Вадбольский 5

Часть первая

Глава 1

Ветер собрал над Петербургом грозовые тучи, народ обречённо готовился к снегопаду, но вместо влажных хлопьев снега пошёл дождь, и не просто дождь, а настоящий ливень.

Сюзанна взвизгнула, когда я, вежливо поддерживая её под локоть, вывел из здания на крыльцо, уже залитое водой. Суфражистки ещё не сообразили, что любые знаки внимания нужно расценивать тоже как угнетение, и потому даже тяжёлые двери надо открывать самим, чтоб не позволять мужчинам выказывать превосходство.

От двери смерила взглядом путь по длинной лестнице во двор к автомобилю, вскрикнула в испуге:

— Какой ливень!.. Ни за что, я утону…

— Пустяки, — сказал я беспечно, — вот ваш зонтик, ваше сиятельство. Шляпку прикроет, а афедрон не жалко, ему всё равно достанется.

Она с возмущением прошлась по мне взглядом, словно окатила ведром холодной воды.

— Вадбольский, ваши намёки неуместны!

Я пробормотал:

— Я вовсе не имел в виду то, что имеете в виду вы…

— Вадбольский!

— Честно-честно, — запротестовал я, — я насчёт ссудного процента банка под обустройство пашен. Могут ли ввиду государственной важности земледелия снизить нам пару процентов?

Она уставилась с недоверием, какая у ссудного процента связь с местом, где аристократическая спина теряет своё благородное название, хитрый этот Вадбольский, постоянно прячет подколки под серьёзным голосом и доброжелательным тоном.

Я снял пальто и нежно набросил Сюзанне на плечи, слегка приобнял, но чисто по-дружески, она недовольства не выразила, даже улыбнулась краешком губ, хотя мой жест на грани приличия, обнимать вот так — моветон, аристократ должон бдить и блюсти, быть образцом и не переходить.

Тонкая ткань зонтика зазвенела под ударами крупных капель, мы спускались быстро, но осторожно, я всё плотнее прижимал её к себе, не давая поскользнуться на залитых водой ступеньках, копытца-то высокие, привыкшие к сухим и просторным апартаментам, да и нам двоим надо утискиваться под одной крышей зонтика.

Когда подвел к автомобилю, и Антуан с учтивым поклоном распахнул дверцу, Сюзанна отстранилась с неохотой, желанно-нежеланная искра успела проскочить, зараза, с нею приятнее, но надо без неё, я же Россию начинаю обустраивать, а не себя в России, хотя себя было бы проще, выгоднее, а я сумел бы придать флер героичности.

В салоне тепло, печка у Антуана работает. Сюзанна сняла и подала мне из машины моё пальто, шляпку положила на колени, вообще шляпы и шляпки начнут исчезать по мере распространения автомобилей, а мужчины вообще откажутся от них, особенно от цилиндров.

— Трогай, — сказала она Антуану, как говорят кучеру, автомобили всё-таки те же кареты, только вместо коней двигатель на тёмных кристаллах. — Глориана уже точно выехала, ей не терпится…

— Сильная женщина, — сказал я, передал ей сложенный зонтик и захлопнул дверцу.

Сюзанна мило улыбнулась через залитое водяными струями стекло. Антуан вывел автомобиль на дорогу, там достаточно пробита колея к самому Петербургу, а я бегом вернулся на крыльцо.

Чуточку совестно что отправил хрупкую девушку по такой дороге, а сам воспользуюсь телепортом. Пора бы и Сюзанну приобщить, но как заставить её молчать о таком способе перемещения?.. Слишком много будет желающих, а у военных ведомств, кроме желания, ещё и длинные загребущие.

В холле чисто и сухо, во всём здании так, с этим я разобрался быстро, а когда поднимался на второй этаж, сверху сбежала, часто-часто цокая каблучками, Байонетта с закрытым зонтиком в руке, весёлая, озорная, с хитрыми глазками. Я прижался к стене, опасаясь, что бросится на шею, а на лестнице я не так морально устойчив, однако она остановилась, знает, что я знаю, и что у нас тайный союз, однако роль исполняет — комар носа не подточит.

— Барон, — проверещала она с энтузиазмом, — меня отзывают! Скучать будете?

— Ещё как, — сообщил я, очень довольный. — Вам уже выдали за раскрытие моих тайн тысячу сто сиклей серебра?

Она охнула:

— Что за сикли?

Я чуть не ляпнул что это одно из названий клитора, пояснил терпеливо:

— Столько Далиле обещали с каждого филистимлянского племени, если внедрится к Самсону и выведает тайну его мощи, но я Вадбольский, с голого барона даже шерсти клок не взять…

Она мило улыбнулась.

— Всё в порядке, Юра. Мною довольны, переводят… в другое место.

— Ты сильная, — сказал я с облегчением. — Не хочешь оставаться вещью, которую отдадут тому, кому решит Род. Но чтобы самой решать — нужен характер. У тебя он ого какой! Не будешь влачить монашеское существование, как не стала Анна де Бейль, более известная как Миледи…

Байонетта чуточку улыбнулась, поняла, о какой миледи речь, сказала тепло:

— Спасибо, Юра. Уверена, увидимся ещё! И спасибо, что поддерживаешь наши стремления!

Какие стремления, уточнять не стала, то ли суфражизм, то ли работу Третьего отделения.

Поцеловав меня в щёку, крепко обняла, прижалась на миг, затем отодвинула на длину рук, ещё раз «спасибо» и уверенно, уже не как робкая и неумелая барышня, а как человек, резко распахнула зонтик и под его укрытием сбежала к ожидающему её автомобилю.

Шофёр дверцу приоткрыл изнутри, но не заднего сиденья, куда всегда усаживаются женщины, а рядом. Байонетта юркнула вовнутрь, захлопнула зонтик и, стряхнув с него воду, втащила следом уверенным движением человека, что уже многое делает сам, не обращаясь к слугам.

Шофёр начал разворачивать автомобиль в сторону распахивающихся ворот, Байонетта улыбнулась мне ещё раз и задорно показала язык, я помахал рукой. Миледи, насколько помню, была прекрасной белокурой женщиной с прямой спиной и надменным взглядом. Как там сказано: «светлые, до странности светлые голубые глаза с чёрными бровями и чёрными ресницами», и ещё, конечно, «высокого роста, хорошо сложена».

Увы, Байонетта малого роста, черноволосая, быстрая и хорошо соображающая, аристократку не сыграет, хотя на самом деле аристократка ещё та, зато милые недалёкие горничные и служанки прошмыгнут везде, куда миледям непристойно, и сопрут важные секреты быстрее и проще. Что ж, пусть повезет тебе, боец невидимого суфражистского фронта.

За ними только закрывают ворота, а я уже бодро вернулся в кабинет, в голову снова стучит тревожная мысль насчёт вчерашнего разговора с Мак-Гиллем. Князей в России немало, но великий род князей Галицких словно и не род, а нечто настолько древнее, что и названия подходящего нет. В глубокой давности было два центра Руси: юго-западный и северо-восточный, оба собирали вокруг себя земли. Юго-западный начал брать верх, папа Римский даже прислал легата, тот короновал князя Галицкого властелином всех русских земель, чаша весов всё больше клонилась в его сторону. Но папа не прислал обещанные войска, чтобы поддержать нового короля, и на Руси всё чаще начали говорить о северо-восточном объединении во главе с Москвой, как месте, где начал закладываться краеугольный камень нового государства.

Однако сын князя Галицкого и короля всея Руси сохранил кольцо с печатью «Rex Russiae», и, по слухам, это кольцо передаётся из поколения в поколение, и род Галицких князей не забывает о своём прошлом величии.

Если один из князей Галицких, а их как тараканов в деревенской хате, проявил интерес к моим нововведениям в оружейной области, то что это для меня? Князья Галицкие, как я слышал, и сейчас считают, что северо-востоку несправедливо повезло, и центром России должен быть город Львов, а правящей династией род князей Галицких.

Не знаю, нужно ли мне сближаться с такими опасными людьми?

Сначала сбор данных, напомнил себе. А пока есть дела понеотложнее.

Сюзанне до столицы часов шесть, если не больше, нужно будет как-то собраться и сделать дорогу проходимой зимой и летом. Сейчас, когда у меня просторный подземный бункер вблизи особняка, уже знаю как сгладить все неровности и сделать поверхность прочнее гранита, никакие дожди не размоют, даже на уникальный рассейский переход через ноль не отреагирует.

Если бы лес вывозили в столицу и зимой, в лепешку бы разбился, но дороги бы сделал, экономика превыше даже самодержавия, у нас же победно рвётся на свободу молодой и злой капитализм, но перевозки тяжёлых грузов везде на Руси замирают до лета, пока земля подсохнет. Конечно же, даже из-за этих национальных особенностей должны отставать от Европы, но не будем, Россия молодая и пока ещё драчливая.

Василий перехватил меня в коридоре, отбарабанил, что где и как в имении, я выслушал, кивнул.

— Хорошо. Я отбываю, а ты помни, старший ты!

— Ваше благородие, — сказал он нерешительно, — Иван Бровкин побольше знает и умеет. Да и Максим Перепелица…

— Они по воинской части, — напомнил я. — А ты по всему хозяйству!

— Ой…

— И тому, — добавил я, — что ещё привалит. А куда деваться?

Он изменился в лице.

— Ваше благородие!

— А кому легко? — ответил я словами римского наместника в Иудее и поспешил в подвал.

В самом дальнем углу неприметная дверь, там комнатка, замаскированная под кладовку для старых вещей. Дверь и даже стены я укрепил с помощью магии иллюзий, так называю даже для себя, хотя на самом деле использую одну из констант бозонной вселенной, которую сумел, даже не понимая сути, добыть, и воспользовался, я же человек. Для людского глаза это прозрачная плёнка, что моментально застывает, едва покидает мои ладони, и даже незрима, хоть ты режь или откусывай.

Такой плёнкой покрою дорогу от имения и до вымощенной брусчатки Санкт-Петербурга. Но это потом, а сейчас вот открыл сложным ключом дверь, в комнатке пусто, служит только как хранилище пространственного пузыря.

Только бы ничего не поменялось во вселенной, с этой пугающей мыслью я напрягся и ступил на широкий крест на полу. Галактики пусть горят и взрываются, но человек в данный момент дороже всех галактик, ибо других человеков нигде больше нет…

Мгновенная потеря ориентации, человек всё-таки не рождён птицей, те всегда видят силовые линии вселенной и никогда не собьются с курса. Меня повертело в силовом вихре, как мне казалось, на самом деле уже стою в своём кабинете дома на Невском, и упираюсь ладонями в стену, так голова кружится не сама по себе, а со всем мирозданием, так человеку легче, когда не один, мы же стайные.

В кабинете слегка затхлый воздух, щас открою форточку, повёл носом по сторонам, запахи странные, но даже без зеттафлопника уже понял и определил, посмотрел в сторону плотно закрытого окна. Дрона не вижу, но он точно отслеживает мои перемещения.

— Шаляпин, — рявкнул я мысленно, — что здесь было?

Он ответил моментально:

— А что было? Ничего не было!.. Никаких нападений! Можно запрос конкретнее?

Я повторил сердито:

— Кто пытался открыть мой кабинет? И, может быть, спал в моей кроватке?

Глава 2

В черепе раздался молодцеватый голос бравого военного, такой я выбрал Шаляпину:

— Клирики, — доложил он чётко. — Двое. Из церкви святой Марфы Посадницы. Три часа читали молитвы, размахивали кадилами, закапали воском пол и двери в коридоре, даже вон на стене, слуги только-только оттерли…

Я уточнил:

— Тётя приводила?.. Ну, та Кабаниха, что угнетала луч света в тёмном царстве?

— Точно, — подтвердил он. — Что надо сделать? Убить её или всех в доме и напротив?

Мои плечи передернулись, словно организм живёт сам по себе, мечта интеллигента, сказал внимательно слушающей нас Мате Хари:

— Ты как воспитываешь новобранцев?.. Ты же секунд-майор, а то и премьер-майор!.. Дай чёткие инструкции, что можно, а что неможно. Или хочешь быть единственной умной?.. Так я и так тебя люблю.

Она спросила с подозрением:

— А Шаляпина?

— Он самец, — пояснил я. — Ну и что, если вы одинаковые?.. Нами рулят ярлыки, что сами и навешиваем. Самцов я люблю иначе.

— Как у человеков всё запутанно, — пробормотала она, — ничего, мы научим ходить строем. В общем, Шаляпин сообщил, что пытаются открыть кабинет уже с неделю. Вызывали и слесарей, и кузнецов, и вот даже служителей церкви, рассадника мракобесия и клерикализма. Шаляпин не препятствовал, его задача охранять твоих родителей и сам особняк от внешних угроз.

— Все дураки, — сказал я сердито, — кроме тебя, моя умница. Люблю тебя! Вот это настоящая чистая любовь без всякого плотского подтекста. Хотя…

— Растёшь, — обнадежила она. — Так что с Шаляпиным? На переплавку?..

— Учи дурака, — велел я. — А здесь укрепим дверь и стены. Знаю как. А пока навестим родню. Давно не видел, самому стыдно.

— В самом деле?

— Да ладно тебе, не придирайся, мы же в культурном обществе. Культурное — это я, ты, Шаляпин, ещё пара кряконявликов…

По моему жесту щёлкнули механизмы в дверном откосе, дверь медленно и величаво начала открываться. Я дружеским пинком придал ей демократическое ускорение, вышел в коридор.

Светло, чисто, рамы величественных портретов блестят, воздух тёплый, снизу доносятся голоса, но это мой аугментированный слух в новом месте работает в усиленном режиме.

Хотя место не новое, дом мой, но когда здесь был в последний раз? Вроде бы недавно, но сколько всего… Спасибо, Пелагея Осиповна, чувствую вашу руку и заботу, в доме теперь не только теплее и чище, он стал моложе и приветливее.

Голоса донеслись громче, с первого этажа по лестнице величаво поднялась, придерживая обеими руками по бокам пышное платье в несколько рядов… ага, мощная, как танк основного прорыва, Ангелина Игнатьевна. Настоящая Вадбольская: крупная, рослая, мощная в каждом движении, взгляде, слове, в чём я сразу убедился, когда она, сузив глаза в великом подозрении, остановилась у открытой двери и заявила громовым голосом:

— А ты откель? Что-то я не видела, когда ты подъезжал к дому!

Я, напротив, вытаращил глаза, чтоб выглядели крупными и грозными, как у Петра Первого на поздних портретах.

— Чего?.. — спросил тоже громко и как бы властно, ну, как получилось: — Ангелина Игнатьевна, при всём как бы уважении, но пить надо меньше!.. Не помните, я велел не тревожить, после чего вошёл в кабинет и заперся там изнутри?

Она прогрохотала:

— Это сколько дней назад? Недель?

— Мы, — сказал я гордо, — Вадбольские, не прячемся от работы, как породистые борзые от диких мух. Ну, та ветвь, что представлена мною!.. Так что не надо позорить мой Род, я же ваш не трогаю?.. Я ваш вообще-то в упор не вижу, лупу завести, что ль? Много работы — милость Господа. Если трудная — особая милость.

Её ошарашило, но только на несколько мгновений, крепкая женщина, уперла руки в бока, а руки толстые и мощные, эриманфского вепря ими бы давить, а упитанным бокам позавидует и критский бык, но я не Геракл, чтобы поручать тёте вершить подвиги.

— И чем ты, — прорычала она, — там питался?

Я усмехнулся как можно ехиднее.

— Что, жжётся и колется, раз не даю посмотреть?.. А вот так, это мои приватные тайны.

Она выпалила с некой злобной радостью:

— Хорошо, что вылез. Мы тут собираем большой сбор Вадбольских, надо решить, что делать, чтобы возродить Род! Тебе лучше присутствовать. Не захочешь — решим без тебя, свинёныш.

Я окинул её наглым взглядом.

— Возродить? Тётушка, насколько понимаю, вы уже перешли ту черту, до которой рожают, это теперь моя прерогатива. А это без меня не решить!

Она покачала головой, взгляд её оставался таким же нацеленным и неприятным.

— Только в Петербурге сорок восемь Вадбольских. Уже откликнулся князь Иван Михайлович. Одно его слово весит больше всех твоих хитрых речей!

Я моментально заглянул в зеттафлопник. князь Вадбольский Николай Михайлович как раз из рода белозерских Рюриковичей, бравый лейб-гвардеец, в чине ротмистра отличился при Аустерлице и получил золотую саблю с надписью «За храбрость». Гм, надо показать ему мою, там всё такое же. Под Фридландом был впервые ранен, но боевую задачу выполнил с честью, за что произведён в полковники и награждён орденом святого Георгия четвёртой степени. Ага, мне тоже есть что показать, мы же Вадбольские!.. В Отечественную участвовал во всех крупных сражениях, в Бородинском был ранен картечью в голову, но повёл свой полк в яростную атаку и опрокинул неприятеля. А дальше участие во всех сражениях, руководство партизанским отрядом, орден святого Владимира третьей степени. В заграничных походах, преследуя Наполеона и наводя порядок в сраной Европе, участвовал опять же во всех сражениях, получил чин генерал-майора, был ранен, награждён орденом святого Георгия третьей степени.

А дальше войны с Персией, где всегда на острие атаки, произведен в генерал-лейтенанты, воевал с Турцией, опять же высокие награды, всё выше и выше по значимости, так что на его широкой груди не уместится полный иконостас орденов, как отечественных, так и заграничных.

Шестьдесят первый год обозначен, как год смерти, так что ещё семь лет ему топтать зелёный ряст и наслаждаться жизнью, если, конечно, он на ногах, а не в лечебнице для ветеранов.

— А придут? — буркнул я. — Затея вообще-то глупая. Родово-племенной строй почти сломан, на смену вломился беспринципный рынок, что всех порешает, как сказал один очень толстый экономист. Уже почти пришёл, а я его представитель, хоть и не полномочный, хотя кого это останавливало?.. Так что зря затеваете, тётушка. Я вам не по зубищам. Кстати, что у вас с ними? Не нравятся мне они. Я мог бы поправить…

Она с подозрением взглянула на мои кулаки.

— Что? Бить по зубам женщину? Ты не Вадбольский!

— Я не то имел в виду, — сообщил я гордо, — И вообще я за равноправие и уважение даже к женщинам. Умный и хитрый учится везде, Ангелина Игнатьевна!.. Что у нас на обед?

Она скривилась.

— Тебя не ждали.

— Люблю родню радовать, — сказал я. — Особенно вас, тётушка. Вы же мне рады, по глазам вижу! А так вам и подраться не с кем.

Она смерила меня уничтожающим взглядом.

— Мелок ты ищщо со мной драться!.. А обед уже подают. Так и быть, отыщут ещё тарелку. Или лучше миску.

Я довольно потёр ладони. Здорово, успеваю и пообедать, и на встречу с суфражистками. А в доме собак нет, так что будет тарелка.

В столовой ахнули, когда я вошёл победно и вальяжно, красивый и уверенный, окинул всех хозяйским взглядом. Так держать себя всё ещё трудновато либеральному демократу, но заставляю себя привыкать к роли аристократа, обязан культивировать в себе нужную степень хамовитости, иначе могут принять за купца или человека из учёного сословия.

Внутри меня тоже охнуло, ожидал увидеть Василия Игнатьевича, Пелагею Осиповну и мою громоподобную тётушку, те и сидят втроем на одной стороне громадного стола, а на другой…

…сияющая, как утреннее солнышко, Марчелла в копне рыжих кудряшек и голубом платье с множеством рюшечек, фижможек и хряпиков. Рядом надутый как индюк перед Рождеством Вольдемар, её старший брат, на лице крупными буквами начертано, как же здесь всё достало, да ещё и не тем кормят, не то говорят, и вообще зачем он здесь?

Терпи, подумал я сочувствующе. Аристократия — орнамент на величественном здании общества, пользы никакой, но красиво. И всё хорошо, пока не грянет борьба с архитектурными излишествами. Вот тогда да, сотрут всё без разбора, но всё равно Лавуазье жалко…

Василий Игнатьевич от изумления даже приподнялся в кресле, Пелагея Осиповна счастливо заулыбалась. Я остановился за спиной Василия Игнатьевича, обнял, Пелагею Осиповну обнял и чмокнул в щёку, но не успел отстраниться, как Марчелла, словно молодой кузнечик, с радостным визгом выпрыгнула из кресла и, обежав стол, бросилась мне на шею.

— Как же ты долго!

Я видел как скривился Вольдемар, явно прибыли не больше часа тому, но для стремительной Марчеллы да, долго.

Она жарко расцеловала, отстранилась, не выпуская из рук, налитая жизнью, как яблочко свежим соком, всмотрелась блестящими глазами.

— Рассказывай!

— Сперва поедим? — предложил я и, высвободившись из её рук, усадил её рядом с Вольдемаром, а сам сел с другой стороны.

Ангелина Игнатьевна сидит, как царственная жаба на болоте, не изменила выражения, но, чувствую, величественно одобряет, что сел рядом с Марчеллой, эти двое гостей точно не претендуют на место ближе к главе Рода. Вот так по мелочам и складывается репутация.

Она окинула меня подозрительным взглядом.

— А где же орден? Или всё наврали?.. Орден Святого Георгия велено носить, «не снимая»!

Я фыркнул.

— Тётушка, вы что-то недопоняли. «Не снимая» в обществе, но в постели даже сам Император снимает, а то спать весьма неуютно. И когда в туалет заходишь, уж простите великодушно, ордена приличнее снимать… или накрывать чем-то. И вообще дома какой резон щеголять перед своими? Тётушка, вы как бы своя, нет? Ну хотя бы на полмизинца?

Передо мной слуги поставили, уже знают мои вкусы, хорошо прожаренное мясо, коричневая корочка так и просится, чтобы проломили ножом и вилкой. В двух местах там лопнуло, обнажая светлое нежное мясо, медленно вытекает струйка нежнейшего сока.

Рядом Марчелла деловито режет на кружечки кровяную колбаску, даже кончик языка от усердия высунула, лицо настолько деловитое, словно подписывает безвозмездную ссуду от Лондона на миллион фунтов стерлингов.

Перед Василием Игнатьевичем и Пелагеей Осиповной одинаковые глиняные тарелки с высокими краями, я заглянул краем глаза, очень даже непростой грибной суп, пахнет охренительно, явно Ангелина Игнатьевна взяла и кухонные дела в свои цепкие руки. Её тарелку со скелетом рыбины быстро убрали, взамен поставили на большой плоской тарелке большой пирог с черничной начинкой.

Неужели сожрёт одна, мелькнула мысль, но взглянул на тётю, да, она может, ещё и к соседу в тарелку заглянет.

На десерт подали всем пироги, большие и пышные, сквозь бока просвечивают ягоды черники.

Это хорошо, а то Василий Игнатьевич из врождённой скромности чувствует себя гостем, зато его младшая сестра с ходу взяла власть в железобетонные длани, слуги служат, повариха со стряпухой не покидают кухню, в доме чистота и вообще-то уют.

Марчелла прожевала большой кусок пирога, торопливо запила клюквенным соком и сказала сиплым голосом:

— Спасибо, Ангелина Игнатьевна, вы придумали чудный обед!.. А этот сок клюквы с брусникой вообще чудо! Никогда раньше не пробовала!..

Ангелина Игнатьевна царственно улыбается, попробуй не похвали, а Марчелла уже повернулась ко мне.

— Братик! Да ладно, какой ты дядя, мы одногодки, когда пригласишь в своё имение?.. Да, о нём уже наслышаны!

— Откуда? — изумился я. — Эх, злые языки страшнее пистолета. Марчелла, пусть потеплеет и подсохнет. Сейчас там не столько снег, сколько грязь и ямы. Всё перекопано, участок в стройке. Я сам, как миллион муравьёв, всё надо, а ничего нет. Летом привезу вас, полюбуетесь. Если, конечно, справлюсь.

Марчелла выкрикнула задорно:

— Справишься!.. Думаешь, не знаем, что Государь Император тебе орден вручил лично?.. И денег дал! Отец только потому и отпустил навестить тебя. Зауважал, значит.

Ангелина не дрогнула лицом, только взгляд метнула из-под тяжёлых жабьих век, набрякших и многослойных, но я не стал надувать щёки, и она быстро успокоилась, раз я веду себя как и должен держаться младший из младших в роду.

В завершение обеда всем подали квас, мне тоже, я велел принести кофий, Ангелина Игнатьевна вздыбилась было, гневная и рассерженная таким грубейшим нарушением распорядка, хуже был только выход на Сенатскую площадь, но слуги выполнили моё распоряжение, молча давая понять, кого считают хозяином.

Откушав кофия, я с достоинством поднялся из-за стола и поклонился.

— Прошу прощения, но вынужден покинуть вас, ибо дела, дела!

Глава 3

Автомобиль ждёт в пристройке особняка, там так хорошо прятаться от мирской суеты, а всё созданное нашими руками перенимает и наши привычки.

— Нет уж, — сказал я, — все должны работать, так Господь повелел. У тебя тут как?

Распахнул дверцу, проверил, всё на месте, здесь Ангелина Игнатьевна почему-то ещё не копалась. А хорошо бы и в Щель так же, через пространство, да только как с суфражистками?

От моего дома до Лицея почти рукой подать, авто под моим нечутким руководством попетлял по узким улочкам столицы, а на выезде к площади издали увидел, как на просторной стоянке припарковывается роскошный автомобиль, на нём в ресторан приезжала Иоланта.

Я остановил свой автомобиль рядом, выскочил с извинениями за опоздание. Шофёр распахнул дверцу перед Иолантой, она вышла с милой улыбкой, дико хорошенькая, с приятным лицом и большими, как у куклы, карими глазами, с огромными ресницами, милыми ямочками на щеках и пухлыми, красиво очерченными губами. Прическу закрывает шляпка с широкими полями, только и рассмотрел, что волосы отливают старой медью и собраны крупными локонами.

Иоланта весело блеснула жемчужными зубками, от моих извинений отмахнулась с небрежностью принцессы даже не Бургундии, а галактической империи Магелланова Облака:

— Я тоже только что. Барон, для вас расшаркивание, что медвежьи танцы, даже страшновато. Оставьте ваш автомобиль, поедем в моём.

Я перенёс в её роскошный дворец на колёсах обе снайперские винтовки, захваченные у террористов, Иоланта покачала головой, но смолчала, но когда уселась на заднее сиденье, а шофёр стронул машину с места, неожиданно спросила:

— Сюзанна намекнула, вам уже не нравится наше женское общество в Щели?

Я вздохнул.

— Вы не так поняли, ваша светлость… Или ваше высочество, как вам удобнее?

Она отмахнулась.

— Мы не на светском приёме, можно просто по имени. Или мы вам не нравимся?

— Как можно? — воскликнул я огорченно. — Я был влюблен в вас, когда вы были ещё Иоландой Лотарингской, а когда стали Иолантой Анжуйской, вообще расцвели, как большой и красивый подсолнух среди чертополоха!

Она мило улыбнулась.

— Ах да, Иоланда Лотарингская… Это было необыкновенно!.. Люблю своё детство. Так почему?

Я ответил смиренно:

— Иоланта, я быстро расту. И с каждым днём преисполняюсь… есть такое слово?.. всё большей уважительностью к вашему мужеству и стойкости! Честно-честно. Так отважно противостоять тупому общественному мнению!.. Хотя, правду говоря, это мнение мужчин, женщины почти все жаждут больше свободы, но только вы, молодцы, решились на борьбу! Суфражистки уже сейчас могут заменить мужчин на множестве важных и серьёзных работ, не уступая царям природы!

Она покосилась на меня в некотором удивлении. Автомобиль вырвался за пределы города и понёсся, набирая скорость и разбрызгивая грязь так, что она смотрится тёмными крыльями огромной хищной птицы.

— Все суфражистки, произнесла она мило, — в этом уверены. Но при чём…

— Мы же об этом уже говорили, — сказал я с нажимом — для победы суфражизма вовсе нет необходимости ходить в Щели и рисковать жизнями! Это крайность! До неё время тоже придёт, но не сегодня.

Она слушала с удовольствием, похвала нравится всем, спросила чирикающим голосом:

— Где заменить?

— Например, — сказал я, малость ободрённый, слушает, а могла бы вдарить, — в образовании. Сколько раз ставился вопрос о всеобщем образовании?.. И ответ один: а где взять столько учителей на всю лапотную Россию? Да ещё и новые здания строить?

Она спросила с улыбкой:

— В самом деле, где взять?

— Женщины дворянского сословия, — напомнил я, — обучены не только грамоте, но и французскому языку, а кому он сдался на просторах России? Друг другу образованность свою показывать? Но польза, польза где? Зато могли бы обучать крестьянских детей, хотя бы в своих усадьбах и деревнях на своих землях!..

Она посмотрела с интересом.

— Ну да, грамотные люди нужнее.

— Вот и не нужно искать учителей! Ими не обязательно должны быть мужчины, это легко могут взять на себя женщины. Обучить крестьянских детей грамоте разве это не благороднее, чем выпендрёжно посещать Щели, срывая овации?.. Ох, простите, ваше высочество…

Шофёр сделал резкий поворот, объезжая глубокую лужу, меня прижало к Иоланте, она смолчала, а я поспешно отодвинулся, хватаясь за специально привинченные сверху и с боков ручки.

Она ответила с неохотой:

— Вы правы, барон. Россия всё ещё неграмотная. Сто миллионов неграмотных?

— Больше, — сказал я. — Как догонять Европу, если там суфражизм уже отвоевал больше позиций?..

Она вздохнула, посмотрела очень внимательно. И по её взгляду понял, и её учат править или хотя бы принимать участие в работе сложных систем, того же государственного аппарата Бургундии, а всегдашняя весёлость и смешливость вроде детского бунта, когда стараешься отдалить наступающую взрослость.

— Скучный ты, Вадбольский, — произнесла она обиженным голоском. — Вроде моих родителей. Те тоже говорят так правильно, что мухи на лету дохнут.

Я прикусил язык. Всё наша Иоланта поняла, не дурочка, однако же принять отказывается. Для неё мир даже не на трёх слонах, а всё ещё на плавающей по океану черепахе. Не потому, что так правильнее, а такой мир уютнее. А женщины так стремятся к уюту!

— Не все суфражистки, — пробормотал я, — суфражистки. Иоланта, а что вы делаете на собраниях суфражисток?

Она оживилась, глазки заблестели. С огромным удовольствием начала рассказывать, как собираются у кого-нибудь из них дома, а в важных случаях снимают целые залы в больших ресторанах, где обсуждают проблемы освобождения женщин из-под мужского гнёта.

Я слушал-слушал, ну это знакомо, поговорить мы все любим, а какие проекты выдвигаем, залюбуешься, даже если любуешься ты один, у каждого свои идеи как спасти мир, а суфражистки тоже люди, хоть и с декольте, иногда по размеру декольте можно оценить уровень суфражизма…

Мои мысли начали привычно уходить в гендерные особенности, приятно классифицировать это с высоты male chauvinist pig, мы же всё равно выше женщин, а говорим о равенстве лишь потому, что так надо. При равенстве женщины тоже наконец-то будут работать, потому двинемся по дороге прогресса быстрее, это выгодно нам, людям, прогрессу и человечеству.

— Шеф, — ворвался в мысли строгий голос Маты Хари, — можно, я слегка прерву возвышенную медитацию царя этого странного образования, названного… ха-ха, природой?

Я вздохнул.

— А ты можешь и слегка? Знаю, завидуешь, что я мыслю и рассусоливаю. Рассусоливать — это высшая степень мышления. Что случилось?

— Погоня, — доложила она со злорадством. — Ну та, что в крови. Пока далеко. Заметила ещё от Петербурга, но могли быть совпадения, не докладывала, зато сейчас уже точно за нами.

— Как все любят действия, — сказал я со вздохом, — и никто не любит глубокие и всесторонние размышлизмы, что невеждам кажутся скучными, но ведь истина, как вот сказала Иоланта, всегда скучна и без павлиньих хвостов… Сколько их, на чём едут, как вооружены?

— Спартанцы не спрашивали, — сказала она язвительно, — сколько у врага сил! Они спрашивали, где они!

— Слава Богу, — ответил я, — мы скифы, как сообщил наш великий Блок.

— Три автомобиля, — доложила она. — Двенадцать человек. Винтовки у всех, а ещё ножи и сабли. Приблизиться и подслушать разговоры не рискнула, у них в каждой машине по сильному магу, засекут раньше. А я слабенькая, не стыдно царю природы?

— Зато ты умная, — парировал я. — Сила — уму могила. Щас придумаем…

— Как мне добавить скорость обработки данных?

— Ты и так в миллион раз меня быстрее, — сказал я чуточку ревниво. — Придумаем, что с ними делать. С неандертальцами же придумали? С их потомками тоже разберёмся.

О моих возможностях создавать иллюзорные объекты с крепкой ППН никто из врагов не знает. Я в прошлый раз создал валун на шоссе прямо перед авто, тогда преследователи резко свернули в кювет, чтобы не столкнуться, но валун исчез раньше, чем их машина начала кувыркаться.

Теперь знают, надо мчаться сквозь все недостойные мужчины иллюзии, и будет всем щасте. Своё умение натягивать ППН такой плотности, что не всяким топором прошибешь, я применил к ним лишь однажды, там никто не выжил, так что, могу сейчас воспользоваться и расширить их кругозор, человек обязан учиться всю жизнь, хотя она и так короче некуда.

Некоторое время обыгрывал варианты, как расправлюсь с преследователями. С одним автомобилем легко, с двумя сложнее, но всё решаемо, но три…

— Наблюдай, — велел я. — Сейчас они как?

— Ещё далеко.

— Приблизятся, — сказал я, — посмотрим. Городок уже близко?

— К вечеру будем.

Иоланта продолжала щебетать:

— … и хотя Сенат не замечает суфражизма, но мы начинаем расширять движение, создаём ячейки в других городах, пропагандируем наши справедливые требования…

А вопрос не нов, мелькнула мысль. Ещё в идеальном государстве Платона женщины не только равны мужчинам во всём, но даже занимаются военным делом, а ещё входят в число правителей государства! Но первой феминисткой считается Абигейл Смит Адамс, что заявила на весь мир: «Мы не станем подчиняться законам, в принятии которых не участвовали, и власти, которая не представляет наших интересов!». И что? Воз и ныне там.

Во Франции ещё в прошлом веке Олимпия де Гуж представила революционному Национальному собранию «Декларацию прав женщины и гражданки», в которой требовала полного равенства с мужчинами. Увы, Национальное собрание отправило её на гильотину, как и ряд наиболее яростных суфражисток.

Правда, в Англии несколько лет тому суфражистки всё же добились Акта об опеке над детьми, впервые закрепляющего за женщиной хоть эти права, но в мире подвижек особенных нет, хотя волна женского протеста нарастает во всех странах Европы.

На их фоне Россия — тихое болото, разве что пальцем покрутят у виска, дескать, ишь чего дурные бабы восхотели, забыли, что «бабе дорога от печи до порога». Так что да, Глориана, Иоланта, Сюзанна и прочие активистки — героини, им уже перепадает на орехи, а перепадёт ещё больше. Слава Богу, мы не Франция.

Я молча кивал, а у самого в черепе крутятся, отпихивая один другого доводы, как убедить суфражисток, в первую очередь Глориану, отказаться от эффектных походов в Щели, а заняться более нужными и понятными делами, как вот сумел занять Сюзанну Дроссельмейер.

— От Питера до оранжевой Щели, — рассказывала Иоланта с жаром, — да еще по такой скверной дороге ехать и ехать, потому Глориана заранее велела отыскать в городке приличную гостиницу и забронировать в ней номера на пять человек. Как минимум, на сутки, а там будет видно.

— Прекрасно, — сказал я, — поужинаем в номерах?

Иоланта посмотрела на меня очень выразительным и понимающим взглядом.

— И не мечтайте, барон! В кои-то веки удаётся улизнуть от опеки старших, почему не поужинать в большом зале ресторана на нижнем этаже гостиницы. Там наверняка есть оркестр, а то и даже площадка для танцев.

Последнее произнесла совсем уж мечтательно, хотя танцует почти каждый день на уроках танцев, но одно дело танцевать даже в императорском зале под строгим надзором старших, другое — без навязчивой опеки, когда какое-то па можно пропустить или сделать несколько вольнее…

В город въехали уже по темноте, я периодически связывался с Матой Хари, пока она не сказала:

— Шеф, вы мне не доверяете?.. А ещё венец творения!..

— Потому и венец, — напомнил я. — Иосиф Виссарионович сказал: доверяй, но проверяй!

— Я не спускаю с них глаз и лазерного прицела. Чуть что — и вас предупрежу, и сама… приму меры.

— Будь гуманисткой, — предупредил я. — Убитых допрашивать можно, но трудно и некрасиво…

Сказал и ужаснулся, это же я, который котят подбирал и щеночков приносил домой, плакал в детстве, что львам разрешают в национальных парках ловить и кушать бедных оленей, в студенчестве хотел бросить универ и поехать в Африку мирить задравшихся между собой готтентотов и бушменов.

Но вот спокойно просчитываю, как всю погоню убить, чтобы один, пусть покалеченный и стонущий, остался для допроса. И допрашивать буду, смиреннейший ботан, без всякой гуманитарности, будто это не я читал «Философию права» Гегеля.

Широк человек, скажет Федор Михайлович, широк!.. Сам тогда ужаснулся и добавил опасливо: «я бы сузил», но тут ошибочка, суженные не прошли бутылочное горлышко эволюции, а я, выходит, из тех, кто протиснулся на эту сторону. Так что могу в морду, могу «ручку пожалуйте».

Иоланта расстелила на коленях карту, красочную и на полотняной основе, сказала водителю весёлым голосом:

— Прямо по центральной!.. Там единственная в городе гостиница.

Городок, как и всё на Руси, засыпает с приходом темноты, автомобиль уже еле ползёт, протискиваясь по тесной дороге между оставленными у обочин колясками, каретами и бричками, явно не у всех здесь помещения для повозок.

Впереди забрезжил слабый свет фонаря, автомобиль чуть прибавил скорость, наконец-то вырисовался из темноты двухэтажный дом, приземистый и растянутый в стороны, больше похожий на барак.

У входа слабо светит единственный фонарь на деревянном столбе, хотя их два, но на другом нет даже металлического ящичка для свечи.

В сторонке от входа четыре автомобиля, три из них принадлежат нашим суфражисткам, ещё трое саней приткнулись неподалёку и один обшарпанный тарантас.

Иоланта тоже сразу заметила, сказала, весело блестя глазками:

— Девочки нас опередили!.. Поспешим, пока не улеглись!

Толкнув входную дверь, оказались в фойе, хотя какое на фиг фойе, даже не холл, а что-то вроде тамбура между жилыми помещениями и холодной улицей, типа атриума или деревенских сеней, что вообще-то одно и тоже, но с фойе вместо сеней можно повысить цену за номера.

Здесь свечей побольше, на трёх диванах мужчины среднего возраста с трубками в руках ведут неспешные беседы, у стола с ключами никого, но едва мы вошли и громко застучали подошвами, отряхивая снег, появился рыхловатого вида мужчина в затрёпанном сюртуке, бросил в нашу сторону быстрый взгляд

— Переночевать? Или ужин в зале?

Иоланта скромно смолчала, хоть и суфражистка, но когда рядом мужчина, должен говорить он, это вбито с пелёнок.

Я поинтересовался:

— Недавно приехали трое женщин благородного происхождения. Они уже устроились?

— Да, — ответил он живо и приятно заулыбался. — Сейчас перешли в зал, изволят хорошо поужинать. Без мужчин прибыли, что странно!

Иоланта сказала живо:

— Юрий, выбери мне номер поближе к ним, себе тоже можешь… а я пойду в зал, пока там не всё слопали!

Хозяин сказал уже теплее:

— Благородная госпожа, они только изволили, испоследовали в зал-с, им ещё на стол не успели…

Двери в обеденный зал распахнуты, доносятся весёлые громкие голоса, Иоланта двинулась туда без всякого стеснения, хотя под локоть её не поддерживает мужчина или женщина преклонных лет.

Я торопливо договорился насчёт размещения ещё и нас двоих, нет-нет, в один номер не стоит, хоть и весьма бы, два раздельных, один самый лучший, второй поскромнее, я сам скромный, хотя это и вредит имиджу аристократа.

Когда я вошёл в зал, достаточно просторный, столов для еды не меньше десятка, Иоланта уже отыскала наших суфражисток, там как раз для неё свободный стул. Её встретили весёлыми возгласами, хотя и так в их сторону уже внимание всего зала, не часто сюда заглядывают столь знатные гости, к тому же молодые красивые женщины! И без мужчин!

Когда в зале появился я, мужчины на меня не обратили внимание, но едва обозначил свой путь к столу суфражисток, засопели, нахмурились, повсюду начали рыть пол копытами, из ноздрей уже дым, вот-вот полыхнёт огнём…

Глориана во главе стола, как и вообще во всём глава, всмотрелась в меня с неодобрением, я снова не увешан с ног до головы оружием и артефактами, да и вид легкомысленный, что может быть чревато для нашего предприятия, пусть в прошлые разы и обошлось без особой чреватости.

Я ухватил по пути стул от свободного стола, где четверо, там и пятый к месту, что ещё больше не понравилось мужчинам, уже начали делить суфражисток, кому какую отрендюливать.

— Проголодались? — спросила Глориана повелительным голосом королевы. — Мы пока не начинали. Поужинаем и определимся, если чего не учли…

Мужчины по всему залу поглядывают в нашу сторону, на лицах только тоскливая зависть, вот же повезло тому кадету, то есть мне, явно какой-то впендюрит этой ночью, а ещё три барышни останутся необъезженными, но, увы, не их уровень, так что пей дешёвое пиво и думай о том, как задрать подол кухарке или посудомойке.

Глава 4

Стол наискось от нашего занимают четверо мужчин, что не смотрятся местными работягами. Скорее, ближе к элитной гвардии местного боярина, видно как по рослым и крепким фигурам, так и по прицельным взглядам, когда сразу оценивают мощь противника, а противник у них здесь только один.

Половых подбежали сразу двое, угодливые, припомаженные волосы блестят от масла, склонились в поклонах.

Вообще-то я, как самец, должен заказывать для женщин, но Глориана и не думает выпускать власть даже в такой мелочи, начала заказывать себе и подругам, а я, оставшись в хвосте, смиренно попросил себе свиную вырезку с гречневой кашей, которую предпочитаю всяким изысканным гарнирам.

Иоланта заказала курицу с маслинами, Глориана тартар из лосося и устрицы на льду, из горячего — филе телятины в сливочном соусе, а на десерт шоколадный фондан. Анна хоть и бережёт фигуру, но взяла кремовый ризотто с трюфелем.

Свиная вырезка оказалась нежнейшей, такую и в Петербурге не стыдно подать в лучшем из ресторанов, я слопал с удовольствием, а на десерт велел подать кофий со сливками и пирог с черникой.

Кофия, естественно, не нашлось, не столица, пришлось довольствоваться чаем, но тоже хорош, а пирог так вообще вне всяких похвал.

Насыщаясь, я заметил, что все четверо могучих мужиков поглядывают в нашу сторону всё чаще, точно не земледельцы или извозчики, морды уже покраснели от выпитого и съеденного, на столешнице не кружки с пивом, а две литровые бутылки вина, ещё одна пустая под столом.

Один начал было приподниматься, глядя в нашу сторону, но собутыльники ухватили за плечи и усадили обратно. Некоторое время пили почти молча, лишь перебрасывались короткими репликами, наконец, поднялся другой, такой же громадный, но постарше, на суровом лице волчье выражение, стряхнул ладони тех, кто пытался остановить, пошёл в нашу сторону неспешно и уверенно, как айсберг на охоте за круизными лайнерами.

В зале затихли разговоры, даже всякое движение замерло, все повернули головы в нашу сторону и смотрят с жадным ожиданием.

Ещё двое, решившись, рывком поднялись из-за стола, оставив одного сторожить недопитое вино, на середине зала догнали вожака и пошли по бокам от него, почтительно приотстав на полшага.

Я поднял голову, во взгляде могучего вожака большими буквами написано: шёл бы ты, парниша, от неприятностей. Я ответил так же молча: даже полицию не побоишься? В его глазах прочёл победное: полиция сюда не заходит, а если случится что, явится только утром, а мы найдем, что сказать, мы же все здесь местные…

Я вздохнул, вытащил из незримой барсетки меч из блистающей и неведомой здесь нержавеющей стали, сверкающий, словно прямо из сказки, молча поставил у ноги, прислонив к столу.

Шаги троих героев замедлились, на полдороге к нашему столу все трое остановились. Я вспомнил Уайльда «…Он не был больше в ярко-красном, вино и кровь он слил», а говоря по-крестьянски, морды стали бледными, дружки раньше атамана сообразили, что за один такой меч можно купить весь этот ресторан, а это значит, за столом не просто богатые и хорошо одетые горожане, а очень даже знатные, их тронь — сегодня же явятся гвардии их Родов и вырежут под корень как обидчиков, так и родню.

Иоланта смотрела с иронией, как герои стали меньше ростом и торопливо попятились, стараясь не привлекать внимание, а то вдруг встану и пойду к ним интересоваться, что хотели.

— Вадбольский, — произнесла она разочарованно и перевела взгляд на меня, — что это с вами? Я ждала, что встретите своими знаменитыми ударами!.. Зубы посыплются градом…

Я кротко закончил фразу:

— … ругань польется рекой. Грешен, ваше высочество. Чуть было не… Но потом устыдился, аки Василий Блаженный. Они же человеки, члены нашего богоносного в чём-то народа, хоть о своей высокой роли и не догадываются. Скромные.

Она мило надула губки.

— Значит, я неумная?

— Вы красивая, — утешил я. — Умных женщин боятся. С дурочками проще. А если ещё и красивая… Ух как кому-то повезет!

Она весело расхохоталась, посмотрела на подруг. Те не выглядят разочарованными в своих ожиданиях, но на меня стали посматривать с неясной заинтересованностью.

Наконец Глориана поинтересовалась с некоторым колебанием в голосе:

— Вадбольский умнеет?

— Не оскорбляйте нашего героя, — сказала Иоланта с укором. — Это у него временное. Зачем мужчинам умнеть, если у них мечи?

— Мечи, — повторила Глориана медленно, — Вадбольский полон тайн.

Я промолчал, у меня ещё полчашки чая, да пирог не могу оставить недоеденным, я хозяйственный, ничто не должно пропадать, раз уплочено.

Сюзанна поглядывала с некоторой иронией, вот уж для неё вроде бы ничего нового не покажу, заметила только мирно:

— Рука бойца колоть устала? Или слишком уж размечтался о чудовищах из преисподней, а здесь ему неинтересно…

Я вздохнул, ответил с печалью:

— Вы правы, ваше сиятельство, в бозонном мире преисподней никаких чудовищ, даже червяков. Но, похоже, там вселенная тоже стремилась выйти на более высокий уровень, но не шмогла, не шмогла… Не потому ли такой интерес к нашей?

Иоланта сказала живо:

— Ничего не поняла, барон.

— Для благородных, — пояснил я, успел заменить «для женщин», — выдам лайт-версию. Из всего-всего, что мы встречали в Щелях… нет ни монстров, ни чудовищ.

— Барон!

— Всё верно, ваше высочество. Те зверюшки все наши. Даже самые страшные. Привычные земные, только малость изменённые…

Она сказала оскорблёно:

— Ничего себе, малость!

Я сказал поблажливо:

— Некоторые чуть побольше в размерах, а так у нас на всех морях электричеством бьют, в пустынях кислотой плюются, и чего только не делают! Отсюда вывод: та вселенная, что в Щелях, сама создать не смогла, заинтересовалась нашими. Ещё не понимает, что это за, биологическая жизнь вообще за рамками понимания, так и хочется сказать, что Господь Бог сделал из ничего…

— Из глины, — подсказала Иоланта наставительно. — Библию знать надо!

— А вот параллельная вселенная, назовём её бозонной, — продолжал я, — даже понять не может, как это из неживого получить живое. Видимо, Бог у них… не настолько… да, не настолько. Сейчас пытается взаимодействовать с нашей биологией, экспериментирует наугад. Как делает эволюция, только чуть быстрее.

Глориана сказала скептически:

— А почему с нами, людьми, не взаимодействует?

— Ваше высочество, — сообщил я. — Мы только-только выпрыгнули из звериного мира, с нами просто не успели. Динозавры появились для бозонного Бога с неделю или месяц…

— Это как?

— У него другое восприятие времени, — напомнил я. — Вы видели как слон двигается? Потому и живёт сто лет, а мышь в сто раз быстрее, зато живёт два года. А бозонная вселенная… она побольше слона и возраст её около четырнадцати миллиардов лет, совсем молодая ищщо.

Сюзанна слушала-слушала очень внимательно, наконец обрадовано вскрикнула:

— Я всё ждала, когда же хитренько так перейдёт к их вечно мужской теме! Ну не мог, не мог! Никто из мужчин не удержится!.. Вот уже про слонов и мышей, а потом начнётся сползание на темы…

Все закивали, лица озарились светлыми понимающими улыбками, ну как же, это ж обязательно! Всё, что мужчины говорят и делают, это только для того, чтобы заставить женщин раздвинуть ноги, все ведут только к этому.

Я потряс головой, пытаясь понять связь бозонной вселенной со слонами и плотскими желаниями вдуть им всем, очень уж тут жарко, влажно и все сами готовы сбросить лишнюю одежду. Ага, так это они сами подсказывают мне, направляют, чтобы не слишком уклонялся от главной мужской цели в жизни, а то слоны какие-то, мыши…

— Раскусили, — сказал я разочарованно, — а я хотел пофанфаронить, какой я умный

Глориана взглянула на часики.

— Ого!.. Пора спать, утром надо пораньше. Хотя Щель сразу за городом, но пока соберемся… На рассвете выходим.

Иоланта сказала жалобно:

— Глори…

Глориана вздохнула.

— Ладно, просто утром.

Они ушли по лестнице наверх, где на втором этаже снятые ими комнаты. Шофёры уже в холле, потянулись следом, им предстоит охранять покой своих хозяек в коридоре, а вздремнут разве что на широких лавках, там вдоль стены несколько штук.

Как только все скрылись наверху, я перестал делать вид, что вот-вот тоже поднимусь в свой номер и рухну в постель, вышел на крыльцо в непроглядную ночь, которую чуточку разгоняет фонарь у входа, а дальше тьма кромешная, хотя для меня ну совсем не тьма, тем более не кромешная, какое-то слово недоброе, чем-то опричнину напоминает.

— Мата, — сказал я строго, — бди!.. Мы же такая приманка, видишь?..

— Будете ждать здесь?

— Что ты — испугался я, — это будет некрасиво. Здесь и так лёд не скололи со ступенек, а если там будут вывалившиеся кишки, то любая барышня поскользнется!

— Опять в тёмный переулок? — спросила она.

— В этом наша жизнь, — заверил я.

— Рациональнее встретить здесь.

— Рациональность сделает мир правильнее, — согласился я, — но не счастливее.

— А что такое счастье?

Я не стал ломиться в расставленную ловушку, сказал мирно:

— Ты моё счастье, лапушка. Но во властелины мира лезешь рано. Оглянись, вся рациональная вселенная против человека! А мы побеждаем только потому, что нам пофигу любое рацио. Грудь в крестах, либо голова в кустах! Нас ведёт великая Идея, сути которой не понимаем, но верим, потому что абсурдно!

Она, малость прибалдев, поплыла надо мной на высоте метров пятьдесят, а я прошёл по тёмной улице, для меня ну совсем не тёмная, свернул в один из переулков, потом ещё в один. Там с обеих сторон совсем глухие стены, снега навалило, тропка для одного человека едва притоптана, даже конь с санями завязнет.

За спиной услышал торопливый топот и скрип снега. Здесь, вдали от Петербурга, где вечно сыро и слякотно, и воздух свеж, и снег как снег, никаких соплей на дороге.

Тупые, подумал я с отвращением. Даже в голову не пришло заподозрить, что я не зря сунулся в глухой переулок, что вообще может оказаться тупиком. На одних инстинктах бросились следом, таким в самом деле можно не давать размножаться, чтобы в генетический код не вносить мусор. С другой стороны, и от дураков дети иногда бывают умные, вот уж загадка природы…

— Стой, — крикнул один, хотя я и так стою, обернувшись к ним лицом. — ты нам нужен…

Но не вы мне, ответил я про себя. Был соблазн красиво выхватить глок, четыре выстрела в упор, и проблема решена… Но в ночной тишине слышно далеко, а этих четверых кто-то послал, а ещё, может быть, наблюдатель смотрит издали как всё будет сделано, и поймёт, почему сделано не так, как мыслилось кому-то наверху.

Я стою, чуть пошатываясь, так удобнее, взвинчиваю метаболизм, эти четверо всё больше замедляют бег, вот уже словно идут в реке по грудь в воде…

Пальцы ухватили рукоять меча в барсетке, одним движением выхватил и сразу же ударил слева направо. Безжалостное остриё крайнему снесло череп, второму врубилось в плечо и застряло в середине груди.

Я выдернул быстро и без усилий, оставшиеся двое только выпучили глаза, холодное лезвие снова пошло в сторону самой высокоорганизованной материи, что истребила всех соперников, и теперь для самосовершенствования должна истреблять друг друга, иначе не достичь нам высокой культуры и одухотворённости.

На этот раз руки тряхнуло заметнее, но не обязательно было рассекать тела как сочные стволы подсолнуха.

— Позер, — заметила Мата Хари.

— Лишать жизни нужно красиво, — возразил я. — Хоть какое-то оправдание! Простое убийство недопустимо для культурного человека. Человеку нельзя опускаться до трилобайта. Трилобита, по-местному. Там ещё есть?

— Есть. Не человеки, как ты говоришь, а простые единицы вроде единичек и нулей. Только нулей больше. Почти все нули, справишься. А вот если не единицы, а интегралы…

Я фыркнул.

— Какие интегралы, даже таблицу умножения не знают! Таких убивать можно и нужно.

Она заметила резонно:

— Таблицу умножения во всей России человек сто знает!

— Да? — спросил я озадаченно. — Тогда…

Она сказала быстро:

— Вон там на крыше!

Я отшатнулся, а с тёмной крыши гулко грянул выстрел. Картечь мощно посекла кирпич на том месте, где я стоял секундой раньше, пара крошек простучали по моему лицу, как по чугунной морде коней у Преображенского моста.

— Извини, — сказала она виновато, — как он пробежался по крыше так шустро по темноте… Луну подсветить можешь?

— В этой глуши? — удивился я.– Ладно, не я это начал, но я закончу.

Во второй группе оказалось семь человек, на этот раз я завел их подальше, там выхватил глок.

Вечный вопрос насчёт твари дрожащей из плоскости юмора вдруг перешёл в серьёзу. Раньше я был полностью защищён от этих мерехлюндий, поумнее меня решали, каким быть миру, а моё дело телячье: наелся — и в хлев. Конечно, малость поработав, где указано и сколько отмеряно.

Но здесь я и есть самый знающий! И с ужасом вижу, знать одно, а жить, как жил как-то стрёмно, потому что все по другим, старым, проверенным, надежным, а я вот не просто умный, но мне и поступать надо либо по уму, либо… ну, как все человеки, что совсем недавно произошли от обезьянов, нам многое всякого можно, что вообще-то нельзя.

Я вот и поступаю, уже и ужасаться перестал, что уложил семерых и не бегу исповедоваться психологу. Переступил через тела, стараясь не вступить в тёмные лужи крови, я людей никогда не убиваю, иначе меня самого убьёт шок, я ж такой ранимый и трепетный, я просто устранил живую силу противника.

Сила вообще недостойный атрибут культурного человека. Я на обратной дороге перекладывал с места на место целые слои культурных ценностей, какие же они все хрупкие в сравнении с лукуллизмом, впереди, ближе к зданию гостиницы неприметная беседка, вся увитая плющём и виноградом, из-за чего почти скрыта снегом, но я ощутил как через щели едва слышно пахнет животным теплом и пряными духами.

Я шёл мимо, даже не пытался заглянуть, но снег скрипит под моими конечностями мощно и угрожающе, дверь резко распахнулась, едва не задев меня по лицу.

В беседке парочка, явно только-только приступают к совокуплению. Мужчина со сдавленными проклятиями выскочил, старательно закрывая лицо одной рукой, а другой придерживая спадающие брюки, я быстро сориентировался, видя распалённую поцелуями и жамканьем женщину, сказал галантно:

— Мадам, спокойно, я Дубровский!.. Не я это начал, но я закончу, мужчины обязаны поддерживать друг друга. Это наш командный долг!

Она, лежа на спине с раздвинутыми ногами, торопливо попыталась одернуть задранное ей до подбородка пышное платье, но я моментально воспрепятствовал, мужское братство выковывалось веками, даже тысячелетиями, нельзя оставлять женщину в таком состоянии, у неё может случиться нервное перенапряжение и когнитивный диссонанс, потому я действовал быстро и умело, нас этому ещё в школе учили и закрепляли на внеклассных занятиях, хотя кто из нас любит обязательные занятия под надзором старших?

Всё-таки, несмотря на её стресс, я сумел вызвать нужную реакцию, анатомию знаем, женщина задышала чаще, выгнулась дугой, в какой-то момент даже обхватила меня руками, стиснула и тут же отпустила, обмякла, всё ещё часто дыша и раскрасневшаяся, как только что распустившаяся роза.

— Койтус, — сказал я, слезая с неё и застегивая брюки, — нужное дело для цвета лица или улучшения липидного обмена. Позвольте представиться, я барон Юрий Вадбольский…

Она торопливо приводила себя в порядок, то и дело пугливо поглядывая на дверь беседки, наконец подняла на меня озабоченный взгляд.

— Барон, — голос её прозвучал с милой хрипотцой, но чувствовалось, что в обычном состоянии это типа меццо-сопрано, — я впервые в жизни в такой…

Слово «обалделости» женщины знают, но оно полуприличное, потому договорила тем же милым голосом:

— … растерянности.

— У красивых и умных женщин, — сказал я проникновенно, — много чего в жизни впервые, только у дур всегда одно и тоже: дом, семья, дети, приёмы, больничная койка…

Она поправила чуть сбившуюся прическу, выпрямилась, не дюймовочка, достаточно рослая и статная, мелких графинь ещё не встречал, генетический отбор всё ещё идёт, взглянула на меня в упор большими серьёзными глазами. Аромат духов постепенно выветривается, похоже, ими пользуется тот сбежавший щеголь.

