

287

Gervasius Cantuariensis. Opera Historica // The Historical Works of Gervase of Canterbury. Vol. I / Ed. W. Stubbs. Vol. 1. London, 1879. P. 526.

288

L’Histoire de Guillaume le Marechal comte de Striguil et Pembroke / Ed. par P. Meyer. T. II. Paris, 1894. P. 12 (10451–10452).

289

Ibid. P. 10 (10409–10412).

290

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 256–257.

291

В Средние века Карлов крест обозначал границу между Наваррой и Аквитанией. Он находился высоко в Пиренеях и, согласно легенде, был установлен Карлом Великим, когда тот впервые пересек эти горы на пути в Сарагосу в 778 г.

292

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. II / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P. 118–119.

293

Ibid. P. lxxx – lxxxi.

294

Ibid. P. 119.

295

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. III. London, 1870. P. 288–289.

296

Робер Дьявол (ок. 1000–1035) – герцог Нормандский (с 1027 г.). Младший сын Ричарда II Доброго герцога Нормандского. Вступил на престол после смерти своего старшего брата Ричарда III, которого он, как говорили, отравил.

297

Три года спустя, в 1198 г., доходы от Нормандии составляли уже 100 тысяч анжуйских фунтов (25 тысяч фунтов стерлингов).

298

Diceto R. Radulfi de Diceto decani Lundoniensis opera Historica. Vol. II / Ed. by W. Stubbs. London, 1876. P. 127–128.

299

Ibid. P. lxxix – lxxx.

300

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. II / Ed. by R. Howlett. London, 1885. P. 466.

301

Rotuli curiæ regis. Rolls and records of the court held before the King’s justiciars or justices. Vol. I / Ed. by F. Palgrave. London, 1835. P. 69.

302

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. II / Ed. by R. Howlett. London, 1885. P. 469.

303

Вяз считался у нормандцев древом правосудия.

304

По-видимому, в каплях дождя содержалась взвесь красной пыли.

305

Ibid. P. 500.

306

Chroniques de Rigord et de Guillaume le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T/ I. Paris, 1882. P. 209.

307

Bibliothèque de l’Ecole des Chartes: revue d’érudition. T/ 3. Paris, 1841–1842. P. 444.

308

Publius Vergilius Maro. Aeneis. Lib. X. 284.

309

Flores historiarum / Ed. by H.R. Luard. Vol. II. London, 1890. P. 115.

310

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. II / Ed. by R. Howlett. London, 1885. P. 493.

311

Как считал историк Пьер-Франсуа Фурнье, имя Дофин представляло собой имя собственное графа де Клермона, представителя младшей ветви графской династии Оверни. Впоследствии оно стало родовым прозвищем, а еще позже превратилось в титул дофина д’Овернь. Фурнье считал необоснованными предположения некоторых исследователей, что Дофин носил также второе имя – Робер.

312

Ричард Львиное Сердце. Песня, порицающая Дофина Овернского за измену // Песни трубадуров / Пер. со старопровансальского А.Г. Наймана. М. 1979.

313

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. IV. London, 1871. P. 33–34.

314

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica… / Comp. T. Rymer / Vol. I, Pars I. London, 1816. P. 71.

315

Innocentii III Romani pontifices opera omnia / Patrologiae Cursus Completus T. CCXIV. 1855. Col. 196–197.

316

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. IV. London, 1871. P. 46–47.

317

Newburgh W. Historia rerum Anglicanum // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. I / Ed. by R. Howlett. London, 1884. P. 283.

318

День Господень – воскресенье.

319

Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. by W. Stubbs. Vol. IV. London, 1871. P. 58–59.

320

Chroniques de Rigord et de Guillaume le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. I. Paris, 1882. P. 141–142.

321

L’Histoire de Guillaume le Marechal comte de Striguil et Pembroke / Ed. par P. Meyer. T.e II. Paris, 1894. P. 47 (11445–11446).

322

Симоньяк (фр. simoniaque) – виновный в симонии, то есть в продаже и покупке церковных должностей.

323

Ibid. P. 52–54 (11590–11622).

324

Magna vita Sancti Hugonis / Ed. by L/ Douie & D.H. Farmer. Vol. II. Oxford, 1985. P. 136.

325

Ex Andrensis monasterii chronico // Recueil des historiens des Gaules et de la France. / Ed. par P. Meyer. Tome XVIII. / Ed. par M.-J.-J. Brial. Poitiers, 1879. P. 572.

326

Chroniques de Rigord et de Guillaume le Breton // Oeuvres de Rigord et de Guillaume Le Breton, historiens de Philippe-Auguste / Ed. par H.-F. Delaborde. T. I. Paris, 1882. P. 204.

Content

Вадим Устинов
Ричард I Львиное Сердце

Предисловие Тех лишь не хулят, кто зависти не стоит

Часть первая Путь власти

Глава первая Младший сын, или Зловещая династия

Глава вторая Граф де Пуатье, или Война без любви

Глава третья Владыка Анжуйской империи, или Священная цель

Часть вторая Путь славы

Глава первая Дорога на восток, или Покорение островов

Глава вторая Осада Акры, или Жестокость победителя

Глава третья Битва при Арсуфе, или Завоевание побережья

Глава четвертая Походы на Иерусалим, или Раскол среди крестоносцев

Часть третья Путь возмездия

Глава первая Интриги завистников, или Крестоносец в плену

Глава вторая Возвращение короля, или Империя сосредотачивается

Глава третья Борьба за Вексан, или Последнее дело

Основные даты жизни Ричарда I Львиное Сердце

Краткая библиография

Примечания