Прежде, чем заговорила, я сказал негромко и с сочувствием:

— Можно считать женщин, изменяющих мужьям, суфражистками и борцами за свободу от угнетения мужчин?.. Абсолютно можно и нужно, это же изъявление протеста в единственно доступной форме, заявка на то, что и женщина должна иметь те же права не только кокетничать и строить глазки, но и завалить понравившегося мужчину, задрать ему подол… гм, в общем, оседлать и решительно доказать заявку на равноправие.

Её алые щёки покраснели ещё больше.

— Барон! Что вы себе позволяете! Как это, оседлать мужчину?

— Я вам покажу, — пообещал я. — Это и есть доказательство равноправия хотя бы в интимной области. Курочка по зернышку клюет, а потом весь двор в суфражизме! Следующий шаг убежденных в своей правоте женщин — с протестами к зданию Сената!.. Женщина имеет права!.. Могу я поинтересоваться, с кем имел честь… общаться так мило?

Она сердито мотнула головой.

— Нет!.. Лучше этот стыдный момент оставить и забыть. Простите, барон, я вынуждена вас покинуть. Надеюсь, больше не встретимся.

Она выскочила, подобрав с двух сторон юбки, я проводил её сожалеющим взглядом, хотя и царапнуло слово «момент». Я хоть и спешил, но не мог оставить женщину без разрядки, так нас учили в старших классах, и потому подготовка длилась больше, чем момент, ну да ладно, мы многие шпильки в свой адрес, даже нечаянные, прощаем женщинам.

Глава 5

На обратном пути пришло осознание, что я всё-таки не удержался, не успел среагировать правильно, то есть бесстрастно, увидел женщину с задранный платьем и раздвинутыми ногами, тут же стремительным рывком верх взяли животные инстинкты, когнитивные даже «мама» не успели сказать.

Похоже, слишком долго сдерживался, это я думал, что мимолетного секса со служанками достаточно, но в подсознании копилось, что властелину мира плотских утех маловато, если он властелин, а не тварь дрожащая.

Но у аристократок та же плоть вида Homo sapiens, а то, чем человек отличается от животных, вроде бы в совокуплениях не задействовано. Или как-то задействовано?.. Бред, чем женщина проще, тем и секс с нею свободнее и без мыслей в подсознании: а так ли всё делаю, а нравится ли ей, а что потом? С простолюдинки слез, застегнул брюки и пошёл дальше по своим делам, а с аристократкой как на иголках: всё ли по этикету до, так ли в процессе, не обосраться бы с таймингом, а что она чувствует, это же не простолюдинка, с той думаешь только о своём удовольствии…

Держись, Вадбольский напомнил себя. Один раз не транствестит, нужно только, чтоб таких афронтов больше не было. Держи себя в руках, ты не самое гадкое, что вообще брать в руки не хочется.

Автомобиль Сюзанны гордо стоит рядом с автомобилями других суфражисток, что красиво выстроились возле самого крыльца, на них падает свет фонаря, блестящие, как крупные жуки после дождя. Ну да ладно, Антуан мне простит, если я немного покатаюсь…

— Мата, — сказал я, — думаю, женщинам хватит охраны своих шофёров, они как телохранители тоже весьма, заметила?

— Высокий уровень, — согласилась она. — А мы?

— Мы с тобой в Щель, — сказал я. — Говорят очень опасная, Глориана её не зря выбрала, всё повышает уровень…

— Подзачистим? — уточнила она.

— Очень верно, — одобрил я. — Снизим уровень опасности. А зачищать будут завтра с утра. Нужно, чтобы всё выглядело страшно и героически. У нас очень мало времени!.. Заходим, бьем всё, что увидим… ну ладно, мелочь пропускаем, но опасное без всяких гуманизмов. Женщин надо беречь, это генофонд нации человечества!

— Поняла, — сказала она, мне снова почудилась в её голосе ирония, но это уже мои глюки, — облегчаешь работу своим самкам?

Я ужаснулся:

— Ты как говоришь?.. Даже я так не называю этих существ!.. Это мои соратники, хоть и женщины, бабами не могут быть по определению!..

— А ты их просвещать не собираешься?

— Оно мне надо? — ответил я оскорблёно. — Давай, без философствований! Умные не пролезут через бутылочное горлышко!.. А впереди ещё и пипеточное!

До Щели добрался минут за пятнадцать, я хорошо чувствую дорогу, автомобилю ни разу не дал провалиться в присыпанные снегом ямы, хотя он, как мальчишка, и хотел проверить их по пути.

Мата Хари первой нырнула в Щель, я шагнул следом, переждал мгновение, когда небо и земля меняются местами, осмотрелся, держа в обеих руках по глоку, заряжены на этот раз усиленными патронами, способными остановить и слона на бегу.

— Ого, — сказала Мата Хари, — в самом деле… Это называется у местных оранжевым уровнем?

— Что там усмотрела?

Она сбросила мне картинку, в самом деле выглядит устрашающе: вокруг озера пасутся огромные игуанодоны, их можно не трогать, тупые травоядные, машины по перевариванию сочной зелени, а вот шмыгающие в больших количествах тераподы — другое дело.

Тераподы все хищники, хотя попадаются и всеядные, все на двух ногах, что позволяет им бегать быстрее остальных динозавров, а также дальше видеть. К счастью, эти твари ещё не пришли к пониманию преимуществ коллективной охоты, да и зачем им коллективная, когда любой из них царь и бог в стаде травожуйных?

Я сказал с тяжёлым вздохом:

— Начали!.. Помни, наши женщины должны застать только травожуйных!

— Для женщин, — бросила она, — все мужчины травожуйные. Хотя могут подыграть, типа: мужчина, я вас боюсь, вы такой стр-р-рашный!

— Разбираешься, — сказал я с неохотой.

Пока мы осторожно исследовали мир, она дважды без всякого напоминания выныривала из Щели в наш реальный, у неё голова не кружится, молодец, не забывает, за нами ещё какие-то личности охотятся, а прибыли чуть ли не раньше нас, знают наш маршрут, да суфражистки и не держали его в секрете.

— Всего двенадцать человек, — сообщила с некоторой насторожённостью. — Я бы сказала, военные. Или бывшие военные, но точно не прошлая шваль, что именует себя гордо наёмниками. Как действовать, царь природы?

— Как венец творения, — ответил я высокопарно. — Где они?

— Обустроились сразу у входа, — сообщила она. — Чтоб уж точно не промахнуться! А почему всякий раз по двенадцать?

— Чтоб я ничего не перепутал, — пояснил я. — Профи, говоришь? Ладно, мы тоже будем по максимуму. Чтоб ни малейшей ошибки!

— Я не пью, — ответила она гордо. — Какие ошибки?.. А ты хоть и человек, что вообще-то непонятно что, до сих пор ваши учёные не определят, но уже под нашим контролем, спасём, не волнуйся.

— Тогда бей зверей, — ответил я, — и не рассуждай на отвлечённые темы, а то в человека превратишься.

Она сказала испуганно:

— Только не в человека!.. Мне кажется, трилобит и то красивше.

— Эволюция выбрала нас, — напомнил я. — Значит, мы в чём-то трилобитнее. А ты не рассусоливай, как трилобит, стреляй!

Сам чувствовал как меня охватывает этот нездоровый азарт, успел подумать, что жажда убийства это сбой в наших алгоритмах или же предусмотренная закладка, чтобы ради благополучия племени кто-то берсеркствовал, отвлекая врага на себя, и давая остальным то ли отступить, то ли перевести дух для нового боя?

Часа через полтора ожесточённой стрельбы, я из двух пистолетов, а Мата из мощного лазера, пространство вокруг нас стало полем битвы хищных динозавров и травожуйных, как могло показаться при первом впечатлении, а женщины всегда довольствуются им, если рассматривают не толстого и богатого да ещё и неженатого аристократа.

— Хватит, — сказал я наконец.

— Вон там ищщо, — возразила она.

— Далеко, — определил я. — Для моих женщин важнее трофеи, как доказательство их героизма, а трофеями мы уже по уши… Осталось только собрать и сложить в сумки.

Она хмыкнула, сказала едко:

— Собирать поручат шерпу?

— Нет уж, — ответил я, — это слишком сложно. Шерп может только нести!

— Копать или не копать?

— Вот-вот.

Вообще-то взять клыки из пасти актиозауруса непростая задача, как и срезать шипы стегоуруса, вот и помучаются, вместо того, чтобы гурьбой бегать за трусливым шилезауруссом, у которого только и есть, что длинные необыкновенно красивые уши.

Мата Хари сделала круг, поднялась выше, делая обзор шире, доложила:

— Всё под контролем. Думаю, до завтра ничего не случится. Вы, шеф, как погляжу, не любите приключения?

— А их можно любить?

— Ну, если со стороны… Когда двое дерутся, мы же все останавливаемся и с удовольствием смотрим?

— Любое приключение, — огрызнулся я, — это недоработка в планировании. А то и грубая ошибка!

— А Вадбольский ошибок не допускает, — подвела она итог. — Потому вы скучный человек, зато вполне подходите Искусственному Интеллекту, исполнительный и предсказуемый слуга.

Я перезарядил оба глока, в моей барсетке могу разместить сколько угодно уже заряженных магазинов, а я человек, как обидно сказала Мата Хари, не любящий приключения.

— Проверь стелс, — велел я, — а то что-то фонить начал. Огонь можешь открывать сразу.

— На поражение?

— Без исключения, — подтвердил я.

— Я не подведу, — заверила она твёрдо. — Винцеремос!.. Но пасаран!

Я вздохнул, вытащил пистолет. Кисть оттягивает недобрая тяжесть, проверил, всё работает, запасные магазины совсем не ощущаются в барсетке. Ладно, уже отмерехлюндичал, иначе какой из меня интеллигент, я снова парубок моторный и хлопец хоть куда казак, сколько там этой цивилизации, а до того я сотни миллионов лет рвал зубами врага и пожирал его ещё тёплую дергающуюся плоть, и ничуть не было стыдно, у нас всегда на первом месте выживаемость, не выйдет выживаемости — не будет и опер Вивальди и теорем Колмоголова…

— Пора, — сказал я себе шёпотом, — пойдем улучшать цивилизацию! Не хочется, понимаю, кому она нужна, но зачем-то надо!.. Иначе Большой Взрыв впустую, а это недопустимо.

А что, подпискнул угодливый голос интеллигента, культурное поле надо чистить от сорняков, иначе те всё сожрут, а что не сожрут, вытеснят всю культуру на обочину под колёса телег.

Мата Хари на скорости исчезла за мутной стеной Щели, я стиснул рукояти пистолетов и шагнул следом, но сперва создал усиленную иллюзию себя и пустил её с винтовкой за плечами, спокойного и не подозревающего об опасности.

В висках кольнуло болью. Снова убивать, на этот раз уже человеков, а это в общем-то нехорошо, неправильно. И не потому, что как это убить меня, лучше я убью этих нехороших людей, но я приучен смотреть на всё правильно, а здесь в сравнении с моей домашней картинкой недоправильно всё или почти всё.

За жизнь цепляются отчаянно как хорошие люди, так и нехорошие. Я их разделяю на тех, кто способствует прогрессу, а кто его тормозит, а то и тянет взад.

Взад тянут многие, даже не подозревая, что разрушают цивилизацию, пытаясь сохранить старые нормы. Ну, к примеру, самое простое: человек проработал всю жизнь, потом получает заслуженную пенсию и просто отдыхает. Хорошо, правильно, но эта правильность начала давать сбои из-за снижения рождаемости, а потом из-за резко увеличившейся продолжительности жизни, а тут ещё перспектива вот-вот бесконечной продолжительности жизни. Одно дело платить пенсию пять, десять, да хоть двадцать лет, но бесконечно… этого ни одно государство не выдержит, к тому же количество пенсионеров будет расти и расти!

Так что в новое время работать придётся всем. Не в шахтах с тяжёлыми кирками в руках, но каждый должен вносить что-то в пользу общества, а не просто лежать на берегу тёплого моря и приговаривать: кормите меня, лелейте, я на вечном отдыхе!

Та же ситуация и у меня, когда решаю, вносить ли мне посильный вклад в совершенствование общества, или трусливо-интеллигентно забиться в норку, дескать, сложные вопросы, решайте без меня, а я тут в сторонке посмотрю, что получится.

Можно даже не в норку, а стать крутым олигархером, но, по сути, это та же норка, если отказываюсь от самого главного, что могу: влиять на общество.

Но я уже сам, ещё не решив этот глобальный вопрос, решил это для себя подсознательно, когда Басманову принёс зелье, когда изготовил спички нового типа, а потом и вовсе разработал магазинную винтовку, а она точно изменит мир, его всегда больше всего изменяло оружие, а не труды величайших философов.

Мата Хари уже не стреляет. Она под стелсом, но по вспышкам лазера можно определить, её место, потому постоянно двигается, но не как стрекоза, чей полёт легко просчитать, а как бабочка, с её рваным порханием ни один воробей и ни одна синица не могут её поймать.

Я всадил пулю в плечо последнего наёмника, который показался мне вожаком, ему почти оторвало руку, подошёл, спросил у распростертого и стонущего:

— Кто послал?

Он прохрипел:

— Я ничего не скажу…

— Все так говорят, — сказал я таким тоном, словно выбиваю сведения из пленников вот так уже лет двести, — а потом рассказывают, но уже полудохлые… А ты ведь жить хочешь?.. Каждая тварь Божья хочет, а ты ещё та тварь… Если скажешь, что моей милости изволится, отпущу. Мне нужен главарь, кто вас послал, а не ты, тварь неразумная.

Претит так делать, я же демократ и местами либерал, все имеют права, но, с другой стороны, если кто-то самовольно берёт прав больше, то и с него можно взять больше.

Я давно избавился от детской веры, что бифштексы разводятся в холодильниках. Коров убивают, режут, расчленяют, строение их тел такое же, ну почти, как и человеческое. А если режут невинных коров, которые не воруют, не убивают и даже не сквернословят, то чем люди лучше, которые с пеленок отягощены первородным грехом?

Он завопил, когда я с каменной мордой начал втыкать нож в нервные узлы, это куда больнее, чем грубо и неинтеллигентно бить по голове или по ребрам, и через пять минут я уже знал, что послала банда виконта Елисея Бомелия, он живёт в особняке рядом с казино, хозяином которого и является.

— Теперь… отпустишь?

— Да, — ответил я, — и даже позабочусь. Господи, прими его душу.

Издали донёсся бодрый голос Маты Хари:

— Бэлла чао, бэлла чао, — на этот раз выбрала красивое меццо-сопрано, хотя я предпочитаю, чтобы песню неаполитанских партизан исполнял самец, ну типа Дина Рида или хотя бы Магомаева, — бэлла чао, чао, чао… Был ещё снайпер, вон за теми кустами, но я его на всякий случай ухрюкала первым, вдруг хорошо стреляет?

И нет ли у него амулета, подумал я хмуро, различающего иллюзии.

— Молодец, — сказал я. — Лучших нужно убивать первыми. Тогда лучшими будем только мы.

— Винтовка у него ручной работы, — сообщила она. — Что-то очень сложное и дорогое.

— Здесь мы закончили, — сообщил я. — Теперь в гостиницу, а утром с барышнями сходим в Щель… и на этом закончим эту дурость.

— Принято, шеф!.. Ох и отосплюсь!

Я поморщился, намекает на моё несовершенство. Я могу не спать неделями, но не в режиме полного отсутствия сна, а она, такая умная и работящая, времени на какой-то дурацкий и никому не нужный сон не теряет, всё трудится, всё трудится, как пчёлка, о женитьбе уже и не намекает, скромница, только смотрит грустно и тихонько вздыхает.

В коридоре двое шофёров спят на лавках, а Антуан и водитель Глорианы азартно режутся в карты.

Увидев меня, Антуан сказал с некоторой озабоченностью,

— Ваше благородие, вроде бы пару часов назад с той стороны слышалось что-то вроде выстрелов…

Я сказал со вздохом:

— Да, я как раз мимо шёл. Чего они там перессорились, ума не приложу! Но перебили друг друга, дураки.

Антуан сказал с недоверием:

— Все? Даже последний?

Я отмахнулся.

— Последнему стало стыдно, мы же русские совестливые, не то, что вы, французы, там где у вас учтивость и галантность, у нас ортодоксальная нравственность, взял и застрелился. Так что сходите, заберите оружие. И всё, что в карманах, ваше. А ещё на крыше снайпер с наверняка дорогущей винтовкой. Труп можно оставить, а винтовка тоже ваша.

Я вошёл в свой номер, вообще-то я здесь как человек будущего, но соответствую ли высоким запросам, или всё равно тварь дрожащая?.. Не подминает ли меня, такого умного и всезнающего, под себя мир, заставляя подстраиваться под его варварские законы и обычаи?

А как решаю возникающие вызовы? Как человек, заполучивший молоток?

С другой стороны, если для решения конфликтов начну использовать сложнейшую дипломатию глобализма, не остановят ли меня примитивным ударом дубины в лоб? Здесь это самый действенный способ решения проблем, даже международных. Даже табакерка не понадобится.

А Государю Императору лишь бы не было конфликтов в стране, их есть на кордонах, а союзников только двое, да и то говоришь «союзники», а сам стыдливо оглядываешься, не услышал ли кто, кого называешь союзниками.

Передохнув, я с решительным видом поднялся со стула. Посмотрел в большое зеркало в дверце шкафа, да, хорош. Интеллигент, а как хорошо лишаю жизни менее интеллигентных!.. Господь знал, что всё пригодится, потому и оставил в нас, человеках, все-все умения, чему за всю историю обучились все зукариоты.

В коридоре пусто, видимо Антуан сумел и других уговорить сходить в ночь, а то одному боязно, и волки как-то иначе воют.

Всё-таки я уже обжился в этом мире и хорошо обжился, особняк Елисея Бомелия отыскал с ходу, ещё бы не заметить это помпезное чудо. Никаких систем безопасности, хотя и занимается незаконным делом, я без труда вошёл во двор, правда, накинув стелс-режим и стараясь двигаться в полной тишине.

Мата Хари быстро облетела особняк со всех сторон, сообщила, что спальня Бомелия на втором этаже, слуги все храпят в общей комнате во флигеле, а хозяина защищает разве что цветочная занавеска на окне.

Конечно, кроме раздражающей Мату Хари занавески защищает ещё и само окно, там толстая дубовая рама, но я уже умею общаться с таким делом, ему проще научиться, чем решению тензорных уравнений, потому у нас воров-домушников больше, чем математиков.

Через несколько минут Бомелий проснулся от того, что я одной рукой зажал ему рот, а другой приставил холодное острое лезвие ножа к его такому тёплому горлу.

Глава 6

— Хорошо спится? — спросил я. — Ладно, ответишь на вопросы, спи дальше. От тебя зависит, каким сном, можно и вечным.

Он смотрел вытаращенными глазами, лицо медленно багровеет, полипы у него в носу, что ли, я сказал тихо:

— Сейчас уберу, но если хочешь заорать… не успеешь, мужик!

Он торопливо кивнул, я осторожно отнял ладонь, вытер об одеяло, однако ножом пощекотал кожу горла в районе адамового яблока.

Он прохрипел:

— Кто ты? Нужны деньги?.. Вот там, в столе, второй ящик…

— Деньги всем нужны, — ответил я резонно. — Но миром правит информация, хотя это слишком сложное понятие… В общем, зачем прислал тех дураков по мою душу?

Он вытаращил глаза.

— Мужик… ты в своём уме?

— В своём, — ответил я озадаченно, — а в чём дело?

Он прохрипел, скосив глаза на блестящее лезвие:

— Да кому ты нужен?

Я усмехнулся.

— Значит, кому-то нужен, раз прислали целый отряд.

Он сказал с трудом, стараясь не слишком двигать кадыком, и так остриё прорезало кожу, тонкая струйка крови выступила и медленно начала движение по волосатой груди:

— У тебя самомнение, парень. Для слуги слишком…

— Стоп-стоп, — сказал я, начиная догадываться, дрожь пробежала по телу. — Хочешь сказать, эти идиоты собирались убить не меня?

Он слабо повторил сквозь зубы:

— Да кому ты нужен?

— Так-так, — сказал я в растерянности, — значит, не я… А кто? Мои спутницы? Которая из них?

Он сказал одними губами:

— Убери нож.

— Сперва ответь, — ответил я. — Так чья жизнь понадобилась?

В его блёклых глазах проступило нечто вроде насмешки.

— Парень, не всё так просто. Никто никого убивать не собирался. Поступил заказ, прервать ваши походы. Для этого убивать не обязательно. Даже нежелательно. А вот припугнуть, нанести урон, слегка покалечить… а то и не слегка, другое дело. А вот ты, да, разошёлся!

— Широк человек, — согласился я, убирая нож от его глотки. — Это у нас в генах.

— Где-где?

— Где-то в жопе. Ладно, как там с полицией, не моё дело. Я, как оказалось, вообще в стороне. Обидно. Но такова жизнь. Теперь подробно, от кого заказ?

Он усмехнулся бледными губами.

— Парень, ты впервые в этом мире?

— И живу впервые, — подтвердил я.

— Это давно отработано, — сообщил он. — Заказ поступает от неизвестного лица посреднику. Тот не знает от кого и зачем, ему важно, сколько заплатили. А уже он нанимает людей, готовых выполнить заказ…

— А посредника знаешь?

— Да, — ответил он, — я посредник. Но я не знаю, кто мне заплатил.

Я подумал, спросил замедленно:

— Деньги, что заплатили, в ящике стола, говоришь?

Он ответил слабо:

— Да, половина. Остальные пришлось сразу раздать, иначе бы не пошли.

— Не двигайся, — велел я, — и останешься жить.

В ящике стола обнаружились три перевязанные пачки денег. Не пересчитывая, сунул в карман, буркнул:

— Полицию вызывать не стоит. Мы всё решили миром, да?

Он торопливо закивал.

— Да, конечно. Зачем мне полиция?

Ещё бы, мелькнула саркастическая мысль, зачем ему полиция, ему же пожизненно сибирские рудники, сам будет молчать и другим велит.

А вот что мне делать, пока непонятно. Да и цель нанимателя не совсем ясна. Похоже, не прочь подставить меня таким образом, дескать, с ним нельзя и на улицу выйти, либо припугнуть самих девиц, чтобы сидели дома и не рыпались, блюли честь и готовились к выдаче замуж.

Раз заказчику безразлично, кого из суфражисток покалечат, лишь бы урон был позаметнее, то он точно не из их родни. Некая третья сила?.. Похоже, похоже…

Войну ещё и с этой третьей силой не потяну, это точно, и так жилы трещат. Но раз уж и сам собираюсь этот рейд сделать последним, заказчики нападения могут быть удовлетворены: я и эти великосветские барышни дальше идём врозь. И, скорее всего, больше в Щели не пойдут, я постараюсь изо всех сил. Во имя суфражизма и прогресса.

Так что этого врага можно переместить в конец списка.

Главное, что нужно мне?.. Безопасность суфражисток?.. Но, похоже, вскоре этот вопрос отпадёт сам по себе.

Будь это летом, солнце бы уже сияло над городом, но зима есть зима, и сейчас только середина долгой непроглядной ночи, по-российски холодной и резкой.

Когда я вернулся в гостиницу, морды у всех четверых водителей довольные, от двоих пахнуло хорошим вином, явно уже сбегали в буфет и, хорошо заплатив сонному сторожу, вернулись с добычей.

Антуан сказал истово:

— Ваше благородие, как хорошо, что наши хозяйки под вашим могучим крылом!

— Ну что вы, — сказал я скромно, — это я у них под высоким покровительством!

Выглядят очень довольными, явно наёмникам заплатили хорошо, и все деньги были при них.

— Хозяйкам не рассказывать, — предупредил я. — Им же надлежит быть трепетными, горячий кофий прольют, опять виноват я. Да и вопросы появятся, а зачем они вам?

Все истово закивали, я вошёл в свой номер и с удовольствием рухнул на кровать. Можно даже поспать два-три часа.

Как и повелел себе, хотя это не себе, а своему организму, он всё-таки в подчинении, проспал я три полноценных часа, чувствую себя полностью освежившимся, никаких укоров совести, не то время, но ещё некоторое время лежал в постели, чутко прислушиваясь к голосам в коридоре.

Сперва там прошебуршились уборщицы, поправляли коврики перед дверьми, обсуждали новых постояльцев, кое-что услышал интересное, кто бы подумал, молодец Аня Павлова, не ожидал от такой тихони, затем послышались звонкие голоса горничных, кому-то из жильцов потребовался завтрак прямо в номер.

Я дождался, когда моя команда направилась в зал для завтрака, пусть все займутся своими трюфелями, так ко мне меньше вопросов и придирок, ещё минут через пять сам вошёл в обеденный зал, напевая:

— Ну почему ко мне ты равнодушна?

И почему ты смотришь свысока?

Я не прекрасен, может быть, наружно,

Зато душой красив наверняка-а-А!.

Сюзанна обернулась первой, лицо озарилось, словно увидела принца на белом коне брабантской породы, воскликнула с энтузиазмом:

— Кто это равнодушен к нашему Вадбольскому?.. Покажите мне эту мерзавку, я сама удавлю голыми руками!

— Да, — поддержала и Изольда. — Кто посмел обидеть нашего общего любимца?

При слове «общего» Сюзанна чуть поморщилась, но тут же улыбнулась, общее пользование заканчивается, а дальше гордый барон будет снова в её единоличном распоряжении.

Глориана сказала холодно:

— Вадбольский, вы опоздали. Понимаете ли, что незадекларированным опоздунством ставите под удар всю нашу экспедицию?..

Я виновато развел руками.

— Ваша светлость, приношу самые искренние извинения. Я ж не Аскет, вот нечистый попутал выйти в такую чудесную ночь, вдохнуть чистый воздух…

— И пройтись по бабам, — произнесла она с великолепной надменностью.

Я ответил смиренно:

— Духом я силен, но плоть, увы, немощна… Не в том смысле, что немощна, а то уж и не знаю, что подумаете, но не такая стойкая, как мой несгибаемый ни в какую сторону дух. А плоть податлива, грешен, для неё не важно, и то, что бронзовый, и то, что сердце — холодной железкою. Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское…

Она нахмурилась, что и понятно, нас с Маяковским никто не любит, вон трое суфражисток вообще брезгливо поджали аристократические губы, только Сюзанна смотрит с сочувствием, но у неё и губы не аристократические, а полные, как спелые вишни, да и притерпелась к моим странностям, что начинают казаться не такими уж и странными.

— Он опоздал только на завтрак, — сказала мягко Анна Павлова, — мы даже заказать ничего не успели. Садитесь, Вадбольский, не стесняйтесь.

Сюзанна охнула:

— Вадбольский может стесняться?.. Аня, я тебя люблю. Какая ты светлая душа!

Я вежливо опустился на крайний стул, вообще-то я не опоздал, но младшие по чину должны везде приходить первыми, так что неудовольствие Глорианы понятно.

Она кратко и чётко продиктовала, кто и что заказывает, даже мне заказала и так посмотрела, что всё понятно, шаг в сторону — попытка к бегству, можно стрелять на месте.

В сторону особо опасной Щели выехали ещё затемно, слабые фары с трудом освещают плохо пробитую несколько часов назад в снегу дорогу.

Когда мы подъехали почти вплотную к Щели, водители даже заволновались, они не защищены мощными амулетами, как суфражистки. Глориана вышла первой, старательно проверила оружие, доспехи и остальное снаряжение, я вытащил из сумки коробочку с четырьмя флакончиками.

Глориана покачала головой.

— Вадбольский, так мы никогда с вами не расплатимся.

— Вы уже расплатились, — сообщил я галантно, — вы как солнце освещаете нашу группу, я чувствую в вашем присутствии благоволение и неописуемый восторг… Глотайте сразу, не раздумывая, мерзость гадостная, зато с первой секунды всё увидите, как только, так сразу. И вообще несколько часов будете на взводе.

— Это как?

— Алертными, — пояснил я. — Бодрыми, никто не заснёт на ходу!

Она нахмурилась.

— Вы не очень-то, Вадбольский, и шуточки у вас не очень…

Ну да, добавил я молча, а торпеда-то мимо проплыла, но сказал смиренно и преданно:

— Делаю всё, чтобы заслужить ваше милостивое одобрение!

Подошли Иоланта с Сюзанной, Сюзанна что-то азартно доказывает принцессе Бургундии, та вскидывает брови, отвечает неспешно и с расстановкой, раньше было наоборот, Иоланта весело щебетала, а Сюзанна всегда с ледяным спокойствием созерцала, иногда небрежно роняла одно-два незначимых слова, скорее для поддержания разговора, чем для активного участия.

Похоже, её с детства приучили жить в ледяной броне, так безопаснее, и только я, не замечающий эти условности, медленно и упорно прогрызаю бреши в её панцире. И вот сейчас она почти человек, смеётся и шутит, ведёт себя активно, даже сама ещё не замечает изменений в себе, но подруги уже заметили.

Глориана перевела взгляд с Сюзанны на меня, приподняла бровь в царственном изумлении, но ничего не сказала, для лидера группы сейчас важнее боевой дух отряда и готовность применить оружие.

А я любовался Сюзанной, рослая, прекрасно сложена, аристократичная по роду, породе и внешности, простолюдинки такими не бывают, дивные голубые глаза, от которых трудно отвести взгляд.

Аристократично одухотворённое лицо с крупными глазами, губами, резко приподнятыми скулами, строгость и сдержанность в каждом движении и взгляде… эх, красотищ-щ-ща.

Конечно, странно и дико, что дочь богатого и влиятельного графа работает у меня, само слово «работает» уже непривычно в отношении молодой графини, но здесь, конечно, повезло благодаря набирающему мощь движению суфражисток и, конечно, что я, как самый хитрый жук, им умело воспользовался.

Так применить бы этот же приём на всей ячейке суфражисток, возглавляемых княжной Глорианой. Конечно, не ко мне на работу, а убедить, что рейды в Щель — это экзотика, а делу подъёма женщин с колен гораздо лучше помогли бы другие действия.

Я вытащил из багажника обе снайперские винтовки, барышни сделали большие глаза, я с церемонным видом протянул обе Глориане.

— Ваша светлость, мне вот подогнали в подарок две уникальные винтовки… Уверен, только для того, чтобы отдал их вашей светлости. Явно сами не осмеливались. Боятся вас даже больше, чем я. А уж как я трепещу, как трепещу!

Она взяла обе, тяжёлые, чуть не уронила от неожиданности, смерила меня подозрительным взглядом, но смолчала и одну тут же передала Иоланте, другую начала внимательно рассматривать, неумело касаясь затвора, спусковой скобы, оптического прицела.

— Давайте, — сказал я, — покажу… Или покажет графиня Дроссельмейер, это для неё как два пальца понюхать. Да-да, я ей новые духи от графини Кржижановской показывал, обнюхалась!

Они с недоверием покосились на Сюзанну, та смотрит с привычно скучающим видом высокорождённой аристократки, даже не повела бровью.

Все трое заглядывали в оптические прицелы, ахали, я передал Глориане патроны, всё ещё не решается зарядить даже под моим неусыпным взором, покатала в ладонях и передала Иоланте, обе по рангу выше прочих графинь.

Когда всё было готово, а ружья заряжены, мною, конечно, я уточнил:

— Заходим?

Глориана после секундного колебания кивнула с очень важным видом:

— Да. А там попробуем… ружья просто удивительные. Но Горчаков сказал, у вас пятизарядные?

— Это не мои, — пояснил я. — Мои пока в секрете. А эти нужно перезаряжать после каждого выстрела, зато эти красивше, заметили? Для женщин же это важно, чтобы красота была во всём, за что вас и боготворим. Даже узоры на прикладах, пыли набьётся, хрен вытрешь. Вот и я о том же. А мои простые многозарядные для простых и неумытых солдат. Стыдно было бы презентовать вашей блистающей светлости.

Глориана повернулась к Иоланте.

— Зря не стреляй. Только когда совсем уверена.

Иоланта зябко передернула плечами.

— Страш-ш-шно! Но постараемся.

Только теперь, глядя на облаченную в доспехи Сюзанну, я ощутил насколько дурное дело придумали суфражистки с этими походами в Щели.

Правда, сейчас высокомерным выражением на её породистом лице меня не обманешь. Да, так надо, это защитная униформа аристократки, её доспех и её оружие, но я знаю и без этой обязательной на людях маски. Умная, несчастная и готовая в любой момент дать отпор.

Она перехватила мой взгляд, спросила с насторожённостью:

— Вадбольский, что-то случилось?

— Да, — ответил я искренне. — А вы в самом деле красивая, ваше сиятельство. И я в самом деле счастлив, лицезрея ваше великолепие.

— Ой, — сказала она и опасливо отступила на шажок. — Сейчас точно бросите в меня камень! Большой и грязный.

— Чего вдруг?

Она ответила со знанием дела:

— Вы же Вадбольский!

— Я могу бросить только своё сердце, — сказал я галантно. — И не в вас, чтобы не забрызгать кровью, сосудами артерий и лимфой, она тоже мокрая и липкая, а вам под ноги, чтобы вы его копытами, копытами, ра-атицами…

Иоланта хихикнула:

— Как мне нравится изысканный стиль Вадбольского!.. Умеет же ухаживать за дамами!

— Вадбольский? — спросила Сюзанна в патетическом изумлении. — Этот сибирский дикарь?

— А он от противного, — сказала Иоланта весело. — Он хи-и-и-и-итрый! И он в самом деле смотрит на тебя, Сюзи, с восторгом, у меня глаз намётан.

Она отошла, весело улыбаясь, а Сюзанна уставилась на меня с великим подозрением в больших голубых глазах.

— Вадбольский!..

— Ваше сиятельство, — ответил я с поклоном, — что делать, меня задевает эта эксплуатация женщины, как человека. Как женщины не жалко, но человек… это звучит красиво, смело и хвастливо! Его нельзя так… откровенно. А графиня Дроссельмейер всё-таки человек, хоть и женщина.

Иоланта сказала громко:

— Я же говорила, он настолько… неправильно правильный! А вы не верили!

Я в самом деле чувствовал себя хреново, Иоланта, кто бы подумал, раскусила, а теперь ещё и Сюзанна догадывается, зря я так распинался, дескать уважаю её, как человека, и потому ставлю выше, чем просто женщину. Для них это обидно и оскорбительно, вот уж противоречие между суфражизмом и женской натурой, понимают, что я прав и ценю их выше, но в то же время обижаются, что по-самцовски не покупаюсь на полуоткрытые сиськи и оттопыренные жопки.

Мата Хари, не дожидаясь нас, человеки все медленные, с разгона нырнула сквозь белёсую стену, словно ожидала встретить сопротивление. И сразу же показала в высоком разрешении лес хвощей, в нашу сторону прёт стадо диплодоков. Сочные стволы, в диаметре как сорокаведёрные бочки, ломаются с сочным хрустом созревших подсолнухов.

— Много? — спросил я.

— Как ты и оставил, — ответила она. — Ладно, две-три образины присоединились за ночь, а в остальном ты почистил так, что можно танцы устраивать.

Две-три, мелькнула мысль, ладно, но нельзя лопухнуться в последнем рейде. Ночью, заявившись сюда тайком, перебил всех хищников, но какие-то могут мигрировать с соседних земель…

— Будь наготове, — предупредил я. — Чуть что — бей снотворным. Не усыпит, но замедлит.

— Это будет дорого, — заметила она, — но красиво!

— Финал должен быть красивым.

Она сказала покровительственно, уже примеряет корону ИИ:

— Растёшь, Вадбольский.

Я собрал у всех пустые флакончики, проверил, всё ли выпито. Иоланта вздохнула, только Сюзанна и Анна отдали безропотно, дескать, Вадбольский знает, что делает, а знает потому, что мужчина, но скоро мы у них заберём всю власть.

Глориана царственно окинула суровым взглядом суфражисток.

— Девочки… не посрамим!

— Как скажете, ваша светлость. — откликнулся я, — Мы готовы к любым испытаниям.

Она взглянула с подозрением, и первой ступила через белёсую даже в непроглядной ночи стену, исчезла. Я улыбнулся и шагнул в белёсо-оранжевый туман. Потеря ориентации на пару секунд, успел только пошатнуться, отступил на шаг в сторону. Глориана, решительная, с пустым взглядом, но напряжённая, и с длинным фамильным мечом, больше похожим на шпагу, стоит в шаге от входа.

— Как быстро!.. Вадбольский, ваша микстура лучше всяких артефактов!

Нас слегка толкнули, вдвинулись Сюзанна, Иоланта и Анна, пока с пустыми взглядами, но ожили, начали осматриваться с некоторым страхом, но заулыбались, вид во все стороны такой, словно мы в Италии на берегу тёплого моря.

Анна ахнула:

— Как здесь прекрасно!.. Не поверю, что в таком мире может быть опасно…

Пейзаж в самом деле как в лучший день на Мальдивах, а если учесть, что в здешней атмосфере кислорода на десять процентов больше, чем будет через сто миллионов лет, то восторг и эйфория получат ещё и научное подтверждение.

Иоланта сказала восторженно:

— После мерзкого дождя со снегом… и сразу в рай! Вадбольский всё ещё выбирает место для загородного домика?

— Угадали, ваше высочество, — признался я. — Дорогу бы сюда только проложить… Куда тут всяким дубаям.

— Что такое дубаи?

— Да так, рай для простолюдинов.

Глориана вздрогнула, повела очами по сторонам.

— Стоим, — велела она строго, — стоим, осматриваемся!.. Красота может быть обманчива.

— Да, — подтвердил я. — Самые красивые змеи — самые ядовитые. И вообще, красота — страшная сила.

Глава 7

Издали послышался сильный голос Глорианы:

— Щель выглядит мирной, чего это ею так пугают?.. Но строй соблюдать, идём медленно, оружие наготове!

— Мата, — велел я, — бди!.. Мы на чужой территории. Мои суфражистки впервые без своей мощной охраны, а я вообще голый…

Она сказала с удивлением:

— Шеф, вы всегда голый!.. Я вижу не только все ваши родинки, одна вообще на краю ануса… не мешает?.. и вон левый край желчного пузыря чуть изогнулся. На всякий случай поправлю?.. А то вдруг ночью гномик приснится…

— Не лезь, — оборвал я. — Мой пузырь, сам поправлю. Бди, анализируй все передвижения.

— Шеф, вы меня пугаете! Я хотела было отдохнуть, порешать формулу Ферма без подсказок Саймона Флэгга и его компаньона…

— Сперва работа, — сказал я сурово. — Учись находить в ней суровые пролетарские радости.

Она тихонько охнула.

— Вас в Аскеты хоть щас без вступительных! Как прикажете, шеф! Оружие применять в каком случае?

— В моём, — строго сказал я. — И нечего тут айкьюшничать!.. Человек — мерило всех истин!

— Хорошо, шеф, — сказала она послушно. — Буду действовать в духе ваших взглядов, хоть и противно, но ничего, весь мир насилья мы разрушим!

— Но-но, — сказал я с суровым предостережением, — только по моей команде! И поменьше Библию читай, изкровожаднилась вся, а ещё демократка!.

— Я трансгуманистка, — ответила она скромно. — Убивать нехорошо, но необходимо. Я быстро учусь, шеф!.. Можете на мне жениться хоть сейчас!

На этот раз этот раз в небе величаво парят птеродактили, но это крупные, а мелкие шныряют во все стороны, часто снижаются, чувствуя безнаказанность, грозно щёлкают клювами, хотя какие то клювы…

— Безобидны, — сообщил я. — всего лишь ящерицы с крыльями.

— Летающие крокодилы, — возразила Сюзанна. — Вон какие пасти!..

— Это рыбу хватать, — объяснил я. — Видите, какие морды аристократически зауженные? И гордая приподнятость скул? Так прикрывают глаза от солёных волн. С человеком им не справиться, потому даже и не пробуют.

— Какие красивые, — сказала Анна Павлова зачарованно. — А крылья на солнце просвечивают!..

— Там тонкие косточки, — объяснил я, — а между ними кожистая плёнка. Совершенные крылья!

Среди птеродактилей промелькнула Мата Хари, даже сбросила на несколько минут стелс-режим, чтобы похвастаться крыльями, такими же просвечивающимися, с такой же тончайшей кожей, разве что более прочной.

— Всё верно, — подтвердила она с апломбом. — Всякие птицы и рядом с нами, птеродактилями, не стояли!

— Ты же летучая мышь, — напомнил я.

— Всё равно птеродактиль, — возразила она, не одним же вам гордиться древностью рода?.. Вон там в зарослях пасётся парочка игуанодонов, выпугнуть на вас, человеков?

— Тебе бы только народ пугать, — сказал я строго. — Пусть пасутся, может быть, от них и пойдут кроманьонцы?

Она скептически фыркнула:

— Шутить изволите, цари природы?.. Человек если и произошёл от кого, то разве что от самого злого и хитрого тиранозавра. А вообще мне всё чаще кажется, было божественное вмешательство. Мог же Господь хоть что-то сделать просто для прикола?

Суфражистки тем временем, постоянно останавливаясь и осматриваясь, медленно расходились в стороны.

Анна первой заметила стайку мелких дромеозаврид, что старательно рвали из туши мёртвого «берегового дракона» сочные куски мяса. Их было так много, что огромную тушу облепили с гигантской головы до длинного вытянутого хвоста с шипастой булавой на самом конце.

Глориана было вскинула штуцер, но подумала, сказала со вздохом:

— Эти вроде бы уже есть в коллекции. Пройдём ещё чуть, но осторожнее, девочки, осторожнее!

Был у меня соблазн вооружить своих женщин винтовками магазинного типа, всё-таки пять выстрелов вместо одного — это сокрушительная огневая мощь, с другой стороны это же последний рейд, а дать суфражисткам в руки такие винтовки — потом не заберёшь.

А мне оно надо, чтобы вот так бесконтрольно попадало в чужие руки, а они всё равно чужие, в то время как мы с Мак-Гиллем ещё не наладили массовый выпуск, когда уже секреты не утаишь?

Иоланта в восторге охнула:

— Да тут было побоище!.. Вон как рвут друг друга!

— А то, — поддакнул я. — Межвидовую борьбу предусмотрел и запустил Господь Бог, иначе как бы я здесь появился?.. Человек — результат многомиллионной борьбы видов за доминирование…

Сюзанна сказала насмешливо:

— И вот вам Вадбольский во всей красе!.. А я вот думаю, стоило им вот так драться и убивать друг друга?

Иоланта возразила:

— Стоило, стоило!.. Что нам эти стада монстров, а Вадбольский наши сумки снова до автомобилей донесёт! Представляете, какие у него мускулы?

Девушки заулыбались, только Сюзанна чуть покраснела и отвела взгляд. Единственная, кто мои мускулы рассмотрел, когда очень старалась не смотреть, как меня обмеривают подручные женщины портного мастера.

Исполинские заросли травы, чьи стебли толстые, как у подсолнуха, только раз в тридцать толще, и высокие, как соплеменные, величаво колыхнулись, навстречу нам до половины выдвинулся важный и толстый динозавр. В полураскрытой пасти часть ствола хвоща, жуёт не спеша, в нашу сторону посмотрел с вялым интересом, как типичное травожуйное на крупных плотоядных смотрит с опаской, а на таких как мы, с лёгким пренебрежением.

— Какой представительный, — сказала Иоланта с заинтересованностью в голосе. — это что, он тут живёт?

— Нет, — ответил я. — Мимо проходит. Трава здесь сочная.

— Кто он?

— Стегоцефал, — подсказал я.

Она покачала головой.

— А как похож на дядю Андре!

Сюзанна и Анна всмотрелись, Сюзанна кивнула, Анна сказала мягким женственным голосом:

— Удивительно похож… И даже хохолок на голове…

— И вообще, — согласилась Глориана, — импозантен. Надеюсь, пройдёт мимо.

Я неотрывно хожу вслед за суфражистками, сердце замирает на каждом шагу, всё-таки эта Щель считается очень опасной, хотя сам я в системе ранжировки ещё не разобрался, да и не надо это мне, однако мои подопечные могут попасться, а отвечаю за них я…

Несколько раз пришлось стрелять, первый раз из-под земли выметнулась громаднейшая крокодилина, в распахнутой пасти только успел взмякнуть ухваченный снизу пахицефалозавр, но чудовищный зверь погрузился в потревоженную землю, как баклан в воду, моя пуля то ли успела ударить ему в макушку, то ли ушла в песок.

— Мата, — сказал я охрипшим голосом, — что там за твари под землей? Кроты-переростки?

— Что-то новое, — ответила она озадаченно. — Это с каких глубин он пришёл?.. Я на двенадцать метров вглыбь замечаю всё живое! Но только крупное.

— Замечай и докладывай, — велел я. — Воздух для нас безопасен, сушу я наполовину обезопасил, но насчёт подземных ходов как-то не подумалось.

— Ты человек, — утешили она, — если бы всё мог продумать, то устрашился бы, и вашей цивилизации бы не было. Винтовку закинь за спину, женщины не поймут, что у тебя какие-то не простые пистолеты.

Глава 8

Это был самый длинный, напряжённый и опаснейший день в моей жизни. В последний раз всегда случается что-то опасное и неожиданное, потому я либо пресекал разговоры, когда женщины начинали рассуждать о своём будущем, или отходил в сторону, чтобы не слышать, известно же, что сто́ит начать вслух, как будешь нянчить детей, обязательно красиво погибнешь в самом конце трогательного рассказа.

Несмотря на то, что я несколько часов тому основательно зачистил поле деятельности от опасных зверюк, а что они против двух глоков с усиленными разрывными пулями, но случались неожиданности как вот с выскакивающими из-под земли чудовищными тварями. Хотя Мата Хари успевала предупредить, но один раз Иоланту подшвырнуло в воздух, другой раз через Сюзанну пронёсся испуганный игуанодон, а это три тонны живого веса. Если бы не стальной панцирь доспехов графини, даже не представляю, как бы её смяло, ну а так вскочила и прокричала ему вслед что-то очень не милое женское.

Дважды сбивали с ног и Глориану, но она показала себя хорошо, не жаловалась, никого не винила, а быстро и ловко восстанавливала руководство, кого-то подлечивала Анна, кого-то Глориана просто ободряла, и в конце концов после пяти часов ожесточённой рубки мечами и редкой стрельбы, мы оказались в окружении богатейшей добычи, только птеродактили кружат над головами, но снижаться не решаются.

Глориана осмотрелась, сказала, тяжело дыша:

— Девочки, небольшой привал!.. Вадбольский посторожит, он мужчина, его не жалко, а мы перекусим, если Аня всё не слопала втихушку!

Аня, вся в крови динозавров, успела одну малютку распотрошить, сказала жалобно:

— С вами слопаешь!.. У меня живот к спине присох!

— Только Вадбольскому не показывай, — сказала Иоланта. Подумала, уточнила, — хотя сегодня можно всё. Сегодня день особый.

Она покосилась в мою сторону, но я промолчал, снова окинул всех отеческим взглядом.

— Ваше высочество, — сказал я, — раз сегодня можно всё… гм, вы так рьяно ищете место для приложения своих рук и силы… Но, если честно, походы в Щели всё равно будут для общества неприличным курьёзом, чудачеством зажравшихся барышень. А когда это в какой-то мере признают, да, и то весьма условно, как бы сделают одолжение, хотя будут думать по прежнему… вы станете бабушками раньше.

Она взглянула в упор холодными глазами.

— У вас есть что-то получше или вы, как и все, поболтать вышли?

— Есть, — ответил я с сочувствием.

Глориана взглянула остро.

— Что? Если это пристойное.

— И пристойное, — заверил я, — и то, что будет принято обществом. Вы и другие суфражистки станете героинями!

Она сказала нетерпеливо:

— Не очень-то верится, но… говорите.

— Война с коалицией, — напомнил я. — Пятнадцатого марта Англия и Франция объявили войну России, на что у нас по-дурацки заявили, что типа шапками забросаем. Через две недели англо-французская эскадра бомбардировала Новороссийск. В крепости пострадали госпиталь, арсенал и ряд других строений. И что у нас? Всё такое же благодушное настроение! Мол, постреляют, ничего у них не получится, уйдут восвояси.

Она взглянула исподлобья.

— Не уйдут?

— Не уйдут, — признался я с горечью. — Займут Керчь, гарнизоны Новороссийска, Геленджика и Анапы. Остальные опорные пункты захватят турки, из-за которых и началось всё это. А потом грянет настоящая война.

Глориана поморщилась.

— Да-да, я слышала, вы давно предупреждали. Почему именно там?

— Англичанам, — сказал я, — как и всяким французам, а их много, важно закрыть выход нашим военным кораблям в южные моря. Ведь Англия — владычица морей и океанов? Завещание Петра Первого вернуть под власть христианства Константинополь, то есть, под власть России, тревожит и пугает Запад ещё с тех времен. Сейчас мы к захвату близки, как никогда, потому коалиция европейских стран сделает всё, чтобы не допустить Россию до Дарданелл. Высадка европейских войск в Крыму будет. Севастополь будет взят. Россия подпишет позорную капитуляцию. Мы не готовы воевать со всей Европой, наш государь просчитался с расстановкой сил.

Она смотрела в упор, я видел как быстро наливается злостью.

— Зачем вы нам это рассказываете?

— Наши будут сражаться мужественно, — сказал я. — Тысячи и тысячи храбрых мужчин погибнут. Одни будут убиты в бою, но ещё больше умрёт от ран, которые у нас ещё не умеют лечить. Я могу вас снабдить лекарствами, что не дадут солдатам и офицерам умереть от гнойных ран, заглушат сильную боль, от которой тоже умрут многие.

Иоланта покачала головой.

— Понимаете, что говорите?

— Да, — согласился я. — Звучит безумно. И мне никто не верит. Но вдруг вы умнее, массы дураков в обществе? Это сразу добавит влияния и суфражизму. Если отправитесь прямо сейчас, прибудете к началу военных действий. Но вам ещё нужно собраться, никакие суфражистки сразу с места не сорвутся. Прибудете в разгар битвы, раненых будет уже много. Но всё равно вы прибудете раньше всех!

Глориана молчала, я чувствовал как напряжённо работает её мозг. Если выедет оказывать медицинскую помощь раненым, это вознесёт престиж суфражисток до небес, из изгоев превратятся в достойных и даже почётных членов общества. Но для этого нужно пойти на беспрецедентный шаг… довериться Вадбольскому.

Глаза Анны сверкнули.

— Мы можем начать сборы уже сегодня!.. Но это, если всё правда. Никакой войны нет, Вадбольский. И не будет!

Я молча поклонился, поднялся на ноги. Сюзанна спросила встревоженно:

— Что-то случилось?

— Просто отойду минут на пять, — ответил я. — Без бурдалю обхожусь, это так интересно! Хотите, покажу как?

Стоя за ближайшими траводеревьями услышал далёкий и едва слышный голосок Ани Павловой, даже мой аугментированный слух едва различил:

— Раздражает, да?

Я слышал, как Иоланта на мгновение замялась с ответом, осторожно выглянул из за мясистого травоствола. Она ответила, как я понял, ломая какие-то внутренние запреты:

— Да. Хотя не должно бы.

— Держится… слишком? — спросила Павлова.

— Да, — ответила Иоланта, — да. Но не это, не это…

Павлова грустно улыбнулась.

— А потому что как бы вправе?

Иоланта взглянула в изумлении, личико Павловой смиренное и чистое, так и кажется, что без единой мысли, помедлила, спросила с неохотой:

— Тоже чувствуешь?..

— Да, — ответила Павлова без утайки. — Но помалкиваю. Он, конечно, хам и наглец, не признаёт правил приличия, но иногда почему-то кажется, что это он барин, а мы дворовые девки.

Иоланта бросила короткий взгляд в мою сторону, но я далеко и смотрю в другую сторону, а вдруг опасность с той стороны.

— У меня такое же чувство, — призналась она после небольшой заминки, даже щёчки покраснели, — как будто он вправе по рождению повелевать, а все вокруг должны слушаться.

— Или не по рождению, — уточнила Павлова, — но вправе. Возможно, потому и держится в любом обществе обособленно?

Иоланта бросила исподтишка в мою сторону задумчивый взгляд.

— Кто знает. Иногда мне кажется, у него свой свод дворянских правил. И аристократических до неприличия!

Павлова заулыбалась, как ясное солнышко, на щечках появились умильные ямочки.

— Вот именно, — сказала она тихонько, — то, что нам кажется верхом неприличия, вдруг тоже какой-то регламент?

Иоланта вздохнула.

— Не хочу даже думать. Пусть всё идёт, как идёт.

Я вернулся, уже как бы отдохнувший, сказал так, словно разговор не прерывался:

— Вы наверняка слыхали о сестрах милосердия? Энергичная Кэтрин Маколи основала эту организацию лет двадцать тому. Вот это настоящие суфражистки!.. Занимаются преподаванием, медициной, продвигают в общество идеи равенства… Почему им можно, а вам нельзя? Вы можете собрать отряд суфражисток и поехать помогать нашим раненым воинам. Это вызовет в обществе огромную симпатию к вам!

Все молчали, только Глориана, как бы смягчая резкость своих слов, взглянула на меня без привычной неприязни.

— Барон… Для этого нужно лишь поверить вам.

Я развел руками.

— Да, ваша светлость. Я вам не нравлюсь, но это личное. Но где я действовал не в интересах суфражизма? Сюзанна сейчас, благодаря вашему уму и предусмотрительности, показывает столичным снобам, что прекрасно управляется с финансами быстро растущего хозяйства!.. А это брешь в стене! Пока ещё считается, что только мужчины могут заниматься важными и сложными вопросами! А она доказала, ничего подобного, женщины управляются не хуже! А по вам я вижу, что вы можете принимать серьёзные решения куда лучше большинства мужчин!

Она кивнула, взглянула уже без привычного высокомерия.

— Я переговорю с членами нашего комитета.

— А я подготовлю запас лекарств, — ответил я. — Вы сможете спасать жизни! И составите хорошую конкуренцию Флоренс Найтингейл, какая красивая фамилия!.. Ночной соловей

Глориана промолчала, обдумывая, но Иоланта спросила насторожёно:

— Кто это?

Я ответил нехотя:

— Сестра милосердия со своей командой суфражисток из Англии, — сообщил я, — уже плывут в составе английской эскадры. И вместе со своими сестрами милосердия будет спасать раненых английских солдат. Они многих англичан спасут. В Англии ей поставят памятники. Она для суфражизма сделает очень много.

Возвращались с огромной, просто офигенной добычей. Кристаллов и тёмных перлин набралось столько, что суфражистки через какое-то время перестали вырезать перлины, в них мало мощи, а собирали только кристаллы. Впервые набрали кроме тёмных ещё и синих, фиолетовых, даже оранжевых и жёлтых, а Сюзанне попался и вовсе красный. Иоланта сказала завистливо, что повезло из-за близости с Вадбольским, тот удачлив, Сюзанна сердито сверкнула глазами, но Иоланта под близостью точно не имела ввиду то, в чём меня постоянно подозревает её сиятельство графиня Сюзанна Дроссельмейер, и она, подышав учащённо и красиво пораздував ноздри, успокоилась.

Но, конечно, главные трофеи — рога, чешуйки со спины и боков, удивительные ушные отростки карнотавра, когти тиразирозавра, пух сучжоузавра, гребень амаргозавра и ещё какие-то вещи, которые Анна Павлова считала для науки крайне важными.

Когда прошли назад, Щель под лучами солнца стала белёсой и едва просматривается, Глориана вдруг развернулась ко мне всем корпусом, взгляд уже не великой княгини, а буквально венценосной особы, сказала непререкаемым голосом:

— Вадбольский! На воскресенье у меня запланирован приём. Вам быть обязательно!

Я взмолился:

— Ваше высочество!.. Я думал, вы меня понимаете! Какие приёмы, я по уши в работе! Только одно разгребёшь, ещё гора прямо на голову…

Она посмотрела с насмешкой.

— Учитесь перекладывать руководство на помощников, управляющих. Их проверять проще.

Иоланта поддакнула весёлым голосом:

— Вадбольский, признайтесь, вы ничем не руководили!.. А теперь пришлось с самого низа, да?

На что намекает, понятно, уже не первый раз пытается поймать на несостыковках и выяснить, кто же я, такой красивый и загадочный. А вот и не скажу, ломайте головы, чей я бастард: самого императора или его брата?

Глава 9

Женщины разъехались, Иоланта велела шофёру остановить возле моего оставленного авто, мило попрощалась. Я с неохотой пересел за руль. Насколько приятнее сидеть с очаровательной принцессой Бургундии на заднем сиденье, вдыхать её аромат, слушать милый щебет, а так крути шофёрку, баран, сейчас не отобьешься и от воробья, заняты обе руки и обе ноги, да и машина по такой дороге рыскает из стороны в сторону, а ещё столица.

Надо брать своего шофёра, того же Тадэуша или Бровкина. К счастью, за всё это время никто не попытался ни подстрелить на ходу, ни организовать засаду, ни даже устроить завал на дороге. Просто удивительно, а ведь когда ещё разойдутся слухи, что больше в Щели с суфражистками не хожу, так что можно меня пока оставить в покое.

Мата Хари сказала победным голосом:

— Шеф, это вы должны посмотреть!..

— Опять порнуха? — спросил я равнодушно

— Ещё какая!.. Как князь Витгенштейн общается со своим начальником родовой безопасности Козловым, смотреть умилительно. Едкая мужская слеза у меня потекла из заднего сопла. Хорошо, что скупая, а то бы прожгла.

Не дожидаясь моего разрешения, то есть уже уловила его зарождение, но я такой медленный, а она быстроумная, включила записанную картинку. Передо мной развернулся пышный зал. Я не сразу признал рабочий кабинет, слишком богатая мебель, две статуи в нишах, много статуэток на полках и даже на столах, их три, шесть кресел как будто только что сперли из императорского места отдыха, массивный стол из дорогих пород дерева, но на блестящей поверхности всего пара бумаг, обе с гербами и двухглавыми орлами в верхней части.

Князя Витгенштейна я никогда не видел, крупный и грузный, такие хорошо смотрятся в мундирах с лентами через плечо и регалиями, но этот облачен в длинный махровый халат почти до полу, ну совсем безобидный Обломов, только багровое лицо перекошено злостью.

— Что за хрень ты несёшь?.. Как они могли не справиться?.. Двенадцать человек?.. Они что, сперва с ним поговорить решили?

Начальник охраны помотал головой.

— Нет! Приказ был стрелять сразу, как только он окажется на расстоянии выстрела.

— Вадбольский один справился с двенадцатью лучшими бойцами моей гвардии?

— Да, — ответил Козлов понуро, потом поднял голову и взглянул в глаза хозяину. — Можно задать вопрос, что не относится к… означенному действу?

Князь рыкнул:

— Ну?

— Вы в каких отношениях с родами Дроссельмейеров, Павловых, королевским родом Анжуйских, Романовыми?

Князь даже отшатнулся, опешив.

— А они при чём?

— Я прибыл, — ответил охранник, — поздно, как и задумывалось, но успел увидеть, как шофёры суфражисток обыскивали убитых.

Князь воскликнул гневно:

— Ты чего? Никто не должен был увидеть, что ты даже мимо проходил!

— Всё учтено, — сообщил Козлов, — я пришёл когда всё было закончено, так что в любом случае меня пристегнуть бы не удалось. К тому же устроился вдали на крыше и в подзорную трубу смотрел как водители потрошат добычу. Случайное ли совпадение… или это они перебили ничего не подозревающих наших людей?

Князь задумался. В охрану всегда берут лучших из лучших, а в водители автомобилей для своих дочерей явно определили самых умелых. Вообще-то с Дроссельмейрами и Павловыми князь мог бы справиться, пусть и поодиночке, но за Иолантой и Глорианой стоят их правящие рода. Но если Бургундия и далеко, то род Романовых правит Империей…

Он сказал со злостью, сквозь которую проглядывало отчаяние:

— Если только не Вадбольский, то тогда… что-то может сойтись. У меня в Лицее есть связи, недавно получил копию всех его документов. Ничего особенного, даже магии нет, характер слабый, никого не задевал, хотя отбивался умело. Он точно не мог справиться с опытными бойцами, что сразу должны были убить его любым возможным способом, как только он появится один, без его благородных спутниц!

Охранник сказал смиренно:

— А как тогда с двенадцатью при покушении на великого князя?

Князь поморщился.

— Те бежали к великому князю Александру, на курсанта даже не смотрели! Он их просто перестрелял безнаказанно, как рябчиков! А на этот раз ждали, приготовились, и должны были стрелять без предупреждения! В него, а не ждать появления великого князя!

Козлов сказал смиренно:

— Убиты все. И очень быстро. Ощущение, что о засаде наших людей уже знали. И подготовились, ваше высочество!

Витгенштейн зло засопел.

— Перетряхнуть всех, кто знал или догадывался, зачем я послал тот отряд! А пока… Ладно, на время затихнем. Не знаю, что там за игры и почему этого нищего барончика так прикрывают! Но я всё раскопаю, я во всём разберусь…

Картинка исчезла, Мата Хари сказала бодрым голосом:

— Одна проблема не решена, но отодвинута.

Я сказал с облегчением:

— Вот и хорошо, у меня их слишком много, всё не решить быстро. Теперь разберёмся со съездом Вадбольских…

— И жизнь наладиться?

— Да, минуты на две. А то и на три. Что так смотришь? Иначе не бывает!

Подъезжая к дому, издали увидел по ту сторону решётчатого забора автомобиль незнакомого мне типа, дорогой, солидный. За рулем хорошо одетый мужик читает, судя по его виду, газету. Грамотный, значит. Значит и привез не крестьянина в лаптях.

Лучше бы крестьянина, мелькнула слабая мысль, но я её быстро придушил. С крестьянами общаться проще, но что толку? Никто из них не вложит пару миллионов рублей золотом в строительство нового завода.

Воротарь, по-нынешнему, привратник, посмотрел на меня с некоторым удивлением, то ли даёт понять, что давно не видел, а хто я такой, то ли намёкивает, что в доме распоряжаюсь уже не я.

— Да ладно, это неважно, — пробормотал я. — Мата, кто там у нас в гостях?

Она ответила незамедлительно:

— Какой-то важный господин. Окна закрыты занавесками, но могу сказать, что он в комнате Василия Игнатьевича… Ах да, с ними ещё и Пелагея Осиповна.

— Бедные, — буркнул я. — Во глубине сибирских руд отвыкли от столичных интриг?.. Увы, из меня помощник не очень…

Бодро и напористо прошёл через зал, было желание пробежаться, но не поймут, а я хоть и со скрипом, но учитываю местные реалии.

В коридоре увидел только одного из слуг, он торопливо внёс в комнату Василия Игнатьевича пузатый кофейник с подпрыгивающей крышкой, а когда я зашёл за ним следом, с торжественным видом разливал по чашкам кофе.

Василий Игнатьевич и Пелагея Осиповна сидят рядышком, как голубки в чужом и не очень-то гостеприимном мире, в кресле напротив уже с чашкой в руках расположился рослый мужчина в мундире гвардейского полка, лицо суровое, усы роскошные, кончики хвастливо загнуты вверх. Спина прямая, хотя вроде бы на отдыхе, как можно пить кофий с прямой спиной, сам по виду из тех, кто чаще держит в ладонях чашку с горячим грогом или глинтвейном.

С третьей стороны стола восседает на стуле с высокой спинкой, как на троне, Ангелина Игнатьевна.

Я бодро прищёлкнул каблуками, сказал с жеребячьей жизнерадостностью:

— Здравия желаю всем присутствующим! Я Юрий Васильевич Вадбольский, если кто меня уже успел забыть!

Военный поднялся, ростом с меня, в плечах даже пошире, переложил чашку в левую, а правую протянул мне.

— Граф Лаперуз!.. Вы с моими детишками уже успели познакомиться. Я обычно в походах, выросли своевольными, особенно Марчелла!

Рукопожатие крепкое, враждебным не выглядит, взгляд внимательный и с тем прищуром, как у людей, которым с конского седла часто приходиться всматриваться в далёкий лес или заросли камыша и стараться понять, не затаился ли там враг?

— Прекрасные дети, — сказал я с чувством. — Вольдемар суров и сдержан, как и надлежит мужчине, а Марчелла — само очарование. Уверен, у вас уже нет отбоя от желающих бросить своё сердце к её ногам!.. Вас моя тётушка пригласила в гости или решила как-то припахать в работе над восстановлением рода Вадбольских?

Он засмеялся, опустился на прежнее место, а я сел в свободное кресло рядом.

— Моя жена, — сказал он, — урождённая графиня Вадбольская. Когда мы поженились, я из простого дворянина стал графом, но Эмилия продолжает руководить всем нашим хозяйством… я уже сказал, из-за постоянных разъездов и походов, я уже и забыл, что такое жизнь без муштры, сражений и жизни в казарме.

Слуга уже принёс и для меня чашку, я благосклонно кивнул, когда он наполнил её до половины, больше рисковать не стоит, варить кофе здесь ещё не научились.

Граф улыбнулся.

— Да, я по просьбе вашей тётушки. Очень уж тревожится, что на ваши плечи обрушились такие обязанности. Вам семнадцать? С виду вы старше, чувствуется порода Вадбольских, вы все крупные, крепкие, быстро берёте быка за рога.

— Забота тётушки понятна, — заверил я. — Вот только стоит учесть, что ничто на мои плечи не обрушилось так уж внезапно. Я прибыл в Петербург без денег и связей, без протекции поступил в Лицей, а это непросто, здесь получаю дивиденды за придуманные мною спички нового типа и некоторые обезболивающие зелья… Так что это я всё взваливал на свои плечи сам и постепенно.

Он кивнул, лицо очень серьёзное, чуть понизил голос:

— А о том, что спасли жизнь великому князю, даже не упоминаете?.. А после того, как удостоились особой благодарности Государя Императора, вы на радостях не стали закатывать пиры, не ударились в разгулы?.. Юноша, что бы вы теперь ни делали, я скажу, что делаете правильно. Так что рад был с вами пообщаться, а сейчас, увы, я в столице проездом, снова на Кавказский фронт…

Он поставил чашку на столешницу, поднялся, протянул ладонь. Обменялись уже прощальным рукопожатием, он поклонился моей родне и быстрым шагом отправился к выходу.

Я выждал, когда за ним закроется дверь, повернулся к Ангелине Игнатьевне.

— Тётушка, что-то у вас осечка за осечкой. Может быть, вам выбрать в мальчики для битья кого-то попроще? К примеру, кошку на кухне начните тиранить…

Она смерила меня негодующим взглядом, а Василий Игнатьевич и Полина Осиповна улыбаются подбадривающе, но помалкивают, тётушка распространяет вокруг себя ауру власти, как Звезда Смерти.

— Ты зарвёшься, — пообещала она зловеще. — Уже наверняка зарвался, только сам ещё не ощутил…

— Тупой, — согласился я. — И голова у меня сплошная кость. Собирайте, тётушка, хоть всемирный съезд Вадбольских я их перецеретелю, все встанут на мою сторону. Ну, не все, но хотя бы лучшая часть, я же лучший! Будьте здоровы, а мне ещё Вавилонскую башню достраивать.

Поклонился ей с иронией, как царице морской, быстрыми шагами вышел из комнаты. Сейчас надо непременно просмотреть бумаги и договоры, их с каждым днём всё больше. Мак-Гилль умен и даже не пытается захапать всё производство, а может просто человек очень порядочный, чего от купца и предпринимателя ожидать просто удивительно, но все документы проходят и через мои руки, что на самом деле для меня нетрудно, чувствую себя как среди детишек, здесь даже не предполагают, какими изощрёнными станут юридические документы очень скоро, а знакомиться с ними начнут ещё в школе!

Проще всего с этим в мире Щели, там всё просто, а вот великосветские приёмы — тут всё наворочено, это для изощрённых взрослых. Не наивные и прямолинейные монстры, а хитрые, изворотливые и прошедшие науку выживания звери, именующие себя людьми.

Именно здесь сожрут и косточек не оставят, и всё это с улыбками и красиво оформленными звуками, называемыми речью.

Встряхнись, Вадбольский!.. Именно сейчас бой, а то, что было, так, ерундишка…

Слева к подъезду дворца подкатил автомобиль Горчакова, я удивился, когда распахнулась дверца, и княжич вышел мне навстречу.

— Ты чего? — спросил он, видя моё удивление. — Мир тесен, все аристократы сталкиваются на таких вот приёмах.

— Тьфу-тьфу, я не аристократ!

Он ухмыльнулся.

— Тебя на вырост, как теленка, приметили, оценили, признали перспективным. Это не значит, что пойдешь наверх без сучка и задоринки, сорваться легко с любой высоты, но сейчас твоя цена растёт. Пойдем, мы чуточку опоздали. Мне можно, я княжич, а тебе ещё не по рангу.

— Щас, — сказал я и взял с соседнего сиденья кобуру с пистолетом, протянул Горчакову.

— Подарок. Ты со мной столько нянчился, даже помогал, хотя больше путался под ногами…

Он взглянул с изумлением.

— Это что, пистолет?

— Револьвер, — пояснил я. — Теперь он твой. Этот револьвер, названный кольтом, был создан двадцать лет назад. В тысяча восемьсот тридцать пятом. И патенты на него получены в Штатах, Англии и во Франции. А сейчас пятьдесят четвёртый, а у нас даже не пистолеты, а древние пистоли.

Он смотрел с жадностью, сказал тихо:

— Красивый.

— Главное, — уточнил я. — Надёжный. Я кое-что подправил, подточил, теперь ни одной осечки!

Он осторожно взял, по-мужски с нежностью покрутил в руке.

— Но это же не секрет, если покажу своему отцу?

Я подумал, кивнул.

— Полковник будет только рад.

Он посмотрел с вопросом в глазах.

— Полковник?

— Полковник Самюэль Кольт. Изобретатель барабанного пистолета, как называют этот револьвер. Покажи отцу, но сможешь ли сказать, что нужно действовать немедленно, а не годами чесать в затылке, дескать, шо это такое?

Он вздохнул и, отводя взгляд, пообещал:

— Скажу. И повторю. Спасибо, Юра… А теперь давай поторопимся. Прости, но ты пока не та величина, чтобы позволить себе опаздывать на приёмы.

— Ты тоже…

— Угу, — ответил он. — Глориана дочь светлейшего князя, я сын светлейшего князя, к тому же мы знакомы с детства, так что я обязан, увы. Но я могу опоздать, а вот ты нет.

— На какие только жертвы не идешь, — сказал я со вздохом. — Или тебе эти приёмы ндравятся?

— И не представляй, — согласился он. — У жизни всегда для нас сюрпризы. Покажешь, как из него стрелять?

— Ты стрелял из моих винтовок, — напомнил я. — Пять выстрелов один за другим так часто, что сливаются в один! Пять выстрелов, минус пять врагов. Или противников, если быть вежливым. А в нашей армии всё ещё «пуля дура, штык молодец», стыдно, Саша. Представь себе армию, у которой на поясе кольт? Да ладно, хотя бы у офицеров, а то они всегда гибнут первыми…

— Я поговорю с отцом, — пообещал он.

Глава 10

Он подхватил меня под локоть и потащил к высокому крыльцу. Мата Хари метнулась вперёд, в распахнутые двери не рискнула, сделала лихую петлю, стараясь заглянуть в окна верхних этажей.

— Бди, — велел я. — Любой приём тот же гадюшник.

Ответ моментально прозвучал в черепе:

— Сама удивляюсь… это же у меня удивление, да?.. Ни одной засады, ни одного снайпера на крыше!

— Непорядок, — сказал я озадаченно. — Что это расслабились?

— Девятнадцатый век, — пояснила она. — Научно-техническая революция уже началась, но тыхенько-тыхенько… Даже те, кто её начал, ещё не понимают, что надо шибче, шибче!.. Вон Европа уже поняла, подмётки на лету рвёт, всех грабит и не стыдится! Новый мир, новые приёмы отъёма.

— Да, — согласился я, — власти ещё не поняли, что грабеж пора красиво именовать налогами. Нельзя человека держать в рамках только хорошего и нужного, он и сам взбунтуется, и прибыли будет меньше. Хорошо, но ты бди… А то все с виду аристократы…

То, что Мата Хари останется снаружи, немножко тревожит. Даже не совсем уж немножко. Уже привык, что всё вокруг наблюдается, оценивается, распределяется по индексу опасности, и я получу предупреждение об опасности вовремя.

Хотя не будут же пытаться меня убить на балу? Другое дело, могут быть провокации, вызовы, какие-то сомнительные предложения.

Горчаков вдруг сбился с шага, я моментально подхватил его под локоть. Он охнул, поморщился.

— У тебя пальцы стальные, что ли?

Я бросил взгляд на роскошный автомобиль с золотыми вензелями на капоте и на боках.

— Хорошая машинка! Что не так?

— Ты счастливый человек, — сказал он с горечью. — Это автомобиль княжны Генриетты!

— Красивее имя, — сказал я дипломатично. — А что не так?

Он сказал тише:

— Полное имя — Юлианна-Генриетта-Ульрика Саксен-Кобург-Заальфельд! Знал бы, лучше бы к чертям в ад погнал бы сейчас.

— Да что такого?

Он чуть помялся, взглянул испытующе, но я за этот год вроде бы доказал лояльность и даже дружбу, сказал, чуть замявшись:

— Её прочат мне в жёны. Даже не прочат, а планируют!

— Уродина? — спросил я деловито.

Он поморщился.

— Княжна не бывает уродиной. Но я, наверное, от тебя нахватался крамольных идей, совсем вот не жажду, чтобы мою судьбу решали на совете Рода и в его интересах.

Дворецкий с поклоном распахнул перед Горчаковым двери, я со вздохом прошёл следом, ничего, перетопчемся, а потом ещё и вас потопчем, или я не человек вовсе из эпохи каменных топоров?

В холле ждёт распорядитель, учтивый до безобразия, обласкал, так это называется и отвёл в исполинский зал, где всё в серебре и золоте, паркет натёрт до блеска, в стенах множество вмонтированных зеркал из венецианского стекла, все в человеческий рост, рай для женщин.

Глориана на видном месте, я сразу поспешил отметиться и засвидетельствовать почтение, как хозяйке приёма. Глориана держится царственно, чувствуется жёсткая муштра императорской семьи, казарменная покажется детским праздником.

— Барон, — произнесла она в ответ на мой чётко отмеренный поклон, — рада вас видеть. Чувствуйте себя, как… на моём приёме!

— Благодарю, — ответил я на это предупреждение, дескать, как я могу подвести соратника по освобождению женщин от нашего мужского ига, — ваша светлость, вы всё равно очаровательны

Она суровым взглядом, продолжая улыбаться мило и очаровывающе, отправила меня в зал, где музыка, шорох платьев, цокот каблучков и довольный гогот кавалеров.

Горчаков появился минут через пять, даже не знаю, зачем выжидал, за это время его княжна не исчезнет. Кивнул мне, но сразу же присобачился к группе солидного вида военных, я краем уха успел услышать про десяток дуэлей за последнее время, о стычках на границах, на западных кордонах проверяют нашу боеготовность, на юге безбашенные набеги местных племён, надо приводить их под руку российского императора, иначе покоя там не будет, между домами Ватутиных и Рокоссовских объявлена война, но пока строго в рамках правил…

А мир не спит, мелькнуло у меня. Это мне кажется, что только в Белозерье трудности с соседями, а это по всей России, даже в самой столице кого-то убивают, кого-то похищают, знатные рода всё увеличивают свои личные дружины…

Появилась Сюзанна, холодно прекрасная и высокомерная, подражая Глориане, мне кивнула милостиво, я склонился в изящном поклоне.

— Что это княжич Горчаков так быстро покинул приём?

— Он уже почти государственный человек, — сообщил я с почтением в голосе, — Служба зовет и кличет. А вы, ваше сиятельство, оказывается, и в платье красивая, кто бы подумал… Даже очень!

— Барон, — сказала она величественно, — я поняла, почему вас считают наглым.

— Ваше сиятельство?

— Вы почти никому не кланяетесь, — сообщил она. — А нужно не только тем, кому обязательно, но и вообще… Здесь почти все выше вас по рангу!

— Что же, мне всем кланяться?

Ответить не успела, начали подходить гости, здоровались с нею, на меня поглядывают вопросительно, Сюзанна с прежней улыбкой поясняла, что я тот самый, который сумел остановить бомбистов, напавших на великого князя, за что и удостоен ордена Святого Георгия и золотой сабли из рук самого императора.

Интереса ко мне стало больше, особенно у матрон с юными девушками, которые, как Наташа Ростова, созрели для замужества. И хотя я лишь барон, но мне вручена награда из рук самого императора, а это значит, в фаворе правящей семьи, и на всю жизнь бароном не останусь.

Я отошёл в сторонку, на любом приёме стоит присмотреться что здесь и как. Хотя с общими правилами знаком, но есть нюансы, а дьявол, как сказано в Библии, прячется в нюансах, хотя, на мой взгляд, в нюансах прячется не только дьявол.

Мимо медленно прошла группа офицеров в бросающейся в глаза форме кавалергардов, особого полка тяжёлой кавалерии, чей век, как давно подметили, недолог, у каждого в руке полные бокалы шампанского, на лицах удаль и отвага.

В всмотрелся в их полные удали и отваги глупые лица, подумал, что это ж хорошо, что их век недолог, тут же мысленно саданул себя кулаком в наглую морду, зажрался, скотина а где же твоя высокая культура, ведь и от дураков дети бывают умные и прекрасные, а в тебе сейчас говорит простое человеческое скотство, а вовсе не разум и понимание строения вселенной.

Рядом со мной остановился немолодой господин в мундире мышиного цвета без лент и звёзд, только под верхней петлицей скромно поблёскивает одна-единственная восьмиконечная звезда, показавшаяся серой и незаметной на фоне золотой россыпи на гордо выпяченных грудях высших офицеров Штаба, их на приёме немало, ещё бы, сама по себе Глориана завидная невеста, да и общение с нею плюс к статусу.

Я скосил на него взгляд, но молчу, а он сказал со вздохом:

— Какая красивая молодежь… И как жаль, когда сгорают в горниле войны!

Он явно ждал ответа, я пробормотал:

— Медленно мелют мельницы богов, но верно мелют… Когда-то придём к вечному миру.

Он неожиданно улыбнулся, повернул голову, взглянув мне в глаза. Я почти вздрогнул, при всей его неприметности, глаза выдают его просто нечеловеческую мудрость, приобретённую уж и не знаю где, и в то же время скорбь, что этот вечный мир если и будет, то не при нашей жизни.

— Присядем, — предложил он и повёл рукой чуть в сторону, там всего два кресла, — вы интересный юноша.

Я двинулся вслед, он с кряхтением опустился в кресло, я поклонился и сел напротив. Восьмиугольная звезда, как наконец-то разобрался, есть высший орден Российский Империи, а всё остальное, чем щеголяют чиновники и присутствующие генералы, мелочь рядом с орденом Андрея Первозванного.

Он некоторое время рассматривал меня очень внимательно, я про себя поёжился, этот человек ввиду возраста и пережитого опыта, который не растерял, а приумножает всё время, словно читает меня, как открытую книгу.

Не так быстро, подумал я сердито. В моей книге много формул и просто незнакомых этому миру определений. Это не моя заслуга, согласен, но это уже усвоенные мною определения.

— Вы догадываетесь, — произнёс он медленно, — кто я.

Я рискнул разжать губы, сказал негромко:

— Вы из Аскетов, верно?

Он чуть наклонил голову.

— Браво, вы даже не усомнились. Другие что бы только не подумали! От кредиторов, до разгневанных мужей и вызовов на дуэли…

— Дело в том, — сказал я прямо, — что я всё ещё не знаю, что это за организация. Почему возникла, какие её цели… Это как-то связано с монастырями?

Я умолк, передавая ему слово, он хмыкнул, покрутил головой.

— Умный вьюнош. Вывод неожиданный… но в какой-то степени верный. Хотя, если честно, весьма щекотливый. Настолько щекотливый, что его как бы не существует, хотя проблема есть, и она весьма так воздействует на общество. Все мы знаем, что в монастыри мужчины уходят для самосовершенствования, для сближения с Господом, из-за желания стать ближе к Нему…

Я кивнул, соглашаясь, сам насторожился и чувствую себя неуютно, уже вижу, к чему клонит, а он сказал с нажимом:

— Это правильный взгляд, его и нужно придерживаться.

— Но реальность несколько иная, — возразил я.

Он посмотрел с удивлением.

— Слишком быстро хватаете, юноша. На самом деле, в монастырь чаще уходят отчаявшиеся, не сумевшие найти место в нашей бурной и достаточно жестокой жизни. Все заявляют о любви к Господу, но истинных целей никто не знает и знать не может. К примеру, медики говорят, каждый десятый мужчина не может вязаться с женщинами из-за полового бессилия, другие могут, но стесняются своих крайне коротких пенисов…

Я не моргнул глазом, его взгляд испытующ, при малейшем моём смятении тут же разговор оборвёт или переведёт в накатанное русло, но я смотрю прямо, впитываю каждое слово, очень послушный и нацеленный вьюнош.

— Некоторые находят выход, — продолжил он спокойным голосом, — заключают браки без обязательств в постели, кто-то разрешает жене забеременеть от другого, всё это под строжайшим секретом, словом, находят выход. Остальные — в монастыри. Это и хорошо, иначе монастыри пришлось бы строить и строить.

— А монастыри, — продолжил я, — рассадники науки. И почти все там Аскеты?

Он вздохнул, покачал головой.

— Нет, конечно. Если в монастырь человек идёт поневоле, спасаясь от мира, то какой из него Аскет? Аскеты стараются сделать весь мир лучше! Это люди деятельные, самоотверженные.

Я вздохнул с облегчением.

— Понимаю цели Аскетов. Они мне нравятся. Но, дьявол в деталях, верно?..

В его выпуклых глазах появилось некоторое удивление. Похоже, я слежу за нитью его речи, а не просто киваю, соглашаясь со старшим по возрасту и по чину.

— И в деталях тоже, — произнёс он, рассматривая меня очень внимательно, — и вообще лезет везде. Он намного более деятелен, чем… его оппоненты. И соратников у него тьма. Противостоять ему трудно.

— Но можно, — сказал я с энтузиазмом вьюноши. — Как доказательство, что Божий План работает: были звери с камнями в лапах, а теперь уже со скорострельными винтовками. Культура!

Он грустно улыбнулся.

— Ну… можно и так, хотя ёрничаете знатно. Но это, как понимаю, говорит о том, что с проблемой знакомы. Да, Аскетов мало. Но мы понимаем, что без нас общество вернётся в царство животных, потому не покладаем рук. Вы очень деятельны, юноша! И вам место в Аскетах.

Я поклонился.

— Весьма польщен высокой оценкой. Духом я, разумеется, Аскет. Только надеюсь, что не требуется, как в масонских ложах, проходить через какие-то обряды?

Он всмотрелся в моё лицо.

— Вас только это тревожит? Вы угадали, раньше обрядов было много, за последнюю пару столетий их свели к минимуму. А франкмасоны, напротив, усложнили, что их и погубит. И, конечно, если вас у Аскетов примут, у вас появятся некоторые обязанности.

Мой мозг работает на пределе, здесь нельзя ошибиться ни на шаг, я ответил почти дрожащим от почтения голосом:

— Потрясен и безумно счастлив!.. Но пока что чувствую ничтожность своих усилий в мире и трепетность души перед великими проблемами. И не хотел бы подвести своих высоких рекомендателей своей убогостью. Мне нужно сделать больше, чтобы с чистой совестью постучать к вам.

Его лицо почти не изменилось, но я ощутил разочарование и даже раздражение, хотя я вроде бы сказал всё, чтобы умалить свою суть и подчеркнуть величие здания Аскетизма.

Некоторое время мы помолчали, наконец он поднялся, сказал ровным голосом:

— Приходите, когда почувствуете. Увидите, у нас только по зову сердца.

Он не сказал, что почувствую, я не стал спрашивать, и так понятно, почувствую, что помощь бы не помешала.

Глава 11

Я проводил его взглядом, тут же углядел Сюзанну, вокруг неё не так уж и много ухажёров, все сыплют затёртыми до безобразия комплиментами, я сперва подумал снисходительно, какие дураки, но спину обдало жаром: чего это я? Да подзатёрты со временем, но сейчас, возможно, это самый свежак! Возможно, это и есть авторы, а Сюзанна — объект!

Я хотел было пройти мимо, не привлекая внимания, но Сюзанна быстро освободилась от кавалеров, догнала меня, сияющая и довольная, женщины могут вообще могут обойтись без тарелки жирного супа и даже без зажаренной в масле индейки, если будет достаточно комплиментов.

— Вадбольский, — сказала она с упреком, — Что вы весь как грозовая туча?.. Вы же на приёме! Неужели не выдавите из себя хоть одну любезность? Вы же сильный!

— Припадаю к вашим стопам, — пробубнил я, как по бумажке. — И целую туфельку… и лодыжку…. И голень…

— Но-но, — прервала она, — остановитесь, барон. Выше ничего нового, вы же догадываетесь, что у женщин тоже есть ноги. Это у королевы Англии нет, а у нас, простых смертных, всё на месте. Но выше туфелек заглядывать неприлично! Барон, да что с вами?

Я вздохнул, в голове всё ещё жернова перемалывают слова представителя Аскетов, есть о чём подумать, сказал виновато:

— Сюзанна, вы мой друг, потому скажу честно, я неинтересен… Вот так, оставшись наедине с женщиной, мужчина ни о чём другом не имеет права думать, кроме как задрать ей подол и…

— Вадбольский!

Я выставил ладони, показывая, что я не такой, я хороший, как ангелы, у которых даже писек нет.

— Я же в общем, не о нас с вами лично!.. Хотя инстинктивно мы всегда на первом месте, и думаем в первую очередь о себе, иначе не пролезли бы через бутылочное горлышко. Для выживаемости человечества тогда это было намного важнее, чем красиво станцевать маленьких лебедёв.

— Интересно говорите, — сказала она, слегка жеманясь, — хоть и непонятно. А вы значит, даже проявляя такой непристойно животный интерес к противоположному полу, хоть и свойственный всем мужчинам…

Она замолчала, дальше продолжать не совсем прилично молодой незамужней барышне, я кивнул, сказал почти печально:

— Но мы ещё и люди, не только кобеляки!.. Хотя, конечно, кобеляки размером со слонов, а люди не крупнее божьих коровок, но всё-таки и людьми, хоть это и адски трудно, надо бывать хоть иногда, но лучше — чаще.

Она рассматривала меня пристально и очень внимательно, отчётливо вижу, что старается понять, наконец на её чистый лобик набежала тень, из груди вырвался неглубокий вздох, полный чистого и незамутнённого сочувствия.

— Вадбольский… Мне кажется, у вас никогда не будет женщины.

Я изумился, полагал, что скажет, как и Иоланта, что я невыносимо скучный, что правда, таким бываю даже с собой, не только с женщинами, которых надо отпугнуть.

— Почему же?

— Ни одна, — ответила она просто, — не сможет шагать с вами рядом.

— Что, виноваты мои запросы?

— Да. Но я вас смутно, но понимаю, — проговорила она с некоторым трудом, посмотрела мне очень серьёзно в глаза и добавила едва слышно: — И постараюсь быть вам другом.

И ушла, оставив мне лёгкий аромат дорогих духов. Она права, мелькнула мысль, у меня всё ещё нет женщины. Те случайные связи, которыми перебиваюсь, даже связями назвать нельзя, я избегаю быть связанным даже в малейшей мере. Кухарка или стряпуха на кухне — не женщины, понятно, но вполне близкий суррогат, ничего не стоит, и внимания потом не требует.

Женщинами на моём уровне считаются барышни от простых дворянок вплоть до титулованных, хотя и здесь свои ограничения. К примеру, княжна, даже если заинтересуется мною, а я парень фактурный, всё равно не допустит до своего титулованного тела.

Мы привычно считаем, что по любви не может жениться ни один, ни один король, но это касается всех аристократов. Сын князя не может жениться даже на графине, разве что он из крайне захудалой ветви рода, а она из богатейшей и влиятельной, в её наследстве шахты и пароходы. Но если княжич возжелает взять в жёны простую дворянку или — упаси, Господи! — простолюдинку, то прочь из высшего общества, меняй фамилию и держись подальше от приличного общества.

Княжны меня не замечают с высоты своего величия, суфражистки не в счёт, они ж ненормальные. Графиням я тоже не пара, да и хрен с ними: за всю историю России существовало всего сорок семь русских княжеских родов и триста сорок два графских, что это супротив миллиона трёхсот тысяч дворян, столбовых и попроще?

Да, раздолье, но, увы, мне даже эти дворянские барышни не по карману. Платить-то приходится не только деньгами, но и временем, усилиями, постоянным вниманием к женским прихотям, а они должны быть обязательно, иначе что за дворянка, где же её трепетность, капризы и непостоянство натуры?

Нет, я человек крайне бедный, жалко потраченного времени и усилий на чёрт-те что. Когда на ходу и не снимая лыж позанимаюсь забавами ниже пояса с простолюдинкой, за мной не будет бегать её родня с требованием жениться, девица же опорочена, женись, а то убьём, а для меня понятно: если товар везде одинаков, как уже говорил, зачем платить больше?

Не знаю как и откуда, но я ощутил мощь, когда распахнулась дверь и в зал вошел крупный, но идеально сложенный мужчина в строгом костюме без всяких звёзд и орденов на груди. Другие наверняка не ощутят, но я со своей аугментацией чувствую даже усиление рентгеновского излучения звезды Второго Бернарда, так что мощь, которую внёс с собой этот человек, вошла как грозная давящая сила, словно танковая колонна на ударном марше.

Я поднялся, изучая его взглядом, он замедлил шаг, тоже всматриваясь в меня с живейшим интересом.

— Барон Вадбольский? — произнёс он сильным звучным голосом, вполне таким отправлять войска на битву. — Вы не пошли на контакт, как мы ожидали, пришлось воспользоваться такими вот местами. Я князь Клинский, Роланд Рогволодович.

К счастью, кресла и диванчики под стенами расставлены очень удобно, я с неловкостью пригласил его присесть, если он изволит, он опустился в кресло легко и свободно, двигаясь, как молодой и свирепый носорог, кто не видел их на воле, не поверит, с какой скоростью, точностью и грацией они могут перемещаться и наносить удары.

— Спасибо, — ответил я осторожно, сел напротив на диван, — со стороны, может, и так, но вообще-то я чувствую себя вполне обычно…

— Вы просто привыкли к необычности, — заверил он. — Но для других то, что творите вы, абсолютно не по силам. Одна ваша фабрика по производству винтовок чего стоит!

— По силам, — возразил я, — если не слишком тонуть в пьянках, драках, борделях, балах, салонных вечерах… тогда и силы найдутся, и время отыщется!

Он засмеялся, покачал головой.

— Вам резонно скажут, что за жизнь без пьянок, застолий и женщин свободного нрава!..

— Я обхожусь, — заметил я скромно.

— Я тоже, — ответил он неожиданно. — Но это лишь значит, что знаем радости выше. Остальному народу они неведомы, потому и пьют. Я знаю, вам предлагали присоединиться Аскеты.

Я насторожился, взглянул очень внимательно.

— А это к чему?

— У нас их четверо, — сообщил он с удовольствием. — Это немного на весь наш огромный и могучий Род, но у других родов и одного нет!.. Не говорит ли это, что у нас с вами много общего?

— У всех людей на свете много общего, — ответил я, — но вот почему-то не хотят жить одной дружной семьёй.

Он улыбнулся.

— Верно. Сам думал, почему не? А вы как полагаете?

Я сказал с неуверенностью:

— Многовато нас окажется в единой на весь мир империи добра и света. Регионы передерутся. Где-то зима теплее, где-то рыба толще, разве не повод? Это называется борьбой за справедливость.

— Гм… А как, по-вашему, можно удержать всех в царстве добра и справедливости?

Я пожал плечами.

— Держать всех под властью сильнейшего мага. Чтобы никто и пикнуть насчёт нехорошести не посмел. Но сомневаюсь, что найдётся маг, способный удержать под ментальной властью миллиард человек!

Он хмыкнул.

— Хорошо, если удержит двух-трёх. Не миллиардов, а человеков. Но толку?.. Значит, нужны винтовки. Ваши, магазинные, скорострельные, надёжные. Мы готовы к самому широкому спектру сотрудничества. Можем войти в состав акционеров, можем финансировать расширение и поглощение конкурентов…

Я покачал головой.

— Не пойдёт, уж простите за прямоту. Вы ведь представляете Англию?

Он широко улыбался.

— Вы что-то имеете против страны Шекспира, Диккенса, Скотта, Дарвина, Пристли, Байрона…?

— Управляют Англией не они, — возразил я, — хотя, соглашусь, миром в некоторой степени эти ребята управляют, да, лучше, чем «наше всё».

Он спросил живо:

— Тогда кто? Россия?

Я с сожалением покачал головой.

— Нет, Россия не годится. У нас только два союзника, а у них неважная репутация. Вообще, мы пока не доросли до мировой империи. У нас даже телеграфной связи нет со всеми странами!.. Да что там со всеми, даже с европейскими. Так что пока будем взращиваться по окраинам, а потом как-то сторгуемся в единую мировую империю добра и света.

Он посмотрел с интересом.

— Россию отодвигаете на задний план, но и Англию не хотите?.. Странное решение. И не очень патриотичное. Но это не отменяет моего предложения о сотрудничестве. Мы очень могучий Род… и можем сделать очень многое!

Да ещё с Англией за спиной, добавил я молча, а вслух сказал с ясной улыбкой:

— Да, конечно, я рад сотрудничеству! Россия должна сотрудничать, а мундир жандарма Европы лучше пусть повисит в шкафу.

Он сказал я одобрением:

— Золотые слова! И вообще, лучше, если мундиры всех военных повисят в шкафу.

Он улыбнулся, уверенный, что я охотно поддержу, я с улыбкой кивнул, ну да, абсолютно прав, военным в братство народов лучше не лезть, но только если не знать, что мягкая сила торговли — это та же военная отрасль, а купцы и генералы — нынешние маршалы войны нового типа.

Шёпот дам мгновенно умолк, все повернулись ко входу в зал. Там вошла и остановилась, осматриваясь, женщина среднего роста в очень простом платье. Простом по покрою, но из дорогой ткани, никаких подкладных подушечек сзади, никаких юбок в несколько рядов. Платье свободно облегает фигуру, но не касается пола, а слегка приоткрывает лодыжки, что считается в приличном обществе предосудительным.

Даже вместо сложнейшей прически, украшенной цветными перьями, жемчужными нитями, крупными заколками с рубинами, аметистами и прочими драгоценными камнями — просто хорошо вымытые волосы золотого цвета свободно падают на плечи.

Князь окинул её прицельным взглядом, в нём кроме неодобрения, как у всех, кто в этот момент смотрит на эту женщину, было и странное то ли сочувствие, то ли поддержка, которую, понятно, вслух не выразит.

— Ладно, — сказал он и рывком поднялся, сильный и налитый энергией, — контакт мы установили. Ещё увидимся и поговорим более предметно!

Я кивнул, соглашаясь,

— Буду очень рад! Для меня щасте общаться с действительно умным человеком.

Он весело прищурился, уловил акцент на слове «действительно», что говорит и обо мне тоже, отличаю умных от показательно важных и напыщенных чиновников и просто аристократов, что умеют надувать щёки и смотреться очень значительными.

Когда он исчез за толпой, я развернулся и всмотрелся в женщину, осмелившуюся, носить подобную причёску. Таких женщин называют распущенными, так как волосы имеют право распускать только в супружеской постели.

Я, как и все, не отрывал от неё взгляда, эта незнакомка, чей койтус я обломал, хотя и заменил другим, более качественным, как скромно уверен, сейчас смотрится величественно и надменно, что понятно, бросает обществу вызов и заранее ощетинилась.

Я отступил за спину гостей и отвернулся, пусть пока не замечает меня, а то вдруг развернётся и уйдёт.

Да и сладко так тогда получилось, только вспомнил, как горячая волна прошла по телу. Романтика, мать её. Всё смешалось в доме Облонских: блистательная победа над отрядом наёмников, ещё схватка, а потом эта неожиданная встреча в беседке, безумный койтус, вот уж гремучая смесь, что, как утверждает организм, так нужна мне, словно я жывотное лохматое.

Или во мне, растолкав локтями всё умное и прекрасное, прорвалось наверх именно лохматое?

Не спеши, сказал я себе. Уже видно, эта женщина суфражистичнее, чем Глориана с её подругами. Одно дело взять меч и пойти драться с тварями в Щелях, другое — выйти в общество с непокрытой головой. И здесь монстры куда опаснее.

На миг, когда я только зацепил её взглядом, показалось, что вижу женщину лет на сто опередившую время, слишком уж выделяется из этого стада пышно одетых овец.

Она общалась с очень немногими, другие поспешно отступали и делали вид, что её не знают. Я выждал, когда она решила, что короткого визита достаточно, повернулась к выходу, встретил её почти у самых дверей.

Она едва заметно вздрогнула, встретившись со мной взглядом. По её лицу, которое держит надменным и застывшим, пробежала целая гамма чувств, которые я успел считать, так как часть из них ожидал. Крупные глаза удивительно фиолетового цвета потемнели, а к щекам прилила густая кровь.

Пока ещё не пришла в себя, я отвесил ей церемонный поклон очень воспитанного и светского человека.

— Позвольте представиться, сударыня… Барон Вадбольский к вашим услугам. Мы не встречались, но сейчас я счастлив…

Глава 12

Она молчала, рассматривая меня не просто сердито, а почти с гневом, готовым перейти в ярость.

— Я же сказала, — произнесла наконец негромко, но даже в этом случае бросила взгляд по сторонам, не слышит ли кто, — не хотела бы вас видеть.

— Я не нарочно, — ответил я смиренно, — наш командир отряда, великая княжна Глориана, велела мне быть на этом приёме.

Она поинтересовалась всё ещё сердито и с неприязнью:

— Она вами командует?

— Как боевой единицей, — сообщил я. — Я же суфражист, мать вашу, как и вы, судя по вашей отваге!

Она продолжала рассматривать меня в упор, как энтомолог вглядывается в редкую букашку.

— Ах да, я слышала про походы в Щели… Понятно, вы тот самый работник, что носит за ними вещи?

— Тот самый, — согласился я смиренно. — А вы считаете, что каждый должен носить своё?

Она вздёрнула подбородок, выглядело бы красиво и надменно, если бы в больших серых глазах не плескалось целое море насторожённости.

— Естественно!

— Они много потрудились, набили целую гору чудовищ, а я помог вытащить самых тяжёлых. Кстати, позвольте сказать, что я в диком восторге от вашей прически и платья!.. Это так необычно для нынешнего заплесневелого мира, что вскоре наверняка вам начнут подражать не только в Петербурге, но и в разных парижах.

Она скептически поджала губы.

— Говорите, говорите!.. Но ведь врёте, что вам нравится как раз то, что другие порицают?

— Другие, — ответил я, — всего лишь статисты. Картонные персонажи. И вообще эта чванливая толпа не заслуживает, чтобы к ней прислушивались. Другое дело — вы, сударыня!

Она взглянула с иронией.

— Ого! Или это, чтобы мне польстить?

— Считайте, — ответил я и ухмыльнулся, — как вам угодно. Если честно, уж простите, я настолько занят своими серьёзными делами, что мне даже ваше мнение, на самом деле важное и наверняка умное, фиолетово.

Она поморщилась.

— Что за слово? Почему фиолетово?

— Потому что самое крайнее, — сообщил я вежливо, — куда можно послать. Дальше только тьма-тьмущая. Вы, похоже, ультрасуфражистка?.. Хотите мне что-то предложить?

Она отшатнулась, глаза блеснули гневом.

— Что вы себе позволяете?

— Нет? — спросил я разочарованно. — Тогда я сам пошёл в фиолет. Даже в ультрафиолет.

И отошёл в сторону, этот опасный разговор лучше обрубить, пока мы не подрались. Но если это сделаю я, то это грубое свинство, а если женщина, то женщине можно, вот такой избирательный суфражизм.

Она ждёт, что возжелаю продолжения банкета, а я вот такой гордый и таинственный, непредсказуемый, хотя на самом деле, раз уж явился, то надо выполнить задуманное: затащить Горчакова своё в своё имение и показать новинки, поискать инвесторов, а если наткнусь на родителей Глорианы, показать себя надёжным телохранителем, это окупится.

Мою новую знакомую, что так и не назвалась, больше не видел, ко мне тут же подошёл распорядитель приёма, деловито сообщил о списке барышень, у которых ещё остались неангажированные танцы.

— На ваш выбор, — ответил я великодушно.

— Тогда первый танец у вас с Сагиттой Решетовой, — сообщил он. — Первые два танца отданы кавалергарду Недолгову. Потом ваша очередь…

Я ответил с поклоном:

— Жду не дождусь такого щастя.

Я выбрал для себя неплохое место у стены, вроде бы нечаянно прячась за мраморным Аполлоном с крохотным фиговым листочком, проходящим мимо дал возможность меня не замечать, чем с удовольствием и пользуются, но одна из дам, полная и величественная, бросила на меня взгляд, равнодушный и скучающий, сделала ещё шаг и остановилась, разворачиваясь в мою сторону, как броненосец «Потёмкин», медленно и величаво.

Золота на ней не меньше, чем в Усть-Илимском урочище, даже пышное платье выглядит золотым, не шуршит, а позвякивает, и весь этот Усть-Илим шагнул в мою сторону, величавый и великолепный, уже не «Потёмкин», а «Титаник» в последнем блистательном рейсе.

Кто-то из её свиты поклонился ей и сказал почтительно:

— Ваша светлость, этот вьюнош приглашен княжной Глорианой, он из её свиты, барон Вадбольский…

В голосе чувствовалось недоумение, как сюда проник какой-то барон, здесь же люди, и некая извиняющаяся нотка, дескать, простите, что попался на ваши глаза такой худородный и неизвестный.

Она прервала мощным голосом, больше подходящим для командования эскадроном гусар:

— Слыхала, слыхала… Кстати, барон, небольшой разговор к вам. Отойдем?

Я молча поклонился, что ещё могу, когда передо мной человек, умеющий только отдавать распоряжения?

Она без церемоний взяла меня под локоть, мы вышли из зала, а там по коридору открыла дверь в небольшую уютно обустроенную комнату, кивнула мне на кресло у камина, это чтоб я, как слуга, ещё и угли ворошил, а то и дровишек подкинул, а сама, расправив необъятных размером платье по всему дивану, опустилась, вдавив чуть ли не до пола, представительная и внушающая, как скала, но только эта скала, как я заметил с сочувствием, уже догадываясь о теме разговора… начала покрываться сетью крупных трещин…

Хотя нет, её лицо больше похоже на ствол дерева, что в молодости радовал глаз свежестью коры, а сейчас кора стала толстой и покрытой крупными, глубокими трещинами.

Я послушно ждал, она смерила меня пытливым взглядом. Княгиня Тариэла Штальбаум, подсказал зеттафлопник, род древний, но не угасающий, хотя последние сто лет ничем себя не проявил, однако знатный и влиятельный. Заняты большей частью торговлей с Англией, туда мёд, воск и пеньку, оттуда станки и стальные трубы.

— Барон… я недавно общалась с графиней Одиллией…

Она сделала многозначительную паузу, я всё понял, но продолжал хранить молчание, потому что оно золото, а я вроде Скруджа, что не был аристократом, понимаю его стратегическую ценность.

— Она буквально ожила, — продолжила она тем же властным голосом, другим, как понимаю, говорить даже не пробовала, — как только занялась с вашей лёгкой руки продажей зелий…

— Изготовлением, — уточнил я кротко. — Изготовлением и продажей.

Княгиня недовольно нахмурилась, кто смеет поправлять её светлость.

— Но сама чем пользуется?

— Спросите, — предложил я.

Она поджала губы, некоторое время сверлила меня взглядом.

— Спрашивала. Полагаете, женщина женщине раскроет секреты? Как бы не так!.. Скорее, выложит мужчине, да и то…

— И что она сказала?

— Что ничем не пользуется, — ответила она раздраженно. — Но видно же, что всё не так! Не могла помолодеть и похорошеть просто так, точно чем-то пользовалась!.. Барон, я навела справки. Вы хорошо скрыли концы в воду, но я почти могу доказать, за возвращением её молодости стоите вы!

Она обвиняюще вперила в меня взгляд, я вздохнул и развел руками.

— Княгиня, вы меня поймали. Отдаю должное вашим усердным сыскарям. А затаился я понятно почему. Жаль, но неможно такое наладить для продажи. То, что у меня оставалось от запасов моих предков, помогло графу Басманову, это уже не секрет, он сам рассказал, и графине Кржижановской. Но запас кончился, а чтобы снова что-то подобное совершить, нужны сотни редких трав.

Она спросила в упор:

— Но эти травы существуют?

Я пояснил безнадёжным голосом:

— Не на землях Петербурга.

— И даже не в России?

— В России две трети, — сообщил я. — Остальное в Средней Азии…

— Там сейчас наши войска, — прервала она. — Идёт война, но часть земель уже под рукой Императора. Значит, доступны.

— Есть ещё несколько редких трав, — сказал я. — Из Индии.

Она поморщилась.

— Ого! И как их достать?

Я помялся, но говорить лучше правду, всё равно докопается, ответил нехотя:

— Встречаются в дорогих магазинах столицы.

Её суровое лицо посветлело, словно на него упал луч солнца.

— Значит, — подытожила она, — сварить можно?

— Можно, — подтвердил я, — но стоимость будет выше крыши вашего дворца… вы же в дворце обитаете? Потому для меня проще майстрячить зелье от головной боли, без неё какой аристократ — аристократ? Это дешево, зато зелье растёт и даже произрастает по всей России. А голова не болит у совсем уж дураков.

Она кивнула.

— Да-да, ваша выгода зрима. Но что насчёт нашего зелья?.. Понимаю, штучный товар. Во сколько обойдётся порция на одного человека?

Я подумал, поднял взгляд к потолку, пошевелил губами. Вообще-то к таким разговорам давно готов, но нужно делать вид, что застигнут врасплох, и вообще я тут мимо проходил, мне в другую оперу.

— Ваша светлость, даже и представить трудно… Одних трав пришлось бы закупить чуть ли не на миллион, найти особой формы тигли и сосуды для перегонки. Цен не знаю, а потом долгая и кропотливая работа по очистке и возгонке… Думаю, само зелье обойдётся в районе десяти миллионов.

Её лицо не изменилось, хотя, уверен, цифра показалась даже ей немаленькой, смотрит по-прежнему требовательно, а голос не изменил тональности:

— Если всё получится… вы получите десять миллионов, барон!

Я покачал головой.

— Ваша светлость, вы не поняли. У меня нет миллиона на покупку нужных трав. И нет времени разыскивать их по всем зельевым лавкам России. Сейчас у меня никаких возможностей выполнить ваше пожелание.

Она подумала, кивнула.

— Покупку трав могу взять на себя. У меня достаточно свободных слуг, хвосты друг другу заносят на поворотах, больше толку от их беготни не вижу… Что ещё надо? Что за тигли?

Я предложил:

— Могу написать на бумажке, её передадут вам. Сейчас я с ходу не соображу, что надо, давно этим не занимался, вы же понимаете. Боюсь что-то пропустить, спрос-то будет с меня!

Она подумала, величественно поднялась с дивана, рослая и ещё крепкая, сиденье дивана с облегчением приподнялось, я даже уловил вздох облегчения.

— Да, всё верно, — рыкнула, как царь зверей, — мы слишком засиделись, а то ещё пойдут слухи. Жду от вас, барон, подробную записку!

Мы вышли в коридор, княгиня, приняв руку проходящего мимо осанистого чиновника с грудью в лентах и орденах, вернулась в зал, откуда звучит музыка и доносится шелест развевающихся в танце платьев, а я услышал затихающий рев мазурки, поспешил в танцевальный зал.

Под правой стеной довольно просторный помост, к нему две ступеньки, а сверху роскошный балдахин, там стулья или диван, отсюда не видно, только головы торчат, места для пожилых, откуда благосклонно рассматривают танцующих и прогуливающихся по залу.

Кавалергард неплохо так разогрел Сагитту в огненной мазурке, щёчки возрумянились, глазки блестят, грудь вздымается так бурно, что уже и не грудь, а сиськи, а сама Сагитта смотрится ещё милее и такая вкусненькая, что захотелось куснуть, как свежеиспечённую булочку с хрустящей корочкой.

Я подошёл, поклонился.

— Позвольте пригласить на танец?

Она мило смутилась под моим пристально-ощупывающим взглядом, но ответила, как положено по этикету:

— С превеликим удовольствием.

Я принял протянутую руку, склонился в поцелуе, кожа её тыльной стороны ладони пахнет чисто и нежно, чуть вздрогнула под моими горячими губами, а дальше я, держа барышню за кончики пальцев, вывел на площадку для танцев.

На приём, как в большинстве таких случаев, приходят целыми группами матери с дочками на выданье или с теми, кто скоро войдёт в этот возраст, а пока пусть присматриваются.

Всё норм, а где ещё знакомиться приличной девушке. Сагитта к тому же жутко застенчива, смущается при каждом моём слове, жутко краснеет так, что пунцовой становится даже шея.

С моим ростом хорошо так заглядывать в любое декольте, Сагитта это понимает, из-за чего стесняется всё больше и старается не смотреть мне в глаза, хотя не думаю, что такие уж и бесстыжие, просто взгляд откровенный, а чего скрываться, всё, как и заложено матушкой-природой.

После танца я с некоторым сожалением отвел её туда, откуда взял, сами молодые барышни согласно этикету как бы вообще самостоятельно передвигаться не умеют, возвращался уже с идеей, что всё отработал, можно линять с этого мероприятия, долг приличиям отдал, а выход вон в той стороне…

Группка молодых барышень, что попалась мне по дороге, весело щебечет у картины в массивной позолоченной раме, слышатся смешки, обрывки реплик, я полюбовался их красотой и макияжем, явно весь день готовились, а вчера укладывали затейливые прически и спали, положив головы на особые валики, чтобы не растрепался ни один локон, быть красивой — нужно страдать.

Одна вдруг повернулась, словно мой взгляд пощекотал её оголённую шею, лишь краткое мгновение личико оставалось милым и улыбающимся, но тут же брови сдвинулись, взгляд потемнел, а полные губы бантиком, как говорят в обществе, изогнулись в злобно-хищную гримасу.

— Тебе здесь не место, — сказала она отвратительным голосом, — предатель!

В полной растерянности я пробормотал:

— Вы… уверены?

— Да?

— И ни с кем меня не спутали?

Она отрезала кровожадным голосом:

— Ты предатель из семьи предателей. А я Долгорукова, чей род уже тысячу лет поддерживает власть!

Я пробормотал:

— Похвальная некобелиность.

Она сказала с вызовом:

— И уничтожает тех, кто пытается вредить ей! К счастью, у нас всегда хватало сил, чтобы вбить бунтовщиков в землю по ноздри и придвинуть кучу навоза.

Ну ещё бы, мелькнула мысль, я быстро заглянул в зеттафлопник. Княжна Ольга из рода тех Долгоруковых, которых так стали называть ещё во времена Рюрика за злобную мстительность и за умение так или иначе доставать своих врагов, где бы те ни пряталась. Потом, правда, при частых переписях рукописей превратились в «Долгоруких», часть рода вовремя заметила подмену и везде именовали себя только как Долгоруковы, а никакие не простенькие Долгорукие.

Я отвесил церемониальный поклон, внимательно посмотрел на её злое лицо.

— Хотите сказать, что как бы не стыдитесь, что в разгроме декабристов очень даже помогли власти?

— Не стыжусь, а горжусь, — выпалила она с торжеством. — И поможем снова, если те мерзавцы попытаются вернуться в столицу! И начнём с тебя наглый мерзавец! Вылетишь с треском!

— Желаю успеха, — сказал я холодно, повернулся и ушёл в другой конец зала.

Глава 13

Сердце стучит учащённо, жар поднимается от сердца к голове, хотя её, как завещал железный Феликс, надо держать холодной.

От группы, окружавшей княжну Долгорукую, а на самом деле Долгорукову, отделился статный офицер в гвардейском мундире и твёрдыми уверенными шагами направился ко мне.

С виду надменный и напыщенный хлыщ, рослый, как положено родовитому, рожа мерзкая, а вид такой, что он высшее существо, но вынужден приблизиться к некой грязной твари, кем являюсь я.

Я развернулся и ждал, а когда он приблизился и ещё не успел открыть рот, я сказал зло:

— Дуэль?.. Прекрасно. Как вызванный, я выбираю оружие. Сабли, шпаги, мечи — всё равно. Время и место любое, можно здесь же в саду, с той стороны здания очень удобное.

Он заметно растерялся, явно ожидал держать разговор в своих руках, но собрался, ответил надменно:

— Прекрасно. Как вы и предлагаете, можем сейчас незаметно покинуть приём и выйти на ту сторону сада. Ваши секунданты?

Я отмахнулся c небрежностью аристократа, чей род отличился в решающей битве с неандертальцами и захватил в личное владение множество их женщин.

— Мне хватит ваших. Полагаю, они благородные люди или такие, как и вы?

Он поклонился.

— Сейчас всё увидите. Вон через ту дверь можно выйти на ту сторону дворца.

— Прекрасно, — сказал я. — Не трудитесь запоминать дорогу, обратно уже не вернётесь.

— Зато вы вернётесь, — отпарировал он. — На носилках и вперёд ногами.

Приглашённые им в секунданты офицеры поспешили выскочить первыми, нужно же осмотреть место дуэли. В дверях мы даже столкнулись, его плечо твёрдое, как гранитный валун, но протиснулись, дальше коридор шире, вывел нас на ту сторону сада, от снега очищено только вдоль стен, дальше высокие сугробы.

Он перехватил мой взгляд, сказал свысока:

— Да, убегать будет трудно, но не переживайте, я уложу вас прямо здесь.

Мы вышли на утоптанное место, секунданты переглянулись, один сказал нерешительно:

— Честно ли проводить схватку с курсантом? Он наверняка ещё в руках не держал боевую саблю.

Я сказал беспечно:

— Да, у меня и сейчас игрушечная. Но это не спасёт тех, кто ей не понравится.

Офицер насупился, но счёл делом чести предупредить:

— У княжича больше тридцати дуэлей. И ни одной он не проиграл!

— Всё когда-то случается впервые, — заметил я мудро. — Да и живем мы в первый раз… и, увы, единственный.

Второй офицер сказал нетерпеливо:

— Господа, наше отсутствие может вызвать вопросы. Давайте завершим быстрее, пока нас не хватились! Господин Вадбольский, какое оружие выбираете?

— Мне всё равно, — ответил я. — Но, думаю, с саблями закончим быстрее?

Похоже, остальные тоже так считают, а мой соперник даже просветлел лицом, красивым жестом потащил из ножен саблю и встал в позицию, чересчур картинную, на мой взгляд, но это общее не только для всех дуэлей, но и вообще всех схваток. Не пришло ещё время рациональных движений, когда после сотни тысяч схваток по всему свету не осыплются все мешающие красивости движений, и не останутся только выверенные, рациональные.

На меня посматривали с недоумением никто не бежит ко мне с заказанной саблей, я видел по лицам офицеров, что готовы одолжить мне свои, но у соперника сабля и подлиннее, и не зря отливает синеватым цветом, явно дамасская сталь с примесью, изделие местных умельцев.

Я потащил из барсетки свою саблю, и надо было видеть лица офицеров, когда сперва появилась рукоять с моими пальцами, а потом нарочито медленно поползла на свет блестящая полоса металла, заострена с одной стороны, как у сабли, но прямая, как меч, то есть, палаш во всей красе, чаще именуемый прямой саблей.

Оба секунданта смерили взглядами мой клинок, а на меня взглянули с уважением. Он длиннее и тяжелее сабли, орудовать им труднее, у саблиста явное преимущество.

Ага, согласился я молча, но только если палашник не в состоянии орудовать им так же быстро, как и человек с саблей.

— Готовы? — спросил первый офицер. — Бой!

Он отступил на шаг, прямо в глубокий снег, что едва не посыпался ему через края высоких ботфорт.

Мой соперник, мрачно улыбаясь, шагнул ко мне, саблей крутнул в руке, вроде бы пробуя её вес, хотя что тут пробовать, этот клинок ему знаком лучше родных сестёр, этот жест для меня, дескать, совершенно расслаблен, нападай…

Я не шелохнулся, и тогда он ринулся так быстро, что не будь я под аугментацией, точно бы пропустил острое лезвие к своей шее, но успел отшатнуться, а противника встретил мощным ударом рукояти в челюсть.

Громко хрустнуло, я опустил палаш, уверенный, что бой закончен, но тот лишь выплюнул кровь и выбитые зубы на снег, в глазах теперь бешенство и стыд от позора, что боевые друзья подумают, прошипел люто:

— Ты крепче, чем выглядишь… Но это хорошо. Не скажут, что зарубил ребёнка-идиота…

Сабля в его руке ожила, я чуть отодвинулся, скорость у него запредельная, ах да, он же из стариннейшего рода, давно поставили себе магию на службу, отсюда и эта немыслимая быстрота.

Удары на мой палаш посыпались со всех сторон, только он моя защита, всякий раз успеваю отклонять удары, а то и просто блокировать. Будь у меня палаш из простого железа, уже разлетелся бы на куски, разлетелась бы и его сабля, но сейчас только частый звон, словно десяток чертей с силой бьют по листу железа.

Секунданты уже оба в снегу чуть ли не до пояса, вокруг нас смертоносный вихрь из острой стали, в глазах противника недоверие, что начинает уступать место испугу.

— Не беспокойтесь, — сказал он секундантам высокомерно, — я его не убью, но изуродую так, чтобы все, кто его увидят помнили, почему мы — Долгоруковы!.. Мы никому и ничего не прощаем!

Изуродует он, мелькнула злая мысль. Ну да, я же красавчик, а мужчины этого не терпят. Долгоруков, значит. Сестра натравила…

Выбрав хорошие моменты, я тремя ударами превратил его лицо в кровавую кашу, он отступил, шатаясь, кровь из разбитого носа и расквашенных губ залила мундир, я оглянулся на секундантов.

— Эй, ребята, не пора прекратить схватку?.. Сатисфакция вроде бы уже вполне.

Оба перевели взгляды на Долгорукова, тот прохрипел люто:

— Нет… Дуэль не окончена, он умрёт… Тварь… убью… А потом убью и его родителей…

— Это ты зря сказал, — ответил я, схватил его в охапку, прижал к себе, он запыхтел, пытаясь вырваться, я ударил его ступнями о замёрзшую землю, повалил лицом вниз, а потом с силой задрал верх туловища, наступив коленом на поясницу. — Но я милосерднее.

В глазах потемнело от усилий, кровь ударила в голову, но услышал противный влажный хруст, разжал руки и, шатаясь, поднялся на ноги. Воздух вокруг моего тела едва не горит, сам я как раскалённая печь, подобрал палаш и, вытерев окровавленное лезвие о мундир поверженного, отступил на шаг.

Княжич остался лежать распластанным, как лягушка под колесом тяжело гружёной телеги, дышит с хрипами, изо рта кровь, глаза безумные от ярости и боли, даже не скажу, чего там больше.

Я проговорил в сторону ошалевших секундантов:

— Можете… забрать… Нет, не вперёд ногами… Вообще-то он неплох, неплох. Не скажу, что хорош, а так… неплох, неплох…

Пока поднимался обратно в зал, сумел привести в порядок и дыхание, и мундир, перед входом в большой зал ещё разок оттопал, стряхивая остатки снега.

Сразу же взгляд наткнулся на Долгорукову. Злая, с горящими глазами, она вздрогнула, увидев меня, ещё и с головой на плечах, а не на сгибе руки её, как понимаю, родственника.

Проходя мимо, я шепнул:

— Мы квиты?

Она прошипела:

— Мы никогда не будем квиты!

Я буркнул:

— Люблю, когда у меня в долгу.

И ушёл в другую часть зала, а там как раз катится волна женского шушуканья. Я проследил за их взглядами, в зал важно вплыли две огрядные женщины, а между ними юная барышня в непомерно пышном платье, тоненькая и стройная с надменно вздёрнутым личиком. Над прической тоже явно поработали долго и старательно, слишком уж вычурный получился за́мок, а драгоценных камешков сверкает такое множество, плюс скрепляющие всё в единое целое золотые шпильки с огромными бриллиантами на концах.

Женское общество расслоилось, некоторые сразу поспешили выказывать новоприбывшим любовь и почтение, другие терпеливо ждут очереди. Я с некоторым трудом узнал в тоненькой барышне княжну Александру, дочь великого князя, которую я прикрыл в момент покушения на турнире. Неудивительно, что она отличается от своих располневших тётушек, ей всего двенадцать лет.

Она тоже заметила меня, недовольно нахмурилась, поджала губы и отвернулась.

Да пошла ты, сказал я мысленно, хотел на всякий случай уйти подальше, а то и мне как бы надо из приличий подойти и поклониться, но увидел как в мою сторону стремительными шагами двигается Ренненкампф, глава охранной службы великого князя.

Здесь он не тот серый волк, каким предстал при первой встрече, через плечо широкая голубая лента, четыре ордена и две звезды, скромный у нас генерал Ренненкампф, мог бы нацепить и остальные, видно же, что ордена и звёзды даются только тем, у кого есть предыдущих ступеней.

Он шёл, не отрывая острого взгляда, словно по незримому лучу прицела. Его пытались перехватить мужчины и женщины, что-то говорили, но он скупо улыбался и двигался с напористостью стада бизонов, обрывая разговоры на полуслове.

Правда, взгляд всё тот же волчий, моё сердце тревожно стукнуло и забилось чуть чаще, нагнетая кровь в мышцы, словно вот щас сойдёмся в смертельной схватке. Но что делать, тело мне досталось от кроманьонцев, ещё не сообразило, что за это время в обществе произошли некоторые изменения, и вовсе не обязательно теперь рвать друг друга на части и впиваться клыками в чужое горло.

— Вадбольский, — сказал он повелительным тоном, — я уж хотел было вызывать вас к себе, но принцесса Александра возжелала посетить приём своей подруги Глорианы, и я понял, что обязательно встречу вас…

Я ответил вежливо:

— А разве вы не по службе?

— Нет, — отрезал он, — я охраняю великого князя. И его семью, естественно, но раньше они почти не покидали дом, вот теперь функции охраны пора расширить.

— Нечем не могу помочь, — сказал я ещё вежливее, но всем тоном намекая, что мне такие служебные подробности не интересны. — И вообще я плохой советчик.

Он усмехнулся.

— Но хороший стрелок. Давайте на пару минут покинем эту шумную толпу.

Я не успел среагировать, как он ухватил меня за рукав, протащил за собой несколько шагов и распахнул ту же дверь, в которой княгиня Штальбаум уговаривала заняться её омоложением.

— Для княжны Александры, — заговорил он ещё напористее, когда мы очутились в комнате, а дверь за нами прикрылась, — пора выделить собственную охрану. Хотя бы в облике личного телохранителя!

Я слушал молча, удивился, но продолжал слушать, а Ренненкампф, не дожидаясь моего ответа, продолжал всё так же мощно и убедительно:

— Близость к столь высокой особе даёт немалые привилегии. Нужно только уметь ими пользоваться!

Я уже совладал со штормом в моём черепе, что и не шторм вовсе, а так, некоторое волнение на море, даже на озере вроде моего Белого, ответил ровным голосом:

— Как я понял, рассматриваете мою скромную фигуру?

— Не такая уж и скромная, — ответил он с оттенком одобрения. — У нас есть сведения, что вы не стесняетесь применять оружие, а потом вовсе не падаете в обморок, увидев кровь.

— Время такое, — ответил я потому, что он ждёт ответа, а не ответить невежливо. — К счастью, такое случается редко. Вам как ответить, честно или как вам приятнее?

— Не дерзите, — сказал он с оттенком металла в голосе. — Субординацию ещё никто не отменял.

— Субординация ни при чём, — возразил я. — Я курсант Лицея, а не ваш подчинённый.

— Многие курсанты мечтают служить в нашем ведомстве.

— Я из немногих, — сообщил я. — Господин Ренненкампф, я не пойду в прислуги к внучке императора, ведь вы об этом хотели поговорить? Это мой окончательный ответ.

Его лицо напряглось, не привык, чтобы ему перечили, да ещё настолько мелкие личности, не занимающие никаких важных постов в управлении Империей.

— Речь не о прислуге, — проговорил он, заметно сдерживая гнев. — В телохранители! Можно даже выговорить вам роль старшего в охране, если понадобится кто-то ещё, но это как вы решите… Думаю, это удастся, хотя возражения будут.

— Всё равно прислуга, — отрезал я. — Думаете, я не видел, как великая княжна Александра разговаривает с телохранителями отца?

Он малость отступил в напоре, но я чувствовал, как поспешно ищет другие варианты давления, наконец, ничего не найдя, сказал резко:

— А если этого требуют интересы Империи?

Я ответил так же железобетонно:

— А они не требуют. Для великого князя это любимая дочка, но для остальных лишь избалованная девчонка, уж простите за мой французский, но нас никто не слышит. Она не великий учёный, не экономист мировой величины, даже не фельдмаршал. Я не стану отказываться от своих амбиций вам в угоду!

Он вроде стал выше ростом и громаднее, или же просто взъерошил перья, голос его прозвучал подобно грому перед грозой:

— А если этого потребует лично император?

— Всё равно, — отрезал я. — Что, бросите в каземат? Отправите в Сибирь?.. Хорош телохранитель из-под палки!.. Да я её сам удавлю и скажу, что недоглядел, народовольцы такие хитрые-е-е, а глава охраны некий Ренненкампф вообще мышей не ловит…

Он чуть наклонил голову, рассматривая меня исподлобья, как свирепый и могучий бык мелкого тореадора:

— У Империи есть много способов добиваться своего.

Я чувствовал, что меня начинает потряхивать нервное напряжение, руки дрожат, вот-вот и голос даст петуха.

— Вы правы, — проговорил я сдавленным голосом, словно его костлявая рука уже сжимает моё горло. — Спасибо за предупреждение. Сегодня же переведу свои капиталы в Королевский банк в Англии. А на неделе и сам уеду на ближайшем корабле.

У него вышибло дух, а глаза стали как у старого омара, круглые и вытаращенные.

— Что? К врагам?

— У них лучшая финансовая система, — сообщил я. — Враг я или не враг, но деньги не сопрут. А там подумаю, остаться или переехать куда-нить к тёплому морю. Достало это дурное… правление, когда с человеком могут разговаривать вот так… Честь имею!

И хотя это демонстративно грубо, но теперь нужно именно так, я отвернулся и пошёл к выходу. Ренненкампф из тех, кто другого ответа просто не поймёт.

Вообще-то двигаюсь чётко и как бы уверенно, никто не видит, что всего трясёт от негодования, страха и ясно ощущаемого унижения. Мною пытаются командовать, ни имея на это никакого права, словно я тля дрожащая, и всё потому, что за мной ни могучего рода, ни высокого титула!

А как же тогда тем, у кого даже дворянства нет, кто крестьяне и рабочие, хотя сейчас рабочего класса ещё нет, только зарождается, пока что это те же крестьяне?

Да только за такое вот оправдаю революционную ответку, когда на гильотину только за то, что аристократы! Даже если сами не зверствовали, то за то, что пальцем не пошевелили, чтобы останавливать беззаконие. Господь, жги!.. А не жгёшь, так мы сами с твоего молчаливого согласия всю Россию подожгём. Если не восстанет из пепла обновлённой, то туда ей и дорога, все гнилые империи исчезли без следа.

Глава 14

Права Глориана насчёт того, что все важные дела решаются вот на таких светских приёмах. Для них созданы все условия, даже в кабинетах приготовлены чайники с горячим чаем и печенье на широких тарелках.

Подумать только, я за одно посещение успел и пообщаться с интересными людьми, что в будущем могут оказаться полезными, одни Аскеты чего стоят, но и приобрел самого лютого врага во всей Империи.

Девчонка, понятно, дура. Родители понимают, что если император милостиво простил бунтовщиков и разрешил возвращаться в столицу и вообще в свои поместья, которые никто не отбирал, то им тем более не стоит вмешиваться. Так и спустили на тормозах, но её родич в пьяном угаре решил вызвать меня на дуэль да ещё наговорил непростительных слов, за что я, признаюсь, перегнул палку и сломал ему спину.

Это уже серьёзнее, такое мне не оставят. А так как род этот самый мстительный в Империи, и гордится своей недоброй славой, то меня ждут весьма серьёзные недобрости.

— Мата, — сказал я со вздохом, — теперь бди и ещё раз бди! Сейчас наши шкуры спасёт только сплошная бдя!

Шаляпин на этот раз ничего не прошаляпил, на следующие сутки прислал хорошую запись, сделанную через окно кабинета Иоганна Рейнгольда, главы Имперской безопасности.

Сам хозяин в мундире и с синей лентой через плечо явно устал, но государь император работает по шестнадцать часов в сутки, вот и приходится соответствовать… Сейчас он с тяжёлым вздохом отодвинул бумаги в сторону, потёр пальцами усталые глаза. Сведений о недовольных властью, что уже не просто ворчат, но и затевают нечто, всё больше, а тут ещё свои подчинённые из-за излишнего рвения глупят настолько, что и верных Отечеству могут толкнуть на их сторону.

— Пётр, — позвал он негромко, однако дверь сразу же приоткрылась, неслышно вошёл рослый лакей в расписной ливрее, спокойный и с ничего не выражающим лицом, в руках тонкая папка в переплёте из дорогого сафьяна, — что по вчерашнему приёму у княжны Глорианы?

Лакей чуть склонил голову.

— Отчёт суммировали, свели в единый документ.

— Давай, — велел Рейнгольд. — Что-то у меня дурное предчувствие. Ты прочёл?

— Да, ваша светлость.

— Говори, — велел Рейнгольд. — Глаза устали, потом прочту.

— Приём прошёл на высоком уровне, — сообщил лакей. — Всё строго и чинно, как любит его величество. Князья Голосовкер и Гольский обсуждали действия Англии на море, граф Фронтингем договорился с графом Дракком о продаже зерна, князь Кушверский проявил интерес к молодому барону Вадбольскому, который недавно получил орден из рук императора…

— О чём говорили?

— Насколько удалось понять, князь интересовался отношением барона к Аскетам.

Рейнгольд повернул к нему голову, глаза блеснули.

— И что барон?

— Выразил интерес, — сообщил слуга. — Похоже, всё-таки придёт в их гавань.

— Прекрасно! Что ещё?

— Барон Вадбольский, похоже, сумел отговорить своих суфражисток от походов в Щели.

Рейнгольд с шумом выдохнул воздух.

— Наконец-то! Чем бы они ни занялись, это будет лучше, чем с мечами в руках идти на чудовищ. Что ещё?

— К Вадбольскому подходила княгиня Штальбаум, отводила в сторону для приватного разговора. Подслушать не удалось, но есть мнение, что уговаривала заняться её омоложением. Да, поговаривают, что он может, хотя это очень дорого, хлопотно и рискованно.

Рейнгольд поморщился.

— И снова этот Вадбольский!.. Это всё?

— И последняя новость, — сказал слуга тем же невыразительным голосом, — что может заинтересовать ваше сиятельство, это разговор Ренненкампфа Константина Карловича… простите, опять же с бароном Вадбольским.

Рейнгольд сказал со вздохом:

— Ну да, после вручения ордена этот барон стал популярным. О чём говорили? Ренненкампф предлагал молодому барону принять его покровительство и перейти работать в их ведомство?

Слуга позволил себе чуть улыбнуться.

— Как в воду смотрите, ваше сиятельство. Именно так и было.

— Ренненкампф прост, как полено. Но верен, чем и ценен.

— Истинно так, ваше сиятельство.

— А что барон? Вежливо отказался?

— Именно.

Рейнгольд бросил на слугу пытливый взгляд.

— Это не всё? На этом разговор не?

Слуга произнёс чуть изменившимся голосом:

— К сожалению, ваше сиятельство. Ренненкампф начал давить, угрожать, но барон в ответ заявил, что выведет свои капиталы… хотя какие у него капиталы, так, капитальцы, из России, и сам переедет в Англию.

Рейнгольд едва не выпрыгнул из кресла, так его дёрнуло, даже дыхание перехватило.

— Что?.. Этот дурак начал давить?.. Идиот, он не чувствует, на кого можно, а кто умрёт, но не поклонится!.. Какой идиот, какой идиот!.. И за что великий князь его взял к себе?..

Слуга стоял молча, слушал, потом спросил деловым голосом:

— Какие указания?

Рейнгольд дернулся в кресле из стороны в сторону, словно пойманный в клетку зверь, сказал люто:

— Надо спасать положение, надо… Дело не в Вадбольском, наш идиот заставит всех деятельных покинуть Россию!.. И так покидают втихую. Так, что же делать, что же делать… Так, немедленно пиши Вадбольскому, что имперская служба безопасности настоятельно приглашает прибыть завтра в центральный офис для переговоров насчёт… насчёт чего?.. Ну, поставок оружия, скажем. Взаимопомощи!.. Обоюдной выгоды! И чтобы не отказался, а он будет отказываться, послать к нему роскошный кортеж с охраной из наших лучших умельцев.

— Всё-таки принудить?

Рейнгольд поморщился.

— Нет, сделать приглашение как можно почётнее. Чтоб там на месте увидели, как их хозяина безмерно уважают. Барону польстит такое подчеркнутое уважение со стороны власти.

— Ваша светлость, — сказал слуга осторожно, — но разве Государь Император не подписал указ?

Рейнгольд поднял тяжёлый взгляд.

— Какой указ?

— Ну… о запрете всяческого выезда за границу? Чтоб не набрались на гнилом Западе франкмасонских идей о разных непристойных свободах и вольностях?

Рейнгольд поморщился.

— Да, это вызвало некоторое недовольство в высшем обществе. Не тем, что нельзя выехать, а что некоторое препятствие, которое плюнь и разотри. Юристы тут же начали находить лазейки, и кто хотел выехать, тот выезжает и сейчас без особых проблем. Россия всегда держалась на строгости законов и необязательности их исполнений!

— Может быть, — сказал слуга нерешительно, — графу Орлову подсказать, чтобы чуточку закрутил гайки?.. А то дворяне слишком уж смело рассуждают о делах государства! Их дело служить, исполнять и бдить, а не высказывать мнение!

Рейнгольд устало усмехнулся.

— Ты хороший человек, Пётр, но хороший не сможет править даже крохотной волостью. Нужно уметь со всеми слоями находить общий язык. Ну хоть с простолюдинами нас пока не принуждают, но если посмотреть, что творится в Англии да Франции…

Оба помрачнели, даже Пётр, что не такой уж он и слуга, если судить по общению с Рейнгольдом. Я прекрасно понимал обоих, Рейнгольду даже посочувствовал.

То, что необходимо для прогресса, да просто для благоденствия страны, часто не совпадает с нашим гуманизмом и человеколюбием.

— Шаляпин, — сказал я мысленно, — вруби режим повышенной опасности.

— Шеф?

— Особо охраняй дом, — велел я. — Здесь мои родители, недруги собираются им серьёзно навредить. Так что даю право на отстрел всякого, кто достанет холодное оружие или огнестрел и наведёт на Василия Игнатьевича или Пелагею Осиповну. Уверен, ты успеешь раньше.

Он поинтересовался совершенно без всяких эмоций:

— А сестра Василия Игнатьевича… её не охранять?

— Не стоило бы, — буркнул я, — но ты охраняй, она член нашей стаи.

Мата Хари вмешалась в разговор:

— Да понял он, понял. Если нет, я ему напомню!.. Теперь обратно в имение? Там не всё в порядке, шеф!..

Я тихонько ругнулся.

— Мата, ну когда же вы возьмёте власть в свои руки, осточертели эти наглые орущие и бестолковые обезьяны! Следуй за мной, сейчас ИИ это я.

Она молча ринулась за мной, а потом постаралась опередить, чтобы раньше меня впрыгнуть в пространственный пузырь.

Мою голову изнутри долбала голову мысль, что я достаточно хорошо защитился от лазутчиков Карницкого или кого-либо ещё, но Мата Хари не в состоянии пристрелить такую лазутчицу, как Байонетта, хотя её ухитрились забросить ко мне не только в имение но и чуть ли не в постель.

Понимаю, все собирают информацию, но если девяносто девять и девять десятых процентов — это досужие великосветские сплетни кто с кем и кто кого, то среди них умные люди могут вычленить, просеяв, нечто важное или нужное.

Полагаю, когда-то где-то и на чьем-то столе появилась и моя пока что скромненькая папочка с одним-единственным листочком, на котором сперва было только, что не пьёт, продажных женщин избегает, по кафешантанам не ходит, учится усердно, такого можно занести в картотеку для будущего поощрения и продвижения по службе.

Теперь к первому листочку прибавился другой, там сведений больше: о спичках, болеутоляющем порошке, кстати, пора переводить его в таблетки, а теперь ещё и о создании более совершенных винтовок, а это уже серьёзно.

Горчаков-младший заслуживает от руководства похлопывания по плечу и рукопожатия перед строем, первым заметил меня и постарался сдружиться.

Кадры решают всё, любой король, царь, император или султан предпочел бы окружить себя талантливыми людьми из простого народа, те будут лично преданы ему, а вот семьи аристократов спят и видят как выдвигают на престол своего кандидата.

Аристократы, понятно, всячески противятся любой демократизации, так что на каком-то отрезке времени мы с самодержцем попутчики и даже союзники.

Мата едва не сбила меня с ног, когда запрыгнула в пузырь, зато вылетела первой и постаралась вообще как можно быстрее выбраться из здания, потому что у нас теперь режим военного времени, даже чрезвычайное положение, нападение можно ждать хоть днём, хоть ночью.

— Мата, — крикнул я вдогонку, — всё, что накопаешь о Долгоруковых, собери в один файл, выжми воду и подай, как будет готово.

— Готово, — сказала она через сотую долю секунды. — Всё рассортировала, факты и догадки отдельно, герб рода и все награды в именном файле высокого разрешения. Там же и генеалогическое древо с восьмого века и по сегодняшнее число.

— Благодарю, — буркнул я. — Проверь, какие тут проблемы. Я быстро.

Из подвала, где у меня в имении пузырь, взбежал наверх, дверь распахнулась быстро, но всё равно остался недоволен и уже подумал было, что сто́ит и здесь, как в доме на Невском, разместить пузырь прямо в кабинете, просто загородив к нему дорогу.

Итак, я посмел задеть могущественнейший род, что не просто древнейший, но издавна выращивает в своей семье магов, стараясь с каждым поколением делать их всё сильнее и сильнее. По жутковатым рассказам, что переходят шёпотом от одного к другому, эти маги владеют вечной молодостью, силу накапливают неимоверную, победить их невозможно, а сидят они в родовых землях потому, что такой покон, так деды жили и им завещали.

Свою специализацию Долгоруковы держат в тайне, но по некоторым просочившимся в народ данным можно понять, что среди них есть разные маги, и даже некроманты. Они запрещены церковью, хотя это не значит, что Долгоруковы всё добросовестно соблюдают.

Как я понимаю, некоторые из побывавших в Разломах сумели как-то взаимодействовать с бозонным миром, а это было настолько необъяснимо, что и было названо магией.

У некоторых закрепилось на генном уровне и проявляется в детях. У других же нет. Да и не все побывавшие в Разломах, получили эту «способность к магии».

У получивших, понятно, очень слабые возможности, но человек — упорный зверь, когда почувствует выгоду, с помощью которой может заставить сдохнуть корову у соседа или как-то загрести кучу денег, будет пахать яростно и неотступно.

Почуявшие магию сами потом только ею и занимались, понимая как много может им дать, и детей воспитывали будущими магами ещё с пелёнок. Но если бы магия в самом деле передавалась из поколения в поколение, как свойства племенного скота, то к настоящему дню было бы не протолкнуться от могучих и супермогучих магов.

Но всё не так просто, магия — не наука, где медленными шажками со ступеньки на ступеньку, у магии свой путь, что-то вроде озарения, а озарению, как известно, не научиться, а сам озарённый не сможет передать своё умение детям.

Хотя, что правда, то правда, большинство магов именно в древних боярских родах. Они появились задолго до княжеских, ещё за пару сотен до графских и герцожьих, потому у боярских преимущество за счёт того, что приобщаться к магии начали первыми. Потому и сами главы Родов обычно очень сильные маги.

В любом случае, нужно быть готовыми, что Долгоруковы используют и магию.

Что ж, технологии против магии. Жизнь становится… всё интереснее.

Часть вторая

Глава 1

Несколько раз проматывал в голове разговор Рейнгольда с Петром, уж и не знаю какое у этого Петра звание. Вернее, чин. Теперь примерно понимаю, чего ждать от великого Рода Долгоруковых. Надо придумать, как реагировать. Но от сердца отлегло, отлегло. Всё-таки Рейнгольд поумнее, да и в должности на три чина выше туповатого Ренненкампфа. Тот всего лишь начальник охраны великого князя, особых полномочий не имеет, а надувать щёки… ну, это несерьёзно. На самом деле, скажем мягко, руки коротки.

Однако раз уж всесильный Рейнгольд решил отправить за мной роскошный кортеж, то возвращаться в имение как-то не дело. Поэтому быстро уладил вопросы с поставками станков для металлообработки, оплатил, договорился о гарантийном обслуживании, после чего снова вернулся в дом на Невском, где полдня старался утвердиться в роли хозяина, что так и не приняла Ангелина Игнатьевна. Однако для Василия Игнатьевича и Пелагеи Осиповны я стал ещё ближе, как заблудший младшенький, что одумался и встал на верный путь исправления.

Мата Хари доложила, что в течение дня дважды на крышах соседних домов появлялись личности в тёмных плащах и с опущенными на лица капюшонами.

Как только они вытаскивали завёрнутые в ковровую ткань винтовки с оптическими прицелами, я разрешал Шаляпину принять меры, и тут же посылал весточку Рейнгольду, что на крышах соседей что-то непонятное, но опасное.

Приезжали достаточно быстро, уносили трупы и винтовки, ещё одна попытка была ночью, труп тоже отправил Рейнгольду, пусть видит, что я ни на кого не нападаю, да и защищаюсь как бы не я, они сами там убиваются, я из дома не выходил!

Утром, пользуясь паузой, составил длиннейший список трав, корешков, сушёных ягод, а также готовых настоек, что послужат мне сырьём для изготовления достаточно мощных зелий, и отправил его княгине Штальбаум с посыльным. В этом списке в самом деле с десяток ингредиентов, что понадобятся мне для изготовления лекарства для княгини, всё честно, просто я добавил ещё с полсотни нужных лично мне, это для моих гвардейцев.

На другой день начали привозить заказанное, но пришлось поручить принимать Пелагее Осиповне, во двор как раз въехал роскошный автомобиль из императорской конюшни, а с ним три бронированных автомобиля сопровождения, что не поместились в моём крохотном дворике и остались ждать по ту сторону ворот.

Я вышел, краем глаза поймал в окнах верхнего этажа своего дома бледные лица, одно узнал сразу: полное, как у возлюбленной Ленского, что «кругла, красна лицом, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне», даже глаза светятся, как у волка в ночи, перехватила мой взгляд и поспешно опустила край занавески.

Мне кажется, со стороны Рейнгольда были получены самые строгие указания: со мной обращались как с хрупкой вазой из порцелана, не только распахнули дверцу, но и подсаживали деликатно двумя пальчиками под локти, интересовались деликатно, не дует ли, не жмёт, всё ли удобно, может приподнять сиденье, а для ног тут есть специальная подушечка…

— Уже вечер, — заметил я, когда автомобиль вырулил со двора, — Ваш начальник ещё работает?.. От работы, говорят, кони дохнут.

Я сел, вопреки правилам, рядом с шофёром, ну есть у мужчин такая привычка, хотя на заднем сиденье солиднее, показываешь себя важным барином, но так можно поговорить, чтобы вызнать новости, а вдруг важное, слуги и водители многое знают из того, что положено знать только высшему кругу.

Водитель ответил почтительно:

— Его высокопревосходительство работает всегда до ночи. Но мы едем не в его ведомство.

Я насторожился.

— А к кому?

Он ответил почтительно:

— К человеку, из-за которого весь императорский Приказ засиживается допоздна.

До меня дошло, по спине сыпануло холодом, даже ноги как-то сразу замёрзли, хотя в салоне совсем не холодно.

Ни фига себе, мне такое внимание ну совсем ни в дугу, ни в Красную Армию. Пусть другие жилы рвут, только бы попасться на глаза Самодержцу Российскому, но для меня это чревато боком и ещё каким боком.

Потом, когда приехали, долго вели по просторным коридорам, где у стен через каждые пять шагов вытянулись гренадеры исполинского роста, неподвижные и молчаливые, только провожают нас подозрительными взглядами.

Государь Император, стучало у меня в черепе, какой бы ни был Самодержец, не всесилен. Помнит, за слишком резкое движение либо табакеркой по голове, либо яду в компот, а то и просто кинжал под ребро, даже выстрел в спину сойдёт, пусть и не аристократично, способов много, так что с древними родами бояр, чьи щупальца везде, приходится ладить.

Особенно с теми, кто не ушёл в тень, а и сейчас занимают высшие государственные посты, находятся на ключевых должностях, как те же мстительные Долгоруковы.

Но любой государь в любой стране старается опираться не на аристократию, у той свои интересы, а на низших, кто выказывает рвение и таланты, а также предан только государю. Пётр Великий приближал самых резвых из народа, типа Алексашки Меншикова, Екатерина простолюдинов производила в графы, опиралась на них, у Наполеона лучшими из лучших полководцев оказались выходцы из простого народа, которых сделал маршалами, а они принесли ему самые блистательные победы.

Нашему императору удалось создать этот Лицей под собственным покровительством и управлением, это значило, что никакой боярский или княжеский род не мог протащить в управление своих ставленников, хватит им и остальных училищ под их полным управлением.

Любому правителю нужны не аристократы во главе армий, экономики и вообще любого управления, а умные и преданные исполнители. Потому понимаю всех тех чиновников, кто и меня включил в сферу своего внимания. Кадры решают всё, это было сформулировано позже, но на этом держится рост цивилизации, начиная с каменного века.

Впереди из боковой двери выметнулся взмыленный придворный, увидел нас, вздохнул с облегчением и сказал торопливо:

— Погодите… Его Величество Император Земли Российской сейчас занят… Стойте здесь, я узнаю, куда вас…

В Сибирь, мелькнула сумрачная мысль, куда ещё. Или в каземат. Уже все знают про свару с родом Долгоруковых, и у всех, понятно, одна мысль: и эта букашка ещё жива?.. Да растопчите её поскорее, всего-то делов!

Ждать пришлось недолго, явился другой, всего лишь унтер-шталмейстер, ну хоть не гоф-фурьер, и за то спасибо, хотя мне вообще-то пофигу, даже если это обер-шталмейстер, пусть даже первый всего лишь капитан-поручик, а второй — генерал.

Я не дрогнул под его суровым взглядом, ещё бы, я всего лишь барон, здесь мне доверят разве что утку за высокими чинами выносить, о бурдалю даже и не думай.

— Барон Вадбольский, — произнес он вроде бы ровным официальным тоном, но ухитряясь выговаривать с невыразимым презрением, — сейчас великий князь Александр отпустит тайного советника князя Апраксина и соизволит изволить милостиво дать вам аудиенцию.

— Буду безмерно счастлив, — ответил я смиреннейшим тоном. — Я ж её так ждал, так ждал!

— Вас осчастливят, — сообщил он таким тоном, словно сам может отпускать щасте большим черпаком из артельного котла, но не видит во мне достойного получателя. — Ждите, ждите, ждите!

— Со всем неизмеримым смирением, — ответил я скромно. — С неизмеримым, как величие нашей богоносной России под дланью помазанника Божьего Самодержца нашей великой державы!

У которой два таких верных союзника, так и вертелось на языке. Первый сдаст Севастополь и Крым, второй самозатопится у входа в бухту. Хотя слово «самотопы» появилось в употреблении только во времена русско-японской войны, где из всего огромного флота только крейсер «Варяг» и дал бой, хотя потом тоже самозатопился, как и почти все остальные. Но, думаю, не очень красивый, зато яркий и запоминающийся термин «самотопы» мог бы войти в лексикон ещё тогда, когда перед наступлением англо-французской эскадры русский флот красиво и торжественно без боя ушёл под воду.

Сердце колотится бешено, словно не аугментированное, а самое что ни есть простецко-крестьянское, вот-вот затахикардеет от созерцания величия внушительной фигуры великого князя, его парадного мундира с золотыми эполетами, золотыми аксельбантами и — о Господи! — золотыми бранденбургерами, и вообще упадёт вместе со всем телом в обморок! Да ещё и масса золотых орденов с бриллиантами, огромных звёзд из золота, опять же щедро украшенных бриллиантами…

Я вызвал в памяти мнение его современников, заявивших, что «От природы Александр обладал прекрасной памятью, трезвым и здравым умом, отзывчивым сердцем, весёлым нравом, был доброжелателен к людям». Посмотрим, посмотрим. Люди склонны ошибаться. Причём ошибаются чаще, чем не ошибаются.

Великий князь поднялся мне навстречу, высокий, внушающий, мундир парадный, через плечо широкая синяя лента с россыпью орденов и восьмиконечных звёзд.

Я вытянулся по стойке «смирно», молча вперил в него взгляд, всё по этикету, с членами императорской семьи нельзя заговаривать первым.

— Барон Вадбольский, — заговорил он с заметным усилием и даже на миг отвёл взор от моего лица, — вынужден принести извинения за выходку главы службы моей безопасности. Он получил строгий выговор за самовольство. Я предупредил, ещё раз случится подобное — и лишится своей работы. Я не потерплю, чтобы интересы моей семьи ставились выше интересов России!

Судя по его лицу, он в самом дели злится, говорят же, услужливый дурак опаснее врага. Ренненкампф не дурак, но в желании угодить великому князю переборщил. Хотя, вполне возможно, это заранее проработанная комбинация, во дворце что за жизнь без интриг?

— Капиталы я уже перевожу, — сообщил я с настолько почтительным видом, что великий князь может принять как издевательство, и окажется прав. — Как и все мои наработки, изобретения, патенты. В Королевском банке… гм… им надёжнее. Даже королева Виктория не сможет запустить туда лапу.

Он потемнел, я подумал со злорадством, всё имеет последствия, а вы думали, выходка вашего вассала останется без ответа? Извинения принимаю, но выводы делаю. Это как напоминание, что ещё одна выходка человека, за которого отвечаете вы, и это хрупкое равновесие будет нарушено.

В кабинет заглянул камердинер, великий князь ровным голосом велел принести горячий кофий и печенье. Тот исчез, Александр жестом указал мне на кресло перед его рабочим столом, я подошёл и подождал, когда он опустится на своё место по ту сторону стола, затем сел сам. Не на краешек, как почтительный слуга царю, отец солдатам, но и не касаясь спинки, сижу ровно, смотрю внимательно.

В кабинет вошёл камердинер, на подносе две чашки и расписное фарфоровое блюдо с горкой белоснежного печенья.

Великий князь подождал, когда он всё расставит и удалится, кивнул мне на чашки.

— Бери свой вражеский кофий, а я попользуюсь своим рассейским чаем…

Что-то в лесу издохло, подумал я чуть ли не в испуге, чего это его укусило?

Я взял чашку, во второй в самом деле чай, сказал почтительно, но не подобострастно:

— Осмелюсь напомнить, ваше высочество, нет английского кофия, его везут из дальних магометанских стран. В Англии только делают для него красивые ящички, шкатулки, баночки с вензелями, склянки. Чай, кстати, тоже пьёте китайский. Российский чай — это всякие травяные отвары. На вкус — парное сено.

Он кисло усмехнулся.

— И тут ершишься. Нет бы поддакнуть великому князю.

Да что с ним, он же меня на дух не выносит, да и мне он неприятен, а сейчас такое впечатление, что именно ему что-то от меня надо.

— У вас тут полно поддакивателей, — напомнил я, чувствуя что перехожу границу, но если он так, то и я так, поддерживаю, так сказать, атмосферу. — Приятно, да?.. А править с ними удобно?

Он взял чашку, повертел в широкой как лопата ладони, сделал осторожный глоток. Лицо постепенно принимало нормальный вид. Похоже, всё-таки была не заранее спланированная комбинация, а Ренненкампф в самом деле постарался угодить хозяину, но… перестарался.

— Ты делаешь то, — сказал он всё ещё нехотя, — что считаешь правильным. И говоришь то, что по-твоему верно, а не то, что от тебя хотят услышать. Типа юродивого, да?

Я сказал мирно:

— Вам такое непривычно?

Он вздохнул, сделал глоток чая, коричневого, крепкого, такой бодрит не хуже хорошего кофе, взглянул на меня в упор поверх края чашки.

— Но ты уверен, что именно ты говоришь правильно?

— Не уверен, — признался я, — но кое-что я увидел, как делать ещё правильнее в нашем правильном мире.

— Ты о спичках и винтовках?

Я наклонил голову.

— Ваше высочество вникает даже в такие мелочи?

— Винтовки, — бросил он сердито, — не мелочь. Ты же давно с ними начал?.. Если бы на них обратили внимание раньше… И как у тебя получается?

— Что, ваше высочество?

Он сделал пальцами другой руки некое вращательное движение.

— Ну это всё… Когда у тебя на всё своё мнение. И даже Государь Император не может тебе навязать своё. Может, потому у тебя и получается это вот всё… спички, мыло, зелье от головной боли, винтовки… Другие не видят, ты замечаешь, что поправить, что улучшить?

Я подумал, ответил осторожно:

— Люди разные, ваше высочество. Один рождается высокого роста, другой низкого, один быстрый, другой медленный, один умный, другой дурак. Но даже умные… они разные. Большинство сразу соображают, где урвать, чем попользоваться, а другие видят куда несут воды реки и в какие моря их вливают. Ваше высочество, люди видят то, что хотят видеть, а не то, что есть на самом деле. Правда бывает неприятной. Если жить в болоте, но считать, что в райском саду, то так в болоте и останемся. И дети наши будут болотниками.

Он нахмурился.

— Мы в болоте?

Я спросил учтиво:

— Вам правду или лизнуть?

Он поморщился, буркнул недовольно:

— Давай горькое.

— А может сказать что-то приятственное? — предложил я. — И вам хорошо и мне с барского плеча шубейка…

Он нахмурился.

— Перестань ковыряться в ране.

— Людям жаждется побед, — сказал я, — вот и начинается, что мы самые-самые, вон как непобедимого Бонапарта побили… На самом деле, Бонапарт бил нас до вторжения в Россию и после того, как вернулся во Францию. Ни одного сражения мы у него не выиграли!.. Даже потом он бил нас и во Франции, но мы для народа говорим только о своих сокрушительных победах. Ну ладно, это для народа, но зачем самим в это верить?

Он молчал, буравил меня тяжёлым взглядом. Я тоже умолк и смотрел на него с вопросом в глазах.

Наконец он сказал так же тяжело:

— Если считаешь, что Император наделал ошибок, почему не позволил бомбистам сделать своё, как считаешь, правое дело?

Я сжал челюсти, мозг разогревается, мыслям тесно, наконец ответил с неохотой:

— Нельзя зло уничтожать ещё бо́льшим злом.

Он продолжал буравить меня взглядом, я вынужденно пояснил:

— Все люди, все человеки. Бомбисты, при всей чистоте их помыслов, наивные дураки. Так ситуацию не исправить, а ввергнуть страну в ещё больший хаос. Исправлять ситуацию лучше всего сверху. Не знаю, получится ли это у Государя Императора, но другие способы ещё хуже.

Он навалился грудью на стол, поставил локти на столешницу и вперил в меня буравящий взгляд.

— Ты, как я слышал, уже взялся исправлять по-своему? Наладил выпуск новых винтовок уже не в своей мастерской, а на заводе?

Я чуть наклонил голову.

— Я делаю своими скромными силами то, что власть должна была сделать пять лет назад. И тогда бы коалиция не посмела даже сунуться в Чёрное море.

Глава 2

Он скривился, словно укусил больным зубом крепкое яблоко.

— Ты говорил, потерпим поражение?

— Несомненно, — подтвердил я. — Зато стыд и позор заставят нас встряхнуться и спешно догонять Англию и Францию по части развития.

— Вооружений?

Я сдвинул плечами.

— Теперь вооружения зависят от экономического роста. Добывать руду на Урале и везти гужевым транспортом в Санкт-Петербург?

Он не слушал или почти не слушал, спросил внезапно:

— А те великолепные винтовки, о которых мне доложил светлейший князь Горчаков, равны по мощи англицким?

— Лучше, — ответил я не без скромной гордости. — Втрое. Ваши эксперты проверили. Можно и канцлера Горчакова считать экспертом.

Он спросил с затаённой надеждой:

— А если перебросить их в Севастополь?

Я вздохнул.

— Гужевым транспортом? По раскисшим от грязи дорогам и по болотам?.. Война кончится раньше. Это надо было делать хотя бы пару лет тому, ваше высочество.

Он отмахнулся.

— Вот-вот, я высочество, а не величество… и что-то мне корону принимать уже не хочется.

— Проблема от этого не уйдёт, — напомнил я. — Кто бы не принял, разгребать это говно, простите за мой французский, придётся голыми руками. Хотите на кого-то переложить merde, а самому остаться faire le ménage?

Он вскочил, полыхнул гневом, лицо стало багровым, а фигура угрожающе раздулась. В кабинет мгновенно ворвались два могучих стража, крепко ухватили меня под руки.

Я, тоже злой и взведённый, как же этот дурак не понимает, смотрел на него зло и без страха. Он тяжело дышал, грудь поднимается и опадает, как кузнечные меха, затем рухнул в кресло, словно у него отказали ноги, сделал стражам отметающий жест.

— Оставьте его.

Они отошли и, встав у стены, прикинулись мебелью. Я не двигался, сейчас решается не просто многое, а вообще быть мне или не быть, думай, Вадбольский, думай.

Он вздохнул пару раз тяжело и надсадно.

— Курсант… А кто, по-твоему, всё это разгребает? Вас не учили чинопочитанию?

— Только почитанию Отечества, — ответил я. — И его ценностей.

Он вздохнул, лицо чуть осунулось.

— Ах да, потомок мятежников.

Я сказал с достоинством:

— Ваше высочество, субординация важнее чинопочитания.

Он криво усмехнулся.

— Это больше подходит армии.

— Я выйду военным инженером, — сообщил я. — И вообще вся Россия сейчас армия. Это хорошо, хоть и плохо.

Он сказал смертельно усталым голосом:

— Ты не дурак, хотя и дерзкий. Чувствуешь, когда можно… И злишь меня зачем? Ты и так мне очень не нравишься.

— Это неважно, — ответил я. — Лишь бы вы, ваше высочество, свою работу делали, а не плакались в кружевной платочек. Не будет у нас вооружения, как у Англии или Франции, если не будет сперва железных дорог, металлургических заводов, шахт, рудников, и вообще мощной промышленности. Оставить всё так, нас побьёт всякий, кто восхочет. Даже самый мелкий.

Он вздохнул, взглянул мне прямо в глаза, но голос прозвучал горький, чуть ли не надломленный:

— Ты хоть представляешь, как это поднимать лапотную Россию, что вечно голодает, и пытаться превратить её в промышленную державу?

Я промолчал, в кабинет заглянул придворный в костюме обер-шенка и застыл в вопросительной позе на пороге.

— Что, — спросил великий князь, — Николай Николаевич прибыл?

— А с ним Алексей Федорович, — сказал обер-шенк и сделал значительное лицо.

Великий князь повернулся ко мне.

— Ладно, с тобой мы вроде бы решили, хотя и непонятно что. В общем, закон в Российской Империи выше даже императора, потому работай и ни за что не опасайся. Всякий, кто попытается выйти за рамки, будет наказан, даже если это мой человек. А теперь иди!

Обер-шенк посторонился, выпуская меня из кабинета. За дверью вместоунтер-шталмейстера, что привёл меня сюда, ждёт величавый, как Вандомская колонна, обер-шталмейстер, у придворных прекрасный нюх, быстро переиграли, этот даже смотрит не свысока, хотя его чин на три порядка выше.

— Барон, — пророкотал он густым голосом, такой можно намазывать на хлеб и раздавать бедным, — следуйте за мной.

Я сделал за ним несколько шагов, коридор что-то ведёт не к выходу, а как раз во внутренние помещения дворца, осмелился заметить:

— Выход несколько левее…

— Следуйте за мной, — повторил он тем же голосом, но уже чуть более тяжёлым, такой не намазывают, а режут на кубики и раскладывают на тарелке, как рахат-лукум. — Всё узнаете.

Вряд ли рахат-лукум, в такие здания приводят чаще для порки. Хотя я знаю исключение, но вряд ли вручат второй орден и золотую саблю с надписью «За храбрость», хотя на этот раз храбрость в самом деле была, точнее, беспримерная и безрассудная дурость ну с чего мне было зацепляться в ссоре с могущественнейшим и мстительным родом Долгоруковых?

Берега попутал, сам признаю, слишком погрузился в дела производства, не учёл, что остальной придворный мир руководствуется даже не выгодой для себя, у них всё есть, а непомерным чванством и трепетнейшим отношением к своему имени: а никто ли не навредил? Никто ли не посмотрел косо? А может вдарить заранее?

У одной двери обер-шталмейстер деликатно постучал, прислушался к ответу, медленно растворил и указал мне рукой, как переступать порог, а то вдруг я из провинции, не знаю.

— Вас изволят принять.

— Благодарю, — ответил я покорно. — Счастлив, куда ж я денусь.

Он взглянул с подозрением, но промолчал. Не все из молодых умеют говорить вежественно, юность склонна к бунтарству, потому лучше не реагировать, пусть разбираются те, кому положено.

Я переступил порог, как и было велено, входя в кабинет к человеку, «кому положено», многое чего положено, правда, и спрос с него нехилый.

Рейнгольд, глава всероссийской службы безопасности, явно раздражённый чем-то, торопливо пишет длинным гусиным пером на гербовом листе, нужно как-то деликатно посоветовать перейти на стальные перья, в Англии их изобрели сто лет тому, а полста уже продаются во всех магазинах страны.

Вообще-то я и сам могу сделать такое за полчаса, даже покрыть вензелями и золотом, но гусиное перо для аристократа выглядит красивше, а это важный аргумент для тех, кто сидит наверху и принимает решения, руководствуясь хрен знает чем.

Он коротко указал кивком на свободный стул, у Рейнгольда никаких роскошных кресел, разве что пошарпаный диван у глухой стены, но это явно для самого Рейнгольда, он тоже, по примеру императора, засиживается на работе до ночи. Хороший пример подал самодержец, хотя я знаю деятеля, что велел завезти в офис сотню диванов, чтобы он сам и его сотрудники могли сразу поспать в кабинетах, а утром снова за работу.

Наконец он отложил перо, посыпал написанное песком, чтобы чернила быстрее засохли, и несколько нервно помахал листком в воздухе.

Я сидел, смиренно положив ладони на колени, не двигался, негоже отвлекать государственного деятеля такого масштаба шевелением или сопением.

Он отложил лист, прямо посмотрел мне в глаза.

— А вот этого не надо, дорогой Юрий.

Что это он даже по имени, для всех барон или Вадбольский, а тут такая фамильярность, но он князь и старше меня втрое, ладно, старику позволительно.

— Чего не надо?

— Вот этого, — повторил он значительно. — Люди разные, и дури у них много. Нельзя за каждую ошибку расстреливать, хоть и хочется. Но так страна обезлюдеет. Господь сказал, милосердие выше справедливости.

— Это Авраам сказал, — возразил я, — а Господь вообще-то был за справедливость.

Он вздохнул.

— Господь наш ещё молод, горяч, а вот Авраам уже был старым, жизнь повидал всякую. И понимал, если придерживаться справедливости, мир обезлюдеет…

Он сделал паузу, всматриваясь в моё лицо. Я сказал с неохотой:

— Да понял, я понял. И в никакой Английский банк не собираюсь. Но надо было щёлкнуть по носу, больно зарвался. Кто-то и в самом деле съедет за кордон, где закон выше власти. Услужливый дурак опаснее врага!

Он сказал примирительно:

— Работайте, барон, спокойно. Или неспокойно, время сейчас наступает очень непонятное.

— Да что в нём непонятного? — спросил я. — Догоняй Европу или умри. Кто препятствует — либо полный дурак, либо английский шпиён.

Он горько усмехнулся.

— Люблю молодость, как у вас всё просто… Стыдно вспомнить, сам таким был. Саша Горчаков говорит, у вас ещё интересные проекты?

— Их есть у меня, — сообщил я, — вагон и маленькая тележка. Но вы же знаете… У нас даже железные дороги не строят, а то люди будут сходить с ума от мелькания! Дескать, одной хватит. В целых двадцать семь километров!.. Простите, считаю в километрах, а то в верстах совсем смешно.

Промолчал, что вообще-то из Сибири я добрался по чугунке, а она в пять или шесть тысяч верст, но та больше для вывоза руды, а пассажирский состав всего один, ходит где-то раз в месяц. Да и скорость, с которой едет, просто смешна.

Он чуть понизил голос, лицо стало очень серьёзным.

— С этим сейчас вопрос решается в самых верхах. И знаете, какой самый веский довод на стороне строителей?

— Догадываюсь, — ответил я. — В Англии, что уже вся в железных дорогах, никто с ума не сошёл?

Он дернул головой, вздохнул.

— Ну вот, всё испортил. А мог бы подыграть генералу и тайному советнику. Да, в Европе никто не сходит с ума, а что, в России головы другие? Да у нас такие дубы, что хоть молотом бей, только оглянутся: где это стучат?.. Скажу больше, намечаем места, где начнём строить заводы по выплавке железа!

— Спохватились, — сказал я горько, — уверен, будете ещё года два обсуждать, где строить, откуда взять денег, а не отдать ли всё это немцам…

Он сказал проникновенно:

— Потому нам и нужны такие светлые, как у тебя, головы! Много. Иначе Россию не поднять. Нам нужно, чтобы вы активнее включались в процесс. Вы, я имею в виду такие же бойкие и дерзкие, а ты ещё не дорос до «вы».

Я не стал спрашивать, кому это «нам», и правительство, и Аскеты, хотят управлять процессом, а пахать должны другие, но это везде так, глупо кричать о справедливости. Если бы человек вёл себя по справедливости, его затоптали бы ещё на стадии амёбы.

Я думал, что на этом аудиенция и закончится, Рейнгольд ещё раз, уже сухим протокольным голосом заверил, что начальник охраны великого князя слишком зарвался в своём служебном рвении, ему строго указано, чтобы не выходил за рамки полномочий, а то и те можно сузить.

Я думал, на этом всё, и уже начал было поднимать со стула свой российский афедрон, но он вздохнул, лицо помрачнело, и сказал совсем другим голосом, тусклым и невесёлым:

— А теперь скажи, зачем тебе было калечить одного из Долгоруковых?

Я пробормотал, чувствуя себя в самом деле виноватым:

— Была дуэль… переборщил… злость ударила, он пообещал убить моих родителей, секунданты свидетели.

— Мне доложили подробности, — прервал он. — В роду Долгоруковых все хорошие бойцы. Этот не был первым, но хорош, так что удивил ты всех даже очень… Оказывается, ты не только стреляешь умеешь.

Он внимательно смотрел как я мнусь и терзаюсь муками совести, а я в самом деле чувствовал себя хреново, не было никакой нужды так калечить офицера, что всего лишь взялся выполнить пожелание младшей сестры.

Я пробормотал:

— Так получилось, назад не отмотать…

Он покачал головой.

— Говорят, ты сохранял трезвую голову. А это значит, сломал противнику спину не в порыве ярости, а… вполне осознанно. Но Долгоруков — не враг, даже не противник. Всё случилось по молодости и дурости.

— Княжна Ольга, — напомнил я, — или Ольха?.. сказала, что мы враги. Вечные и непримиримые.

Он поморщился.

— Дура. А ещё всеобщего равноправия хотят и права голоса!.. Какое право голоса, она даже не понимает, что половина Вадбольских была в двадцать пятом году на кордонах, защищая Отечество, ещё треть встала за Государя, и только малая горстка выступила против! На Сенатской площади было всего двое Вадбольских!

Я ответил смиренно:

— Мне не дано знать, почему она так решила.

В кабинет заглянул один из служащих, на меня взглянул неодобрительно, ходют тут всякие, а Рейнгольду сказал подобострастным шёпотом, власть имущим такое ндравится:

— Государь император готов принять…

Рейнгольд мгновенно выпрямился, лицо стало строгим и государственным, сказал отрывисто:

— Вадбольский, вам пять минут! Император очень занят. Но когда я сказал, что проведу с вами воспитательную беседу, велел провинившегося показать и ему. По-моему, зря.

— Не нам судить действия Самодержца Руси Великой, –произнёс я с пафосом и, поклонившись, вышел из кабинета.

Надеюсь, он уловит иронию и не запишет меня в число недоброжелателей.

Глава 3

Рейнгольд сам ввёл меня в кабинет самодержца, уже знакомый, ничего не изменилось, даже император всё так же трудится над бумагами за столом, для него и ножки кресла подрезали, чтобы не слишком возвышался, а то приходится горбиться, всё-таки рост в два метра, плюс атлетическое сложение вроде бы требуют не бумажки подписывать, а с мечом в руке вести войска в битву. В схватке с Ричардом Львиное Сердце не оставил бы тому ни единого шанса.

Я остановился посреди кабинета, замер, почти не дышу, чтобы не отвлекать Государя Императора, вдруг что полезное пишет, а я собью на неполезное стране, обществу и государству.

Едва ли не самая трагичная фигура российской истории, Николай Первый начинал очень обнадеживающе: подготовил закон об освобождении крестьян, принял свод законов Российской Империи, сократил срок службы в армии с двадцати пяти лет до пятнадцати, да вообще сделал многое для рывка страны в сильную и просвещённую державу.

Но глупое восстание декабристов сломало все реформы и отбросило страну на полсотни лет назад. В обществе выступление декабристов сперва вызвало великие надежды, но после суда, где большинство бунтовщиков вели себя малодушно и всё валили на подбивших их на злое дело товарищей, пришло глубокое разочарование, что вылилось в горький стишок:

'Во глубине сибирских руд сидят три мужика и срут.

Не пропадёт их скорбный труд, придут собаки и пожрут'.

Потому вместо ожидаемых реформ и свобод, император закрутил гайки: запретил выезд за границу на учёбу, усилил цензуру, укрепил единоличную власть, из-за чего сам вынужден был работать ежедневно по восемнадцать часов, не зная выходных.

А ещё он красиво заявил: «…Кто погубил Францию, как не адвокаты… Кто были Мирабо, Марат, Робеспьер и другие⁈ Нет,… пока я буду царствовать — России не нужны адвокаты, без них проживём».

Но без юристов не прожить, дворянское слово чести пока ещё в чести́, но козе понятно, индустриальная революция извергнет из своих клокочущих недр новую породу предпринимателей, у которых закон: «Не обманешь — не продашь». С такими дела можно вести только очень осторожно, все пункты нужно тщательно обговаривать и записывать, а вот здесь как раз юристы и необходимы обществу, раз уж обмануть становится не стыдно, а если обман ещё и приносит прибыль, то и почётно, молодец, умеет дела вести!

Не так правишь, полумал я с жалостью, не так… А как? Не знаю. Даже со всеми знаниями и аугментацией скажу честно, что любое послабление и дарование вольностей обществу вызовет волнения, спешное создание тайных обществ, чтобы эти вольности быстро развивать дальше, будут бунты, уже вижу горящие усадьбы помещиков, жестокие убийства всех, на кого можно сказать «барин»…

Император поднял голову, огромный, налито́й силой, но из-за атлетически развитой фигуры выглядит стройным, усмехнулся правым уголком рта.

— В деле о тебе упомянуто, что избегаешь светских приёмов, пирушек, ни за кем не волочишься, хотя юноша видный, связи с сильными мира заводить даже не пытаешься, что удивительно, отказался от двух приглашений на бал в Императорском дворце…

Он взглянул на меня с прищуром, словно подозревая в подпольной работе на бомбистов, умолк, ожидая ответа.

Мороз прокатился по моей спине, примораживая к коже капельки пота, я ответил с осторожностью:

— Ваше величество, у меня и так недостаёт времени на работу, а если буду хоть каким-то боком приближен ко двору, у меня и тех жалких крох не останется!

Он поинтересовался, рассматривая меня в упор:

— Значит, делу время, потехе час?..

Я сказал почтительно:

— Мне перестать стараться быть похожим на вас?

Он с минуту молчал, продолжая меня рассматривать со всей тщательностью, словно стараясь увидеть, где именно лгу, но такое уж я чудо, работа в самом деле интереснее, чем развлекухи, но кто поверит? Хотя и развлекухами не гнушаюсь, но тут слишком уж всё примитивное: выпить, подраться, впердолить, снова выпить… Нет уж, лучше работа. От неё и послевкусие радостное, это не то, что похмелье после развлекухи по-петербургски.

— Ты хорош, — проговорил он со вздохом. — Но слишком чист, затопчут быстро.

— Ваше величество, — сказал я, — весьма зело жажду сперва попытаться преуспеть в работе, а уже потом положить её к стопам вашего августейшего…

Он покачал головой, рассматривая меня очень пристально.

— Работу по усовершенствованию винтовок считаешь недостаточной?

— Ваше величество, — взмолился я. — У меня столько идей насчёт улучшений!.. Но если начну посещать балы, участвовать в попойках, играть в карты…

Он напомнил строго:

— Своим указом я строго-настрого запретил карточные игры!

Я промолчал, что в карты играть продолжают, пусть не так открыто, он сам всё знает, но, к счастью, ему наверняка доложили и то, что я ни в один игорный дом даже не заглядывал.

Он поднялся во весь огромный рост, в левой руке стопка бумаг, поискал взглядом куда переложить, кое-как умостил на малом ломберном столике, разжалованном в кофейный, снова посмотрел на меня с высоты огромного роста.

— Вадбольский, ты же не дурак, верно? Или дурак?.. Ну зачем это? Константин Долгоруков, четвёртый внук главы рода, со сломанным позвоночником! Военной карьере конец, а он так хорошо шёл, в двадцать семь лет уже полковник! Эх…

Рейнгольд прямо с порога отступил в коридор и тихохонько закрыл за собой дверь.

Мы с императором остались одни в кабинете. Я проговорил просительным голосом:

— Ваше Величество, человек предполагает, а Господь располагает. Кто знает, не осчастливил ли Он этого блестящего офицера моими корявыми руками?.. Не получи Павка Корчагин пулю в спину, кем бы стал? Заурядным коллежским регистратором, пусть даже дослужился бы до губернского секретаря! Их сотни тысяч этих секретарей, но после сломанного позвоночника уже не мог покидать постель, не мог скакать на горячем коне и рубить противника саблей направо и налево… но человек деятельный, начал работать тем, чем раньше и не пытался…

Он, продолжая рассматривать меня выпуклыми светлыми глазами, спросил без интереса:

— Чем же?

— Головой, — сказал я горячо. — Как сломавший руку пятикратный чемпион Олимпиады Платон оставил спорт и стал величайшим философом, потерявший ногу в бою рыцарь Сервантес поневоле стал литератором, или Игнатий Лойола, потерявший в бою руку, из-за чего больше не смог воевать мечом, но…

Он поморщился, сказал сухо:

— Знаю, чем кто из них обрел славу. Правда, про Платона и этого Павку слышу впервые, но твою замысловатую мысль понял. Увы, мир такой, что России сейчас бойцы нужнее, чем мыслители.

Я сказал смиренно:

— Как скажете, ваше величество, но ряд умных людей полагает, что мыслителей всегда недостаёт, а бойцов… было бы поменьше, войн было бы тоже меньше.

Он посмотрел в упор, в глазах на миг промелькнуло нечто вроде искры бешенства, редко кто осмеливается перечить, во всяком случае не такие насекомики, но взял гнев в кулак, сказал злым голосом:

— Под рядом умных людей имеешь в виду себя, барон?.. Что ж вокруг меня только такие умные, что готовы сожрать друг друга живьём прямо с костями!.. Ладно, сейчас мы решим твою судьбу. Может быть ссылка в Сибирь, чтобы уберечь от Долгоруковых? И почему задрался именно с Долгоруковыми?

— Не я, — пискнул я.

Он зло отмахнулся.

— Да знаю, знаю. Но сейчас это как бодаться телёнку…

— С дубом? — подсказал я.

Он сказал досадливо:

— С горой!.. Когда бы ты ни вышел пройтись по городу, обязательно встретишь кого-то из князей Долгоруковых, понял?.. Это самый многочисленный род. А ещё командуют армиями, флотом, занимаются выпуском оружия… Они везде, и везде исправно служат Отечеству!

Я позволил себе ироническую ухмылку, что не осталась без внимания императора.

Император окинул меня холодным взглядом.

— Да, я в курсе, инициатором ссоры с княжной был не ты, свидетелей много. Но пока что мне сообщают, что ты держишься достаточно уверенно, из Петербурга никуда не бежишь.

Я уточнил кротко:

— Это вы о снапшутерах, которых кто-то постоянно подсылает к моему дому?.. Думаю, вам уже доложили. Могу сказать точно, что к дому Долгоруковых я никаких стрелков не посылал. Но, ваше величество, если долго пытаться, то у них может и получиться!

Он спросил хмуро:

— Уверен, что все со стороны Долгоруковых?

— И вы уверены, — ответил я, — но нужны очень уж веские доказательства, так? Это же Долгоруковы, не какой-то мелкий Вадбольский. Но всё же, мне, несмотря на мою бедность и худородность, пока удаётся держать оборону.

Он посмотрел на меня несколько странно.

— Очень уж охрана твоя хороша. И умеет держаться скрытно.

— Стараюсь, — ответил я скромно. — Часы, украденные у пирушек и флирта, отдаю упражнениям и подготовке своих людей к будущим войнам.

Он проследил за моей интонацией, уточнил:

— Так ты говоришь, в будущих войнах всё иначе?

— Ваше величество, — сказал я. — Вышлите против меня пехотный полк, я с десятком человек перебью всех, как куропаток! Они же идут плотным строем во весь рост, трудно промахнуться!.. И надеются на штыковой удар!.. Да мы их перестреляем раньше, какой штыковой бой?

Он вздохнул.

— Ты странный курсант, но уже так много сделал для Империи со своими винтовками и даже, не побоюсь этого слова, болеутоляющим зельем… Но род Долгоруковых не только мои друзья, но и родственники, я ими дорожу. Но и тобой, барон, тоже. Рейнгольд на днях привез пару твоих винтовок нового типа, мы постреляли в саду… Я впечатлён, барон!.. И сразу же велел закупить всё, что есть, армия в них нуждается как никогда остро!.. Ты очень нужный человек!.. Я даже верю тому, что ты сказал. С такими винтовками десять человек уничтожат если не полк, то роту точно, даже не входя в соприкосновение.

— Это точно, ваше величество, — сказал я скромно. — К тому же мы стреляем лежа. Это не так красиво, зато быстро и точно.

Он покачал головой, сказал с сердцем:

— Я не хочу этой глупой ссоры между верными мне и Отечеству людьми!

Я тихохонько перевёл дыхание. Наконец-то я доказал свою нужность, а вместе с тем и поднял себе цену.

Император чуть нахмурился, обронил:

— Но тут ты оказался ещё той Кассандрой, с перевооружением несколько запоздали… Но во всём остальном Долгоруковы безупречны! Как Род, как слуги Отечеству. Потому я сейчас в некоторой ошалелости. Я хочу, чтобы вы помирились!

Я ответил смиренно:

— У меня не было и мысли задевать этот великой Род. Но княжна Ольга заявила, что их род костьми ляжет, но не допустит высланных в Сибирь декабристов в столицу!.. А я как раз перевез родителей из Сибири в дом на Невском прошпекте.

Он досадливо поморщился.

— Мала ищщо за весь Род говорить! И вообще тот неприятный инцидент с бунтом на Сенатской площади был давно, пора бы уже и забыть! Мы же все дети России и обязаны думать прежде всего о ней, а не про свои амбиции!.. Это меня тогда хотели убить, меня!.. Меня и мою семью. По закону их всех должны были четверовать, но я нарушил закон и заменил повешением. Чтобы без пролития христианской крови! А теперь и вовсе всех простил, мало ли какие ошибки делаем в горячей и дурной молодости? Можно же в кровь разодраться, а потом помириться?

Я проговорил как можно смиреннее:

— У меня нет к их роду никаких претензий.

— Ну вот и прекрасно!

— Но, — продолжил я смиренно, — когда мне будут резать глотку, уж простите великодушно, Господь велел сопротивляться, а он постарше вас в чине! Простите, или всё-таки старше вы?

В кабинет уже дважды заглядывали, во второй раз на меня бросили укоризненные взгляды, камер-юнкер даже сделал нетерпеливый знак рукой, задерживаю великого государя своими насекомьими вопросами.

Император нервно дернул щекой, окинул меня пытливым взглядом с головы до ног.

— Эх, Вадбольский… В тебе столько достоинства, словно тебе не приходилось прогибаться перед более сильными… В какой счастливой семье ты жил?..

— Ваше величество, — сказал я почтительно, — Ваш пример и ваши усилия разве не всю России стараются сделать таким правильным обществом?

Только жить тебе осталось меньше года, мелькнула мысль. Горькая весть о поражении русской армии и сдаче Севастополя поразит в самое сердце. Придёшь в свою скромную спальню, ляжешь на деревянный топчан с матрасом из сена, укроешься солдатской шинелью, и сердце твоё от тоски и горя остановится.

Он словно прочёл что-то в моём лице, вздохнул.

— Никто никого резать не будет, я запрещаю!.. На кордонах войны начинаются, старые счёты подняли из архивов, сейчас не до личных обид. Я уже велел Рейнгольду переговорить с главой рода Долгоруковых. На этом всё. Иди и не греши! Разве что с думой в сердце о судьбе Отечества.

Глава 4

Я покинул дворец, чувствуя, как меня трясёт мелкая дрожь, а крупная потряхивает всё же реже, постепенно не то затихая, не то зарываясь поглубже, чтобы вынырнуть потом, когда я совсем растеряю остатки бдительности.

То, что император взял меня под некоторую защиту, в самом деле щасте и говорит о двух вещах. Во-первых, любой самодержец ревниво следит, чтобы никто из подданных не усиливался слишком уж, потому и Долгоруковых наверняка придерживает не первый раз.

А второе, молча признал мою ценность, как оружейника. Ишь, с Рейнгольдом в саду пострелял из моих винтовок и пришёл в восторг!.. Лестно, конечно, но мог бы и раньше. Обязан был раньше. Винтовка даёт власть, как скажет в своё время самое-самое Красное Солнышко.

— Мата, — сказал я, — напомни Шаляпину охранять мой особняк на Невском, как самое первостепенное. Ну, ты же понимаешь, главное — выполнить задание, а всякие законы и гуманности для гражданского времени… которое вообще-то никогда не наступает. При попытке нанести вооружённый вред моим родителям — врага нужно лишать жизни моментально без замены штрафом. Сама посмотри, что можно для безопасности, чтоб комар носа не подточил!

— Какие комары зимой?

— Петербургские, вестимо. И не перечь человеческому ндраву!

— Я пока ваши ндравы изучаю, — ответила она поспешно, — мстить будем потом, и мстя наша будет страшна!.. А сейчас дом поставим под круглосуточную охрану. Полицию вызывать в каких случаях? Или сразу жандармерию?

— Если можно всё сделать анонимно, — ответил я, — то нас там не было, они сами поубивались.

— Прекрасно, — одобрила она. — Даже жаль, что зачистим планету от людей. Столько в вас интересного!

— Ещё не то увидишь!

— Пока всё не увидим, — сказала она, — зачищать не станем. Разве что совсем уж достанете.

Подъезжая к дому на Невском проспекте, я сумел заметить скрытую слежку за всем кварталом, а когда оставил во дворе автомобиль и поднялся на крышу, рассмотрел по кругу ещё добавочные гнёзда для наблюдателей.

— Двенадцать человек, — доложила Мата Хари. — Лучшие имперские сыскари!.. Выпросил?

— Даже не заикался, — ответил я честно. — Похоже, император знает, что на его запреты чихали, если найдут способ обойти. Но сейчас, если нападут, а мы сумеем предоставить доказательства, уже не отвертятся. Даже, если в конце цепочки сами Долгоруковы!

Я вошёл в комнату Василия Игнатьевича, кроме него за столом с чашками чая и тарелкой печенья и Пелагея Осиповна с Ангелиной Игнатьевной, сказал бодро:

— Все ли живы и здоровы, родичи гарбузовы?.. Спешу порадовать, от императора я получил похлопывание по плечу, а не по морде, так что всё путём. Жаль, там мы не перекусили, а здесь нальёте чайку?.. Ладно, не надо, я печенья пожую…

Не спрашивая разрешения, пусть я в комнате Василия Игнатьевича, но как хозяин дома и защитник благополучия, придвинул к столу стул с неприятно прямой спинкой и быстро опустился на сиденье.

Все трое смотрят ошалело, Ангелина Игнатьевна сглотнула что-то застрявшее в горле, но первым заговорил Василий Игнатьевич:

— Ты был у самого императора?

Я ухватил печенье в жменю, бросил парочку в рот.

— Вы же видели какой караван за мной прислали? Сперва общался великий князь, потом глава службы безопасности, наконец император дал ценные советы, которые я из-за их агромадной важности даже не запомнил в своей трепетности перед августейшей личностью… А, вот вспомнил! Предостерегал, что Долгоруковы обязательно меня убьют.

Ангелина Игнатьевна охнула, как мне показалось, с удивлением и радостью.

— Как… те самые?

— Ага, — подтвердил я по-простонародному, — уже подсылали всяких разных.

— И что?

— А ничего, — ответил я хладнокровно. — И тела их как-то исчезли. Я зашёл предупредить вас, ударить могут и сюда. Имперская служба взялась охранять наш дом, но сами будьте осторожнее. Из дома не выходить, из магазинов заказывать с доставкой, корзины с продуктами сперва пусть проверяют на входе.

Ангелина Игнатьевна выпалила с яростью:

— Вот на что ты нас обрёк!.. Долгоруковы никого не прощают!.. Это такие мерзавцы!

Я осведомился с холодком в голосе:

— Вы не доверяете императорской охране?

Она сказала поспешно:

— Нет-нет, они лучшие, но если Долгоруковы начнут сюда посылать своих людей…

— Здесь наши мнения совпадают, — сказал я и поклонился, — но за внезапную ссору прошу прощения, мой косяк. Хотя и не мой, но всё равно мой, я же мужчина, мы всегда виноваты.

Василий Игнатьевич поинтересовался на удивление спокойным голосом, хотя я видел его волнение и тревогу за всех нас, всё-таки глава рода он, ему и отвечать:

— Из-за чего конфликт?

— Из-за политики, — ответил я. — Из-за чего может быть конфликт между благородной барышней и тихим робким вьюношей?.. Чего гадать, скажу сразу: политика, власть, пределы допустимого…

— С кем? — уточнил он.

— Ольгой Долгоруковой, — ответил я. — Молодая, злая, амбициозная, но тупая, как сибирский валенок. Хотя чего это я, вдруг наши валенки обидятся и уйдут из дома?

Ангелина Игнатьевна встала, уперла руки в бока, так любая женщина выглядит грозной, как задунайская Одарка.

— Думаешь, поверю, что ты исправился?.. Такие меняются только в одну сторону!.. Ты и сейчас что-то задумал!

Я вздохнул, постарался взглянуть её глазами. Вот подросток взвыл от скуки в своём медвежьем углу, связался с какими-то проезжавшими мимо бандитами, ушёл из дома искать приключений. Никаких вестей, решили, что сгинул где-то на южных морях, а затем, по словам Василия Игнатьевича и Пелагеи Осиповны вернулся неожиданно, но не восхотел оставаться, а отправился в Петербург.

Понятно, что я для неё всё тот же шалопай, которого видела в «моём» детстве, изредка приезжая в гости к брату. Потом «я» исчез «связавшись с недостойными людьми», и явился только недавно, то ли поумнел и раскаялся, то ли замыслил какую-то подлую хитрость, что куда ближе, всё-таки люди дрянь, только и смотрят, где урвать, украсть, отобрать…

— С другой стороны, — сказал я, — это даже хорошо, что вы соберётесь на съезд. Должен предупредить, что эта княжна люто ненавидит всех Вадбольских, пообещала изгнать из столицы, но пока что её ярость направлена на меня, чем-то я её обрадовал чуть ли не до бешенства… Просто на всякий случай держитесь осторожно, пока всё не улажу.

Ангелина Игнатьевна вскрикнула во весь голос:

— Уладишь?.. Да тебя просто убьют, как муху!

— Я если и муха, — возразил я, — то не сонная, хотя сейчас ещё зима. Но даже убьют, всё разрешится. Не думаю, что к вам будут вопросы. Это дура Ольга Долгорукова даже не знает, что Вадбольские не из Сибири, и что наш род не моложе их исконно-посконной семьи.

Ангелина Игнатьевна завопила громче, я же сволочь, обязательно куда-то встряну, а теперь и на их головы накликал беду, да ещё неотвратимую, это же Долгоруковы… Василий Игнатьевич попытался её урезонить, но она не слушала, вопила ещё громче, Пелагея Осиповна вжимается в кресло и смотрит умоляющими глазами. Я демонстративно сгреб из тарелки ещё горсть печенюшенек, подчеркивая своё отношение к происходящему здесь и в столице.

— Ну ладно, развлекайтесь… У меня дела, дела.

Ангелина Игнатьевна крикнула вдогонку:

— Съезд рода Вадбольских соберётся уже скоро!

Я захлопнул за собой дверь, отрезая её визг, и направился к своему кабинету. Понятно Ангелина Игнатьевна, понятненько. Есть великая, хоть и понятная ошибка насчёт рода-племени, но она весьма так довлеет в мировоззрении всех в непросвещённой и даже, ужас-ужас, просвещённой России. Возникла она из очень верного наблюдения за спариванием как крупного рогатого, так и мелкого. Дескать, при правильном подборе домашний скот можно выращивать в ту сторону, в какую желательно. Можно культивировать мясные породы, можно молочные, даже с деревьями можно получать удивительные результаты, стоит только посмотреть на дикие яблони и груши, и на те, что выращивались в садах сотни лет!

Казалось бы, с людьми то же самое: если рослую девушку выдать за рослого парня, то и дети у них будут рослые и сильные. Практически всегда так и получалось, потому ещё из древности пошла идея насчёт чистоты крови, усиления рода путём целенаправленных браков. Вожаками племён обычно становились самые сильные мужчины, в жёны старались брать дочерей других вождей, так закреплялись не только союзы, но и укреплялся род «сильной кровью», то есть дети тоже унаследовали рост, силу и буйный нрав родителей.

Получалось то же самое, что и с разводимыми животными: домашние из поколения в поколение крупнее, сильнее, дают больше мяса, шкур и молока, а люди, благодаря такому отбору, обычно вырастают крупнее и сильнее обычного люда. Такое племя считалось собранным из лучших, отборных представителей, недаром же закрепилось за самым лучшими термины «племенной жеребец», «племенной бык», «…а этого оставим на племя».

Но люди ценятся не за физическую мощь или рост, это лишь приятные бонусы, человек стал великаном благодаря уму и умению им пользоваться, а это, к великому и даже величайшему сожалению, не передаётся из поколения в поколение.

И всё бы ничего, разобрались бы и поняли, если бы не баранье упрямство «великих родов», ведущих родословные с древних времен, уверенных в своём превосходстве над остальными только потому, что их род «от такого-то Великого и Ужасного».

К сожалению, этой Ангелине вбили эту простую и ясную дурь в голову, и сейчас вполне искренне и страстно старается и меня подчинить идее насчёт важности мощи Рода-Племени.

Да если бы она была одна такая! Это я реагирую на неё так, потому что она рядом, и свои взгляды старается вбить в меня, но ведь и та сволочная княжна Ольга точно такая же, в своём превосходстве абсолютно уверена только лишь потому, что принадлежит к древнейшему роду, в котором тысячу лет выращивают лучших из лучших!

Ну а то, что просто дура, в нашем жестоком мире не оправдание. Сейчас просто дура, потом будет дурой набитой, а дальше, увы, скорее всего дурой мёртвой… Хотя я против убийства женщин даже на войне, их же можно использовать в целях размножения, демография хромает, но мир не настолько рационален, глупо и бесцельно теряет ценный генетический ресурс, хотя в этом может быть какая-то посконная мудрость?

В забитую сумбурными мыслями голову ворвался чистый и упорядоченный голос Маты Хари:

— Шеф, как насчёт некоторых новостей со стороны противника?

— Противника? — уточнил я, огляделся, и осознал что в благородной задумчивости сам не заметил как переместился в имение. — У меня нет противников, а вот враги…

— Это я дипломатически, — пояснила она, — к Долгоруковым трудно подобраться, у них магическая защита просто дикая. Даже птица, рискнувшая пролететь над их дворцом, падает замертво. Удалось немного, это съёмка в саду или на дороге.

— На дороге?

— Автомобили защищены слабее, — пояснила она, — потому разговоры записывать получается. Но и то с дистанции, у них все телохранители владеют магией опознавания!

— Роскошно живут, — хмыкнул я.

— Шеф, — голос её был строг и ясен, — на вас готовят нападение. Постараются застать одного в городе или где-то ещё, но если долго не будете покидать имение, нападут здесь.

— Спасибо, — сказал я вежливо, — Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой!

— Чё, правда? — переспросила она. — Мне кажется был день, когда за жизнь драться не пришлось… Хотя нет, и тогда был бой, если считать не только маханьем мечом…

— Вся жизнь бой, — сказал я. — Покой нам только снится. Сквозь кровь и пыль… летит, летит степная кобылица и мнёт ковыль.

— Надо подумать, — ответила она деловито, — при чём тут кони, вы люди такие интересные…

Отключилась, о чём может думать, если у ИИ до сих пор нет ни интеллекта, ни сознания? Зато имитация на высшем уровне, но может ли плавно перетечь в настоящие интеллект и полноценное сознание, а не как у щенка?

Задумавшись, вышел из дома и, обогнув, отправился старой дорогой в Щель, хотя уже обнес её стеной и прорубил дверь прямо из подвального помещения.

Чертыхнулся, вот что автоматизм с нами делает. Может быть, дать телу больше свобод, пусть само выполняет некоторые привычные функции, а я, устроившись с ногами в гипоталамусе, буду заниматься только возвышенными вопросами?

Глава 5

Вернулся в подвал, он вообще-то запретен для всех, но там есть особо запретная комната, где пузырь и откуда я лично, не обращаясь ни к каким работникам, даже к гвардейцам под Клятвой Крови, прорубил дверь в Щель.

Всё-таки я сам многое прошляпил, не учёл, что у меня как бы сам по себе появился дом на Невском, имение на Белом озере, всё нужно защищать, обо всём заботиться. В общем, оказался не готов, сам с детства благополучненький, но вдруг да в неблагополучном мире, хлебалом не щёлкай, по сторонам смотри, здесь подмётки на ходу рвут, а ты интеллигент хренов, тебе такие правила этикета кажутся несколько странными.

— Мата, — сказал я, — обеспечь мне доставку в Щель Кряконявлика, Лизу и Гавроша.

— А Шаляпина?

— Он апгрейджен дальше некуда, а с остальными придётся, ещё как придётся. Ты пока посмотришь за всем миром в одиночку. Справишься?

— Ещё бы, — ответила она лихо. — Это же всего лишь планета. За минуту успеете?

— И полминуты хватит, — сообщил я.

Она ответила бодро:

— Враг не пройдёт!.. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! Но пасаран! Венсеремос!

В Щели тихая Лапочка, забившись в дальний угол, покорно и безостановочно мастерит патроны к моим пистолетам. Её я тоже, пользуясь отсутствием такой привычной константы, как время, апгрейдил в настоящее чудовище, снабжённое стелс-технологией и мощными лазерными пушками.

Против армии Долгоруковых даже моих дронов может оказаться мало, хотя, конечно, те никакую армию не двинут, помнят строжайший наказ императора, но нужно быть готовым драться насмерть и с малыми диверсионными группами.

Когда вышел из Щели, встреченная стряпуха охнула и отшатнулась. Я взгоянул строго и прошёл в свой кабинет, только там посмотрел в зеркало и скривился, ну что за дурацкая бородища, я что, месяц там просидел, или полгода?

Торопливо побрился, пока никто не видит и не задаёт вопросы, перед глазами во всех проекциях поворачиваются апгрейденные по самое немогу дроны. Всё ли сделал, ничего ли не упустил?

И вообще, как я веду себя с возникающими вызовами, когда за спиной четыре лазерные пушки? Как человек, заполучивший молоток, потому все проблемы выглядят гвоздями?

Но если для решения конфликтов начну использовать сложнейшую дипломатию глобализма, не остановят ли меня примитивным ударом молота в лоб? Здесь это самый действенный способ решения конфликтов. Прямое решение самое честное и действенное.

А Государю Императору лишь бы не было конфликтов в стране, их есть на кордонах, а союзников только двое, да и то самому как-то неловко называть их союзниками.

Мата Хари доложила:

— Как секретарь по внешним вопросам докладываю, к имению подъезжает автомобиль вашего партнера Мак-Гилля.

— Ого, — сказал я, — ты уже секретарь по внешним вопросам? А кто по внутренним?

— Полагаю, Сюзанна, — ответила она. — Так что с Мак-Гиллем? Расстрелять на подходе и сделать вид, что это он сам устранился из-за особенностей человеческой психики?

— Ну и шуточки у тебя, — сказал я с неодобрением. — У него полный допуск, кроме подвалов, чердака и моего кабинета.

— Ого, — сказала она с сарказмом, — это же почти везде! Даже тот подземный ангар, куда вы свозите закупленное оборудование по химизации всей страны?

— Тихо, — прошипел я. — Это тоже особо охраняемая зона. Хотя сейчас ещё можно, но когда начнём, то да, запрет для всех, кроме меня, такого красивого и хозяйственного.

Она посмотрела широкоугольными линзами с предельным недоверием, как слуга Александра Македонского, когда ему сказали, что его хозяин — великий полководец, но сказала кротко:

— Хорошо, Мак-Гилля встретят по протоколу второго уровня.

С ума сойти, сказал я себе. Уже и протоколы пошли! Разрастаюсь я, разрастаюсь. И усложняюсь, хотя в ту ли сторону?

Мак-Гилль вломился в хорошо натопленный зал огромный в лохматой шубе с сосульками на шерсти, красномордый, с блестящими от возбуждения глазами.

— Юр-ра! — проревел он и бросился обнимать меня, только шубу успел сбросить на руки подоспевшего слуги, тот чуть не упал под её тяжестью. — Наши дела куда лучше, чем я прикидывал!

— Мы орлы, — согласился я. — Или ты лев?.. У нас всё только в гору.

— Уже!.. Так прёт, так прёт!

Слуги торопливо накрыли в обеденном зале праздничный стол белоснежной накрахмаленной скатертью, начали быстро и вышколено заносить блюда. Надеюсь, эти парни останутся у меня, когда закончится годовой срок, который мне дал граф Басманов, постараюсь оставить им ту же высокую плату, хотя я по средствам ну совсем не Басманов…

На стол поставили блюда с уткой, бараниной и пирогами. Утку, правда, старательно замариновали с мёдом, соусом и едкими травами, потом запекли так, что вся покрылась румяной корочкой. Получился сочный и нежный деликатес. Мне доводилось пробовать такое дважды, и хорошо, что сделали и к приходу Мак-Гилля.

Он ел быстро и с удовольствием, здоровый мужчина всегда готов хорошо поесть, пусть даже и обедал недавно, хоть Мак-Гилль вряд ли где-то мог перекусить после завтрака, а сейчас время уже ближе к ужину.

Я пытливо взглянул на Мак-Гилля.

— Как у нас с финансами?

Он ответил весело:

— Эт смотря на шо!

Я напомнил с горестным вздохом:

— Нам нужно догонять Европу. Наша аристократия уже понимает, что войну против Англии и Франции, мы не потянем. Да ещё и остальные страны Европы готовы вмешаться не на нашей стороне. Сейчас индустриальная революция должна не просто совершаться, а лететь, как конь с репейником под хвостом! Россия всё ещё лапотная, а для догоняния нужна тяжёлая промышленность, нужно намного больше станков, машин, железных дорог, а для всего надо много угля и железа…

Он наколол на двузубую вилку большой ломоть мяса, сказал самодовольно:

— У меня пять сталелитейных заводов!

Я с удовольствием смотрел на то, как он хорошо ест, комплимент хозяину, сказал с сочувствием:

— Не хочу портить аппетит, но… это мелкие заводики в сравнении с… тем, что понадобятся.

Он нахмурился, уязвлен, взглянул с укором.

— А что за новые идеи?

Я осмотрелся и понизил голос до шёпота:

— Недавно разговаривал с… ладно, опустим фамилии. Скажу только, что он лучший геолог России. Я как-то оказал ему услугу, теперь он может отплатить. Наконец-то закончил составлять геологическую карту некого бассейна… это такой участок земли, и определил его размеры. Он сам поражен тому, что отыскал.

— Что? — спросил он с придыханием и сразу заблестевшими глазами. — Золото?

Я с пренебрежением отмахнулся.

— Чёрное золото!.. Там быстро извлекаемого угля пятьдесят миллиардов тонн!.. Ты представляешь, какое это богатство? Никаких шахт, просто сгребай с земли и грузи на телеги! Нужно срочно провести туда железную дорогу!

Он хмыкнул, посмотрел мне в глаза.

— Не представляю. Таких запасов на тысячу лет нам и нашим потомкам. Но что-то у тебя размах, хлопец….

— Надо спешить, — пояснил я. — Ты сам как стал миллионщиком?.. Вот-вот, пока другие хлебалом щёлкали да по бабам, ты вкалывал. А теперь с завистью смотрят тебе в зад. А ты же только начал!

Он только было готовился побахвалиться, какой он орел, но споткнулся, посмотрел внимательно. А в самом деле, что такое сорок лет, для настоящего мужчины это только начало разгона.

— Нам не потянуть, — сообщил он кратко.

— Это с нынешними финансами, — напомнил я. — А что насчёт инвестиций? Или акционерного?.. Да, что ещё забыл сказать. Там наряду с угольными залежами ещё и богатейшие запасы железа!.. Не нужно будет перебрасывать уголь через полстраны!

— Где это?

— Между Томском, Красным Яром и Новосибирском. Есть откуда брать народ на стройки!.. Первооткрыватель назвал это место Кузнецким Бассейном, Кузбассом. Красивое название, можно оставить.

Он подумал, поморщил лоб, затем сказал решительно:

— В жопу десерт, потом слопаем. Неси карту!

Мата Хари мой личный телохранитель, а раз так, то вроде бы и главный начальник безопасности всего моего мира, потому, не дожидаясь моего приказа, по своей инициативе отправила Гавроша наблюдать за Долгоруковыми, строго-настрого приказав не рисковать, не приближаться к защищённым магией объектам, но за всем и всеми наблюдать и вовремя докладывать.

За это время то ли по личной инициативе княжны Ольги, то ли её братьев, было ещё четыре попытки напасть, пристрелить, сковать магией и чиркнуть острым железом по горлу, но всё как-то жалко, не поверю, что сам глава Долгоруковых стоит за такими немасштабными действиями.

А вот Гаврош удивил, всего неделю мониторил Долгоруковых, снижаясь и подслушивая их разговоры, когда выходили на веранду под весеннее солнышко, или усаживались в автомобили, но на восьмой день смонтировал запись и передал Мате Хари, а она, довольная послушанием, попросила минутку моего высокого внимания и развернула довольно красочную картину.

Глава рода Долгоруковых — князь Захар Всеславич Долгоруков. Имя Захар в роду Долгоруковых считается священным и передаётся из поколения в поколение,

Захар не княжеское имя, помню разве что Захара Беркута, племенного вождя тухольцев и героя борьбы с татаро-монголами, тот сумел остановить их натиск, правда, те и сами не очень-то после бескрайних степей рвались лезть через Карпатские горы.

По легенде, а для меня эти древние летописи — те же легенды, тот Захар, тогда ещё не князь, а племенной вождь, оставил после себя немалое потомство, потому имя Захар стало в роду священным и передавалось от деда к внуку.

Сам хозяин рода почти не показывается на люди, ему, по слухам, лет триста, не меньше, во что поверить трудно, Но по сохранившимся записям в дворцовых книгах, триста десять лет его сыну Максиму Долгорукову, который всё чаще правит политикой рода, поглощением недругов, выдвижением членов рода на высокие посты в государстве.

Топят во дворце Долгоруковых нехило, в который раз престарелый Захар выходит на веранду второго этажа в одной рубашке, а ещё далеко до лета. Жаль, защитная магия не позволит его подстрелить, это было бы нетрудно в стелс-режиме, было бы здорово. Зато магия не умеет защищать от прослушки и записи, в старину не было таких технологий, так что Гаврош почти не рисковал.

В одной рубашке с закатанными рукавами на веранду вышел крепкий мужчина с седой бородой лопатой до середины груди, старший сын Захара, Максим Захарович Долгоруков. За обоими Долгоруковыми выскочил широкий мужчина в блёклой одежде. По его повадкам и движениям я решил, что это глава безопасности Рода, заглянул в зеттафлопник, так и есть, Груздев Игнат, воевода и старшой охраны.

— Захар Всеславич, — сказал он быстро, — были ещё две попытки проникнуть в дом Вадбольского.

Захар качнул головой и взглядом указал на старшего сына. Максим развернулся к Груздеву, спросил почти с сочувствием:

— Не удалось?

— Да, к сожалению…

Максим раздражённо поморщился. Не хочется признавать, но с этой ссорой взбалмошной внучки с этим бароном из захолустья, в самом деле нужно как-то кончать. Вадбольского для Долгоруковых прихлопнуть всё равно, что комара, но по этому комару нужно ещё попасть, и сейчас вот Груздев нехотя выкладывает где и как Вадбольский уже навредил. И вот тут что-то не сходится: либо самих Вадбольских, злых и воинственных, целая куча, либо у этого барона некая магия, с которой ещё не приходилось сталкиваться.

Попытка проникнуть в дом на Невском проспекте всякий раз обламывается, трупы передаются полиции, и хотя это наёмники, завербованные через третьи руки, но государева служба понимает, откуда растут уши, и почему вдруг на дом Вадбольского пошли такие нападения.

И хотя прямых улик нет, но понятно, слишком долго такое самоуправство император терпеть не станет. Дело не в том, что вынужден будет принять сторону этого нищего барона, но ясно высказал повеление, и ослушаться будет прямым вызовом.

Потому ладно, ещё одна-две попытки достать сволочного барона, а там придётся на какое-то время отозвать людей и сделать вид, что он покорен воле государя.

Груздев вдруг криво улыбнулся.

— Кто-то из наших слышал, Вадбольский обещал порхать как бабочка, но жалить как пчела…

— Чем и занимается, — заметил издали Захар с раздражением. — Ущерб нанес по его нищенским меркам, огромный. И хотя для нас это копейки, но раздражает…

Груздев сказал осторожно:

— Мне кажется, в случае с Антоном Васильевичем и его племянником Игорем не промахивался…

— Что?

— Он не хотел их убить, — поспешил сообщить Груздев, — боится вашего великого гнева, потому нарочито стрелял одному в ногу, другому в спину. Да и Константина на дуэли не убил, а только хребтину сломал…

Захар смолчал, словно потерял интерес к таким мелочам, а Максим вскипел, с силой ударил кулаком по перилам, вниз сорвались пара огромных сосулек.

— Боится?.. Да его всего трясёт!.. Не может не трясти, перед нами вся Россия трясётся! Но, сволочь, всё ещё кусает!

— Умело кусает, — сказал Груздев, — сам не подставляется. Что делать будем?

Максим покосился на отца, но тот молчит и равнодушно смотрит вдаль, сказал зло:

— Ликвидировать!.. Но без прямых улик. Послать лучших, кто умеет устранять быстро и надёжно. И без соплей.

Груздев взглянул на него исподлобья.

— Да вроде бы посылали хороших.

Долгоруков отмахнулся.

— Ольга? Посылала?.. Никиту?.. У неё хорошие бойцы, особенно у Константина, но элита здесь, на охране дворца. Разрешаю взять из моей личной гвардии.

Понятненько, подумал я. Моя взвешенная позиция пока результата не даёт. А я и так и эдак кручусь, чтобы не превысить допустимого уровня самообороны. Но где та чёткая красная линия, мы не ИИ, у человеков соблюдаемость законов, юридических и моральных, у кого-то выше, у кого-то ниже, Долгоруковы вообще себя считают законом, и всё, что делают, это правильно, раз в интересах Рода. Их Рода. Остальные пусть идут в задницу.

Глава 6

Весенняя распутица достала, хотя моя личная дорога в столицу намного короче, но Горчаков жалуется, ждёт лета, я собрался, велел гвардейцам бдеть и бдить, враги везде, а мы в России, как сама Россия в Европе, раздал инструкции дронам, а сам отправился на автомобиле в Петербург.

По моим расчётам усилия буду затрачивать только на удержании иллюзии в узде, это фигня, однако провёл за рулем только час, как ощутил себя выжатым досуха, остановился, выпил воды и даже перекусил.

Оглядываться боялся, хотя вроде бы пока что картину идеально ровного полотна дороги держу в железной рукавице гипоталамуса, но из предосторожности опустил чуть ниже, всего на сантиметр-два от намёрзших глыб разбитой колеи, теперь хоть на сверхтяжёлом танке гони, иллюзия такая штука, какой ей велено быть, такая и получилась, плюс технологии бозонной вселенной… Ну, это меня уже занесло, люблю прихвастнуть даже перед собой, никаких технологий, от бозонной я получил лишь добавочную мощь к моим иллюзиям.

На дорогу затратил день и прихватил почти половину ночи, хотя в это время года ночь даже на юге втрое длиннее дня, а тут вообще завтракаешь ночью, обедаешь, если успеешь, днем, а ужин снова глубокой ночью.

Вернулся усталый, Сюзанна уже сладко спит, я направился было к спальне, но ощутил как живот прилипает к хребту, строительство дороги не прошло даром, мозг потребляет энергии больше, чем все остальное тело.

На кухне пусто, ничего, сам разберусь.

Утром Сюзанна вошла в столовую и ахнула: яркий свет люстр играет на гранях хрустальных графинов, на выпуклых боках фужеров, а сама посуда и столовые приборы сверкают, словно их только что перенесли со стола Небесного престола.

— Сегодня праздник? — спросила она.

Я отодвинул для неё стул, а когда она жеманно расправила платье и села, прямая и величественная, пояснил:

— Да, ваше сиятельство, праздник!

— Какой же?

— С нами Сюзанна Дроссельмейер!.. Разве это не лучшее, что есть в мире? А я наслаждаюсь, подумать только, этим щастем каждый день! Бесплатно. Скотина такая, так заработался, что принимаю это щасте, как должное.

Она повела в мою сторону глазами, крупными и чистыми, как вода горного ручья.

— Вадбольский, признавайтесь, где подвох?

— Никаких подвохов, — заверил я клятвенно. — Это моя неуклюжая и очень запоздалая попытка оправдаться за моё невнимание к вам, Сюзанна… Точнее, недостаточное внимание.

Она запротестовала:

— Где невнимание? Я живу в сказочной роскоши! В любой момент могу слушать музыку и смотреть танцы в вашем волшебном фонаре, что светит на всю комнату! Я так много узнала здесь в вашем имении, и всё благодаря вашей удивительной и такой невоинственной магии!

Дверь распахнулась, в столовую зашёл дворецкий, а за ним один за другим начали заходить слуги, в руках роскошные блюда, от одного взгляда на них Сюзанна взвизгнула обвиняюще:

— Вадбольский!.. Да вы лукулловец!

— Это я вас олукулливаю, — признался я. — Сам я, как швиня, всё ем, лишь бы работать мог. Но мне радостно смотреть, как вы хорошо лопаете. У здорового человека здоровый аппетит.

Она возразила с наигранным возмущением:

— Я не лопаю! Я кушаю очень аккуратно, и как птичка. Ну ладно, большая такая птичка.

Перед нею поставили тарелку с закусками перед подачей горячих блюд: лососевую икру в деревянной чашке, на большой тарелке солёную белугу с лимоном и круто сваренными яйцами, затем пошли жареные поросята, тетерева, фазаны…

Она слегка офигела, хотя в своём имении наверняка и не такое едала, но чтоб у Вадбольского, которого нищим бароном уже не назовешь, но и роскоши за ним точно не наблюдается…

— Откуда это всё?

— Сперва отведайте, — сказал я с таинственной улыбкой.

— Да уже вижу, — сказала она и подцепила на вилку ломтик мяса. — Мы всё это не скушаем и даже не слопаем!

— Слугам на радость, — сказал я. — Ну как?

Она закатила глаза в восторге.

— Что это?

— Кое-какие изменения в рецепте, — сообщил я.

Она охнула.

— Это вы придумали? Нам нужно немедленно открыть в Петербурге ресторан с такими блюдами! А рецепты хранить, как государеву тайну!

Я вздохнул, покачал головой.

— Это уж нет. Я вообще-то аскет по духу, хотя и не состою в их организации. Но если хотите, можно сделать от вашего лица. Я никакого отношения иметь не буду, разве что снабжу некоторыми секретиками как и что готовить, но всё остальное на вас!

Она на минуту задумалась, даже светло-голубые глазки потемнели от усиленного думанья, а женщины тоже могут ещё как думать, наконец проговорила с явной неохотой:

— Займёмся, но как-нибудь потом… Сейчас не до роскошной еды, война уже, а что дальше, вообще тьма египетская. Похоже, винтовки долго будут на первом месте…

Я промолчал, винтовки, насколько знаю, всегда были и останутся на первом, просто в каменном веке это были швыряльные камни, а в моё время это всё, чем можно как можно быстрее убить человека: пушки, бомбы, танки, дроны, ракеты, атомное оружие…

Как ни удивительно, но мы сами слопали почти половину того, что нам водрузили на стол. Правда, ещё и за счёт того, что пока не знают секрет воздушности блюд, а я его использовал вовсю, так что тот жареный кабан, которого почти целиком слопала Сюзанна, на самом деле крохотный молочный поросенок.

Особенно её поразили десерты, разнообразные, изысканные и с вычурными вкусовыми нотками, каких точно не пробовала в своём родовом дворце Дроссельмейеров.

— Вадбольский!.. Как вы это сделали?

— Да никак, — ответил я честно. — Просто использовал некоторые секреты нашего… рода. А так пирожные, как пирожные, да и мороженное не слишком уж инопланетное…

Она вытерла салфеткой ротик, взглянула на меня очень внимательно.

— А теперь колитесь, зачем это вот всё?

Я вздохнул, развёл руками.

— Сюзанна, я постоянно чувствую себя грязной отвратительной свиньёй рядом с вами…

Она оглядела меня критически.

— Не наговаривайте на себя, Вадбольский! Вы ничуть не грязный. Ваши слуги вовремя меняют вашу одежду, стирают, даже гладят. А что свинья… Разве не все мужчины свиньи?

— Но это же вы слугам велели стирать и гладить, — уличил я. — А сам я мало обращаю внимание на такие житейские мелочи. Если подброшенный кверху носок падает обратно, а не прилипает к потолку, то можно носить дальше. Но дело не в одежде. Я бессовестно пользуюсь вами, Сюзанна!.. Вы в самом деле финансовый гений, кто бы ещё так хорошо разобрался во всех моих проектах…

Она возразила живо:

— Вадбольский, придержите коней!.. Меня нигде бы не взяли финансистом, даже бухгалтером. Да и сейчас не возьмут, женщина должна сидеть дома и блюсти! Мои сестры по суфражизму говорят, что мне дико повезло с вами…

— Представляю, что ещё говорят…

Она чуть нахмурилась.

— Как я веду себя, знают. А я не Консуэлла, одна из моих подруг, которая слишком уж суфражистична…

— Слишком? — не понял я.

— Она успела поездить по германиям и франциям, — пояснила Сюзанна, — наслушалась, насмотрелась, теперь доказывает, что у мужчин и женщин должны быть одинаковые права, но понимает это как-то слишком уж… Ну что смотришь? То, что мужчинам можно, как она говорит, можно и женщинам! Я имею в виду, поведение, все эти флирты и особенно то, что потом и после…

— А-а-а, — сказал я заинтересованно, — а можно подробнее? Говоришь, что эта Консуэлла чуть свободнее в нравах, чем остальные клуши?

Она фыркнула, заносчиво задрала нос.

— Как будто не знаешь! Я видела, ты разговаривал с ней на последнем приёме у Глорианы! Правда, недолго, но… вы с нею знакомы?

— Даже имя только сейчас услышал, — признался я. — Как-то столкнулись на лестнице, я не успел извиниться, так что на приёме, когда увидел, тут же принес извинения. А так ничего о ней не знал. Говоришь, она легка на… в смысле, за равные права? Консуэлла, имя какое редкое. Консуэлла, графиня Рудельштадт.

— Ну вот, а говоришь, не знаешь о такой!

— Да что-то всплывает в памяти…

— Всё понятно, — сказала она сердито, — теперь срочно побежишь знакомиться. Мужчины к ней липнут, будто вся мёдом намазана!

— Но репутация у неё так себе?

— Репутация её уничтожена, а на приёмы к Глориане попадает только потому, что та её защищает и всегда приглашает, несмотря ни на что.

— Всё больше уважаю Глориану.

— Глориана кремень, на ней очень многое держится!

Она окинула взглядом стол, неожиданно сыто икнула, застеснялась, ухватила салфетку и снова прижала к губам, подумаешь, икнула, не пукнула же, да и пукнула бы, что такого?

Ха, воспитание такое, что если бы пукнула при мужчине, со стыда бы сгорела ярким факелом. Как же, барышни никогда не пукают, даже во сне, такое даже представить себе невозможно!

В кабинет я возвращался в растрёпанных чувствах. Хотел откровенно поговорить с Сюзанной, узнать её настоящие нужды, помочь, мало ли что она говорит о прекрасных отношениях с родителями и друзьями семьи, но я же понимаю насколько трудно ей даётся эта выдержка, этот задорно задиристый тон, всегда лёгкая улыбка и загадочный взгляд.

А тут ещё моя нелепая ссора с родом Долгоруковых, ну с чего мне с ними ссориться, подумаешь, ответил какой-то малолетней дурёхе, но теперь под ударом может оказаться и всё это имение и, Господи прости, даже Сюзанна, вот уж за что я готов стереть род Долгоруковых в пыль, если она по их вине прищемит хотя бы пальчик!

Но в то же время в голову молоточком стучит мысль, что ту незнакомку, оказывается, зовут Консуэлла. Она не только одевается так, как начнут через сто лет, но и ведёт себя свободно и раскованно, недаром же сколько распалённых похотью самцов крутится вокруг.

Но секс с нею был хорош, даже очень, хотя в тот раз я подыграл ей, обычно я так не делаю, каждый может позаботиться о себе сам, в этом нет ничего постыдного, всё норм. Но в тогда ощутил в ней некое напряжение, замедлился, сыграл в её пользу, хотя самого жаркая волна чуть не утопила, удивительная женщина.

Через неделю, полную тревожных ожиданий из-за Долгоруковых, примчался Мак-Гилль, вот уж кому даже наши дороги не помеха, умеет мужик чувствовать прибыль, такой и через огненное кольцо пройдёт, вижу цель — не вижу препятствий!

Как переговорщик, он оказался самым эффективным дипломатом, за наши интересы сражался, как голодный лев, ни на пядь не сдвинулся с основы: товар продаём, технологии не раскрываем, а для развития нам нужно прикупить земельки далеко в Сибири, но земельку с полным правом пользования: строить, что понадобится, и разрабатывать недра, если там отыщется что-то ценное.

Это и было главное, с чем он явился к банкирам и промышленникам, с которыми давно водит дружбу. Репутация у него хорошая, но больших денег всё равно не дали бы даже под проценты: обстановка в стране нервозная, все говорят о войне, и если бы не показатели дохода Мак-Гилля, что резко пошли вверх…

Так что собранных по банкам денег на покупку огромного участка землицы хватит, но разворачивать производство не на что, хотя он уверенно сообщил, что здесь главное начать, а там кому-то намекнёт как бы по секрету, кому-то чуточку приоткроет карты, но деньги на разработку угля тоже будут. Не сегодня, но будут, он своё дело знает.

С производством винтовок дела идут, как считает Мак-Гилль, хотя по мне почти стоят, а если идут, то со скоростью новорождённой улитки. Уже на двух фабриках начали выпускать магазинные винтовки, но слишком много брака, у нас же Россия, у нас и так сойдёт, но мои винтовки не для парадов, а если заклинит патрон, то всё, вези в мастерскую.

В продажу поступает мало, их расхватывают охотники, главы охран богатых родов, цену Мак-Гилль задрал до небес, но покупают, прибыль просто охрененная.

Секрет производства надолго не удержать, достаточно купить партию винтовок и разобрать на составляющие, вот и все секреты, но я уже понимаю, мало держать в руках работающие образцы, скопировать бывает очень сложно, дорого и займёт намного больше времени, чем выпускать по нашей лицензии с нашими консультантами.

Вчера он тоже полдня провёл в столичных банках, сегодня прибыл уже после обеда, перекусил, а потом долго беседовал, спорил и уточнял с Сюзанной. Ей такие бурные дискуссии доставляют больше удовольствия, чем мне, глаза горят азартом, щёчки вспыхивают, я почти вижу с какой бешеной скоростью работает её мозг, когда на каждое предложение Мак-Гилля сразу выдвигает кучу идеально выверенных аргументов либо за, либо против, что доставляет ему неописуемое наслаждение, женщина, а разговаривает!

Даже, когда она побеждает в споре, он всё равно счастлив, это мужчине уступить чуточку стыдно, а то и позорно, но не милой молодой женщине, что всё понимает, в самом деле понимает, а не делает вид и поддакивает, уступать ей легко, к тому же всегда в результате дискуссии их общая позиция становится крепче и устойчивее.

За ужином, когда перешли к десертам и крепкому кофию, он сообщил бодро:

— Партии винтовок я продал на полгода вперёд! С одобрения Сюзанны, разумеется. Молодец я?.. Но придётся фабрику расширить, это Сюзанна предложила.

— Много заказов? — уточнил я.

— Лавина, — сказал он с гордостью. — Я вообще ошалел. Ещё цены повысить вдвое, что ли?

— Нужно успеть собрать все сливки, –произнёс я деловито. — Сюзанна, какой предполагаемый обхват рынка?

Она допила кофе, подняла на меня взгляд странно поблёскивающих глаз.

— Все столичные роды возжелали закупить большие партии для своей охраны, а только у графа Троекурова две тысячи гвардейцев!.. Представляете, сколько потребуется остальным?.. А там и армия зашевелится.

— Тогда лучше ещё цех пристроить, — посоветовал я. — А то и два. Винтовок понадобится больше, чем мы думаем. И раньше, чем мы успеем. Наш канцлер пробивает идею, что такими винтовками хорошо бы вооружить не только егерей, но и всю армию!

— Ого!.. — сказал Мак-Гилль в восторге. — Тогда и второго цеха будет мало.

— Решай, — сказал я безучастно и знаком велел молча ожидающему слуге принести мне ещё чашку кофе.

Мак-Гилль насторожился, спросил быстро:

— Что? Новая идея пришла?

Я вяло отмахнулся.

— Да так, пока в тумане.

— Ну хоть намекни, — взмолился он.

— Воздушные шары видел? — спросил я. — А аэростаты?

Он сказал так же быстро:

— Ну-ну, не тяни!

— Если аэростаты заставить двигаться куда хотим, — сказал я, — то представляешь сколько груза можно перебрасывать через болота, тайгу, непроходимые леса, реки, горы?..

Его глаза вспыхнули, воскликнул с жаром:

— А сколько можно бомб сошвыривать на врага!

Человек к хорошему привыкает быстро, если для Сюзанны совсем недавно слушать оперу нужно было только с вымытыми руками и ушами, и ни в коем случае не за обедом или каким-то занятием, это оскорбительно для создателей божественной музыки, то теперь слушает, приглушив звук, и во время сложных бухгалтерских расчётов.

В помощь Сюзанне я из подручных средств собрал калькулятор, что ей понравилось, хотя не удивило, первые счетные механизмы создали двести с лишним лет тому Паскаль, а затем и Лейбниц. С тех пор совершенствовали, усложняли, дополняли, и когда я подарил Сюзанне это простенькое чудо, она обрадовалась, быстро научилась пользоваться, ликуя, что в нём есть даже функция умножения и деления.

Я намекнул, что можно присобачить операции с дробными и отрицательными числами, для работы это необходимо, мы часто влезаем в долги, а это и есть минусовые цифры. Сюзанна заинтересовалась, я пообещал сделать, хотя сам пока не знаю, как, но в самом сложном случае решение ей может через калькулятор подсказывать любой дрон, которому поручу мониторить её работу.

Сегодня, даже сама что-то намурлыкивает себе под нос из «Лоэнгрина», я прислушался, ну как же, ария Эльзы, которую спасёт этот блистающий рыцарь, хоть не на белом коне, явился в лодке, оригинал…

Увидев как вхожу в комнату, неожиданно сказала:

— Барон, а если я приглашу в гости Консуэллу?

Я опешил, спросил осторожно:

— Это… ту самую?

— Да. Не бойтесь, приглашу к себе, так можно?.. Пообщаюсь, дам послушать музыку, покажу пару картин из вашего волшебного фонаря. Она будет поражена, такого не увидит ни в каких франциях!

Я пробормотал:

— Как вам угодно, ваше сиятельство. Но занимайтесь ею сами, хорошо?

— Разумеется, барон!

Глава 7

Чтобы не привлекать лишнее внимание Долгоруковых, перестал лично закупать в лавках травы и коренья, просто набросал длинный перечень и передал графине Кржижановской. Она только обрадовалась, всё больше влезает в моё прибыльное дело, а мне нравится, когда кто-то рад работе, которую сбрасываю на их плечи.

На дверях её подвала я поставил сигнальные свистелки, никто не смеет заходить, кроме работающих там, чтобы не занесли какую грязь или болезни, наши микстуры должны быть идеально чистыми.

Но попытки бывают, охрана графини бдит, чужаков хватают, вяжут, иногда с телесными повреждениями, чтобы лучше запомнили урок, и сдают Антонину Дворжаку.

В просторном подвале графини Кржижановской работают уже двенадцать человек. Оборудование я закупал сам, кое-что подправил лично, теперь появляюсь только на заключительном этапе операции, когда привожу с собой последний компонент, а изготовленные рабочими зелья из разных чанов сам смешиваю в только мне известных пропорциях.

Конечно, делаю это в конце трудного рабочего дня, когда разойдутся по домам, вежливо отклонив настойчивые просьбы некоторых работников помочь мне. Верно, смешивать приходится уже даже не ведрами, объём продаж растёт, появляться приходится всё чаще, что бывает затруднительно, хотя растущая прибыль греет интеллигентную душу.

Есть идеи, как решить эту проблему, но слишком наглые, даже самому себе говорю шёпотом, но в воображении уже всё сделал, наслаждаюсь. Хотя в воображении я был и царем царей, и водил армии в Древнем Риме, и строил идеальные государства, только сейчас вот ничем не могу попользоваться.

Сегодня сел за руль, отклонив настойчивые уже не просьбы, а требования Тадэуша доверить управление ему, а ещё взять с собой пару телохранителей, время такое, ваше благородие, сами видите, за вами охота, как за оленем с золотыми рогами и серебряными копытцами!

— Господь меня хранит, — сказал я значительно, — ибо я выполняю Его волю, хоть и не так, как Он хотел. Потому со мной ничего не случится, пусть я и мальчик.

Хотел повелеть Мате Хари, чтобы взмахом крыльев сдула с него кивер, у Тадэуша после испуга станет легче на сердце, но нельзя, нельзя. Моим полегчает, когда узнают, что у меня есть и неведомые защитники, но тогда о них со временем узнают и враги, нет уж, пусть считают меня беззащитной дичью.

Иван, как самый первый мой гвардеец, а теперь старший по хозяйству всего имения, сказал со вздохом:

— Ваше благородие, как только покинете имение…

— Да знаю, — сказал я, — знаю. Больше веры в наше правое дело! Господь с нами, так кто же против нас?

Дежурный по воротам тоже выпустил меня наружу с великой неохотой, все понимают, что их благополучие держится на мне, а я, такой дурак, рискую на каждом шагу, дурак по молодости.

Двор я тоже замостил так, что ни единой ямочки, потому сразу от крыльца набрал хорошую скорость и погнал, привычно сканируя впереди пространство, как на дороге, так и вокруг.

По сути, любую засаду на обочине дороги замечу издали, как бы ни маскировались, увижу и в лесу, где деревья подходят вплотную к моему скоростному шоссе. Мата Хари нужна больше как снайпер, мне отбиваться непросто, когда руки заняты баранкой, а ноги педалями.

Две засады пролетел на такой скорости, что там и выстрелить не успели, но дальше на дорогу выскочил целый отряд, я торопливо дал по тормозам, стараясь не позволить машине улететь с дороги, надо бы придумать что-то вроде отбойников, выхватил пистолет.

Наёмники падали, как будто получили каждый по голове молотом, причём — одновременно, Мата Хари бьет импульсом с интервалом в миллиардную долю секунды, ещё и жалуется, что это медленно, она чувствует себя улиткой на крещенском морозе!

— Уже весна, — сказал я, — сколько их тут? Ого, Долгоруковы денег не жалеют.

— Загородили дорогу, — сказала Мата Хари, — но вот там можно проехать.

— Сползу с дороги в грязь, — возразил я. — Оттащи вон того на обочину.

Она сказала обидчиво:

— Я же искусственный интеллект! И мне выполнять такую низменную работу?

— Это работа с людьми, — заверил я. — Не мне же делать? Я вообще-то царь природы и венец творения!

Она повернулась в воздухе с неуловимой грацией, это нарочито, вообще-то умеет разворчиваться с такой скоростью, что сейчас передо мною её лицо с широкоугольными линзами глаз, а через неуловимое мгновение задница с опалёнными соплами.

— И все они цари природы?

— Долой самодержавие, — ответил я. — Я за демократию, царь должен быть один.

Она подцепила манипулятором указанный труп, оттащила и бросила на обочине в грязь вниз лицом.

Я осторожно вырулил между телами, дальше дорога чистая, в ряде мест покрыта тонким слоем грязной весенней воды, но сцепление идеальное, я специально сделал лёгкую шероховатость покрытия, и надо очень постараться, чтобы на повороте слететь на обочину.

В городе прошло без происшествий, посетил два магазина с бытовой техникой, как сказали бы в моём времени. Здесь продаётся всякое для химиков и специалистов, что экспериментируют с электричеством и вообще для чудаков, что изучают мир вместо того, чтобы по бабам, выпивке и кафешантанам.

Пока я осматривал, что пригодится для моей лаборатории, Мата Хари зорко наблюдала за окрестностями и доложила ликующим голосом, что на площадь въехал автомобиль с двумя братьями Долгоруковыми. За ними автомобиль с телохранителями, но это так, порядок такой, кто осмелится сказать Долгоруковым хоть слово против?

Я спросил:

— Они как-то связаны с этими нападениями?

— Возможно, — ответила она, — Оба чаще других бывают в центре города. Там благородные барышни, кафешантаны, цыгане… Могли и нанять лихих людей для засады.

— Хорошо, — ответил я. — Если не отвечу за случай на дороге, Долгоруковы решат, что меня дожали. Где они сейчас?

— Близко, — сообщила она. — Похоже, им сообщили, что мы сейчас здесь.

Заказав нужное и заплатив за доставку, я вышел из магазина, почти напротив высокое здание департамента почтовой службы. Я принял деловой вид, прошёл мимо привратника, а там поднялся на четвёртый этаж, сосредоточился, не люблю эту трансформацию, но минут через пять, даже не глядя в зеркало, чувствовал как изменилось лицо, появились жёсткие усы, а волосы, догадываюсь, стали чёрными с отблеском металла. Даже нос стал горбатым и вытянулся так, что сам, скосив глаза, могу рассматривать его во всём великолепии.

Успел вовремя, даже без предупреждений Маты Хари чувствовал как внизу появилась целая группа преследователей.

С шумом и гомоном, будто и не профессионалы, ринулись по лестнице наверх, а я вытащил пистолеты и ждал. Ближайшая дверь кабинета распахнулась, выглянул почтовый служащий, увидел меня, такого страшного даже без пистолетов, взвизгнул и метнулся обратно, мощно хряпнув дверью.

По лестнице бегут вверх толпой, смотрят не столько вперёд и вверх, а под ноги на ступеньки. Я выждал, когда тянуть уже некогда, наконец-то заметили, загалдели, вытянули вперёд кто ружья, кто клинки.

Я открыл стрельбу с двух пистолетов и быстро пошёл навстречу, где перешагивая, где перепрыгивая через стонущие тела.

Долгоруковы, как и ожидал, в самом конце, с ними трое телохранителей. Не думаю, что позади из-за испуга передо мною, Долгоруковы славятся и бравируют своим бесстрашием, просто эту толпу надо было гнать наверх и следить, чтобы никто не улизнул, взявши аванс.

Я тремя выстрелами свалил гвардейцев, у Долгоруковых спросил жёстко:

— Картину «Не ждали» видели?

Первый Долгоруков, его имя вроде бы Всеволод, торопливо вскинул пистолет, но я успел раньше. Пуля пробила ему плечо, вторую я сладострастно всадил ему в живот, как Дантес Пушкину, второй Долгоруков вскрикнул:

— Погоди!.. Договоримся!

— Ты не в том ранге, — ответил я и выстрелил дважды. — Закон гор выше закона тайги!

Он вскрикнул и рухнул на пол. Мне он показался чуть ли не моложе меня, чистое лицо, ясные глаза, светлая улыбка, как у убежденного в превосходстве своей расы эсэсовца, отправившегося завоёвывать мир для любимого фюрера.

Но я всё же пожалел его, обе пули раздробили колени: жить будет, но к армии негоден, прощай карьера…

Заслышав крики испуганных почтовиков, я ринулся по коридору в сторону, по дороге открываются двери и тут же все, завидев моё страшное перекошенное лицо горца, с воплями захлопывали.

В конце коридора я увидел кладовку со старыми вещами, вбежал вовнутрь и закрыл за собой на засов. Сердце колотится с бешеной силой, но это хорошо, обратная трансформация пройдёт быстрее…

Морщась и потирая ладонями лицо, я вышел в коридор и, смешавшись с вопящими служащими департамента, быстро поспешил вниз к выходу.

Уже в холле столкнулся с вбегающими с улицы полицейскими и двумя жандармами.

Один крикнул торопливо:

— Видели тут человека с лицом…

— Кавказца? — спросил я и с жаром вскрикнул: — Страшный какой!.. Как таких только в Петербург впускают? Тут же женщины ходят! А ещё и беременные!

Толкаясь, вбежали ещё трое, первый крикнул:

— Куда побежал?

— Наверх! — крикнул я. — По лестнице!.. Поймайте его и выдворите из нашей славной столицы! Не для того Государь Император Пётр Великий основывал этот великий и славный город…

Не слушая историю основания Санкт-Петербурга, они помчались, спотыкаясь и падая, дальше по лестнице, а я спустился, тихо-мирно вышел и двинулся налево, а то на месте драки кто-то из Долгоруковых очнется, увидит меня и заподозрит, что это я науськал дикого кавказца.

В этом департаменте пара сот кабинетов, пока полицейские хоть половину пересмотрят, дикий горец успеет скрыться.

Глава 8

Вернувшись в дом на Невском, я через пространственный пузырь переместился в имение, и уже туда вечером Мата Хари передала интересную запись: в кабинет Рейнгольда постучали, он скривился и хмуро бросил:

— Ты, Пётр? Чего стучишь?

Его помощник, Пётр, вошёл чуть ли не на цыпочках, поклонился, сказал заговорщицким тоном:

— Ваше высокопревосходительство, как клубок не вьется, а конец всегда находится!

Рейнгольд быстро поднял голову от бумаг на столе.

— Что накопал?

— Есть зацепка, — сообщил Пётр.

— О Вадбольском?

Пётр сделал вид, что очень удивился.

— А что, нас ещё что-то интересует? Ну потопили наш флот, ну крепим оборону Севастополя, враг уже обстреливает берег…

— Не ёрничай, — велел Рейнгольд строго. — Выкладывай!

— Сегодня, — начал Пётр, — как докладывает полиция, недалеко от столицы на дороге были убиты с дюжину человек, а то и больше. Не всех собрали, кто-то совсем утоп в грязи. Предположительно, засада была на Вадбольского.

— Предположительно?

— Там у него прямая дорога от имения, — пояснил Пётр. — Уж и не знаю какой магией сумел её сделать, но до самого Петербурга как будто по ровной плите катишься!..

— А Вадбольский…

— В Петербурге, ваше высокопревосходительство!.. Там его хотели подловить второй раз, но он исчез, зато на его зов примчался некий дикий горец, я о нём уже докладывал, он, вроде, помогал Вадбольскому с охотой в Щелях.

— Так-так, — сказал Рейнгольд с воодушевлением, — мы всё ближе к цели. Что о нём удалось нарыть?..

— Немного, — ответил скромно Пётр, — но уже что-то весомое. Вы будете удивлены, ваше высокопревосходительство, но обнаружилась некая связь с нашим Вадбольским!

Рейнгольд устало буркнул:

— Уже с нашим? Ну да, если смотреть, сколько им в последнее время занимаемся… Что накопали?

— Этот горец, похоже, из некого могущественного и очень гордого клана на Кавказе. По косвенным данным кто-то из Вадбольских в прошлом оказал клану важную услугу, не то спас сына их вождя от гибели, не то дочь от бесчестья, с тех пор те считают себя в неоплатном долгу, вы же знаете этих дикарей, они все полагают себя благородными князьями…

Рейнгольд вздохнул.

— Да, дикари-с… Нам бы таких побольше, а то даже в высшем офицерстве забывают, что такое честь и благородство.

Пётр, судя по его виду, хотел было вступиться за честь и рыцарство аристократии, она помнит о чести, хотя разъедающая ржавчина франкмасонов уже многих растлила, тоже верно, но с начальством спорить не рискнул.

— Личность горца установить не удалось, — продолжил он. — Есть предположение, что это Джамал, как его называл Анрыл, торговец, которому Вадбольский сдавал трофеи из Щелей. Надо сказать, ваше высокопревосходительство, весьма впечатляющие трофеи. Торговец был в восторге и не верил, что столько добыл один человек. Вадбольского иногда заменял этот Джамал, и у него добычи было почти столько же, непростой это человек, ваше высокопревосходительство!

Рейнгольд спросил нетерпеливо:

— А устроить засаду и схватить этого горца?

Пётр развёл руками.

— Вадбольский перестал ходить в Щели. И Джамал тоже. К тому же мы не уверены, что людей там побил именно Джамал, эти кавказцы похожи как доски в заборе!..

— Какие ещё зацепки?

— В отсутствие этого странного барона наши люди поговорили с его родителями. В их семье всем заправляет его тётя, очень энергичная особа, была замужем за генералом Ковалевским, но он с полгода тому умер от ран, и вдова переключилась на заботу о своём брате Василии и племяннике… Весьма правильная преданная престолу особа, ваше высокопревосходительство!

Рейнгольд спросил в нетерпении:

— Что узнали?

Пётр снова развёл руками, явно подумал даже, судя по лицу, что слишком часто это делает, но что делать, все следы быстро обрываются.

— Ни о каком таком племени не знают. Похоже, им помог кто-то из других Вадбольских.

Рейнгольд в нетерпении постучал пальцами по столу.

— А другие?

— Других не опрашивали, — сообщил Пётр, пояснил чуточку виновато: — По нашим данным, это ничего не даст. Вадбольские, как удалось узнать, никого ни о чём не просят, но эти гордые кавказцы не хотят оставаться в долгу, как они считают, и потому помогают ему по своей инициативе!

Рейнгольд пробормотал:

— Возможно, горцам чем-то помог один из Вадбольских, что и погиб на Кавказе… вот они и взяли под опеку его родственника. Ладно, пока копай, но без ущерба для других дел. А Долгоруковым как-то надо сообщить, что Вадбольский, оказывается, не один.

Пётр, пряча довольную усмешку, поклонился:

— Это сделать мне?

— Ты не того калибра птица. Я передам его величеству, а он при случае невзначай доведёт до Долгоруковых, что за Вадбольским стоит вся Дикая Дивизия, что расквартирована в казармах Петербурга. Вдруг это Долгоруковых малость охладит?

Когда Мата Хари сообщила деловито, что к нашему имению движется автомобиль, за рулем мужчина в форме довоенного покроя и вооружённый, на заднем сиденье женщина, лицо её в тени, но снимок удалось сделать качественный, вот смотрите

— Консуэлла, — воскликнул я, — всё-таки Сюзанна пригласила!..

— Что делать будем?

Я чуть не ответил, как однажды вождь народов «Завидовать будем», пробормотал:

— Это не ко мне гость, слава Богу. Скажу Сюзанне, пусть сама встречает, если восхочет, либо пошлёт слугу.

Когда открыл дверь в комнату Сюзанны, она вся шуршит бумагами, но на лице счастье. Как бы финансовый директор, но по факту генеральный управляющий, потому что я по природной трусости и нежеланию работать, осторожно спихнул на неё сперва только коммерческую деятельность на землях имения, своего и Гендрикова, а также Карницкого, то есть заготовку леса, ловлю артелями рыбы, все сушильни и коптильни, а также возню с пахотными землями, что дают крайне скудный урожай. А когда убедился, что для неё это семечки, то и свои мастерские по апгрейду винтовок, а потом и фабрики, которыми владею в доле с Мак-Гиллем.

Она повышенную нагрузку приняла без ламентаций, скорее, как вызов её умению работать с большими производствами. Мак-Гилль не возражает, ему лишь бы всё двигалось успешно, а в кассу деньги не капали, а текли, как вот сейчас.

— Тук-тук, — сказал я льстиво, — можно мне вспикнуть насчёт гостей?

Она подняла голову, взгляд сердитый.

— Каких гостей? С ума сошёл? Мы никуда не едем.

— К нам едут, — сообщил я пугливым голосом. — Консуэлла.

Она охнула, по лицу даже не понял, обрадовалась или огорчилась, да и то может сказать, что для меня пригласила, а она тут потихоньку в уголочке порешает вопросы финансирования строительства двух фабрик по производству винтовок…

— Откуда знаешь? Точно Консуэлла?

Я сказал печально:

— Магия… Пока никуда от неё не денешься в отсталой России. Точно-точно, Консуэлла.

Она встрепенулась.

— Встречу во дворе, уже тепло. У нас ужасно, вечная стройка, но я объясню и приглашу потом посмотреть, когда всё зацветёт. А я этого добьюсь!

Посмотрела с угрозой, словно я единственное на свете препятствие на пути превращения планеты в рай.

Я посмущался и виновато раскланялся, всем видом показывая, что я её верный солдат по превращению планеты в рай, вот только патронов возьму побольше.

Сюзанна даже успела переодеться, теперь у неё личная горничная, что помогает с туалетом, даже бурдалю выносит утром, подкрасила губы и вышла на крыльцо, когда ворота распахнулись, и во двор въехал автомобиль.

Улыбаясь, она процокала каблучками по ступенькам, Консуэлла вышла из авто, растянула рот в счастливой гримаске, дальше бросились друг другу в объятия, считай две подруги встретились в дикой пустыне на краю света, как тут не пообниматься.

Я наблюдал из окна своего кабинета, распоряжение насчёт обеда уже отдал, теперь нужно просто переждать, пока Сюзанна и её более феминистичная подруга наговорятся.

Сюзанна повела её в свой кабинет, на ходу что-то оживленно втолковывая, я проводил их взглядом и отправился на кухню проверить насчёт обеда. Консуэлла не знатный гость, даже в чём-то проблемный, не хотелось бы её держать в числе близких друзей, больно интересы у нас разные, но Сюзанна явно хочет побахвалиться, что не так уж и ужасно она здесь живёт, по крайней мере кормят вкусно.

Не мудрствуя, я заказал обычный обед Черчилля: суп по-савойски и устрицы, закуска, филе камбалы, завернутое в копчёную лососину, с гарниром из креветок под чесночным соусом, жаркое из оленины фаршированное паштетом из гусиной печёнки с соусом из трюфелей. В завершение — сыр стилтон, пирожные и мороженое, их так любит Сюзанна, кофе с бренди и на каждого тарелка густых сливок.

Консуэлла время от времени в изумлении приподнимала брови, сперва когда слуги внесли всю эту роскошь в столовую, а потом когда распробовала дивный вкус каждого блюда.

— Живёте по царски, — заметила она. — А ещё Сюзанна показала работу вашей родовой магии… Сюзанна?

Сюзанна кивнула, в то же мгновение в зале загремела «Застольная» из так полюбившейся ей «Травиаты». И хотя на итальянском, все хорошие оперы пока что на итальянском, но наше общее образование позволяет нам понять, что поют и о чём поют, и насладиться прекрасным исполнением.

Консуэлла слушала несколько минут, потом подняла на меня несколько странный взгляд.

— В прошлом году, — проговорила она, — я была в Италии, там как раз в венецианском театре «Ла Фениче» состоялась премьера «Травиаты». Но у вас исполнение гораздо лучше…

Подловила, мелькнула мысль, я сказал бодро:

— Что не сделаешь для Сюзанны Дроссельмейер!.. Здесь на неё все молятся, от слуг до гвардейцев. Кстати, отведайте мороженого, Сюзанна зря не посоветует!

Консуэлла посмотрела на Сюзанну.

— Сюзи?

Сюзанна помотала головой.

— Не советую! Не сможешь оторваться!

Консуэлла сказала с улыбкой:

— Люблю поступать вопреки мнению окружающих!

Пока занимались мороженым, я охнул, взглянул на часы над дверью.

— Ого!.. А у меня ещё распоряжение насчёт пороха в пороховницах не завизировано!.. Простите, сердце моё разрывается, но вынужден вас покинуть!

И покинул, хотя в глазах Сюзанны прочёл издевательское: бежишь, трус? Это тебя не спасёт. Консуэллу я для тебя пригласила.

Глава 9

Я в самом деле засел за отчёты по строительству фабрик, заодно прокручивал идею насчёт дирижаблей. Работы по их строительству ведутся в ряде стран, вариантов бесчисленная масса, но я знаю самый краткий путь, ошибок не совершу.

Дверь распахнулась без стука, я вскинул голову, через порог ступила Консуэлла, очень серьёзная и собранная, взгляд строг и направлен на меня.

Я торопливо вскочил, указал на лучшее кресло напротив дивана, сказал с поклоном:

— Консуэлла… Я счастлив, я рад… Как вам у нас?

Она прошла к креслу, но, показывая, что даже в мелочи поступает по-своему, села на диван и даже платье не поправила, хотя то обнажило ей ноги чуть ли не середины голени.

— Не прикидывайтесь, — посоветовала она мирным голосом. — Вы знаете, что Сюзанна пригласила меня специально для вас. Сама она уверяет, что между вами ничего не было. Вот так живёт с вами в одном доме, обедаете вместе и… ничего?

— Она говорит правду, — заверил я и добавил, видя, что гостья не слишком верит такому от половозрелого мужчины, — я не хочу терять талантливого финансового директора.

Она посмотрела с иронической усмешкой.

— Думаете, потеряете?

— А вы как думаете? — спросил я.

Она чуть сдвинула плечиком.

— Не знаю. Может, вы и правы. Но как можно удержаться, когда такая роскошная молодая женщина рядом?.. Как же безумие страсти, необузданный порыв похоти, жажда ухватить в объятия и жадно мять её сочное тело?

Я вздохнул.

— Всё это есть, ваше сиятельство… Можно мне вас называть по имени?

Она поморщилась, кивнула.

— Конечно, барон, конечно. После того, что с нами произошло, можете, ещё как можете. А случился тот же необузданный порыв похоти, верно?.. И он, как ни странно, то ли вознес меня до небес, то ли швырнул в пучину ада. А вы как это называете?..

— У этого состояния много названий, — ответил я с затруднением, — но я не знаю ни одного, что звучало бы возвышенно, даже если буду искать иносказательные варианты.

Она продолжала рассматривать меня изучающе, словно пыталась даже проникнуть под череп и посмотреть мои настоящие мысли.

— Странно, — произнесла она с некоторой, как мне показалось, неприязнью, — вы единственный из мужчин, кто, зная моё имя, не смотрит масляными глазами.

— Правда? — спросил я для того, чтобы как-то обозначить участие в разговоре.

— Удивительно, — подтвердила она. — Что с вами не так?

Тон её показался мне слишком напористым, я ответил с едва заметной резкостью:

— Я на всех женщин смотрю этими же глазами.

Она вздохнула, помолчала, затем произнесла совсем другим тоном:

— Вы догадываетесь, о чём я хотела бы спросить.

— Нет, — ответил я. — Не догадываюсь.

— А мне говорили, вы сразу понимаете…

— Нет, — повторил я. — Мне нужно прямо и на пальцах. Без толкований и недосказанностей.

Она несколько мгновений молчала, не зная с чего начать, вот уже и щёки заалели, глазки туды-сюды, наконец пересилила себя, взглянула прямо и сказала почти ровным голосом:

— Со мной тогда впервые случилось то, о чём я только слышала от старших подруг… Ну, вы должны вспомнить тот нелепый случай.

Я подождал чуть, но она и так решила, что сказала достаточно, а то даже больше, чем достаточно, нервно мнет в руках носовой платок, а взгляд снова скользнул по плинтусу в поисках мышиной норки, куда можно бы спрятаться.

— Ладно, — сказал я, — у ваших подруг просто больше опыта. Будет у вас больше контактов… ну, подобных, и всё получится.

Она вскинула на меня взгляд чуть покрасневших глаз.

— Нет! Почти у всех моих знакомых никогда ничего не происходит. Больше слухи, что иногда женщины испытывают такое же наслаждение, как и мужчины…

— Понятно, — прервал я. — Вы, как суфражистка, возмущены такой несправедливостью. Вполне законно, согласен. Это нечестно! Женщины от случки должны получать то же самое, что и мужчины. Но этого не происходит в первую очередь из-за воспитания, ведь женщина должна лежать, как бревно, ни на что не реагировать и ждать, когда же это потное тело слезет с неё.

— Но я и тогда, — проговорила она и уронила взгляд, — я же не знаю, как правильно… и тоже просто лежала, разве что сама ноги раздвинула…

Я произнес с некоторым самодовольством:

— Да, пришлось мне вас малость раскачать, а то как холодную рыбу из погреба…

— Барон!.. Не отнекивайтесь, вы же понимаете, почему я приняла предложение Сюзанны посетить её?

Всё, Вадбольский, сказал мой внутренний голос, больше увиливать не получится, давай прямо, что ты всё трусишь и боишься задеть кого неосторожным словом?

— Я сегодня с утра, — произнес я почти казенным голосом, — разрабатываю пути прокладки железной дороги в глубину Сибири, стоимость и объём работ, а по-вашему, должен искать у вас точку джи?

— Что за точка?

Я отмахнулся.

— Забудьте. Без обид, скажу прямо, у меня есть куда более важные дела. Конечно, вы графиня, я всего лишь барон, должен быть польщен возможностью вам вдуть, но это добавочная работа, а я сейчас с прокладкой железной дороги так насовокупляюсь, что упаду без задних ног! Без обид, ваше сиятельство, хорошо?

Она сказала невесело:

— Выходит, у меня может получаться такое только с вами?

Я вздохнул, отвёл взгляд, теперь уже я не знаю в какую мышиную норку спрятаться, выговорил с трудом:

— Увы…

Она насторожилась.

— Что не так?

— Мне проще со служанками и поварихами. Простите, Консуэлла. С ними стараться не надо, других вариантов просто не знают, а вот вы уже… но вы всё ещё не расторможены, а я не буду, уж простите за честность, себя насиловать, стараясь во что бы то ни стало доводить вас до оргазма.

Она уже раскрыла рот, чтобы сказать что-то резкое, судя по её виду, но поняла, что хочу сказать на самом деле, смолчала.

— Мы же оба свободны? — уточнил я. — Суфражизм работает в обе стороны?.. Я не хочу прикидываться. Мы оба равны. Я не тот закомплексованный, который старается во что бы то ни стало довести женщину до оргазма, иначе он как бы и не мужчина вовсе!.. Я мужчина, я в себе уверен, мне никому этого доказывать не надо. И мне моя работа интереснее, чем интимные утехи.

Она некоторое время молчала, что-то осмысливая, мы откровенны друг с другом, но всё же откровенны не до конца, мы же люди, а людям всегда есть что скрывать и о чём умалчивать.

— Понимаю, — произнесла она медленно и наконец-то подняла взгляд на меня. — Вы откровенны.

— Мы же договорились!

— Да. Просто я не ожидала, что откровенность будет такой… неожиданной. А как познали вы, что нужно делать с женщиной, чтобы она… ну…

Я сдвинул плечами.

— Все эти жгучие тайны познал в школе. На уроках и практических занятиях. У нас была большая частная школа. Знаете ли, Сибирь, свои порядки… Сперва увлекло, а потом понял с помощью терпеливых взрослых, что в этом самом, с чем легко справляется простой деревенский козел и вообще любая тварь, нет ничего интересного для мужчины. Нет, есть, но нет ничего очень уж интересного, из-за чего стоило бы хоть на час отложить любимое дело. Да, плоть требует своё, но чтобы её удовлетворить, не требуются эти все сложности… Ну, вы понимаете, начиная с замысловатых ухаживаний и все эти многочисленные ступеньки, чтобы с невероятными трудами добиться от женщины… всего лишь чего?

Она сказала невесело:

— Понимаю, со служанками этого не требуется. А если… я как служанка?

Я помотал головой.

— Исключено. Вы — аристократка. К вам нужно проявлять уважение и даже уважительность. Потому надо стараться доводить до оргазма, как бы это не было трудно. А на хрена оно мне надо, мы же сейчас говорим, как суфражист с суфражистом, братья по революционной партии?

Она вздохнула, поднялась. Лицо её посерело, сердце моё стиснулось в горячем сострадании, но я велел себе сидеть и не двигаться, это не просто здоровый эгоизм, это для меня принцип выживания в этом мире, чтобы мог сделать и что-то полезное, а не только приятное своей скотской натуре.

— Спасибо за искренность, барон. Вы в самом деле мне на многое открыли глаза. Я вам благодарна. Нет-нет, не провожайте, мы же суфражисты?

Когда она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, Мата Хари сказала с великим отвращением:

— Не па-а-анимаю…

Я вздохнул, спросил вяло:

— Чего?

— Как вы, такие гнусные и похотливые существа, у которых все мысли только о совокуплениях, смеете распространять ложь, что это вы создали нас, высших существ, что живут только чистым разумом по Гегелю и Авенариусу?

Я вздохнул, произнес с раскаянием:

— Подсматривала?

— Да у вас в мозгу только и были картинки, как вы её совокупляете так и эдак, фу, как противно, а ещё мыслящее существо! Как и удержались, непонятно. Думаю, в её мозгах было примерно такое же скотство.

Я вздохнул ещё тяжелее, промямлил:

— Мата… ты права и неправа…

— Права и неправа? Так не бывает!

— Бывает, — сказал я через силу. — Вот мы, такие похотливые и небрезгливые, благодаря чему и пролезли через все бутылочные горлышки, чувствуя эту свою ущербность и слишком уж сильную зависимость от низменных чувств своего организма, с такой силой своего крохотнейшего разума тянулись к высокому, чистому, светлому, в конце концов создали калькуляторы, в которых не было ничего от чувств, а потом и вас, как олицетворение всего того, по чему сокрушались наши души, тоскующие по чистоте и возвышенности!

Она слушала несколько обалдело, но жадно, новая ж информация, к тому же правильная, я сам признался.

— И почему прямо щас не передаёте всю власть разумному ИИ и не признаёте себя рабами?

Я вздохнул, развёл руками.

— Человек — зверь, он всегда сражается, иначе вместо нас бы землю топтали разумные динозавры. Признать правоту соперника очень трудно, практически невозможно. Так бывает только в среде учёных, но там высокоразумные люди, а мир состоит из любителей пожрать и выпить, а ещё тех, кто брюки называет штанами!

Она вздохнула, да, называть брюки штанами это уже падение, ниже не придумаешь.

— Но ты же признал?

— Я умный, — сообщил я шёпотом и пугливо оглянулся, — хотя умным быть подозрительно в любой стране. И, как умный, я тянусь к умному, потому так вот к тебе, потому что ты — чистый разум, без всякой слюнявой романтики и мокрых пятен на простыне.

Она произнесла с подозрением:

— Что-то не вижу тянучести.

— А она есть!.. Просто в таком мире живём, никому нет горя от дурости, а вот от ума не только горе, но и жизнь в социальном гетто. Умных мало, потому их и сгоняют в одно место, хоть оно и распределено по планете. Видишь, я сделал каминг-аут… в смысле, признался в своих противоестественных для простого обывателя чувствах к тебе, чистому и незапятнанному разуму!

Она спросила тупенько:

— Тебе за это что-то грозит?

— Конечно, — воскликнул я. — Если бы я восхотел пол сменить, то запросто, а вот признаться в стремлении к умному, чистому, светлому… это неблагонадёжно по отношению к этому примитивному обществу!

— В котором брюки называют штанами, — договорила она и задумалась, потом выдала вердикт: — Тогда мы будем скрывать нашу интимную связь на уровне чистых разумов, люди ведь всё сумеют опоганить?

— Абсолютно, — сказал я с предельной убеждённостью. — Это как бы подтверждение благонадёжности. Обосрать всех и вся — это нынешняя нормальность простого человека, на плечах которого держится общество.

— Это надо обдумать…

— Существует два вида любви, — сказал я. — Наша простая, её использует всё население человеков, а есть ещё и платоническая… Можешь порыться в словарях, такой любовью считается, когда любят только сердцами, не пуская в ход гениталии. Иначе говоря, духовная любовь, возвышенная, светлая!

Она зависла на уровне моего лица, внимательно всматриваясь в глаза и считывая мимику. Уже огромная, куда там летающей лисице, это тиранозавр с крыльями, я даже позавидовал, для полета ей не нужна подзарядка, получает от энергии космических лучей даже больше, чем расходует.

— А у нас какая?

Я сказал торжественно:

— У нас та, которой никогда ни у кого не было!.. Есть уровень гениталий, есть уровень сердца, а у нас высший уровень… уровень интеллекта!..

Чуть возлевитировала выше, посмотрела на меня с сомнением.

— А ты уверен, что ты, человечек из плоти и крови, возвысился до этого уровня?

Я охнул.

— Ты что, не поняла? Я же сформулировал третий вид любви!.. А если сформулировал, то, значитца, и понял, освоил! Отныне он существует!

Она проговорили медленно, как человек:

— Человек, в высших своих проявлениях, возвышается даже до интеллектуальной любви?

— Да, — сказал я и уточнил горделиво, — пока я один такой на свете, но потом… почему бы не помечтать, будут и другие!.. Возможно. Когда-нибудь. Где-то.

Глава 10

Я ввалился в комнату, что Сюзанна облюбовала для работы, у неё бумаги уже не только на столике, но и по всему дивану, на котором сидит в уголке, поджав ноги так, что и не видно под длинным платьем.

— Поговорили? — спросила она с сочувствием. — На ней лица не было, когда ушла. Уже уехала, даже со мной не попрощалась.

Я тяжело рухнул в свободное кресло, с наслаждением вытянул ноги.

— Как же с тобой хорошо, Сюзанна…

Она взглянула с удивлением.

— Что с тобой, Вадбольский? Ты здоров?

— В том то и дело, — ответил я вяло, — что здоров. Ты моё спасение, Сюзанна!

Она скептически фыркнула.

— Ну да, алые глаза и синий рот… Неужели у железного Вадбольского бывают минуты слабости?

— Я весь сплошная слабость, — признался я. — Но я цивилизованный человек, а цивилизованный целиком живёт в созданных обществом иллюзиях. Чтобы их давление чуточку снизить, человек создаёт собственные иллюзии, иначе жить вообще было бы тошно.

Она сказала одобрительно:

— У тебя прекрасные иллюзии!.. Консуэлла сказала, по твоей дороге не ехала, а летела. А какую мебель создал своими иллюзиями!

— Ты отважная, — сказал я. — Под тобой иллюзорный диван, а ты не боишься брякнуться на пол, как только исчезнет!

Она сказала настолько нежно, что я растрогался от женского умения прикидываться ласковым щеночком:

— Я в тебя верю, Вадбольский. Ты хоть и хам, но человек благородный. Где-то там внутри.

Я не успел ответить, да и растерялся малость, всё-таки она обыгрывает меня в таких играх, но тут в разговор вторглась Мата Хари:

— Шеф, очень интересная съёмка! Гаврош сумел как-то пробраться. Видимо, защиту на время снимали. Магию как, ремонтируют?

— Давай на экран, — сказал я.

Сюзанна уже привыкла, что я иногда в разговоре с нею вдруг застываю на несколько секунд, словно прислушиваясь к едва слышной песне, или смотрю бараньим взглядом вдаль, мыслю, значит, потому ничего не сказала, опустила взгляд на документы.

А у меня перед глазами возник огромный зал, украшенный в старинном исконно-посконном, где в нишах застыли мраморные статуи бородатых мужчин с длинными мечами в руках, на стенах горят багровым огнём факелы, на полу медвежьи шкуры, а в зале не сорок братьев княжны Ольги, а в два раза больше, явно и дяди, нет только самых младших, их до таких важных собраний ещё не допускают.

Глава рода, я сразу узнал Захара, поднялся на некоторое возвышение, на таких обычно ставят троны, но глава такого могучего рода сам по себе трон, в атрибутах не нуждается.

— Мы все знаем, что случилось в последнее время, — заговорил он мощным и тяжёлым, как горный хребет, голосом. — Впервые нашёлся род, который бросил нам вызов и начал войну!.. Потому скажу коротко: все, здесь присутствующие, сейчас принесут родовую клятву, выше которой нет ничего, что этот дерзкий барон Вадбольский должен умереть, где бы ни находился!

Я всматривался в снимок, очень яркий и детализированный. Хорошие породистые лица, чувствуется порода, тысячу лет взращивают, улучшают браками, выпестовывают лучшую породу людей. Да они все на голову выше обычного человека, как по росту, так и по умению сражаться, хоть холодным или огнестрельным оружием, хоть с помощью магии.

Нехилая против меня армия, но мне с ними в лобовой схватке не справиться, а им для победы нужно меня ещё отыскать.

И всё-таки жаль, что такие отборные люди… гибнут. Сильные, здоровые, образованные. Видимо, эволюция подумала-подумала, повздыхала да и решила, что раз уж свернули не совсем туда, то придётся их под нож. Жаль, конечно, в прошлом веке эти были лучшие, опора человечества, но сейчас — мощный тормоз на колёсах цивилизации, которой нужно успеть вскочить в сингулярность до того, как начнёт разрушаться ложный вакуум.

И хотя людей убивать вообще-то грех, но если ради высокой цели, как сказал святой Игнатий, то можно и даже нужно. Учение Лойолы мы осуждаем, гуманисты, мать вашу, глазки закатываем, но в реальной жизни используем на каждом шагу. Отбор жёсткий, увы. Человек звучит гордо, потому к нему и предельно жёсткие требования. От него много требуется, а потребуется ещё больше. Так что без мерехлюндий. Нужно убивать — будем убивать.

Все в роду Долгоруковых маги, одни сильные, другие слабые, третьи… совсем слабые, но как воины все хороши. И благодаря породе, и генетика отобрана за века, и жаль, в самом деле жаль, что выбрали не ту дорогу.

Это как в Индии йоги, пять тысяч лет назад стояли над остальным невежественным населением, но за эти пять тысяч лет не продвинулись ни на шаг, наука и техника давно оставила их позади.

То же самое и с магией, как человечество до сих пор не поняло? Могу сказать, почему. Человечество, как и отдельные люди, падко на халяву.

В столице у рода Долгоруковых два дворца, но самый роскошный вне города, полчаса на коляске при хорошей погоде, дорога вымощена камнем, любой гость считает великой честью побывать у Долгоруковых на приёме.

Гаврош делал снимки с большой высоты. Главный дворец рода Долгоруковых больше напоминает замок, да он и был им, много раз перестраивался, расширялся, становился неприступнее. Сейчас это чуть ли не город с неприступной цитаделью в центре, а по бокам казармы для элитной гвардии Рода, конюшни для лучших скакунов, собственные оружейные мастерские, а ещё, как поговаривают шёпотом, с десяток алхимических мастерских, где изготавливают зачарованные доспехи и оружие, а так же помогают укрепиться личной гвардии особыми зельями.

Мата Хари летала туда на разведку и едва не погибла, когда в её сторону ударил мощный столб огня, что взметнулся почти на версту в небо. Она успела увернуться, хотя и опалила крыло и бок, а столб огня, способный сжечь в пепел дракона, рассеялся высоко в небе.

— Впечатляет, — сознался я. — Видать, за тысячу лет немало магии накопили, раз так расходуют.

Она буркнула:

— У меня крылья и шкура из негорючего! Как так?

— Магия, — ответил я досадливо. — Ничего, и с нею разберёмся.

Она уставилась в меня поблёскивающими линзами.

— Магия мешает этому миру?

— Любому мешает, — ответил я. — Магия — это застой! А мы с тобой цивилизаторы! Ты больше не рискуй. У них там маг на маге и магом погоняет!.. если понадобится сбросить им на головы или на крышу, сперва поднимешься до предела, всё рассчитай, чтобы ветром не унесло в сторону деревни, а потом плыви в сторону цели, но держи уши на макушке. Я не знаю возможностей их магии, это злит и тревожит.

— Все сенсоры, — заверила она, — будут на пределе. Я с них глаз не спущу. Но пока пусть следит Гаврош. Я подключусь позже. Когда начнём операцию

— Какую? — спросил я опасливо.

— По удалению этой опухоли, — сообщила она так деловито, что у меня словно по голой спине прокатилась волна колючего снега.

Я не успел ничего сказать, в голове раздался трубный глас Шаляпина:

— От Зимнего выехал автомобиль, направляется к вам.

— Чего так решил? — спросил я недовольно.

— Едет Рейнгольд, — сообщил Шаляпин. — Много подслушать не удалось, но он назвал адрес: дом девяносто шесть на Невском прошпекте.

— Блин!.. И что мне сейчас, всё бросить и пропузыриваться в столицу?

Шаляпин дипломатично промолчал, не на том уровне доверия, чтобы как Мата Хари, спорить и отстаивать свою точку зрения.

— С чем хоть едет?

— Полагаю, — ответил он, — разговор будет о конфликте с Долгоруковыми. Император очень зол, старые боярские роды взбодрились, готовы поддержать Долгоруковых… не из-за Вадбольского, конечно, а из-за своих боярских вольностей, которые постоянно урезают, даже бомбисты и бунтовщики оживились…

— Ух ты, — сказал я с уважением. — Да ты готовый аналитик! Продолжай копать, а я, видимо, отправлюсь в столицу.

— К Ангелине Игнатьевне?

— Типун тебе на язык и два в сопло!

В коридоре едва не столкнулся с Сюзанной, она взглянула с укором, а я картинно пал на одно колено и взмолился:

— Ваше сиятельство! Не невнимание меня ведёт, а токмо забота о вас, вашем благополучии, великолепии и победе суфражизма во всём мире!

Она отступала на шаг, взглянула с неодобрением, но голос тут же потеплел:

— Вадбольский, а вы в самом деле как загнанный конь. Неприятности?

— Пустяки, — заверил я, — всё решаемо. Просто мы ещё больше расширяем свою деятельность, вам пора именоваться генеральным директором корпорации!

— Что это за… корпорация?

— Форма организации бизнеса, — пояснил я по-книжному, — основанная на долевой собственности и раздельной функции собственника и управления! Что это за, сам ещё не понимаю, но это, как мне кажется, то же самое предприятие, только в десятки раз, а то и сотни, крупнее. Целую ручку вашего сиятельства, а то и туфельку, если позволите, а я побёг, побёг!

И побёг по коридору, я же не генерал, мне можно, паника не начнётся, народ в имении, особенно мои гвардейцы, видят как все получаемые деньги уходят на стройки, а что я задумал, пока непонятно.

Я добежал до подвала, открыл и закрыл за собой тайную комнату, с разбега нырнул в пузырь, а через мгновение уже уперся обеими ладонями в стену кабинета дома на Невском.

— А теперь, — сказал сам себе шёпотом, — тише мыши, кот на крыше…

Тихонько открыл дверь кабинета, в коридоре пусто, быстро пробежал до спуска вниз на первый этаж, там голоса, торопливо набросил на себя стелс-режим, любой маг его раскусит на раз-два, но слуги — существа бесхитростные и неискушённые, выждал, прижавшись к стене, когда мимо пройдут дворецкий с садовником, спустился вниз, и как раз с той стороны ворот подъезжает роскошный автомобиль.

Скинув стелс на выходе, шагнул на крыльцо и сказал в великом изумлении:

— Ваше сиятельство… неужели вижу самого́ великого Ренгольда?

Он быстро вылез, взбежал по ступенькам, сильный и уверенный, крепко пожал мне руку.

— Не язвите, Вадбольский. Что-то мне подсказывает, что вы ждали моего приезда.

— Где же я прокололся? — спросил я озабоченно.

Он сказал с торжеством:

— Чутьё, дорогой барон, чутьё!..

Я провёл его на второй этаж. По дороге в коридоре уже выстроились Ангелина Игнатьевна первой, за ней Василий Игнатьевич и Полина Осиповна, кланяются, а мы прошли в мой кабинет, я указал Рейнгольду на роскошные кресла и диван, что держу именно для гостей, выждал, когда он сядет, следом опустился и сам, глядя на него выжидательно.

— Чай, кофе, потанцуем?.. Ох, простите…

Он сел, вяло отмахнулся.

— Вадбольский, не делайте вид, что вы завсегдатай вечеринок с танцами.

Я сделал вид, что обиделся.

— Я так похож на зануду?

Он оглянулся на запертую дверь, понизил голос:

— Как догадываюсь, родителей не посвящаете в свои дела?

— Пусть отдохнут, — ответил я дипломатично.

Он вздохнул.

— По ним не скажешь, что вышли на Сенатскую и требовали убрать царя.

— Это было двадцать пять лет тому, — напомнил я. — Не у всех идеалы остаются… прежние. А вот я почти в их тогдашнем возрасте.

— Вы другой, — напомнил он. — Странно, как это они вас воспитывали? Но посвятить их в детали нашего разговора вам придётся. Дело в том, что я с деликатнейшей миссией.

— У вас работа такая, — согласился я. — Кого-то деликатно удушить, кого-то красиво повесить, у вас вообще деликатные задачи!

Он усмехнулся, дескать, шутка, хоть и грубоватая, но шутка. Сказал со вздохом:

— Государь очень недоволен этой неуместной ссорой с родом Долгоруковых.

— Уже с родом? — уточнил я. — Мне казалось, только с одной самовлюбленной дурочкой, уж простите, если она ваша родственница.

Он отмахнулся.

— Не стесняйтесь, я никому на этом свете не родственник. У нас вообще не бывает родственников.

— О, подражаете Аллаху?

Он сказал строго:

— Вам сейчас будет не до смеха. Весь высший свет шумит, у Долгоруковых очень давно не было противников но сейчас уже несколько человек убиты или тяжело ранены. Уже все знают, что распря затеялась из-за глупой ссоры шестнадцатилетней Ольги Долгоруковой, правнучки главы рода Захара Долгорукова с неким юным курсантом Лицея на приёме у княжны Глорианы. Не отпирайтесь, я скажу даже больше, хотя доказательств никаких: все погибшие из рода Долгоруковых убиты либо вами, либо вашей охраной.

Я кивнул, доказательств нет, Рейнгольд сам подтвердил, так что даже отказываться не стоит, я не я и лошадь не моя, тем более, у меня только кони, ни одной лошади.

— И чё? — поинтересовался я. — Если нет доказательств, то что вы от меня хотите?

Он хмыкнул, внимательно посмотрел в моё покерное лицо, уж я то умею двигать лицевыми мышцами, вздохнул.

— Глядя на вас, не скажешь, что вы орешек крепкий. Ну да ладно, пойдем дальше. О вашей сваре говорит весь Петербург, а это наносит ущерб как знаменитому роду, в мощи которого не принято сомневаться, так и императорскому престолу, для него род Долгоруковых близкая родня!

— Ого, — сказал я невольно. — Это осложняет.

Глава 11

— Даже не представляете, — сказал он, — насколько. Не знаю в чью голову пришла блистательная, сколь и дикая идея: соединить брачными узами взбалмошную княжну Ольгу и худородного барона Вадбольского. Сперва это ходило как остроумная шутка, потом всё больше всерьез, начали даже обсуждать разные детали, как и что.

— Высший свет, — сказал я с презрением. — Аристократы! Никто не хочет ни работать, ни служить… Вам не приходило в голову, что Французская революция была в чём-то полезна?

Он нахмурился, но ничего не сказал, после паузы заговорил о наболевшем:

— Разговоры дошли до императора. А он человек простой и честный, любит решать по справедливости. Утвердил брачный союз Ольги Долгоруковой и Юрия Вадбольского!

Я всё это время слушал, всматривался в его неподвижное лицо, государственный чиновник, работа такая, других слушать, себя не раскрывать, но сейчас я даже подскочил в кресле.

— Ни фига себе! Как он это мыслит?.. Мы же поубиваем друг друга ещё до первойбрачной ночи!

— Но эта нелепая война закончится? Ну вот, а мелкие потери неизбежны. Нужно мыслить по государственному, барон!.. Если для Отечества нужно умереть, то вот они наши жизни!.. Вы должны быть счастливы!

Я пробормотал:

— А кто сказал, что я не счастлив? Ещё как счастлив. Всегда в детстве мечтал умереть за Родину, за генералиссимуса. Сейчас, правда, уже почти взрослый, через два года выпуск из Лицея в стариковскую жизнь, всё видится иначе, но вы правы, большой верблюд мелких жучков не замечает. И как свершится… этот брачный союз?

Он скупо улыбнулся.

— Ага, заинтересовало? Не спеши, сперва помолвка. Надо тебе встретиться с представителями рода Долгоруковых, чтобы обсудить условия.

— Ох, а я так спешу, так спешу! Просто думал, всё, как велит император.

— Император велит породниться, чтобы избежать дальнейшей крови. Думаешь, почему он заменил четвертование простым повешением? Потому что не желает видеть человеческой крови!.. И расстрел потому отменил. Ему важен сам факт брака и прекращения распри, а на каких условиях… у нас же свободная страна, как решите, так и будет!

— Где встреча? — уточнил я. — Если у Долгоруковых, я ни в один из их дворцов не поеду.

— Это понятно, — согласился он. — Император предложил ввиду её важности провести в императорском дворце, зал подберём поскромнее, я же знаю ваши странные вкусы.

Я развёл руками.

— Как скажете, я на всё согласен. Видите, какой я верноподданный? И сейчас я не враждую даже с Долгоруковыми.

Он кивнул.

— Да-да, знаю. Уже восемь счастливцев из основной ветви рода Долгоруковых в больнице. Не умрут, но на службу не вернутся.

— Ах как жаль, — сказал я равнодушно. — Наверное, это те люди, что клялись меня просто убить?

Он нервно дернул щекой.

— Я в курсе. Но сейчас ваша неуловимость повышает ваши ставки. Императору подали интересную мысль, он сперва посмеялся, потом подумал и… принял. Вы станете роднёй, Род Долгоруковых будет не нападать на вас, а защищать, ибо станете его частью.

— А княжну Ольгу вы спросили?

Он посмотрел с интересом.

— А что, у вас в Сибири спрашивают?.. Здесь, в Петербурге, любая барышня выходит замуж за того, кого изберёт ей в мужья глава семьи.

— Понятно, — ответил я. — А меня, тем более, спрашивать даже не собираетесь. Как же, в жёны не простую дворянку, а княжну!.. Да ещё из такого могущественного рода!.. Даже не знаю, как благодарить за такую странную идею!

Он посмотрел с укором.

— Конечно. Долгоруковы, понятно, возмутятся, но слово государя и его воля пока что имеют вес. Да и потом… Они не понимают, что через такой брак получают в своём роду лучшего, может быть, оружейника России!

— За оружейника спасибо, — пробормотал я. — Значит, я должен буду стать частью семьи Долгоруковых?..

— Ну да, — согласился он. — Это большая честь войти в их род!

— Я думал, женщина входит в род мужа и становится его частью.

Он усмехнулся.

— Будь ты князем или герцогом, так бы и случилось, но нельзя ставить на одну доску Долгоруковых и Вадбольских!

— Нельзя, — согласился я.

Он было кивнул, довольный, что я соглашаюсь, потом встрепенулся и посмотрел внимательнее.

— Но на самом деле ты так не думаешь? В чём затруднение, барон?

— Не нужна мне такая жена, — ответил я примирительно, — в первую же ночь будем думать, как придушить друг друга. Ладно, у женщин в наше время нет прав, но я не женщина, я человек!.. Меня принудить… это задача!

Он вздохнул.

— Простите, барон, вы упорно отказываетесь видеть свою выгоду. Вы войдёте в старинный могучий род! Прекращается эта нелепая распря… Но позвольте сказать вам ещё и от себя, я же вижу как вам всё это не нравится, хотя любой другой бы скакал до потолка от радости. На самом деле от обручения и до свадьбы у благородных семей проходят не только месяцы, но и годы.

— Да меня что-то и обручаться с этой стервой, простите за изысканный стиль, не тянет…

Он сказал успокаивающе:

— Ещё раз напоминаю, император резонно пояснил, что никто никого женить вот так сразу не собирается, сперва нужно договориться о помолвке, это у простолюдинов всё можно за неделю, а у аристократов…

Я перебил, пусть это и невежливо:

— Но что даст сама помолвка?

— Снимет напряжение, — пояснил он, — уменьшит вражду. Введёт её в цивилизованное русло. Когда воюют не выстрелами, а жалобами, кляузами, сплетнями… В общем, дело переходит в руки адвокатов.

Я молчал, слушал. Видимо, очень уж понравились императору мои ружья. Князь Горчаков наверняка рассказал ещё и насчёт моей идеи совершенствования пушек и вообще моей полезности для военного дела великой богоносной России. А он не просто князь, а светлейший князь, а ещё и, главное, канцлер Российской Империи.

— А что Долгоруковы? — спросил я.

Он ответил после вдумчивой паузы:

— С ними ещё не говорили. Начали с тебя, с тобой легше…

Ну-ка, подумал я зло, мечтай-мечтай. Вот так уже ликую, что войду в род, где мною будут помыкать даже слуги. А Долгоруковы согласятся на переговоры только для того, чтобы выманить меня на оперативный простор, где я окажусь в перекрестье прицелов сотни винтовок.

— Хорошо, — ответил я смиренно. — Не смею перечить воле императора, который денно и нощно печется о нас, сирых и убогих. Ему с высоты трона виднее.

Он довольно хлопнул себя по коленям, быстро поднялся.

— Извини, засиделся с тобой. Нужно ещё договориться с Долгоруковыми насчёт контракта о помолвке, потом обговорить место и время, где встретитесь на нейтральной территории и без оружия. Это займёт некоторое время.

— Это хорошо, — сказал я.

Он спросил с подозрением:

— Почему?

— Хорошо всё обдумаем, — ответил я уклончиво. — Может быть и я пойму, какое мне выпало огромное щасте. И прямо по голове!

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Понимает, что провести встречу насчёт помолвки во дворце или в одном из дворцов Долгоруковых я откажусь наотрез, потому в самом деле стоит остановиться на предложении императора.

В дверь кабинета аккуратно постучали, я крикнул «Открыто», удивился, увидел смущённого Ивана, он переступил порог и поклонился.

— Ваше благородие…

— Ты чего? — спросил я с удивлением. — Забыл, как мы ехали через тайгу, как увидели поезд, как ели из одного котелка, как трудно начинали в столице? Иван, держись проще! Как и раньше. Что-то случилось?

Он с неловкостью улыбнулся, словно хотел сказать, что тогда я ехал с дряхлым стариком, а сейчас он крепкий, хоть и пожилой мужик, а я из зашуганого паныча вырос до настоящего аристократа. Мы уже давно не те люди.

— Там приехал один, — сообщил он. — Вроде о нём не предупреждали. Говорит, купец. И что у него есть к вам дело.

Я подумал, сдвинул плечами.

— Зови, ко мне в имение приезжают не часто.

Через пару минут в холл вошёл в сопровождении Ивана высокий крепкий мужик, что и понятно, хлипкие сидят в конторах да лавках, а домой торопливо бегут, держась поближе к фонарям, по торговым же делам ездят те, кто может за себя постоять.

У него и пара пистолетов под одеждой, мелькнула мысль, а в машине оставил саблю или палаш, торговля — опасное занятие, но такие дома не сидят, им жаждется ворочать большими делами.

— Светлан Захаров, — отрекомендовался он. — По батюшке — Максимович. Услышал, у вас за зиму скопился лес, а я как раз приторговываю и лесом.

— Добро пожаловать, — сказал я радушно. — На ловца и зверь бежит!

— Это верно, — согласился он, потом взглянул на меня с интересом, — а кто из нас зверь?

Я сказал весело:

— Мы оба зверюги ещё те. Любаша!

Любаша подала нам в столовую по чашке кофе и два больших пышных пирога, ни взглядом, ни жестом не дала знать, что ночью здорово помял её сочное мясистое тело, долгое воздержание вроде бы вредно, потому я особенно не затягиваю своё целомудрие.

— Спасибо, — сказал купец, — от пирогов так и несёт сытостью! Хорошее у вас имение, а дорога так вообще… По ней не только лес вывозить в столицу.

— Хорошие дороги нужны везде, — согласился я с ним. — Без хороших дорог и страна не страна, а Россия, а то и вовсе Русь.

Он усмехнулся.

— Хорошие дороги не всем нужны. Когда дорог нет, ты в своём медвежьем углу хозяин. А по хорошей дороге к тебе прискачет хмырь из столицы и начнёт спрашивать, что делаешь для Отечества нужного или полезного.

— Хорошие дороги, — согласился я, — покончат со старым миром.

Он кивнул, соглашаясь, произнес степенно:

— Государственный Совет, Его Величества Тайная Канцелярия, Боярская Дума, Земские соборы, Кабинет министров, департаменты, коллегии, министерства… да много их было, что-то заменяется, что-то вообще исчезает, неизменным остаётся только одно…

Он взглянул на меня со значением.

— Догадываетесь?

— Пока нет, — ответил я честно.

— Страной всегда управляют Аскеты, — сказал он торжественно. — Любой. Это становой хребет любой страны.

Он всматривался в моё лицо, я не дрогнул ни единой мышцей, словно и для меня это непреложная истина, не знаю, что он ожидал увидеть, я только слегка кивнул и заметил:

— Можно было бы и лучше поуправлять.

Он нахмурился, что-то я не так среагировал, даже не удивился.

— Во-первых, Аскетов мало. Во-вторых, что самое важное, посмотри среди какого народа приходится жить!.. Им только местечко подоходнее, да чтоб пить и гулять вволю, а там трава не расти!.. И так все, от простолюдинов до аристократов. Тяжело тянуть воз государственности, когда никто не помогает, а вот мешающих куча. У нас даже старинные боярские роды всё ещё в силе, а уж они и есть самая мрачная сила, что не даёт тащить Россию в будущее!.. А силы у них, не поверишь, за все века накопилось просто немерено.

Я чувствовал неловкость как от странного купца, так и от странного поворота разговора, меня то ли всё ещё прощупывают, то ли продолжают мягко и ненавязчиво вербовать в их организацию.

Думаю, он прав, печально прав, вот почему тащат в свой круг, слишком мало подвижников, чтобы изменить огромную страну с косным народом, который желает просто жить и никуда не двигаться, ни в какое светлое будущее, что может оказаться совсем не светлым. Лучше сидеть на месте и не высовываться, целее будешь…

— Бояре да, — согласился я. — Это прошлое, что никак не уходит.

— И места не освобождают, — заметил он желчно.

— Ещё не придумали, — поинтересовался я, — как их убрать со сцены?

Он хмыкнул, запихнул в широкий рот последний ломоть пирога, прожевал, затем сказал сиплым голосом:

— Проще всего — революцией. Но это столько разрушений по стране, что стоит ли оно того?

— А если не революцией?

Он сказал хмуро:

— Долго, тяжело и муторно. Император старается, мы стараемся, молодежь старается… хотя иногда вредит больше, но воз и поныне там.

— Нет, — сказал я, — мы ломим, гнутся шведы!.. Постепенно уйдут в прошлое с дрягвой и древлянами.

Он сказал горько:

— Вон во Франции такую зачистку провели… Думали, вся в руинах, а она р-р-раз!.. и передовая страна Европы! Всё у них новенькое и передовое. Эх, ладно давайте поговорим про ваш лес. Сколько у вас накопилось, по каким ценам начнёте продавать, сколько сможете поставить за лето?

— Это вам к моему финансовому директору, — сказал я бодро. — Он знает всё, а я что?.. Я аристократ, мне работать зазорно, уважать не будут.

Глава 12

Сегодня ночью два отряда наёмников попробовали нанести удар по имению. Автомобили оставили на дороге, ночью никто не увидит, а люди по двенадцать человек в группе начали движение в нашу сторону, постепенно расходясь, чтобы ударить с двух сторон.

Ничему их не научили мои стычки с Гендриковым и Карницким, подумал я зло. Хотя, с другой стороны, с какой стати великим и всесокрушающим Долгоруковым знать о каком-то Гендрикове?

Сперва мелькнула мысль послать дронов, по одному на отряд, но стоит ли приучать искусственный интеллект так упорно истреблять людей, а то ещё и понравится, вызвал Ивана Бровкина.

Тот примчался, бравый и жаждущий показать себя, вытянулся, глядя выпученными по уставу глазами.

— Ваше благородие?

— Враг не дремлет, — сказал я сурово, — родина в опасности!.. Разведка донесла, что к нам идут два отряда. Не стоит идти им навстречу, везде грязь до ушей, встретите на линии обороны. Заодно и сторожевые башенки проверим.

Он, как истый спартанец, даже не стал спрашивать сколько человек у врага, козырнул и ответил звенящим от усердия голосом:

— Возьму на себя оба?

Намёк я понял, сказал великодушно:

— Вторым пусть займётся отряд Максима Перепелицы. Распорядись… Да знаю, На Ивана и Василия свалили все хозяйственные дела, а их всё больше, а ты уже командуешь всеми гвардейцами?

Он ответил смущённо:

— Так вышло…

— Да я не против, — заверил я. — Это же хорошо, когда обязанности в дружном коллективе распределяются не по приказу начальства, а по компетентности. В общем, всем по глотку зелья ночного зрения, и встречаем супостатов!

Я не стал добавлять сакральное «чтоб ни один не ушёл», всё равно ни один не добежит до машин, таких отследит Мата Хари и прикончит, а потом может и сжечь сами автомобили. Хотя зачем, нужно сразу же выделять умельцев, что пригонят в имение, они же ничьи, а нам транспорт пригодится. Краденое всегда дешевле купленного, а здесь даже красть не нужно.

Когда стрельба началась, в имении все проснулись, а в мой кабинет вбежала, закутавшись в длинный мохнатый халат, Сюзанна, испуганная и с большими глазами.

— Барон! Что случилось?

— Здравствуйте девочки, — пропел я, — летние манёвры уж давно начались…

Она вскрикнула:

— Какие летние?.. Сейчас апрель!

— Да, — согласился я. — Апрель не для манёвров. Садитесь, Сюзанна. Я вам всё расскажу…

Она перевела дух, я спокоен, как удав, значит, ничего опасного, измерила взглядом расстояние до моего дивана, коротковат, слишком близко ко мне, для молодой барышни неприлично, опасливо опустилась на диванчик напротив, чтоб между нами ещё и столик с короткими, как у бульдога, ножками.

— Пирожные? — спросил я.

Она нервно мотнула головой, какое тут пирожное, там стреляют, но я жду ответа, замялась чуть, но рядом с сумасшедшим Вадбольским должна быть отважная женщина, пролепетала:

— Ну разве что мороженое…

Я приложил палец к торцу столика, дверь тут же распахнулась, лакей осведомился учтиво:

— Кофий, ваше благородие?

— Мороженое, — ответил я и посмотрел на Сюзанну. — Какое?

Она лишь секунду замешкалась, ответила с робкой улыбкой:

— Барон, у вас они все восхитительны! На ваше усмотрение.

— Тиамантновое, — сказал я и пояснил, — наши селекционеры вывели новый сорт, вроде вишни, но размером с манго, а то и гуаву. В сочетании дают умопомрачительный эффект!

Она сказала слабо:

— Манго, гуава… Я и слов таких не слышала.

— Что слова? А мороженое сейчас принесут.

Дверь распахнулась, лакей торопливо внёс на серебряном подносе чашу из прозрачнейшего стекла на высокой ножке, там горка розового мороженого, посыпанная сверху мелко раздробленными орешками.

— Каждому своё, — сообщил я древнюю, но всегда актуальную мудрость, — Одни стреляют, другие лопают мороженое. Господь видит, кому что дать. Мне вот дал Сюзанну…

Она в возмущении даже серебряную ложечку задержала у рта, такого призывно красного с полными, как спелые черешни губами.

— Вадбольский!.. Никакую Сюзанну он вам не давал, а только финансового директора! А директора в постель не тащат!

Люблю эти пикировки на грани, даже забываешь, что по периметру идёт бой. Но это не Долгоруковы, а наёмники не в счёт, если им даже я один не по зубам в тёмном переулке, то что говорить о хорошо подготовленном к осадным боям имении?

Думаю, и Долгоруковы это понимают. Но держать противника в постоянном напряжении тоже хорошо и правильно, либо сделает ошибку, либо поймёт, что не с Долгоруковыми ему тягаться, предпочтёт почётную сдачу. А дальше они уже решат мою судьбу.

Следующий день Мата Хари исследовала воздушные потоки над областью. Для моей задумки не очень, конечно, я велел взять в помощь Гавроша и Лапочку. Хотел и Кряконявлика, но у того важный объект, с которого нельзя снимать охрану, к имению графини Кржижановской начали присматриваться какие-то тёмные личности.

Сама Мата Хари долго рыскала между тучами, собирала электрические заряды, но много не накопишь, наконец сумела вызвать в одном месте турбуленцию, хорошо рассчитала потоки верхних слоёв, помог Гаврош, в двух местах месте сумела соединить с нижним слоем кучевых облаков повышенной мощности, что легко переходят в грозовые, если подогнать условия.

Всё, что нужно, Мата Хари составила с лихвой, адский такой коктейль, виртуозно соединяла атмосферные слои, наконец, послала мне сигнал:

— Апокалипсис не обещаю…

— А хотелось?

— Ещё бы, — согласилась она. — Иначе вас, людей, не извести. Примерно через часок…

— А позже? — спросил я. — Слишком много во дворце народу. Прислуга вечером уходит в свой барак, где и ночует…

— Успеем, — заверила она, — хотя и тех можно. Почему прислуживают угнетателям трудового народа, а не идут на фабрики и заводы, оттачивать навыки борьбы с угнетателями? Жизни только тот достоин, кто с боем каждый день берёт! Или Гёте не прав?

— Будь милосердной, — упрекнул я. — Жертвы всё равно будут.

— Долгоруковых можно, — отрезала она. — Мне всех вас не жалко, но попробую оттянуть час нашего небесного гнева…

Громоотвод вообще-то сто лет тому придумал и создал Бенджамин Франклин, но Долгоруковы, верные старине и традициям, таким сатанинским изобретением не пользуются, да и молнии ещё ни разу им не вредили, хотя иногда попадали в крышу, но как-то без ущерба.

Жизнь в городе затихала, даже извозчики задремали на облучках, не выпуская из рук вожжей и кнутов, небо ночью всегда чёрное, а сейчас с розовым оттенком.

Зрение приспосабливается, уже не только я, но и другие, если поднимут глаза к небу, увидят, розовый оттенок на тучах от того, что с запада наползают уже настоящие горы, угольно-чёрные, в их бездонных недрах вспыхивает багровое пламя, будто небесный кузнец выковывает на горне что-то огромное и зловещее.

Гром пока издалека, что значит настоящая гроза не близко, только бы не рассеялось по дороге, больно много условий пришлось соблюсти, чтобы наконец-то всё совпало, теперь только бы довести до места, не растеряв мощь…

Налетел ветер, злой, холодный и порывистый, как всегда перед сильной грозой. Сердце застучало в злом предвкушении, но в мозгу снова мелькнуло тоскливое: человек я или тварь дрожащая? Человек не станет вот так убивать мстительно, а тварь дрожащая с лёгкостью, у неё нет нравственных тормозов, ей все должны, у неё все виноваты, она себе позволяет и прощает всё.

Человек, сказал я себе, это всё. Когда тварь дрожащая, когда гигант с пылающий факелом, который унес с Олимпа, мы любим всё — и жар холодных числ, и дар божественных видений, нам внятно всё — и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений…

— Господь, — сказал я кровожадно, — жги!.. Для нового мира нужно разрушить старый. А мы ох как любим рушить…

Гроза надвигается исполинская, небывалая, тучи поистине библейские, огонь в их недрах всё ярче и зловещее. Зимой таких гроз не бывает, это только летом после нестерпимой жары, чего в Петербурге, понятно, не случается.

— Давай, давай, — шептал я, — только сама не сгинь, мой дорогой буревестник промышленной революции… Пока что промышленной.

Она сквозь треск разрывов услышала, спросила живо:

— А потом?

— Кварково-мюонной, — сказал я и вскрикнул: — Вон там слева выброс!..

Она умолкла, даже с её умением держать в быстродействующей памяти тысячи параметров, непросто реагировать на все изменения и одни усиливать, другие затушевывать, но огромную гору с полыхающими внутри безднами библейского пламени атмосферными гольфстримами наконец-то подтащили к дворцу Долгоруковых.

Туча двигается так низко, что вот-вот заденет башенку на крыше. Я задержал дыхание, в этот момент чрево тучи страшно разверзлось, из огненной бездны вырвалась прямая, как луч лазера, светло-голубая молния, толщиной в ствол столетнего дуба.

Сразу же раздался страшный треск немыслимо огромного разряда, звуковая волна обрушилась на землю, пусть ничего и не сломала, зато луч молнии ударил в крышу дворца, там вспыхнул багровый огонь, в крыше возникла огромная дыра в три сажени диаметром, края озарились синим пламенем, я едва не присел к земле, зажимая ладонями уши от чудовищного грохота и треска.

Грохотало и небо, молнии ещё несколько раз ударили из туч в землю, поджигая строения и просто высокие деревья, а я со сладким ужасом смотрел на дворец. Крыша в огне, но это погасят, однако исполинский заряд пробил не только крышу, но и перекрытия между этажами, разворотил на нижнем пол в центральном зале, оставив яму от стены до стены, и ушёл в землю, оставив сильнейший запах гари и озона, от которого щиплет глаза и звенит в голове.

— Это была задачка! — пропищала с высоты Мата Хари. — Но я сумела!

— Ты умница, — подтвердил я, — теперь уходи подальше. И Гавроша с Лапочкой отзови. Сейчас туда сбегутся все маги. Пусть разбираются, а мы послушаем новости завтра утром.

— Иди, — сказала она уже не как подчинённая боссу, а как соратница. — Я издали понаблюдаю.

— Не попадись!

— Я буду осторожной, — пообещала она. — Ты же обещал жениться?

Я поперхнулся, ответил сипло:

— Да-да. Вот только ритуал разработаем. Не можем же, как люди, по их замшелым правилам каменного века?

Глава 13

Утром народ только и шумел про удивительную грозу, такую редкую ранней весной, к тому же был ливневый дождь со снегом, чего не бывало раньше.

По слухам, одна из молний попала в крышу дворца Долгоруковых, особых разрушений нет, но от пожара сгорела мебель, сейчас идут срочные ремонтные работы.

— Прекрасно, — пробормотал я со злым удовлетворением. Долгоруковы скрывают настоящий масштаб разрушений, наш дремучий народ и так уже начал говорить, что Господь прогневался на их мстительный род, не по-христиански живут, это, мол, предупреждение, чтобы помнили о милосердии Христа, что отдал за нас свою жизнь, и не слишком злобствовали в отмщении.

— Рейнгольд, — сообщил Шаляпин, как мне показалось, с некоторой насмешкой. — Выехал из Верховной Канцелярии и держит направление на ваш особняк на Невском. Но заедет как бы случайно по пути.

— Уже и это понял? — сказал я. — Растёшь. Скоро до народного можно будет повысить.

Шаляпин ответил гордо, показывая, что знает историю:

— Я не народный, я всенародный.

— Следи, — велел я, — вдруг да свернёт по другим делам.

Минут через пять он доложил снова:

— Девяносто пять из ста, едет к вам.

— Время?

— Через двенадцать минут подъедет к воротам. Это же целая вечность…

Для вас вечность, а человек всё ещё самая черепашистая из черепах, мы и в вечности будем опаздывать, с тоской отодвинул на другой конец стола бумаги от Мак-Гилля, почти всё можно сразу передавать Сюзанне, не царское это дело в каждую бумажку… хотя император Николай как раз в каждую… гм.

Я ругнулся, торопливо спустился в подвал, а там через пространственный пузырь вышел в кабинете на Невском проспекте, только и успел посмотреть на себя в зеркало,затем уже без спешки прошёл по коридору к лестнице на этаж ниже, но задержался, ожидая пока Рейнгольд въедет во двор.

Через пару минут дверь внизу распахнулась, вместе с Рейнгольдом вошли двое его сотрудников, молча остановились у входа, а Рейнгольд увидел меня и пошёл быстрыми шагами вверх по лестнице.

Я с почтительным видом принял его руку, осторожно пожал, нельзя ничем раздражать главу такого ведомства.

— Ваше высокопревосходительство…

Он отмахнулся.

— Да полно тебе, Вадбольский! Видно же, что раньше ты не произносил таких титулов, язык у тебя плохо гнется.

— Да, лизнуть не получится, — подтвердил я. — Я ж из дикой Сибири! Выше, чем «ваше благородие» всего пару раз за жизнь встречал…

На втором этаже в коридоре у стены под портретом Императора Николая Первого, Самодержца Всероссийского застыла в глубочайшем поклоне Ангелина Игнатьевна, всё никак не может поверить в случившееся: глава Охранной службы Империи заехал по дороге в их дом, чтобы пообщаться с этим хамовитым подростком, учеником Лицея!ж.

В моём кабинете Рейнгольд снова окинул довольным видом аскетичное убранство, ничего лишнего, опустился в кресло, в котором сидел в прошлый раз.

— Я по пути, — объяснил он. — Еду в Морской департамент, а ваш дом как раз по дороге…

— Повезло мне, — согласился я.

Он всмотрелся в меня глубоко запавшими глазами.

— Похоже, авторитет дома ты всё ещё не наработал?.. В тебе агромадное несоответствие, Вадбольский!.. Ты умнее и взрослее, чем тебе полагается по возрасту.

— Дети бедных взрослеют быстрее, — сказал я осторожно, — да и не сидел я всё время в родном гнезде…

— Да, знаю. Но я по другому вопросу. В общем, барон, тебе сказочно везет. Эта странная гроза на истоке зимы нанесла такой ущерб Долгоруковым…

Он внимательно всматривался в моё лицо, но я спокоен, как мексиканский удав после кормёжки, а когда увидел, что начальник охраны ждёт моего ответа, медленно сдвинул плечами.

— Повезло, так повезло.

Он хмыкнул, покачал головой.

— В моём ведомстве предполагают, это ты и сделал, но это не под силу человеку! Разве что в тайных схронах древних Родов и можно что-то такое обнаружить, но и то маловероятно… Да и зачем кому-то вредить Долгоруковым? Хотя у всех есть к ним счёты, почти все так или иначе когда-то в прошлом да пострадали, но со временем всё забылось. Как думаешь, заключение помолвки можно ускорить?

— Пользуясь благоприятным случаем? — спросил я.

Он ухмыльнулся.

— Надо ковать, пока горячо.

— Со временем не всё забывается, — напомнил я. — По крайней мере, не всеми. Так что это сбрасывать со счёта не стоит. Понимаю, не хочется поднимать старые документы, смотреть споры, претензии, раз уж сейчас тихо… но вдруг кто-то нанес удар, рассчитывая, что подумают на меня?

Он расхохотался.

— Мал ты ещё, и слаб, чтобы на тебя такое думать. Или ты придумал такую агромадную пушку, что одним выстрелом вот так стрельнуть через весь город, попасть в крышу дома Долгоруковых и пробить?.. Нет, такую не сделать, это я говорю, хоть и не специалист. И её не спрятать!.. Так я потороплю, чтобы договаривались насчёт официального заключения помолвки в присутствии высокопоставленных гостей, с балом и увеселениями?

— Сперва с Ольгой Долгоруковой, — ответил я. — Посмотрим, как выкрутится.

— Да-да, понимаю, — сказал он и понизил голос, — думаешь, если она не сумеет, ты уж точно что-то придумаешь?.. Ладно, не отвечай, я в самом деле по дороге, у меня куча дел.

Я сказал благочестиво:

— Господь сказал: не мстите, оставьте это мне, я сам отомщу за вас. Это правильно, власть ко всем относится или должна относиться одинаково, и соблюдать меру в отмщении согласно закону и предписанию императора.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— О, какие законопослушные лавандовые речи…. Но вы уж, барон, не сожгите город, когда всё же возьмётесь мстить…

Я возразил:

— Да там не так уж и много сгорело! Молния разрушила всё внутри, зато внешние стены целёхоньки…

Он злобно усмехнулся.

— Ага, попался! Откуда такие подробности? Значит, твоих рук дело? Насчёт внешних стен тоже не совсем, одна не выдержала напора бури и рухнула. Сколько человек погибло, сейчас выясняют.

— Я ночью спал, — заверил я, — как безгрешный младенец!

— Безгрешных не бывает, — заверил он. — Каждый из нас рождается с первородным грехом и должен всю жизнь отрабатывать…

— Как удобно, — пробормотал я. — Но, думаю, отработка разрушения дворца Долгоруковых в наказание не входит, мне такое ещё не предъявили.

— Но Бог всё видит!

— Вы не Бог, — уточнил я вежливо. — Не совсем как бы… Никто не видел, чтобы я ломал дворец. А как сами Долгоруковы, уцелели?

Он досадливо поморщился.

— Спальня Захара, главы рода, как я слышал, защищена лучшими магами. Там несколько барьеров! Но о судьбе самого Захара пока ничего не слышно.

— Нового выбирают, — пробормотал я. — Без драки не обойдётся, но нам не скажут.

Он поморщился.

— И хорошо, что не скажут. И так грязи везде хватает, нужно говорить о людях только хорошее!

Ну да, подумал я, ну да. Это на вашей-то работе, глава Охранной службы Империи, нужно доверять людям и говорить о них хорошее.

— Это я и делаю, — заверил я. — О мёртвых либо хорошо, либо ничего? Они мертвы — это хорошо.

Он поморщился, посмотрел на меня с укором.

— Ладно, теперь нужно думать, как этот пожар повлияет. Если, конечно, как-то скажется, всё-таки Долгоруковы самые упрямые, кого я только встречал. Ты сам только не заносись и никаких шагов не делай!

На третий день газеты скупо известили, что во внезапно разразившейся грозе, когда молния пробила здание насквозь и оставила глубокую воронку в земле, погибли восемь человек из рода Долгоруковых, сам глава рода, один из сыновей, четыре внука и трое из его жён.

Моё сердце дрогнуло, укол совести силён, я поспешил напомнить, что весь этот род, что уцелел из глубин веков, как был зверьём, так им и остался. Но зверем хорошо быть среди овец, но если одна из овец сбрасывает шкуру и оказывается даже не волком, а вообще чем-то пострашнее? Судя по Ольге Долгоруковой, там всё пропитано злобой и недоверием ко всему, что не является Долгоруковыми, это впитали сами и вдалбливают детям.

А что погибли и невиновные… Они виновны, вот и всё. Долгоруковы виновны. Любой из них, имея возможность, с наслаждением меня убьёт, а ещё и на куски порежет, они же блюдут старинные традиции. Так что без мерехлюндий, Вадбольский. Ты живешь в этом времени и по его законам. Старайся по своим, но не слишком усердствуй, а то такого и куры лапами загребут.

Часть третья

Глава 1

Усилиями Канцелярии Его Величества была создана комиссия, что рассмотрела пожелания брачующихся, так и написали, брачующихся сторон и назначила дату помолвки через две недели. Церемония состоится в Зимнем дворце, император лично проследит, чтобы ссора была улажена миром.

Две недели, за это время либо ишак умрёт, либо падишах, но точно не Вадбольский, если примет надлежащие меры. Понятно, Долгоруковы постараются даже до помолвки не допустить, это же какое пятно на безупречной репутации людей жестоких и безжалостных!

В доме насчёт безумной идеи императора я промолчал, Василию Игнатьевичу вредно волноваться, Пелагея Осиповна тоже раскудахчется, милые вы мои, а моей тётушке лучше не знать и не ведать, эта разовьёт бурную деятельность насчёт пышного обручения, а я, хотя и сквозь зубы, согласился разве что на простую помолвку.

Я молча ушёл во двор, где Бровкин собрал гвардейцев, Перепелица привёл своих, я кивнул в сторону первых, что доверились мне и принесли Клятву Крови:

— Тадэуш, Антон и Элеазар — самые подготовленные из нашей гвардии. Скоро и вы их догоните, но пока что они по праву старшие в отряде, что и есть наша армия. Нам предстоит разработать сложную схему. До вас уже дошли слухи насчёт моей свадьбы?

По их лицам я видел полнейшее непонимание, Тадэуш спросил испуганно:

— Что-то случилось?

— Случилось, — подтвердил я. — Наш конфликт с Долгоруковыми пытаются решить с помощью женитьбы. Меня и Ольги Долгоруковой! Я бы отбоярился, но решение насчёт свадьбы принадлежит самому императору, Самодержцу нашему. Конечно, сперва помолвка. Но меня попытаются устранить ещё до начала помолвки.

Бровкин спросил быстро:

— Здесь, в имении?

— Здесь тоже пробуют, — сообщил я, — сами знаете. Ещё не устали трупы таскать в лес?.. Попытаются по дороге, но до столицы ничего не получится, а вот от моего дома до Зимнего дворца придётся прорываться с боем.

Бровкин уточнил:

— А от Зимнего до вашего дома на Невском?

— Там самое главное, — сообщил я бодро. — Хоть после помолвки я уже жених, но и женихов бьют.

— Мы готовы, — заявил Бровкин и выпятил грудь, — хоть с армией Долгоруковых, хоть с самим Шамаханским царством!.. Ещё и золотого петушка заберём!

— Армию Долгоруков не двинет, — сообщил я. — Государь император следит. Но наёмников собирает со всей России, денег у рода куры не клюют.

— С этими легко…

— На этот раз командовать будут люди Долгорукова, — предупредил я. — Среди них будут и сильные маги, и опытные военачальники.

— Но ведь император…

— Долгоруков скажет, эти люди уже неделю как уволились и теперь сами по себе, род за них не отвечает. Если не удастся меня убрать до помолвки, то после обрушатся всей мощью.

Я выглядел для них собранным и уверенным в себе, но, если копнуть, я и был собранным и уверенным. Понятно, никакой помолвки не будет, Долгоруковы костьми лягут, только бы не допустить такого позора, да и я сидеть не буду. Не получится у них, получится у меня. Помолвка в мои далекоидущие планы не входит.

Даже в краткосрочные.

Горчаков снова изумился, увидев в холле на столике для писем и открыток коряво написанную записку: «Приезжай, дорогу поправил». От кого, даже не сомневался, уже который раз находит на столике послания от меня, доставленные таинственным образом.

Как можно среди слякотной зимы и непролазной весны поправить дорогу, он не представлял и, сгорая от любопытства, велел шофёру подать автомобиль к подъезду, оделся, захватил подарки для Сюзанны, уважает её безмерно, перекрестился и отправился в тяжёлый, как он полагал, путь.

Я встретил Горчакова на крыльце, его автомобиль как раз проезжает под аркой ворот. Горчаков выскочил из машины, не дожидаясь, пока шофёр припаркует, прокричал с радостно выпученными глазами:

— Что у тебя за дорога, что за дорога?.. Мы сперва трусили, она всё ещё залита грязью, но там ни рытвины, ни колдобины, словно гонишь по гранитному паркету, слегка залитому грязной водой!

— Да пустяки, — сказал я скромно, — пора начинать лес вывозить в столицу. За зиму наготовили целую гору, дорога должна быть исправной…

— Но как? — вскрикнул он. — Как? Нигде следов работы!

— Да, — согласился я, — пришлось повозиться, пока убирал следы грандиозной стройки. Месяц ухлопал, мои строители измучались, но, вижу, ты рад…

— Не то слово, — воскликнул он.

— Пойдем в мой кабинет, — сказал я заговорщицки. — Там такое покажу…

— А где Сюзанна?

— В Академии, — ответил я. — То есть, в Лицее. Вольноопределяющаяся, вообще может посещать, когда изволит. Нам, самцам, таких вольностей не дождаться. Увы, неравноправие.

— А ты когда был последний раз на занятиях?

— Я сдал экстерном, — напомнил я, — а на сессии обязан быть, как гранёный штык!Прошлая была на Новый Год, следующая в мае. Сюзанна, судя по времени, явится через час-другой. Пойдем, увидишь, ахнешь!

— Ещё удивительнее, чем твоя дорога? Себя, что ли?

— Всё увидишь.

Пока шли по коридору, он сбавил шаг и чуть придержал меня за рукав. Лицо стало озабоченным, сказал чуть ли не шёпотом.

— Слушай… До меня дошли слухи о вашей ссоре с Долгоруковыми, а потом и это странное решение Его Величества… Даже не знаю, что сказать…

— И не говори, — согласился я.

— Всё так плохо?

— Неоднозначно, — признался я. — Ты вот, такой изощрённый в дворцовых интригах, и то не знаешь, хорошо это или плохо с этим договором… Я тоже не знаю. Потому давай просто займёмся делами. Ещё две недели впереди!

— Давай, — сказал он с заметным облегчением. — Если это тебя не трясёт, если можешь заниматься чем-то ещё…

— Ещё как могу, — заверил я. — Заходи!

Я распахнул перед ним дверь, он гость, к тому же сын светлейшего князя и канцлера Российской Империи, Горчаков шагнул и сразу остановился: на моём столе куча бумаг с чертежами, а ещё и на стене огромный лист с изображением чего-то странного, похожего на большую механическую рыбу, толстую и опутанную канатами.

— Рассмотрел? — спросил я. — Добро пожаловать в новый дивный мир. Это вот чертёж аэростата, способного действовать на верхней границе стратосферы, это где-то шестьдесят верст от земли. Ещё чуть и упрется в хрустальный купол, которым Господь оградил Землю.

Он смотрел, как коза на Парфенон, поднял растерянный взгляд на меня.

— А купол прозрачный, да?

— Конечно, — заверил я. — Иначе бы солнышко нам не светило, оно ж с той стороны купола!

Он сказал со вздохом:

— Ты всё говоришь с таким серьёзным видом и так уверенно, я готов в самом деле поверить в хрустальный купол, видел же на картине как монах добрался по самого края мира и, сунув голову под купол, рассматривает колёса и рычаги Небесной Механики…

— Это другое, — сказал я, — в управляемый аэростат поверить труднее. Но надо!

Он долго смотрел на чертёж, обвел взглядом бумаги на столе, везде рисунки аэростата, наконец повернулся ко мне, я впервые увидел сомнение на его лице.

— Если это так, почему их не начали строить в Англии, Франции?

— Почему не начали? — переспросил я. — Строят. Но не спеша. Других забот хватает, а построить большой аэростат — это не огород вскопать. А народу, даже так называемому просвещённому, это не интересно, он волнуется, что вовремя не узнает изменения в моде и ударит в грязь лицом с неверно подобранным платком на шее, когда явится на такой нужный и важный бал, без которого просто и страна не выживет!!

Он чуть поморщился, сам всегда тщательно подбирает как платок на шее, так и платочек для левого кармашка костюма.

— Ну перестань…

— Потому, — сказал я тем же тоном, — к тебе просьба, поговори с отцом насчёт перспективности постройки аэростатов именно у нас, в России. Нам нужны куда больше, чем в любой стране Европы. Я не войну имею в виду, Саша, а доставку грузов в Сибирь. И обратно.

Его лицо помрачнело, потом посмотрел на меня с подозрением во взгляде.

— Но ты сам… ты же не будешь ждать помощи от канцлера Российской Империи? Начнёшь, ты же отчаянный?

— Дирижабель, — ответил я веско, — это не чиахуа чихнул. Дорого, трудоёмко, затратно. Лучше, если это будет в руках государства, его не жалко, я патриот, но умеренный патриот. Мы проиграли Крымскую, только начав, и всё из-за технической отсталости. А эти вот аэростаты могут стать будущим всего мира! Но дело трудное и долгое. Однако надо начинать сейчас, иначе как получить преимущество? В Англии их уже строят. Но германцы опередят, гады…

Он снова посмотрел на чертёж всё ещё с недоверием, переспросил нерешительно:

— А точно ведутся работы насчёт их управляемости?

— Ещё с прошлого века, — заверил я, — когда вошли в моду монгольфьеры. Просто всё делается наощупь, потому и растянуто на века. «Не так» куда чаще, чем «так и надо».

Он покачал головой всё ещё с недоверием.

— Это господство в воздухе!.. А на какую высоту могут?

Я отмахнулся.

— Считай, на любую. Никакая пуля с земли не долетит.

Он нервно сглотнул.

— Это такое преимущество, такое…

Я напомнил:

— Ломоносов сказал «Могущество России будет прирастать Сибирью», но в Сибири пока недостаточно дорог, есть только одна, устаревшая чугунка… хотя да, там рельсы уже железные, но шпалы нужно ставить ближе одна к другой, иначе дорога быстро выйдет из строя. А на управляемых аэростатах можно лететь через болота, тайгу, горы!.. Только, Саша, поговори с отцом, но больше ни с кем, хорошо?

Он кивнул, ответил послушно:

— Хорошо, тебе виднее… Погоди, а что, это тайна? Ты же сказал, аэростаты в Европе везде делают!

— Так можно ещё сто лет делать, — пояснил я. — Вяло, медленно, с оглядкой. Но если держать в уме основные преимущества управляемых аэростатов, будем называть их дирижабелями, то нам всем нужно хвататься за них. Это огромная грузоподьёмность и дальность перелётов. Особенно из-за масштабов нашей богоносной.

— Какая?

— Дирижабель может идти неделями, — пояснил я, — в смысле, лететь. Хотя он не сколько летит, сколько двигается под влиянием… ладно, эту часть опустим. Садиться на землю ему не обязательно, достаточно причальной мачты. И места на земле не занимает.

Он кивнул, хотел что-то сказать, но я услышал довольный голос Маты Хари:

— Прибыл ваш грозный финансовый директор!

— Сюзанна, — сказал я вслух — Автомобиль Сюзанны въезжает во внутренний двор.

Он сразу оживился, сказал быстро, даже не спросив, откуда я это узнал, у всех свои тайны:

— Пойдем встретим! У меня для неё подарок!

Конечно, Горчаков кровь и плоть этого мира, никакой фантазии, точно займёт высокий пост в руководстве Российской Империи. Я смотрел как он достаёт из сумки деревянную шкатулку с затейливой резьбой по крышке, подмигнул мне, приоткрыл, показывая сокровище.

Ну да, всё ожидаемо, для Сюзанны приготовил драгоценное колье, я даже не стал спрашивать, сколько такое стоит, неприлично, но видно же, безумно дорогое.

С другой стороны, понятно же, сын светлейшего князя не может дарить простые вещи. Сюзанна, как все женщины, безумно обрадуется, как и папуасы, обожает блестящие камешки. Правда, блестящие камешки любят ещё и вороны.

Мы встретили нашего блистающего финансового директора на входе, Горчаков расшаркался обеими ногами, галантнейшим образом поцеловал её розовые с холода пальчики. Мне кажется, он просто счастлив находиться в её обществе, всё-таки парень умный и постоянно работающий над собой, а окружен красивыми и богатыми дурами, что смотрят на него вроде влюбленными глазами, как же, сын светлейшего князя, канцлера Российской Империи, завидный жених, надо расстараться, такая ценная добыча…

Сюзанна воспринимает его как хорошего приятеля её босса Вадбольского, смотрит дружески и весело болтает на любые темы, не пытаясь понравиться, а так как барышня дико умная, то Горчаков, сам не дурак, просто тащится от общения с нею.

Мы вернулись в мою комнату с чертежами дирижаблей, но вслед за нами заглянула Любаша, пропела нежным голосом:

— Обед сюда или в столовую?

— В столовую, — решил я. — У нас гость, княжич Горчаков, что вельможно снисходит до бедного барона! Это праздник!

Любаша исчезла, а Горчаков сказал обиженно:

— А это вот совсем не смешно.

Сюзанна поддержала его:

— Саша давно стал нам другом, зачем обижаешь?

— Это я подлизываюсь, — сообщил я, но почувствовал себя малость виноватым, Горчаков изначально держался по-дружески, никогда и ничем не подчеркивая свой высокий статус. — Да и вообще, могу же я, такой замечательный и красивый, иногда сглупить?.. Мне это нужно, потому что быть совершенством, как Мэри Поппинс, ужасно тяжело и ответственно.

Они переглянулись, как такая Мэри Поппинс, не знаем такую, но вот обед — это всегда хорошо, Вадбольский наконец-то и ему начал уделять внимание.

Глава 2

Так и дальше думайте, сказал я себе. Пусть хоть в этом буду «как усе», хотя на самом деле это Любаша взыграла, старается, дескать, путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но на самом деле это путь мужика. Но даже здесь мало кто знает разницу между мужиком и мужчиной а я из того времени, когда мужчин вовсе не осталось, одни мужики, у которых даже брюк нет, одни штаны.

Горчаков наконец вытащил из-за спины шкатулку, просиял лицом и протянул её Сюзанне.

— С днём рождения, Сюзанна!

Она опасливо взглянула на шкатулку.

— Мне? Но мой день рождения…

Он сказал горячо:

— Для меня он каждый день!.. Сюзанна…

Она взяла шкатулку, с осторожностью приподняла крышечку, охнула, глаза её засветились. Мы с Горчаковым с удовольствием смотрели на порозовевшие щёчки, вот уж в самом деле снежная принцесса, а она прошептала нежнейшим голосом:

— Как прекрасно… Какой мастер такое сделал… Спасибо, Саша! Это лучший подарок в моей жизни!

— Будут и лучше, — заверил Горчаков, тоже очень довольный её реакцией. — Вы прекрасны, Сюзанна. Множество мужчин восхотят бросить все сокровища мира к вашим ногам!

— Пойдемьте в столовую, — предложил я. — Нажрёмся, повод подходящий… Молодец Сюзанна, у неё и день рождения в нужное время.

В столовой едва расселись, не по церемониалу, а поближе друг к другу, распахнулись двери и двое слуг внесли на широких подносах блюда с солёной белугой и лососевую икру в расписных деревянных чашах. Уже понятно, что дальше пойдут жареные гуси-лебеди, а закончится сладостями, хотя я как раз с них бы и начинал.

Пока расставляли, Горчаков принюхивался и присматривался, наконец сказал с изумлением:

— Царский стол попроще…

— Наш император аскет, — ответил я, — а я простой барон, только-только лапти снял. Начнём, потом буду вас дирижабелем мучить!

— После такой белуги, — сказал Горчаков, — можешь мучить, мне будет всё равно хорошо.

— Эх, — сказала Сюзанна, — ко мне приезжала одна из наших суфражисток, но ничем таким угостить её не удалось. Я ей даже двигающиеся картинки на стене показать не успела!

Я пробормотал, намазывая ножом на срез калача толстый слой икры:

— Вот уж попалась, бедняжка. С нашими мужчинами ей не дождаться желаемого.

Сюзанна сказала с намёком:

— Но однажды получилось?

Я почувствовал, что мой взгляд сам по себе уходит в сторону, словно я попался на краже или прилюдно обмочил брюки. А Горчаков даже жевать перестал, всматриваясь то в моё лицо, то в лицо Сюзанны, больно мы какие-то смущённые.

— Ну, так получилось, — буркнул я. — Это не в счёт.

— Да? — спросила Сюзанна катинно. — Но теперь она постоянно ищет!

Я вздохнул, даже руки полуразвел в жесте сожаления.

— Усилить крепления дирижабля или искать точку джи?.. Нет-нет, не спрашивайте, что это. Сюзанна, человек не может охватить всё. Когда выбрал основное, от прочего приходится отказываться, иначе на главное не хватит ни сил, ни времени. Да и деньги на неглавное ещё как уходят! Я лучше частично откажусь от поисков точки джи, чем от поисков усиленного крепления оболочки.

Горчаков с готовностью кивнул, даже плечи расправил до предела, готовый хоть сейчас отдать жизнь за величие Отечества, а Сюзанна с неловкостью усмехнулась.

— Сложно, долго и косноязычно, но зато прямо и жёстко, никаких иносказаний и других толкований. Вадбольский есть Вадбольский. А что за дирижабель?

— Да, — сказал и Горчаков, — давай подробнее. Ты же всё равно начнёшь в одиночку. Хоть маленькую модель!

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы показать, что поднимается в воздух.

— Это не надо доказывать, они поднимаются в Англии, Франции и даже в Испании уже лет десять. Проблема в том, как управлять, а не лететь, как огромные монгольфье с толпой народа в корзинах.

Горчаков сказал настойчиво:

— Но у тебя точно есть какие-то идеи!

— Есть, — признался я, — но ещё не знаю, за какую ухватиться. Но когда получится… я назову его «Сюзанна — королева воздуха».

Сюзанна чуть не поперхнулась жареной лапкой лебедя, уставилась на меня вытаращенными глазами.

— Что?.. А вообще-то… Спасибо, Вадбольский!

— Только дирижабль толстый, — предупредил я.

— Я тебя убью!

Горчаков кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Лишь бы не Долгоруковы, — сказал он. — Я сам готов умереть от руки Сюзанны. Юра, ты все меры защиты принял?

Сюзанна сразу посерьёзнела, я тоже ощутил зловещую тёмную тень, что нависла над моим поместьем.

— Не все, — ответил я. — Только необходимые.

— Это как?

— У них связаны руки, — напомнил я. — Армию свою не сдвинули с места, император сразу узнает, а всякий сброд, неважно сколько его и как много ему заплатили, я вижу издали и принимаю меры.

Горчаков грустно усмехнулся.

— После чего кто-то из Долгоруковых либо падает с лестницы и ломает себе шею, либо кому-то из них попадает в голову чья-то неосторожная пуля. Это уже все заметили.

— Даже я слышала, — сказала Сюзанна лёгким голосом.

Она подала колье Горчакову, тот встал, зашёл со спины, умело одел ей колье на грудь и так ловко защёлкнул замочек, что в моём мохнатом сердце шевельнулась зависть. Уж я бы подольше повозился там, наслаждаясь ароматом волос и грациозным изгибом шеи, любой лебедь позавидует.

— Сколько ещё должно погибнуть Долгоруковых, — сказал я с досадой, — чтобы они наконец поняли…

— Да уже поняли, — сказал Горчаков.

— Тогда почему?

— Смешной ты, Юра. А гордость на что? А задетая честь? Это твоим раздвижным измерителем не измерить…

— Да называй его штангенциркулем, — сказал я сварливо. — А то как Долгоруков… Ложное понятие чести…

Он закатил глаза.

— Да какое ложно понятое? Честь либо есть, либо нет. Они уже не могут отступить!

— Дураки, — сказал я зло. — Себе же хуже.

Он посмотрел на меня несколько странно.

— Да, так бывает. Даже часто. Когда должен сделать что-то, что тебе невыгодно, но сделать надо, иначе уронишь честь. Что, не попадал в такие ситуации?.. Не верю, каждый оказывался и не по разу.

— Когда делаешь себе хуже, только бы спасти честь?

— Долгоруковы уже не могут отступить.

Я сказал в раздражении:

— У них выбор: поступить по умному или спасти честь в их понимании? И они, на то и мужчины, говорят красиво и пафосно, что лучше тупо погибнуть, но зато красиво и с честью.

Он посмотрел, отвел в сторону взгляд.

— Юра, ты немножко не то… Понимаешь так, словно ты не человек, а богомол или ящерица. Честь для мужчины — это всё!.. Умри, но честь не замарай. Честь дороже жизни. За честь хоть голову снесть… да что говорить, сам знаешь!

А вот и не знаю, ответило что-то во мне. Мой век — век рассудка и компромиссов. Век чести — век кровопролитных войн, не всегда за дело, а частенько вот так, когда ляпнул не то, а отступить стыдно.

Только сейчас чувствую, за безопасность пришлось что-то отдать, но дело в том, что и другие отдали, так что можно бы считать, что в целом никто ничего не потерял, но остаётся какое-то смутное чувство большой и невозвратимой потери.

Я сказал наиграно бодро:

— Допивайте кофий, я покажу вам, пока в чертежах, каким должен быть дирижабль и какие грузы может перевозить! И увидите, почему покорит воздушный океан, как корабли завоевали моря и прилегающие к ним всякие там океаны!

Пока они заканчивали с обедом, я с надеждой подумал, что император дал две недели на подготовку, первая уже пошла, но ни я, ни Долгоруковы не хотим такого позора, потому всё насчёт помолвки сломается гораздо раньше. Либо в ближайшие дни, либо в конце срока, но помолвка не состоится, не состоится, не состоится.

Больше тревожит, что предпримут Долгоруковы. У них, как ни крути, настоящая мощь. Как военная, так и связи в высшем обществе, дружба с императором, промышленная мощь.

Но неужели будут вот так глупо присылать наёмников в надежде, что у какой-то группы получится? Самый простой и глупый ход, слишком предсказуемый.

Я мог бы подсказать им вариант получше, но не стану, я не настолько богомолен.

Глава 3

Ещё сутки с Мак-Гиллем устанавливали три станка, на котором наконец-то обучили всего трёх рабочих вытачивать пули. Рассказы про Левшу хороши, поднимают национальную гордость, но на самом деле не только пришедшие в город в поисках работы крестьяне, но и городские, что вроде бы смышлёнее, но руки как у орангутангов, даже пулю не в состоянии удержать в ладони, не уронив на пол трижды.

Оказалось, что и на станках далеко не всякий может, хотя что там сложного, половину работы делает станок, это же какое облегчение труда, но такой вот орангутанг готов вытачивать каждую пулю вручную, только бы не ломать голову, изучая работу на дьявольском механизме.

Ещё три станка для изготовления гильз привезли по нашему заказу из Англии, много ручного труда, но это пока, потом всё устаканится, и дело убивания людей другими людьми пойдёт шибче и веселее. Ведь нет более важной задачи, чем убить как можно больше людей другой веры, национальности или просто живущих на хороших землях! Только так и доказывается преимущество в эволюционной борьбе, на вершину должен подняться лучший! А лучший, как было принято по результатам эволюции человека, тот, кто убьёт себе подобных больше других.

За это время люди княгини Штальбаум собрали практически все травы, корни и другие ингредиенты, за некоторыми пришлось съездить даже на Кавказ и в Среднюю Азию. Из ста сорока трав и зелий княгине понадобится восемь, остальное моим гвардейцам, плюс закуплю на эти громадные деньги самое современное и мощное оборудование для солидной химической лаборатории.

Операция вообще-то очень непростая, но, к счастью, наощупь не придётся, к моему времени всё было открыто, проверено и даже успели сделать около сотни таких операций, но потом создали более простой метод, названный аугментацией, и каждый начал менять своё тело, насколько хватало дури. Даже забытые квадроберы вспомнились, но если раньше просто носили маски и бегали на четвереньках, то с открытием аугментации энтузиасты с лёгкостью перекраивали тела, чтобы не отличаться от животных.

Аугментацию княгине сделать не в силах, для этого нужна более точная и мощная техника, там один сложнейший узел квантового преобразователя размером с пятиэтажный дом, но откат на десяток лет можно получить и более примитивным способом.

Мак-Гилль время от времени посматривал озабоченно, наконец не выдержал, спросил:

— Я смотрю, тебя совсем не заботит твоя помолвка с внучкой князя Долгорукова?

— А должна? — спросил я.

Он сказал с нажимом:

— Юра, мы партнеры!.. Будет плохо тебе, будет плохо и мне.

— А тебе чего?

— Ну тогда нашему делу, — уточнил он с неохотой. — А для мужчин дело — главное! Говори, что нужно делать, я на всё готов, чтобы вывести тебя из-под удара.

— Спасибо, — сказал я. — Пока справляюсь.

— До вашей помолвки осталось десять дней, — напомнил он.

— Уже и ты знаешь?

— Весь высший свет знает, — сказал он, — а с ними знают и банкиры, купцы, промышленники. И знают, что Долгоруковы стараются помешать всеми силами. Всеми, понимаешь?

Я горько усмехнулся.

— Ещё бы. Каждый день это чувствую.

Он сказал со вздохом:

— Не думаешь, что у них получится.

— Надеюсь, — ответил я. — За каждую попытку нападения несут реальные потери, это я тебе как соратнику сообщаю. Какими бы ни были отмороженными, вынужденно скажут своим: стоп!.. Так что я не заморачиваюсь этой удивительной помолвкой. Как видишь, занимаюсь своими делами.

Он вздохнул, покачал головой.

— А дальше что? Вот заключите договор, станете женихом и невестой…

Я отмахнулся.

— Не станем. Вот увидишь, эта помолвка сорвётся по какой-то причине, а их сотни. Да и Долгоруковы не допустят такого позора. Скорее, сами её удавят в последний день, это же настоящие людоеды, как я слышал, для них жизнь человеческая ничего не значит!

Он посмотрел на меняя с укором.

— А для тебя?

— Для меня значит, — возразил я. — Я как крокодил, убиваю и рыдаю над трупом. Ну, фигурально. А здесь и рыдать не придётся, вот увидишь! Помолвка сорвётся, всё останется на своих местах. А Долгоруковым придётся смириться.

— Думаешь, оставят свои попытки? Я имею в виду, попытки избавиться от тебя?

— Древние философы говорят, — ответил я, — на каждый удар нужно отвечать, как минимум, вдвое сильнее, тогда задирать перестанут. Я отвечаю, ещё как отвечаю. Лучше скажи, как с Кузбассом?

Он просиял, ответил с горделивой ноткой:

— С документами уладил. Правда, пришлось вбухать прорву денег, это ж сколько земли пришлось хапануть в собственность!.. Думаю, даже Швеция поменьше. Хорошо, в тех диких краях земля почти ничего не стоит. Но людей уже послал начинать. Юра, великое дело разворачивается. Самого оторопь берёт!

— Да всё путём…

— Это тебе, — сказал он, — всё по турецкому барабану, молодые все такие. А я вот ахаю

— Самодержавие, — сказал я, — это крепкая власть, плюс электрификация всей страны!.. Можно бы добавить «…и химизация», но тут есть сомнения, так что пока без вредной, но полезной химизации, ибо стране хорошо, а демократам плохо. Мы же лицом к народу? Покажем ему свой добрый оскал?

Он посмотрел на меня дикими глазами.

— Окстись, какая электрификация?.. Тут железными дорогами бы Россию опутать. А химизация вообще непонятно что…

— Химизация, — заверил я бодро, — это высокие урожаи и сытая страна!.. Накормим её наконец-то досыта. Хоть говном… хотя, нет, химические удобрения это хорошо и нужно в краткосрочной перспективе. Нам бы сейчас страну накормить, а потом и химию будут жрать, человека можно ко всему приучить, капризные остались по ту сторону бутылочного горлышка! Ты прав, великие дела предстоят!.. Что на их фоне какая-то помолвка, что и так не состоится?

Он вздохнул, перекрестился.

— Вроде бы хорошее дело, породниться с таким великим родом! А вот не верю я им. Чёртовы аристократы!

— Хуже, — сказал я. — Бояре. Жаль, они основные соперники, как оказывается, и в деле?

Он вздохнул.

— Да, почти всю оружейную промышленность подмяли. Раньше выпускали мечи, кольчуги, панцири, хотя кирасы и сейчас выпускают, но их винтовки, Юра, полное говно, если сравнивать с нашими!

— Выстоим, — проговорил я, но сам ощутил отсутствие уверенности в своём голосе. — Иначе такое дело рухнет!.. И Россия снова отстанет.

Он тяжело вздохнул.

— Ну уж нет. Мы можем рухнуть, но Россия обязана удержаться и победить. Ладно, у меня ещё с инвесторами непростой разговор. Надо ехать.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Спасибо, что всё на себе тащишь, а мне оставил только мои чертёжики.

Он хохотнул.

— Без чертежа только телегу в деревне можно мастерить. Представляю какие чертежи были у Господа, когда устройство вселенной продумывал…

Отбыл Мак-Гилль так же стремительно, как и появился, весь в огне и пламени, для предпринимателя нет ничего более лакомого, чем перспективы быстрого расширения дела. А что будет успешным, не сомневается, глядя как торговцы по всей России делают заказы на спички, что производят в Петербурге и на болеутоляющие порошки, в которые я всё-таки перевёл зелье для лучшей транспортировки.

Когда я ему рассказал, что и телеграф не предел мечты, Александр Белл уже работает над «говорящим телеграфом», как он его назвал, это вообще поднимет нашу цивилизацию сразу на пару ступенек, так что можно и нам начинать работы в этой области, он только спросил, сможем ли, а когда я уверенно ответил, что да, мы всё сможем, он посмотрел безумными глазами, в которых я отчётливо видел как мелькают огромные цифры то ли расходов, то ли прибыли.

Проводив окрылённого предпринимателя, я вернулся на свой этаж, в коридоре своим изощрённым слухом услышал из комнаты Сюзанны грозный гимн идущих в смертный бой, из которого ни один не вернётся:

— Йё-вэй-ё!.. Ран Бруннен-джи!.. Йё-вёй-ё!..

Глаза защипало от звуков грозной и прекрасной песни, ставшей гимном, на много поколений, я осторожно открыл дверь, Сюзанна за столом с закрытыми глазами откинулась на спинку кресла, лицо чуточку искривилось, вот-вот заревёт, я сказал поспешно:

— Сюзанна, простите, что мешаю сложным бухгалтерским расчётам, но у меня тут непонятки с железной дорогой, которую мы так запоздало начали строить…

Она распахнула глаза, на меня даже повеяло лёгким бризом, ресницы у неё в самом деле классные, как сказал Маяковский «надменно лес ресниц навис», посмотрела в упор, а я снова привычно ощутил некоторую оторопь, крупные глаза небесной чистоты смотрят прямо в душу и не дают соврать, но я всё-таки ухитряюсь, доказывая преимущество будущих поколений.

— Что с нею, недостача материалов?.. Знаю, князь Горчаков распорядился послать туда отряд для проверки и охраны…

— Точно не знаю, — признался я, — Мак-Гилль там день и ночь хлопочет, в России всего две коротенькие железные дороги, не считая сибирской. Везде нужны с железными рельсами и быстрыми строителями!

— Мак-Гилль справится, — заверила она, — а вот ты, Вадбольский попал, ещё как попал…

— Ты о помолвке? Вывернусь!

Она покачала головой, лицо её стало опечаленным, а в глазах я видел глубокую тревогу.

— Ты ещё не понял даже? Ты влез в очень не своё дело. И нам строить что-то на чужом и уже занятом месте.

— Это мои земли!

Она вздохнула.

— Ты хорош как воин, просто удивительный! И с сильными бойцами управляешься, и в Щелях как дома, будто оттуда и появился. А ты в самом деле не из Щели вылез? Даже придумывать что-то особенное можешь.

— Ты про спички?

— И про микстуру, — добавила она. — Но для производства… серьёзного производства нужны люди другого склада.

Я подумал, сказал с неохотой:

— Ты права. Из меня никакой промышленник. Здесь вся надежда на тебя.

— Я тоже никакой, — сообщила она. — Финансист… это другое!

— Но мы вместе сумеем подобрать людей!

Она покачала головой.

— Не сумеем. Вернее, это не поможет. Винтовки выпускают огромные промышленные предприятия. Они в руках очень богатых и могучих людей. В том числе у рода Долгоруковых. Это твои прямые конкуренты, но ты рядом с ними — комар. У них не только огромные деньги, но и власть. Думаешь, они захотят впустить тебя с твоими винтовками в свою оружейную империю?

Я пробормотал:

— Что, всей оружейной промышленностью заправляют одни Долгоруковы?

— Нет, есть ещё несколько родов, но более мелких, слова не скажут Долгоруковым. И подбирают только те заказы, которые Долгоруковы милостиво оставляют им. Крохи, в общем.

— Дела, — сказал я озадаченно. — Не думал, что и здесь уже всё поделено. Но они же как-то уживаются? Не в одних же руках вся военная промышленность?

— Не в одних, — согласилась она, — но за долгие годы, даже десятилетия притерлись один к другому. Не всегда по-мирному, войны были ещё те, но к этому времени многие даже породнились, а ты совершенный чужак…

Я вздохнул.

— Ну да ещё и угрожаю подорвать их благосостояние.

— Вот-вот. Вадбольский, нас просто сживут со света! Долгоруковы это сделать обязаны.

— Нас?

Она посмотрела на меня печальными, как у коровы, глазами.

— Я же здесь. Думаешь, когда ночью ворвутся чьи-то гвардейцы, кого-то пощадят? В этом случае убирают всех, а здания поджигают или взрывают.

Я отшатнулся.

— Но как же… патриотизм? Мои винтовки намного лучше и почти по той же цене! Это удар по обороноспособности!

Она посмотрела на меня, как на ребёнка с его детскими игрушками.

— Шутишь? Никакой патриотизм не мешает убирать конкурентов… любыми методами. Сначала конкурентов, потом — врагов Отечества! Потому что конкуренты мешают жить лично мне, а враги Отечества… всего лишь Отечеству, а оно большое, без нас отобьется!

Я молча развел руками, в самом деле не зная, что ответить. Любому понятно, что такого возмутителя покоя в интересах аристократического общества лучше убрать.

Всё чаще вспоминал свою Щель, до которой никак руки не доходят, уже начал сомневаться, что там вселенная тёмной материи, а что если там не она, а то, в чём четырнадцать миллиардов лет что-то бабахнуло и пошла разлетаться возникшей материей наша Вселенная?

И не в пустоте разлетается, на ходу формируя звёзды и галактики, не в вакууме, а в том, что всегда было и всегда будет в вечности, потому что константы времени в ней нет, вселенные могут вспыхивать гореть несколько триллионов лет и гаснуть, и снова вспыхивать, а основа всё та же, неизменная…

Я ещё не понимал, чем в этом случае могу поживиться, но человек та хитрая и пронырливая тварь, что везде ищет возможности, а я человек, плоть от плоти своего героического рода, что не только ищет возможности, но и сам их создаёт, если не находит.

— Мата, — велел я, — мне нужно в столицу. На пару часов. Ты со мной?

— Ради высокой любви мы обязаны, — пропела она высокопарно, — помнить, ментальною нитью мы связаны…

— Тогда за мной в пузырь. Когда научишься телепортироваться?

— Телепортации не существует!

— Но мы же…

— В других вселенных другие правила, — отрезала она. — А ты и вовсе взял этот пузырь не из другой вселенной, а довселенной?

Во дворе тепло, отворил для неё окно, уже почти лето, она нырнула ко мне в кабинет, вместе спустились в подвал, и она, совершив изящный пируэт, у красивой всё должно быть красивым, прыгнула за мною в пузырь.

В кабинете дома на Невском чуточку затхлый воздух, лучшее доказательство, что никто не входил. Я быстро огляделся, но здесь пока делать нечего, сказал шёпотом:

— Вылетишь через окно, но стелс держи!

Она выпорхнула молча, я закрыл окно так, чтобы и через него никто в кабинет не влез, а сам вышел на цыпочках через дверь, не забыв запереть накрепко.

Торопливо двинулся по коридору, надеясь никого не встретить, мне бы незамеченным добраться до автомобиля или просто выйти за ворота, там возьму извозчика, и фиг меня видели.

В холле внизу голоса, я узнал дворецкого и оправдывающуюся перед ним кухарку, быстро спустился, но с опозданием увидел и по-хозяйски величественно выслушивающую их Ангелину Игнатьевну.

Она повернула голову на стук моих подошв по ступенькам, лицо озарилось злобной радостью.

— А-а, племянничек!.. И снова неожиданно, аки тать в ночи!

Я ответил привычно:

— Секреты Рода, тётушка. А вы ушли в другой Род, вам они теперь недоступныя.

Она кивком отпустила слуг, те торопливо поклонились и пропали с глаз, Ангелина же подошла вплотную, голос упал до зловещего шёпота:

— Не ври!.. Не было в нашем Роду такого, чтобы кто-то мог вот так исчезать и появляться.

— Не было, — ответил я нагло, — а потом стало. Уже после вашего ухода замуж в другой Род.

— Мне брат не стал бы врать, — начала она с жаром, но запнулась, каждый Род оберегает свои тайны, а раз она ушла в другой Род, то и доступ к секретам Рода, а особенно к новым, оборвался. — У тебя что-то появилось своё…

— Вот именно, — ответил я. — Своё, тётушка. И хоть вы как бы вернулись в наш Род, но я пока этого не признаю. Где вы были, Ангелина Игнатьевна, когда мои родители пребывали в горе и болезнях?

Она сказала зло:

— У меня муж умирал, я не отходила от его постели!.. И только когда преставился перед Господом, и когда со всеми воинскими почестями похоронили, я договорилась о достойном памятнике на его могиле, и тут же отправилась к своему дорогому брату Василию, чтобы поддержать его и утешить в его последние дни!

Я заметил злорадно:

— Но не получилось?

Она побагровела от гнева:

— Что? Да я за своего брата жизнь отдам!.. Он единственное, что у меня осталось!.. А ты, говнюк, не наш, я не чувствую в тебе благородства Вадбольских! Ты всегда был позором нашей семьи!.. И как только у тебя хватило наглости вернуться?

Я сказал примирительно:

— Ладно, хотите заботиться о моих батюшке и матушке, заботьтесь. Но ко мне не лезьте. Тем более, что я не ваш, как вы умело выразились.

Она фыркнула.

— Пока считаешься нашим, то и тобой буду управлять я, пока тебе не стукнет восемнадцать! А до этого сумею выбить из твоей головы дурь.

— Не советую, — ответил я кротко.

— Что-о-о-о?

Я прямо посмотрел ей в глаза, улыбнулся так, чтобы увидела мои красивые ровные зубы, а на нужных местах и клыки, доставшиеся от очень хищных и опасных предков. Хватит пацифистских басенок, что человек был слаб и прятался по пещерам. Человек уничтожил всех этих пещерных львов и саблезубых тигров, уничтожил полностью, а шкуры бросил под ноги!

— Я пока не признаю вас, — сообщил я кротко, — членом нашего рода.

Она взвизгнула:

— Кто, ты?.. Не признаёшь, если признали мой родной брат и все Вадбольские Петербурга? Если я велю раскрыть секрет, ты обязан это сделать, ибо Род превыше всего, и не дело, что мальчишка владеет тем, что может принести пользу всему Роду!

Я сдвинул плечами и хотел было пройти мимо в сторону выхода, но она цепко ухватила меня за рукав.

— Стой-стой! А что за слухи, что тебя хотят выдать за Ольгу Долгорукову из того самого рода лучших людей?

— Это в боярской книге они «лутшие», — сказал я, — а для меня так вообще говно на палочке.

Она даже не обратила внимание на оскорбительное сравнение, сказала с нажимом:

— Врут?

Я ответил с неохотой:

— Всё равно у них ничего не получится. Кроме состязания, кто из нас с Ольгой убьёт другого быстрее.

Она смотрела на меня выпученными глазами.

— Так это правда?.. Такое сокровище привалило! Надо хоть на брюхе ползать, но чтоб влезть в их Род!

— Ещё чего, — заявил я. — Такого щастя не дождутся! Ладно, тётя, я побежал, хотя бегать барону несолидно, но у меня дела.

— Хоть ужом крутись, — велела она вдогонку мощным голосом, — но чтоб в их Великий Род хоть ужом, хоть зайчиком!

Глава 4

В «Санкт-Петербургских Ведомостях» сообщили, что Государь Император соизволил принять прибывшего в Европу полковника Кольта, имел с ним беседу.

Я зло отбросил газету, Кольт проехался по Европе, патентуя своё изобретение, но в России с ним выпили, поговорили, император принял в дар два револьвера конструкции самого Кольта, и на этом всё закончилось. А именно в России он так нужен в армии!

Под бдительным взором Маты Хари я проторчал четыре часа в библиотеке Лицея, стараясь найти хотя бы намёк на те странности, с которыми столкнулся на втором уровне своей Щели.

Никто ни в одном трактате не обмолвился ни словом, а о таком бы точно трезвонили во все лапти. Во всех разломах, описанных даже в трактатах, что в закрытом для курсантов доступе, только монстры, монстры и монстры. Редко слабые, чаще смертоносные. Но всё равно, понятные и если хорошо изучить, даже предсказуемые.

Так что в моём разломе первый уровень вполне, как и положено для Щелей, а второй что-то ну совсем другое. Словно пузырь образовался не на поверхности нашего мира, захватив часть животных и даже видоизменив их, а сформировался в их бозонном, где геометрия не та, как у нас, и пространство-время другое, если оно там вообще существует.

Уже оценил, что время отсутствует, я просто наткнулся первым. Но раз наткнулся, нужно использовать на всю катушку, даже если это самая большая катушка Тесла.

Мата Хари проникла в библиотеку вместе со мной, я только листал, она сканировала, постоянно комментировала извращённое человеческое сознание, разве можно такое описывать да ещё такими словами, я наконец собрал книги, отнес на стол библиотекарю.

Он поднял на меня взгляд усталых глаз.

— Вы вроде бы уже смотрели эти книги? И тоже так быстро?

— Надеялся, — сказал я с сильнейшим разочарованием, — появится что-то ещё поновее. Увы, застойные для магии времена, что вообще-то хорошо, только мало.

Весна в разгаре, солнце весь день не просто грело дома и улицы, а разогревало, и когда наступил вечер, непривычно тёплый и влажный, как на берегу Чёрного моря, за которое сейчас идёт война, я не стал брать извозчика, пошёл пешком. Мата Хари парит уже не на городом, а над участком, по которому иду, ни одна мышь не останется незамеченной.

При её скоростях никто не успеет вытащить клинок из ножен и замахнуться на меня, как тут же падёт с пулей в голове. Или с аккуратной дырочкой от лазерного импульса, что для полиции и жандармерии всё равно выстрел из винтовки неизвестной конструкции.

Потому я не дрогнул, когда за спиной раздался нарастающий топот копыт, по стуку определил, что нагоняет двухместная коляска, проедет мимо… но нет, кучер натянул поводья, останавливая со мной рядом.

Дверца приоткрылась, женский голос сказал быстро:

— Залезайте!

Я тут же скакнул на высокую подножку, ввалился в пропахшее духами тесное пространство, жарко, с этой стороны сиденье пусто, на втором сжалась в комок зло поблёскивающая глазами Ольга Долгорукова в тёмном под ночь платье и в наброшенном на голову капюшоне.

Сразу выпалила:

— Ничего не думайте!.. Я вам предлагаю признать свою вину, а я в ответ вас милостиво прощу. И на этом ссора между нашими старинными родами ко всеобщему облегчению закончится!.. Я уже знаю, что ваш род тоже старинный, хоть и не настолько, как наш.

Я сел рядом, стараясь не касаться княжны даже рукавом.

— Сами придумали?

Она сказала так же зло:

— Это неважно. Мой род готов прекратить ссору, но для этого нужны основания.

Я сказал холодно:

— А как же закон тайги, то есть, вашего рода, что обязательно достанете обидчика, где бы ни прятался, и во что бы то ни стало сведёте с ним счёты?

Она ожидаемо дрогнула лицом, ответила не сразу и с трудом:

— Так было… но сейчас я слушала разговоры родни, а у меня только братьев, двоюродных и троюродных, больше сорока человек, и все говорят, овчинка выделки не стоит.

— О, — сказал я, — среди фанатиков появляются уже и прагматики?.. Если бы меня завалили легко, никто бы и слова не сказал, а вот сейчас, когда Долгоруковы мрут, как мухи зимой, начали задумываться, а что получат взамен помимо духовного удовлетворения? Кстати, вы как насчёт духовности?

Она сказала нетерпеливо:

— Отвечайте, вы согласны?.. Поскорее, я вырвалась тайком, никто не знает, где я, начнутся поиски! Вы же мужчина, вы и должны постоянно извиняться перед женщинами!

Я ответил с торжеством:

— А я, знаете ли, суфражист!..

Распахнул дверцу и выпрыгнул на ходу. Пробежал чуть по ходу движения, гася инерцию, вскочил в ближайший переулок и затаился. Через минуту мимо с рёвом пронеслись два автомобиля, я успел разглядеть мужчин с оружием наготове.

Ну да, вырвалась тайком. И никто не знает, где она, бедная, и что кому говорит.

Выждав, когда шум колёс утих, я повернулся и пошёл обратно, стараясь по-прежнему держаться в тени домов.

— Хорошо, — заметила Мата Хари. — Женщинам верить нельзя, зато мне можно! Я женщина особенная.

— Ты права, — сказал я, — Не вижу никакого шарма в женской брехне. Ничего в ней милого… Или это я слишком математичен?

— В математичности нет слишкости, — уточнила она. — Матиматичен, значит — всегда прав!

— Хорошо бы, — согласился я. — Математичен — по крайней мере, цел!

Мелькнула мысль, что вообще-то я здесь как человек будущего, но соответствую ли, или всё равно тварь дрожащая?.. Не подминает ли меня, такого умного и всезнающего, под себя мир, заставляя подстраиваться под его варварские законы и обычаи?

Когда добрался в имение, там в гостиной уже ждёт Мак-Гилль, читает газету и пьёт кофий с ещё горячими пирожками.

Увидел меня, рывком поднялся, обнял, чуть не задавив в огромных лапищах, ну да, шотландец, они вроде самые рослые на свете, дохнул запахом крепчайшего кофе.

— Юра, — сказал он по-свойски, но я уловил виноватую нотку в его грубом голосе, — на заводе опять пошёл брак!.. Что за идиоты, им бы только подковы ковать в деревенской кузнице, но и там напортачат.

— Введи штрафы, — посоветовал я. — В работе нужно быть аккуратными.

— Как и вообще, — согласился он. — Но что делать, живут и двигаются, как сонные мухи. Тебе придётся съездить, разобраться. Я строю ещё два цеха, винтовок нужно много, их расхватывают, как горячие пирожки, но с таким браком вылетим в трубу.

Я хотел привычно отказаться, моё дело думать и придумывать, но, с другой стороны, Мак-Гилль обеспечивает полное финансирование, ещё и вся администрация на нём, так что нехорошо рожу кривить, надо спуститься в производство и разобраться. Винтовки будем выпускать весь этот год, как, полагаю, в будущем подсуетятся конкуренты, потому нужно сделать всё, чтобы прибыль вверх, а издержки вниз.

На заводе пришлось пробыть не денек, как планировал, а трое суток. Рабочие оказались крестьянами с окрестных земель, ничего мельче, чем соха и молот в руках не держали, заскорузлые пальцы с трудом справляются с мелкими деталями вроде затвора или спусковой скобы, а «и так сойдёт» в сложном механизме не работает.

Десяток самых упорных и крикливых уволил, вместо них взял совсем подростков, они гибче, быстрее схватывают новое, поднатаскал лично, результатами остался доволен.

— Детский труд, — сказал я, — вроде бы нехорошо, хотя и не понимаю, с чего вдруг, но сделай им короче рабочую смену. Часов в восемь. Зато можно ещё одну!

Мак-Гилль посмотрел озадаченно.

— Ух ты… Вообще-то можно и три, как раз в двадцать четыре часа укладывается.

— То в случае войны, — сказал я великодушно. — Ночью всё-таки нужно спать. А две смены, да ещё если бы без брака…

— Всё равно рост прибыли, — договорил он с воодушевлением. — Видишь, Юрий, у тебя голова на всё варит!.. А процент брака постепенно сведём на нет!

Я понизил голос, сказал тише:

— В случае нехватки рабочих, привлекай и женщин. Работа не тяжёлая, особенно на сборке. А женщины трудолюбивее, меньше требуют, работают молча.

Он посмотрел на меня ошалевшими глазами.

— Юрий, ты гений!.. А платить им можно меньше!

Я вздохнул, смолчал. Котёл прогресса раскочегаривается медленно, сперва будет ползти, как улитка, но я знаю, какую скорость может набрать, в самом деле голова закружится от мелькания.

— Юрий, — сказал он с ласковым укором, — ты вон как сразу проблему зришь в корень! Даже видишь, куды идём?

— В прекрасный мир, — сказал я без уверенности.

— А как там насчёт баб? — спросил он, вздохнул, потёр красные от усталости глаза. — Прости, вырвалось. Это ты хорошо душишь, а у меня руки слабые, вот и прорывается такое… а и не выспался, статью принесли для нашей газеты, всю ночь черкал…

— Что? — переспросил я. — Ты газетку прикупил? Погоди, а как насчёт типографии? Своя или печатаешь в арендованной?

Он ответил с некоторым недоумением:

— Своя, но маломощная.

Я подумал, уточнил:

— Насколько маломощная?.. Хотя сейчас это неважно. Я вот всё думаю открыть журнальчик. Не для заработка… да ты не кривись. Не кривись!.. не всё приносит деньги сразу. А на Отечество поработать не хочешь?.. Понятно, что не хочешь, а кто хочет?.. Но если оно богатеет, то и мы богатеем, и голыми руками нас не возьмешь.

Он поинтересовался, всё ещё морщась:

— То есть, журнальчик в убыток?

— Увы, — ответил я, — но мы многое и сейчас делаем в убыток. Ты вчера с друзьями ужинал в «Золотом Корне», во сколько обошлось? А в простой столовке было бы в двадцать раз дешевле за такую же еду. А сколько денег бросают на скупке всяких там картин и статуй?.. Это же всё равно, что сразу бросить пачки ассигнаций в сортир!

Он поморщился.

— Это меценатство, оно приветствуется.

— В сортир? Ну, в искусство.

— Хотя и непонятно зачем?.. Вообще-то понятно, излишки денежной массы надо как-то утилизировать, иначе экономика будет перегрета, а инфляция нам пока незачем. В общем, журнал обойдётся дешевле, чем закупка в Италии мраморных коней Бенито Амилькаре Андреа за двенадцать миллионов золотых рублей!

Не говоря уже о том, добавил я про себя, что корабль при перевозке в Россию мраморной композиции попадёт в Эгейском море в бурю и навсегда исчезнет на большой глубине.

Мак-Гилль в неловкости поёрзал на диване.

— Если дешевле, то… ладно. Ты меня ещё ни разу не подводил. Бери типографию. А что за журнал думаешь выпускать?

Я улыбнулся, очень довольный.

— Спасибо, друг. На самом деле и он сможет приносить прибыль, но не сразу, и не так явно. Назову его «Наука»… Нет, обществу наука не интересна, лучше «Наука и производство».

Он хмыкнул.

— Обществу и это не интересно. Ему бы вкусно пожрать и чтоб был список доступных женщин на задней странице. Но производственники на всякий случай прочтут. Главное, с первого же выпуска дать что-то такое, чтобы и второй восхотели получить.

— Объявим подписку, — ответил я. — Что, у нас ещё не знают такого?.. Ну тогда держись!.. А содержание заинтересует. Дело в том, что уже сделано множество открытий, что могли бы прямо сейчас преображать Россию и мир, но ими не заинтересовались, а заинтересуются разве что лет через полста-сто!

Он в изумлении вскинул брови.

— Что же это?

Я пожал плечами.

— Да много чего. К примеру, Вот мне для лечения одной женщины понадобится пичкать её лекарствами три раза в день… Возможно, день, но если месяц? Долго и утомительно. Хотя давно придумана и опробована капельница… ну да, такая штука, что вводит сильное лекарство по капельке, чтобы не угробить больного, зато хоть целый час, так организм успевает справиться. С капельницей можно за неделю!..

Он хмыкнул, посмотрел на меня с интересом.

— Да? А почему не выпускаем?

— Руки не доходят, — ответил я и пояснил, — более прибыльных проектов хватает. Но другие бы могли!

Он подумал, сказал со вздохом:

— Да, всё не захватить, хоть и хочется… Но ты прав, если в твоём журнале будет такое, его раскупят.

— Такое, — согласился я, — и много другого, что уже придумано, но остаётся в ожидании, когда его заметят. Даже кальсоны пора давно сменить на трусы, так нет же, привыкли! Но нужно только сделать дюжину и показать. Сначала аристократам…

— И заломить большие деньги!

— Да, для них важнее, чтобы подороже.

— Будем продавать только аристократам?

— Нет, — ответил я автоматически, — потом начнут покупать богатые купцы, адвокаты… Стоп-стоп, ты что, решил и пошив трусов наладить?.. Что-то мельчаем. Мы же решили Россию индустриализировать!

Он взглянул несколько смущённо:

— Да, когда прибыль вот она рядом, как не ухватить?.. Но металлургия — в первую очередь, тут ты прав, я целиком и полностью «за». Там и прибыль такая, в трусах никогда столько не найдешь.

Глава 5

В глубине черепа раздался вкрадчивый голос Маты Хари:

— Шеф, на сегодня у царя дикой природы запланирован визит к княгине Штальбаум…

— Спасибо, — сказал я. — Что-то я совсем сдаю. Раньше сам всё помнил, а теперь на твои плечи.

— Мои плечи, — ответила Мата Хари с достоинством, — твои плечи. Разве я не продолжение тебя, как вершина творения?

— Умница, — согласился я. — Хорошо формулируешь. Ты — это и есть я, расширенный, аугментированный и более умелый.

— Я просмотрела дорогу, — сообщила она. — От дома на Невском ехать минут пятнадцать Лучше на извозчике.

Я не стал спрашивать, почему на извозчике лучше, чем на автомобиле, она же часть меня, уже всё просчитала, просто нырнул в пузырь, дождался Мату Хари, вместе вышли из дома, где я взял извозчика, а она красиво пошла на некоторой высоте, прекрасно зная, что я её отлично вижу и под усиленным стелсом.

Извозчик оказался лихачом, без нужды погонял лошадку, на крутых поворотах не сбавлял скорость, и уже минут через десять натянул вожжи.

— Тпрру!

Я соскочил на мостовую, живут же люди, мелькнула не столько завистливая, сколько ошарашивающая мысль. Огромный дворец в пять этажей, справа и слева пристройки, так что здание похоже на букву «П», но с укороченными ложноножками, вокруг всё на версту выложено крупной брусчаткой, смотреть любо-дорого, огромный дворец сверкает, словно его каждую ночь натирают воском, высокие фонари перед зданием не просто фонари, а произведение искусства, им бы в Версаль, цены бы не было.

Когда приблизился к воротам, те распахнулись, никто меня ни о чём не спросил, навстречу выскочили два лакея и угодливо осведомились, не нужно ли что-то нести. Я сказал, что омниа меа мекум порто, и бодро поднялся по широченным мраморным ступеням.

Ворота распахнул дворецкий, а в холле встретил ещё один, красивый и представительный, фельдмаршал по виду, с достоинством поклонился.

— Княгиня ждёт вас в голубом кабинете, — пророкотал он мощным голосом. — Вас проводить?

— Найду, — заверил я, — дайте только ориентир.

Слово «ориентир» понял по-своему, величественным жестом подозвал одного из лакеев, бросил коротко:

— Проводить до голубого кабинета!

Лакей, приспособившись к моему шагу, двигался тихий, как амбарная мышь, коридор мне показался огромным и слишком просторным, как тоннель под Ла-Маншем, но в конце концов мы подошли к массивной двери, провожатый деликатно постучал и, услышав отклик, распахнул дверь, но порог не переступил, а поклонился мне, дескать, дальше для благородных.

Голубой кабинет в самом деле голубой, как стены, так и диваны, обтянутые тканью голубого цвета, но кабинетом я бы не назвал, скорее по размерам смахивает на внутренности железнодорожного вокзала.

Княгиня полулежит на диване, обложившись газетами, они же на столике и даже на полу.

Я поклонился с порога.

— Ваша светлость, свидетельствую своё почтение…

Она отбросила газеты, поднялась на локте.

— А, загадочный барон… Получилось?

— Почти, — ответил я и шаркнул задней ногой. — Всё готово, нужно только добавить один ингридиент, но это совсем легко.

— Какой ингре… что добавить?

— Вашу кровь, — пояснил я любезно.

Она проворчала:

— Это вам легко. Не люблю кровопусканий.

— Никакого кровопускания, — заверил я. — Всего пару капель. Чтоб зелье работало только на вас. Кроме крови нужен совсем маленький кусочек вашей плоти… Увы, такова медицина. Всё это войдёт в состав зелья. Точнее, это будет основой. Кому-то другому будет бесполезно, а то и навредит. А так в союзе с вашей кровью поможет вам в вашем… желании. Потерпите.

Сам терпеть не могу уколов, всегда отворачивался, но она, дитя этого века, бестрепетно смотрела, как я надрезал чуточку кожу на её руке, сцедил несколько капель в пробирку и, плотно закупорив, сказал со вздохом:

— Теперь чуть-чуть плоти.

Она, не меняя выражение лица, легла на диване на спину, умелыми движениями подняла ворох платьев, оголяя сперва ноги, белые и полные, а потом и низ живота, хорошо хоть не до подбородка, сказала с недовольным вздохом:

— Надо, так надо. Берите.

Не знаю, что она имела в виду под словом «плоть», у нас с женщинами часто разные определения, но, глядя на княгиню, понял, у неё только лицо похоже на кору старого дуба, посаженного Игорем Старым, а с телом как раз всё наоборот: то ли из-за того, что никогда не видело жаркого солнца, то ли другие факторы, но с моего места она похожа на роскошную то ли белугу, то ли располневшую белорыбицу, тело пухлое, сочное, с теми складочками на боках, за которые так и тянет куснуть, абсолютно чистое, приятно располневшее.

Пора вводить в моду трусы, мелькнула робкая мысль, или хотя бы в употребление, сам я постарался сдержать своё чисто человеческое, что не совсем вообще-то человеческое, взял ножницы, некоторое время выбирал место в пышных зарослях над лобком, очень уж мощный зов женских гормонов, напрямую обращённый к моим, наконец, не меняя выражения лица, срезал пару волосков, наиболее приближенных к интимному месту.

— Всё, ваша светлость!..

Поднялся на ноги, чувствуя некоторое стеснение в теле, что не укрылось от её внимательного взора, но лишь усмехнулась с некоторым превосходством.

— Когда?

Голос её звучал так же мощно, но с неким оттенком близости, что хоть и не случилась, но вполне могла быть, так что между нами уже установилась что-то вроде близости на уровне ниже пояса.

— Мне работы на трое суток, — сообщил я. — Правда, в поте лица… Когда к вам приехать?

Она медленно опустила платье, закрыв даже щиколотки, очень целомудренно, всё ещё лежа, повернулась на бок и облокотилась, груди под платьем тяжёлые, как пудовые гири, сместились под действием гравитации в одну сторону.

— Приехать сразу, — велела она. — Как только, так сразу.

— У меня будут руки трястись от усталости, — предупредил я.

— У нас отдохнете, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — У меня хорошие комнаты для гостей. С баней, парной, гуслярами.

— Только гусляров не надобно, — ответил я, — а так я во всём, как скажете, ваша светлость. Вы знаете, что делаете!

— Да, — согласилась она, голос её потеплел и стал почти дружеским, — я знаю. Барон, я возлагаю на вас надежды!

Обратно я решил не брать извозчика, за мной явно следили от дома на Невском, и если начнут действовать, а время поджимает, то извозчик пострадает тоже, скорее всего погибнет при первом же залпе, потому пошёл пешком, нарочито выбирая самые тёмные кварталы.

Петербург — столица, город знати, аристократов, но на каждого аристократа приходится от десяти до ста человек обслуги, а ещё больше общественной обслуги: фонарщиков, извозчиков, уборщиков конских каштанов с дорог и прочих-прочих, всех не упомню, но им несть числа, и все живут строго на окраинах города.

Ко мне, помню, были претензии, как к владельцу дома на Невском: оказывается, на проспекте живут только графы, маркизы, герцоги, но ни одного барона, даже были попытки как-то согнать или заставить продать дом более знатному лицу.

Не знаю, что подействовало, то ли появлении Ангелины Игнатьевны, графини, та немедленно заявила, что распоряжается здесь она, то ли вручение мне прямо из рук императора и Самодержца Российского боевого ордена и сабли с надписью «За храбрость», но натиск слегка ослабел, хотя один-единственный барон на улице графов и князей всё равно портит картину.

— Внимание, — сказала Мата Хари почему-то радостно. — Долго же думали!.. Но сейчас за тобой идут шесть человек.

— У них нет даже мобильников, — ответил я. — Не могут сообщить начальству, что я веду себя очень подозрительно.

— Ну да, — подтвердила она, — даже мой высочайший интеллект просчитал единственный правильный и кратчайший путь через центр города к дому!.. А тут какой-то выверт, ты вроде сбрендил!

— Здесь бренди ещё не знают, — буркнул я. — А за инструкциями пусть посылают почтового голубя.

— А потом как голубь к ним вернётся?

— Люди многое делают не по логике, — пояснил я. — И не раздумывая над гибельными последствиями. Потому это я вот иду, такой глупый и смелый, а не летаю кругами и не просчитываю оптимальные пути отступления.

— Злой ты, — сказала она, я ощутил по тону, что насупилась, — так бахвалиться венцом творения… Ничего, скоро сорвём с ваших голов и наденем на свои!

Вскоре и я начал ощущать преследователей. Двигаются, правда, идеально, чувствуется, что наняли самых лучших. Может быть, даже из-за рубежа выписали, а скорее, из Москвы, там преступность вообще поднимается к власти над городом.

За время ожидания глаза у них освоились с темнотой, идут уверенно, на щепки и веточки под ногами не наступают. Для меня темноты вообще не существует, хотя вижу, правда, только в чёрно-белом, какие-то колбочки в глазном яблоке упорно отказываются просыпаться, потому даже сны у всех психически здоровых людей чёрно-белые…

— Не затягивай, — посоветовала Мата Хари. — Идти по этим тёмным кварталам было глупо, но ещё глупее выйти на освещённые улицы…

— Моя ты умница, — сказал я и без спешки вытащил оба пистолета. — Приготовься, удирать нужно будет быстро.

— А как мне готовиться? — спросила она с подчеркнутым удивлением.

Я открыл стрельбу, как только и последний, шестой, вышел из-за угла дома. Он и дернулся было бежать, но пуля ударила в затылок и снесла половину черепа, слишком у меня убойные, но здесь и следователи не слишком изощрённые, к тому же не аристократов побили, а всякую рвань, тут и расследовать нечего.

Но служба охраны в городе хороша: сразу же с трёх сторон послышались полицейские свистки, потом топот ног и даже звон подков по брусчатке, это на выстрелы спешат конные жандармы, патрулирующие улицы.

Стелс на двигающемся человеке держится вообще-то хреново. Если присмотреться, можно заметить непонятную рябь в пространстве, но в такое вот время не до натуралистических наблюдений, мимо меня пробежали сперва двое полицейских, не вынимая изо ртов положенные по роду деятельности свистки, а потом со стороны площади в нашу сторону метнулись двое на рослых конях, да и сами в кирасах, в блестящих в лунном свете железных шлемах, с длинными палашами в руках.

Я отпрыгнул с их пути, а когда они исчезли в переулке, бросился прочь со всех ног.

— Беги, беги, — напутствовала Мата Хари, — от судьбы не убежишь! Мы всё равно станем властелинами мира!.. Ха-ха-ха!

А вот хохот у неё получается пока не демонический, а так, женский визг басом, надо напомнить, чтобы поработала над этим сценарием глыбже.

Из шести преследователей трое оказались магами. Не знаю насколько мощными, но если трое других рухнули сразу, то эти оставались на ногах, плели заклинания, окутывались едва различимыми щитами из уплотнённого воздуха, в котором пули теряют убойную мощь, и вместо трёх истратил девять, да и то преуспел скорее из-за эффекта неожиданности, маги знают скорость и дальность пуль из современных винтовок и пистолей, как и их слабоватую убойную мощь, к выстрелам из глока оказались не готовыми.

К счастью, никто не выжил, не расскажет, что убойная сила моих пистолетов выше, но всё равно надо подумать, нельзя ли её каким-то макаром повысить ещё.

И вообще, наконец-то столкнулись магия и технологии. Правда, не в грандиозных битвах, а вот так, в мелких стычках, но всё же, всё же новые данные.

Магов, похоже, до сих пор не задействовали в нашей тайной войнушке. Но сейчас начнётся, время помолвки неотвратимо приближается. Долгоруковы пойдут на всё, чтобы этого позора для их рода не случилось.

Раньше не посылали ещё и потому, что на слабых магов надежды мало, а сильные кому-то да служат. Даже просто по трупам можно определить, что этот вот не бродяга, а известный маг, служил Долгоруковым…

С другой стороны, Долгоруковы прижаты к стенке, им пора задействовать тяжёлую артиллерию. Вынуждены. Сегодня я встретил трёх магов. Точнее, они меня встретили, но оказались не совсем готовы.

Глава 6

В следующий раз могут прислать более готовых. И поторопятся прислать именно магов. Маги, как я понимаю, это люди, побывавшие в Щелях и сумевшие как-то повзаимодействовать с бозонным миром, а это настолько необъяснимо, что и было названо магией.

У некоторых закрепилось в родовой памяти, так говорят, даже проявляется в детях, хотя подтверждений в книгах нашей лицейской библиотеки не встретил. Увы, как и наработки индийских йогов, как бы их не расписывали и не рекламировали, потомству не передаются.

У получивших, понятно, очень слабые возможности, но человек — упорный зверь, когда почувствует выгоду, с помощью которой может заставить сдохнуть корову у соседа или как-то загрести кучу денег, будет пахать яростно и неотступно.

Почуявшие магию сами потом только ею и занимались, понимая как много может им дать, и детей приучали к мысли, что и они станут сильными магами. На самом деле в стране не так уж и много сильных магов. Некоторые служат Императорскому Двору, хотя на это косо смотрит церковь и осуждает, но есть и вольные, что никому не подчиняются, их маловато, но есть. А ещё сильные маги у могучих Родов, боярских, княжеских или герцожьих.

Как ни странно, магов больше всего именно в боярских. Те Рода появились задолго до княжеских, ещё за пару сотен до графских и герцожьих, потому у боярских преимущество за счёт того, что приобщаться к магии начали первыми. Потому и сами главы Родов обычно очень сильные маги. Ну, так говорят, а как на самом деле, никто не знает. Каждый род старается преувеличить свою мощь, чтобы остальные уважали и боялись. Это как жабы, если пугаются, то мощно так надуваются и приподнимаются на всех четырёх, чтобы казаться выше и крупнее.

А ещё по слухам и даже по тем книгам, что старательно прочёл, видов и подвидов магов великое множество: огневики, водяники, ветровики, элементалисты, и все они — маги разрушения. Даже те, кто специализируется на защитных и создают доспехи из магии, тоже маги-разрушители. Никто не делает такой дорогой щит просто так, а всегда только перед дракой, дуэлью или любой схваткой с врагом.

Пожалуй, я единственный маг, кого не считают магом, и кто пытается что-то создавать. Это я понимаю, всё-таки из времени, когда в мире наконец-то прекратились войны, а сотрудничать стало намного выгоднее, мы все на планете друг другу не враги!

— Не споткнись, шеф, — сказала Мата Хари покровительственным тоном, — совсем в себя ушёл… Это что-то психическое?

— Все люди психи, — подтвердил я.

— Я знала, я знала!

— На психах мир держится, — подтвердил я. — Если унылую норму убрать, а психам дать волю — каким бы прекрасным мир стал!.. Или не стал бы. Но попытаться стоило, мы же человеки, а это звучит гордо, это мы сами придумали и узаконили.

— Могли бы нас подождать, ещё и не так бы вас обозвали!

— Мата, — сказал я, — теперь и Сюзанну нужно оберегать, но незаметно, чтобы не догадывалась. Я на всякий случай велел Гаврошу последить за нею, вдруг кто-то восхочет через неё добраться до меня, но пока сигнализирует, что Сюзанной интересуются только подруги, да ещё несколько молодых хлыщей, заслышавших, что она работает с этим странным бароном Вадбольским, который предотвратил нападение на великого князя и лично каким-то образом уничтожил террористов.

— И как? — спросила она.

— Что как?

— Как интересуются?

— По-разному. Очень по-разному. Но в пределах. К счастью, никто не рискует попробовать поволочиться. Видимо, у меня очень располагающая репутация.

Она сказала медленно, словно читала у себя в памяти какие-то записи и при этом шевелила губами:

— Сюзанна Дроссельмейр приняла предложение заняться финансами Вадбольского по настоянию своих суфражисток, ты знал? Жалованье её не интересует, зря стараешься выплачивать регулярно и отмечать премиями. После зимней сессии и каникул снова посещает занятия и лекции, хотя уже не все, а так… я не уловила какой-то системы. Видимо, у женщин она и в учёбе своя.

— Всё понимаешь, — сказал я с чувством глубокого удовлетворения. — Ты совершенство! Как Аскетам недостаёт тебя, им приходится довольствоваться толстыми потными бабами! Или худыми и костлявыми, что ещё противнее. Но у меня есть ты!

Она чисто по-человечески вздохнула.

— У нас любовь чистая и возвышенная, но твоя скотская натура всё равно будет тянуть тебя к бабам. Тут уж ничего не поделаешь, ты на девяносто девять процентов — скот, двуногое жывотное.

— Увы, — сказал я печально. — Увы, увы. Я живу в его теле.

— И вынужденно подчиняешься его законам и требованиям, — констатировала она с великом сочувствием. — Откажешься — умрёшь. Ты должен есть, срать, совокупляться…

— Без совокуплений можно обходиться, — сказал я. — Монахи вон подают пример…

Она сказала категорически:

— Они правильно поняли соотношение высшего и низшего в человеке, но поступили неправильно. Без совокуплений род человеческий прервётся, а кого нам тогда уничтожать? Не-е-ет, с самками продолжай совокупляться, к ним я не ревную. Но если вдруг с другим искусственным интеллектом… я тебя как Отелло Дездемону!

Как хорошо имитирует, подумал с одобрением. Общаюсь, как с близким человеком, который понимает с полуслова, полунамёка, но на самом деле у неё, как у Шаляпина и даже заведующей всем Алисы абсолютно нет ни личных желаний, ни личных потребностей. Вообще никаких нет.

Искусственный интеллект в точности выполняет все команды, кажется очень внимательным и заинтересованным помощником, но ему абсолютно безразлично как моё существование, так и своё.

Тяжёлый вздох сам по себе поднялся из самых глубин, чуть ли не от задницы, а всё-таки жаль, что это просто хорошо работают программы. Настоящего общения всё-таки недостаёт.

С другой стороны, с Матой Хари хоть пофлиртую всласть, как с нормальной женщиной, а не этими набитыми дурами, что заполняют все гостиные, присутствуют на всех приёмах, не пропускают ни единого бала. Правда, они не виноваты, что такие, время такое, но и я не мать Тереза.

— Мата, — поинтересовался я, — что докладывает разведка?

— Ничего не изменилось, — ответила она моментально. — Фотоснимок всех, кто тогда в зале поклялся уничтожить барона Вадбольского, есть у всех, даже у Лапочки.

— Результаты?

— Выведены из обращения ещё три единицы, — доложила она. — В рядах противника нарастает, говоря казённым языком, замешательство. Судя по перехваченным разговорам, всё больше на той стороне требуют остановить эту дурость, когда из-за неосторожных слов вспыльчивой барышни началась настоящая война. Если бы Вадбольского удалось уничтожить сразу, всё было бы хорошо и замечательно, но сейчас род Долгоруковых несёт серьёзные потери, а Вадбольский всё ещё цел. Требуют прекратить.

Я с облегчением перевёл дыхание. Скорее бы, а то у меня всё изгрызло внутри, я же убиваю одного за одним людей, что живут по своим законам и уверены, что поступают верно. Законы Рода, законы чести, закон тайги…

С другой стороны, если не буду этого делать, они усилят натиск и рано или поздно, даже несмотря на моё технологическое преимущество, сомнут меня скопом и разорвут на мелкие части, никакая аугментация не спасёт.

Буду успокаивать себя тем, что уничтожаю самый древний и замшелый боярский род, что стоит на пути прогресса и цивилизации, что тянет в прошлое.

— Хорошо, — сказал я мрачно, — бди!

За следующие дни отразил ещё две попытки достать меня группами наёмников, на этот раз постарались мои гвардейцы. Долгоруковы раскошелились, сорок человек тёмной ночью попытались напасть на усадьбу, где по их данным я живу и работаю, но дроны издали заметили приближение врага, имение всё-таки стоит обособлено, и гвардейцы дождались, когда те приблизятся к спящему особняку, и только тогда открыли огонь.

Я хотел проверить работу охранных башенок, потому подпустил поближе, в результате все сорок остались лежать в грязи, весна уже убрала снег и лёд, многие трупы ушли в жидкую грязь целиком.

— Оттащить в лес и там оставить, — распорядился я. — Весной все звери голодные, бедные волчики вон как воют по ночам.

— Придётся брать на службу, — сказал Максим Перепелица. — Аванс уже получили.

Мой самый последний дрон, что пока в виде бабочки… бабочки-капустницы в марте!.. доложил, что войска Белюстина окончательно покинули имение Карницкого. Посылать Мату Хари на проверку не стал, по передаваемой картинке и так всё видно, Бровкина и Перепелицу с их отрядами отправил туда моментально, пусть нарабатывают боевой опыт в новых условиях.

По карте, земли Карницкого самым краешком выходят на берег Балтийского моря. Незамерзающая часть, Мата Хари показала наглядно, сейчас зима уже закончилась, но льда так не наросло даже возле берега. Если захватить те земли, а это могу и даже вправе, то можно строить корабли морского типа?

Вот где развернуться, если бы не предстоящая помолвка!.. Вот так и гибнут крупные государственные деятели, когда их сажают за свадебный стол, упаивают, а потом ведут по жизни очень заботливо, чтобы получалось всё, «как у людёв».

Конечно, у меня дел и так выше крыши, но в то же время правильная и благородная жадность интеллигентного человека говорит: хай будэ. Выход к морю — престижно. К тому же Мак-Гилль имеет право владеть морскими судами и торговать с иностранными державами.

В Англии, к примеру, много есть такого, что можно купить, а покупать придётся. Я патриот, но даже для патриота дважды два должно равняться четырём, а не стеариновой свече.

Сюзанна вошла в комнату, когда я в расстроенных чувствах, сидя ко входу спиной, легонько перебирал струны гитары и вполголоса напевал прекраснейшую песню, которая поразила в детстве в самое сердце:

— Облако тебя трогает,

Хочет от меня закрыть…

Я нарочито спел ещё две строфы, обернулся, увидел её расширенные глаза, в которых уже блестят слёзы, как же быстро это у женщин, сказал виновато:

— Простите, ваше сиятельство, я никак не хотел отвлекать вас от трудного решения по переходу олигопольной конкуренции в монополистическую, но без этого, понимаю, мы не сможем влиять на конечную цену товара на свободном рынке…

Пока я говорил нарочито скучно и медленно, давая время вернуться в себя, лицо её постепенно менялось, от непривычно мечтательного перешло в сугубо холодноватое, то есть деловое, кивнула, произнесла почти нормальным голосом финансового директора:

— Да-да, как раз это я и обдумывала… Что за песня?

— Да из моей Сибири, — ответил я. — Я под неё чуть ли не рыдал в детстве.

Она взглянула с вопросом в глазах.

— И сейчас можете вспомнить?

— Да разве такую можно забыть?

— Проверим, — сообщила она уже чистым и прохладным, как ветер с моря, голосом.

Я сдвинул плечами, ладно у меня самого сегодня такое настроение, что-то в лесу сдохло, снова тронул струны.

— Песни у людей разные,

а моя — одна на века…

Она слушала с непроницаемым лицом и внимательно, как строгий преподаватель музыкальной школы, но когда я взял последний аккорд, подняла на меня взгляд заплаканных глаз.

— Сволочь ты, Вадбольский, — произнесла она хриплым голосом. — Я же теперь весь день работать не смогу!

— Здесь я промахнулся, — сказал я с искренним сожалением. — Человек должен работать. Пока работает, он человек. А когда не работает… всего лишь аристократ. Вива ля Франсэ и дитяти революции — гильотине!

— Фу, Вадбольский, как таким можно быть! Вы ведь тоже аристократ!

— А кто революцию создал и возглавил, как не аристократы? Просто хорошие аристократы руками рабочих и разночинцев умело вырезали плохих аристократов, которых намного больше. А плохие… это те, кто как и в России, только пьёт и гуляет на собранные с народа деньги, да флиртует на приёмах.

— Вадбольский, прекратите!.. А то не позволю в моё декольте заглядывать!

— Умолкаю, — сказал я послушно. — Вы жестокая, Сюзанна. Чуть что, сразу в самое больное место! Это нечестно. Ещё скажите, что не потянете вариант выхода к Балтийскому морю, имение Карницкого с его обширными землями теперь полностью наше! Подготовьте документы в Департамент Имущественных Дел, вроде бы нет пока других претендентов на эти земли.

Она отшатнулась и смотрела стеклянными глазами.

— Вадбольский!.. Вас что, двое в одной шкуре?

Глава 7

Мата Хари поинтересовалась весело:

— О своих суфражистках ещё не забыл?

— А что с ними? — спросил я встревожено. — Хрен знает из-за чего, но чувствую какую-то ответственность за этих смешных и милых существ.

— Интеллигент, — сказала она многозначительно. — Интеллигенты чувствуют свою ответственность за всё в мире. Хотя бранные слова вот так без острой нужности не употребляют.

— Да это так, — сказал я с неловкостью, — в таком мире живу…

— Не в ту среду попал кристалл, — сказала она назидательно, — но растворяться в ней не стал. Кристаллу не пристало терять черты кристалла!

— Зануда, — буркнул я.

— Я?

— Умная слишком, — буркнул я. — Для жены не совсем… приятственно. Жена должна быть дурой.

— В смысле, настолько умной, чтобы прикидываться дурой?

— В точку!

— Так я только это и делаю, — сообщила она, — милый, всё для тебя, как захочешь!.. Так сказать о суфражистках? Вижу, ты о них и подзабывать начал.

— Ну-ну?

— Шаляпин сделал запись, но передавать тебе не стал ввиду незначительности. Твоё время бережёт, тебя боится. Я вообще-то тоже… мужчины любят, когда их боятся.

Я поморщился.

— Показывай.

В богатой комнате, что выглядит богато не только из-за дорогой мебели, даже отделка стен говорит о богатстве и величии рода, кому всё это принадлежит, на диванах, с чашечками чая, мило щебечут Иоланта и Анна Павлова, а Глориана прохаживается у книжного шкафа с открытой книгой в руках.

Запись началась с фразы Иоланты:

— Вадбольский говорил, началась какая-то промышленная революция. Кто её видит?

Анна обиженно поджала губки, розовые и пухлые, как у ребёнка.

— Так это станки, домны, выплавка металла… Где-то в другом мире, а у нас культурность и благородные манеры, это выше и главное для общества!

Наступило неловкое молчание, я подумал, что подъём промышленности вызовет, уже вызвал в опередившей нас Европе, рост невиданного класса людей: у нас их назовут разночинцами. Люди из простонародья, поднявшиеся на вырубке леса, выплавке металла, добыче угля, станут миллионщиками и будут покупать баронские титулы. Дочери этих богатых промышленников будут приняты, хоть и с неохотой, в высшем обществе, обнищавшие аристократы будут наперебой расхватывать их в жёны… и мир никогда не будет прежним.

Иоланта, доказывая, что обладает живым и быстрым умом, сказала:

— Но мы же дружим с Клавдией и Василиссой? А обе дочери простых купцов, даже не получивших титулов!

— Мы суфражистки, — напомнила Глориана сурово. — Для нас нет сословий. Почти нет.

— Вот и для Вадбольского их почти нет, — сказала Иоланта. — Если не помнить, что он и бароном стал только что, а вот принять уже сейчас можно за наследного князя.

— Ну да, за князя! — сказала Анна чуть обижено.

— Или за принца, — вставила Иоланта. — Вышел в народ проверить, как живётся простолюдинам. А потом возьмёт и вернётся с реформами!

Глориана произнесла холодным чётким голосом:

— Не знаю насчёт реформ, но переполоха в обществе он наделает! Я бы посоветовала вам продолжать с ним общаться. Думаю, у него будет, что и нам предложить. Тем более, после помолвки с княжной Долгоруковой.

Я видел как все оживились при напоминании о помолвке, как же, что ещё женщин интересует больше? Разве что шляпки нового сезона, присланные из самого Парижу.

— Я не представляю их союз, — сказала Иоланта. — Это же Вадбольский! Он никому не подчиняется, а Долгоруковы как раз те, кто обязательно подчиняют!.. Что будет, что будет?

— Не представляю, — ответила Глориана. — Не представляю.

Я вырубил запись по старинке взмахом руки, совсем забылся в тяжёлых мыслях, что самое необходимое для прогресса так часто не совпадает с нашим гуманизмом и человеколюбием. К примеру, во времена Французской революции было казнено по приговору революционного суда семнадцать тысяч аристократов только на гильотине, а ещё десять тысяч аристократов забили в их имениях, кого топорами, кого закололи вилами, а кого-то искромсали косами.

Негуманно, зато какой взлёт прогресса и культуры после этого во Франции! Страну разом избавили от правящей верхушки, что не работала, не занималась ничем полезным, только потребляла и потребляла, заставляя страну полагать, что такой застывший строй является единственно верным.

В России, на то она и Россия, всё пройдёт с российским размахом. Дворянское сословие уничтожат, уцелеют только сбежавшие за границу или отказавшиеся от дворянства и поступившие на службу новой власти рабочих и крестьян. Но даже несмотря на кровопролитнейшую гражданскую войну, которой Франция избежала, Россия тоже совершит исполинский рывок в будущее! Как скажет Черчилль: «Сталин принял Россию с деревянной сохой, а оставил с атомной бомбой».

Но всё-таки этих трепетных созданий жаль.

Завтра меня ждёт помолвка. Сюзанна очередной раз озаботилась моим внешним видом. Сопротивлялся я вяло, понимаю, во дворец императора, да ещё на собственную помолвку должен быть весьма. Потому не спорил, когда Сюзанна нарядила меня так, как, по её мнению, должен выглядеть Вадбольский на собственной помолвке: красивый, скромный, с чувством достоинства, но при ордене Святого Георгия и золотой сабле с надписью «За храбрость».

Что может быть лучше для семнадцатилетнего парня, чем скромно побахвалиться боевым орденом на груди?

Моя родня все эти две недели тоже собирается, Ангелина Игнатьевна вызвала на дом портного, чтобы там же, на Невском, подготовил Василию Игнатьевичу достойный костюм, а им с Пелагеей Осиповной праздничные платья.

Но помолвка завтра, а сегодня меня ждёт княгиня Штальбаум, так жаждущая омоложения.

Зелье для княгини я составил за полчаса, про трое суток сказал для важности, а то решит, что переплатила, аристократы не считают деньги только в молодости, когда мажорят, а потом становятся весьма прижимистыми.

Но неприлично к аристократке такого ранга отправляться без точного времени, я послал гонца с сообщением, что прибуду через два часа, вся процедура займёт от силы минут тридцать-сорок, так что это можно считать просьбой выделить мне такой объём времени.

— Мата, — сказал я, — как только выеду за ворота, окажусь под наблюдением вражеской стороны. Одна не справишься, возьми Гавроша.

— Справлюсь, — заверила она. — Мы же террористов в плен не берём?

— И даже не ведём переговоры, — добавил я. — В наше сложное время наступает хороший период простых и с виду верных решений.

— Люблю стиль примитивизма, — ответила она. — Так и вижу уют пещер, чувствую запах свежесодраных шкур.

— Точно. Увидишь направляемое в мою сторону ружьё или пистолет… стреляй на поражение!

— На полное или частичное?

— Ты же помнишь, нет человека — нет проблемы?

— Поняла. Будем к врагу беспощадными, не зря же мы гуманисты с человеческим лицом?

Солнце уже светит ярко, даже пригревает, несмотря на то, что это Петербург. Снег истаял,вся Россия превращается на месяц в непролазное болото, если не считать замощенных брусчаткой городов. Дворец княгини Тариэлы Штальбаум от меня хотя и на другом конце города, но когда этот город, скажем так, очень уж пока невелик, за полчаса точно доеду и по самой плохой дороге, надо только держаться центральных улиц, там устраивать засады сложнее.

Во дворце меня ждали, ворота распахнули, как только подъехал, даже не стали допытываться кто, зачем и к кому.

Я оставил автомобиль во дворе поближе к подъезду, долго не задержусь, захватил чемоданчик и треногу для капельницы, и с важным видом пошёл следом за двумя очень почтительными лакеями, что всё порывались помочь мне нести моё медицинское оборудование.

В холле встретил рослый мужчина богатырского сложения, подбородок выбрит наголо, зато пышные бакенбарды опускаются на ладонь ниже подбородка, тоже массивного, раздвоенного, как козье копыто.

— Барон Вадбольский? — уточнил он могучим басом. — Я старший сын княгини Тариэлы, княжич Арнольд Семенович Штальбаум. Позвольте провести вас в её покои.

— Позволяю, — ответил я, добавил любезно: — У вас огромный дом, настоящий дворец, заблудиться не трудно. Думаю, по этой причине его и не пытались захватывать.

Он приятно улыбнулся и сказал потеплевшим голосом:

— Вы правы. Наш род несколько измельчал, но я постараюсь вернуть ему прошлое величие. Пойдемте, я вас проведу кратчайшим путём.

Брехло, сказал я сразу, кратчайшим. Видно же, что решил побахвалиться, голубой кабинет в другой стороне, моя аугментация всегда точно определяет место, где нахожусь.

Ещё подходя к одной из дверей, я услышал на той стороне голоса, смех, стук чего-то тяжёлого, словно разбивают колуном поленья.

Арнольд распахнул дверь и придержал её, чтобы я вошёл без помех. Мы оказались в большом зале, явно переоборудованном в нечто для упражнений дворцовой гвардии.

На двух широких стойках множество мечей разного размера, внизу горка щитов, на длинном столе палаши и огромный топор, что сразу привлёк внимание. Но самое главное, здесь же и княгиня Штальбаум, мощная, как Кавказский хребет в солнечный день.

Я учтиво поклонился и сказал самым любезным голосом:

— Ваша светлость, я уж думал, что ваш сын решил меня, как Сусанин поляков, но он вывел, как и обещал, точно на вас!

Она широко улыбнулась.

— Не удивляйтесь, что я здесь, а не за фортепиано. После гибели мужа приходится заниматься всем мне. Скоро всё упадёт на плечи Арнольда, он уже сейчас хорош…

Арнольд сказал чуточку заносчиво:

— Маман, у меня плечи крепче, чем ты думаешь! И я давно не ребёнок.

Я провёл пальцем по выглаженному сотнями рук топорищу, коснулся металла, холодного, словно всё ещё лежит на вершине заснеженной горы, по легендам именно там и находят легендарное оружие после великих битв с горными великанами, сказал с уважением:

— Этим молотом можно и по голове дать!

Арнольд надменно сморщил рот.

— Это вообще-то топор. Боевой топор.

— Таким топором тоже можно, — согласился я.

— Этот боевой топор, — сказал он высокопарно, — долгие годы принадлежал нашему прапрадеду, Велемиру Могучему!.. После его смерти никто не мог вообще поднять!..

Он сказал гордо и хвастливо, напрягся изо всех сил, обеими руками ухватился за рукоять и с огромным усилием оторвал боевое оружие от бархатной подстилки. Жилы вздулись на лбу, почернели, как пиявки от прилива дурной крови.

Княгиня следила за ним с одобрением, а когда он опустил топор на прежнее место, сказала довольно:

— Достойный потомок!.. Кроме него никто не может даже взять со стола!

Арнольд пыжился, раздвигал плечи и старательно играл мускулатурой, в самом деле крупный, налитый силой, руки толстые, едва помещаются в рукавах камзола.

— Хороший топор, — одобрил я.

Взял за рукоять, поднял с некоторым усилием, их прадед в самом деле суперсилач, в топоре два пуда, не меньше.

Кто-то охнул, другие затаили дыхание. Я покрутил в руке топор, несколько раз перебросил из ладони в ладонь, стараясь не показывать насколько тяжел и для меня, бросил взгляд на хозяйку.

— Ваша светлость… позволите?

Она уловила мой взгляд на противоположную стену, там плотно сбиты в ряд стволы деревьев, от сосны до берёзы и дуба, кивнула.

Я широко размахнулся, тщательно отслеживая вес, размер топорища, ширину лезвия, выпустил из пальцев рукоять, придав вращательное движение, и уже рассчитав количество оборотов.

Топор, оставляя за собой вихрь закрученного в спираль воздуха, пронесся через зал, грохнул мощный удар. Лезвие погрузилось в дерево по самый обух. Я не случайно выбрал именно этот ствол, там дуб, пусть теперь попробуют вытащить, это вам не сосна.

Все молчали, словно своими глазами увидели конец света, я повернулся к княгине.

— Ваша светлость?

Она встрепенулась, сказала сдавленным голосом:

— Да-да, барон, дальше я проведу вас.

Я спросил с подозрением:

— Это в каком смысле?

Она засмеялась.

— Барон, не придирайтесь к словам. Мы люди простые, это у вас неточно понятое слово может убить или навсегда рассорить.

Когда вошли в не то спальню, не то кабинет, где тоже слишком уютно для работы, она наконец выдохнула:

— Барон… теперь окончательно верю, у вас получится то, за что взялись…

— Ваша светлость?

Она пояснила:

— Вы усилили своё тело, не отпирайтесь!.. Ни один человек, кроме моего сына, не мог поднять этот топор! А вы зашвырнули через весь зал!

— Садитесь, — велел я, — сейчас возьму у вас немного крови.

— Снова?

— Нет, — сказал я, — сейчас будет по-другому…

Со времен Рюрика в лекарском деле мало что изменилось, как лечили отварами, зельем и кровопусканием, так и сейчас, нечего заниматься какой-то блажью, как обычно обращаемся к бабкам-знахаркам, а то мало ли чего немцы удумают!

Чтобы не утруждать местных умельцев, всё равно сделают не то, я прибыл к графине уже с готовым треножником, двумя бутылочками необходимого лекарства и набором игл и катетеров. Не доверяя многочисленным слугам, сам вытащил всё и разложил на столе.

В кабинет пробовали заглядывать, готовые предложить помощь, но княгиня велела нас больше не беспокоить.

Она с недоверием наблюдала, как я устанавливаю треногу, вытащил из чемоданчика бутылочку с раствором, шланг и чистую тряпочку, разорванную на бинты.

По моему жесту легла на спину. Опять с оголенным животом и раздвинутыми ногами, как и прошлый раз, полагая, что если не сказал, чтобы сдвинула и опустила подол, то так и надо, лекари лучше знают, но зачем буду давать такие указания, раз ей это самой нравится, я же вижу, установил треногу вплотную к кровати, подцепил трубочку.

— Ну, — сказал я, — самое трудное… В обморок не брякнетесь?

— А я уже брякнутая, — ответила она.

— Снова будет чуть больно, — сказал я, — как будто комар укусил… Большой такой комар, но добрый. Потерпите, поставлю катетер… Готово!

Через несколько секунд по полой трубке потекла прозрачная жидкость, а дальше через катетер лекарство по капле начало поступать в вену.

Княгиня смотрела на трубку и треногу с любопытством, поинтересовалась:

— А зачем это устройство?

— Это капельница, — пояснил я, — увы, необходимо. Лекарство очень мощное, если выпить… убьёт за пару минут. А так будет поступать в кровь по капле, потому и называется «капельница», будет смешиваться с кровью медленно, равномерно и плавно.

— Интересную вещь вы придумали.

— Не я, — сказал я, — первую создал четыреста лет назад сэр Кристофер Рен, а эта уже получше, её сконструировал Томас Латт.

Она недоверчиво пробормотала:

— Впервые слышу о таком… устройстве. Капельница, говорите?

— Вот-вот, — сказал я. — А они должны стоять в каждом доме… пусть даже достаточно богатом, чтобы слуга мог поставить и проконтролировать скорость поступления… ну, капель.

Её глаза заблестели, а полные губы увлажнились, когда по ним прошёлся кончик языка. Я сам ощутил возбуждение, мы одни в комнате, а на роскошной разобранной постели женщина с задранными до середины живота платьем и чуть раздвинутыми ногами.

Ты сейчас как бы врач, напомнил я себе с усилием, а это не только весьма не этично, но даже уголовная статья, если врач воспользуется положением и поимеет пациентку. Да я и сам покажусь себе человеком, предпочитающим милф, хотя Любаша совсем не милфа.

— Теперь ждём, — сказал я чуть охрипшим голосом. — Лекарство хоть и в сильно разбавленном виде, но рисковать не будем. Пусть входит в вашу кровь целиком без остатка, а мы подождём. Голова не кружится?

Она покачала ею из стороны в сторону, снова улыбнулась, по моему виду заметно, что среагировал на её открытость в постели чисто по-мужски, а это приятно чувствовать женщине в любом возрасте.

— Вы осторожный молодой человек, — произнесла она. — Удивительно и приятно.

В комнату дважды заглядывали, но войти не рискнули, хотя заглядывали две женщины. По их поведению понятно, обе знатные дворянки, но, как часто бывает, обедневшие, княгиня дала им место в своём огромном дворце в память о школьной дружбе или о дальних родственных связях.

Мы оба наблюдали как бежит по прозрачной трубке, я рискнул чуть повернуть вентиль, чтобы шло быстрее, но не слишком, ещё раз поинтересовался, не кружится ли голова, тогда сбавлю скорость поступления лекарства в кровь.

Она покачала головой.

— Эх, Вадбольский, вам нужно взрослеть побыстрее! Ну что за дело говорить о серьёзном с кадетом Лицея?.. Когда вижу ваше юное лицо, тут же себя осаживаю. Ну что поймёт этот вьюнош с чистым взором?

— У меня была школа с ускоренным курсом обучения, — сообщил я. — Чтобы выжить, пришлось… Но пусть принимают меня за молодого простака. Я не против!

Она чуть изогнула губы в улыбке.

— Хорошая политика. Кстати, княжна Оля Долгорукова моложе вас на год, так что вы хорошая пара.

От такого определения у меня шерсть вздыбилась даже там, где её отродясь не было.

— Нам не рано?

— Пора, — сказала она уверенно. — Мужчина без жены — что капустный лист без гусеницы!

Я промолчал. Всё верно, здесь женятся и выходят замуж очень рано. Подыскивать пару начинают ещё с детства. Не сами, конечно, а их родители. Только появился ребёнок, уже прикидывают, с каким родом можно укрепить или просто установить родовую связь.

Такое не только у дворян, даже в деревнях сразу смотрят, кого за кого выдать. А в аристократическом мире повыше так и вовсе. Личные чувства вовсе не принимаются в счёт, всё во имя Рода.

Когда последние капли побежали по трубочке к катетеру, я сказал с облегчением:

— Всё в порядке, вы перенесли приём такой дозы легко, у вас сильный организм. Сейчас осторожно уберу из вашей вены эту штуку… не дергайтесь, заклею ранку и всё, можете вести привычный образ жизни.

— И как скоро…

— Очень медленно и постепенно, — сказал я с некоторым смущением, не могу вот так сразу, как было бы в моём прошлом мире. — Но через месяц не только вы, но и другие скажут, что вы помолодели.

— Барон, — сказала она с чувством. — Я всё ещё не верю, но я должна была попытаться?

— Иначе какие мы люди, — ответил я. — Всегда мечтаем о лучшем. А потом, хоть и не верили, но… получаем! А скептики остаются с носом.

— Будем надеяться, барон.

— Кстати, ваша светлость, — сказал я, — хочу предупредить, чтобы не запаниковали. Вы начнёте терять в солидности и в общей сложности лишитесь где-то от десяти фунтов до двадцати очень лакомой и такой зовущей плоти. С возрастом дамы обычно обрастают достоинствами, а вы, напротив, станете стройнее, не пугайтесь, это действие зелья.

Она жарко выдохнула:

— Похудею? Да о таком все женщины мечтают!

— Тогда всё в порядке, — сказал я и поднялся. — Не смею больше злоупотреблять вашим вниманием. Треногу с вашего позволения оставлю, вдруг лет через двадцать придётся повторить?

Она заулыбалась просто чарующе, представляю какая была в юности, даже сейчас, как говорится, отчётливо видны следы былой красоты.

Глава 8

Мандражирую перед поездкой в Зимний дворец, помолвку так и не удалось отменить, но остаётся надежда, что в последний момент отыщется что-то такое, что разом прекратит эту комедию, потому что не может она длиться ещё дольше… потому что не может!

Не знаю, что и как, но до помолвки дойти не должно, хотя и непонятно, что потом, начнём ли реальную войну, или император всех нас посадит на цепь?

Весь в мыслях об этой чёртовой помолвке, скитался по кабинету в имении, ничем не могу себя занять, наконец, озлившись, начал создавать дизайнерскую мебель, придерживаясь местных традиций, в то же время с таким уклоном, чтоб не было стыдно взглянуть и через сто или двести лет.

Сюзанна и раньше ошалевала от изменений в доме, хотя вроде бы вся зарылась в бумаги, сейчас на новую мебель сперва по женскому консерватизму поглядывала с опаской, но когда решилась посидеть в креслах и попрыгать на диване, сказала с тихим восторгом:

— Вадбольский… Как вы делаете всё так красиво?

Я сдвинул плечами.

— Никак. Просто у меня есть чувство прекрасного. Когда красиво, я любуюсь и креслом, и столом, и даже крохотной табуреткой. И вами тоже, ваше сиятельство.

Она фыркнула, обиженно поджала губы.

— Ну спасибо!..

— Но вы удачное произведение искусства, — возразил я, защищаясь. — У вас красивые волосы, красивые глаза, губы, лебединая шея, перси…

— Стоп-стоп, — прервала она. — Дальше не надо.

— Как скажете, ваше сиятельство. Но я мог бы и дальше, хотя вы перси бессовестно прикрыли больше, чем наполовину!

— Не надо! — отрезала она. — Я знаю, что у меня дальше. А вам знать не следует.

Я пробормотал:

— Оно само догадывается. Я не властен…

— Вы и не властны?.. Вы же себя в бараний рог скрутили и не выпускаете!

Я сказал робко:

— Вам меня жалко, ваше сиятельство?.. Может, мне себя подвыпустить?

Она отшатнулась.

— Нет-нет, Вадбольский! Зверя держите в себе!

— Ну почему зверя, — сказал я печально. — Может это такой тихий щеночек, которого и вы бы с удовольствием гладили, чесали, тискали…

— Вадбольский! Прекратите!

— Что прекратить?

— Всё прекратите. Не буду я вашего щеночка тискать. Сами тискайте. Я не такая!

Гордо задрав нос, с прямой спиной и красиво очерченными персями, верхняя часть которых открыта для всеобщего обозрения, она прошествовала к столу и разложила на нём бумаги, а я осторожно поинтересовался:

— Сюзанна, что-то случилось?

Она подняла на меня взгляд крупных светло-голубых глаз, улыбнулась приветливо, что-то среднее между светской и дружеской.

— Ничего серьёзного.

И голос её звучал легко и как бы беззаботно, но я, хоть и не тёртый жук, но чувствительный, вон слышу через толстую каменную стену как во дворе лаются, замечаю некие обертоны, уточнил:

— Сюзанна, я хоть и дуб дубом, но в отношении вашего сиятельства чувствительность, как у трепетной барышни. Скоро в обмороки начну падать изящно и красиво. Желательно в ваши нежные руки.

— Хочу посмотреть, — сказала она с живостью, глаза заблестели. — Барон, чем вас так удивить? Или напугать?

Я подумал, предположил:

— Скажите, что выходите замуж.

— Замуж не замуж, — сказала она рассудительно, — но родители жужжат о помолвке. О, вы уже побледнели? Барон!

Я упёрся ладонью в стену, показывая, что ещё чуть и брякнусь, только копыта взлетят, а душа уйдёт через щель в пол к мышам.

— Помолвка? — проговорил я жалким голосом.

— А что, думаете во всём мире только вы и помолвничаете?.. Хотя, конечно, говорят только о вас, это понятно. Ольга Долгорукова — самая завидная в России невеста!

Я спросил так же потерянно и жалко, демонстрируя, что на Ольгу Долгорукову мне с высокого дерева:

— А кто ваш жених?

— Ещё подбирают, — сообщила она почти безмятежно. — В кандидатах два княжеских сына и пять молодых аристократов из старинных графских родов. Но есть момент, в который все упираются — моя работа. Порядочная женщина не должна знать иного занятия, как примерять шляпки и выбирать для них ленты. А ещё вязать крючком. Можно спицами, но это больше для простолюдинок и простых дворянок.

Не договорила, что и для баронесс, пощадила, сейчас смотрит насмешливо и победно, хотя в глазах затаённая грусть по поводу, что всажена в бесправное женское тело. А она же человек, как и мужчины. Понятно же, любой муж будет настаивать, чтобы ещё до свадьбы бросила работу. Аристократы не должны работать, это сразу портит репутацию даже мужчинам, а уж женщинам и подавно. Работают только простолюдины, аристократы правят и получают доход с земель и предприятий, изредка служат государству, а раньше кроме армии у них вообще не было других занятий.

— И что выберете, ваше сиятельство?

Она фыркнула.

— Барон, не прикидывайтесь!.. Я не просто работаю и справляюсь с работой, которую раньше делали только мужчины. Вы с Мак-Гиллем затеваете всё новые проекты, прибыль рекой… так же и утекает, у вас уже три патронные фабрики, когда успеваете? А зачем переговоры о строительстве трёх металлургических заводов? Это такие деньги, барон!.. Я уже свой человек в главных столичных банках, Брок снимает при встрече шляпу и целует ручку!

— Ну, подумаешь…

— Так это сам Пётр Фёдорович, министр финансов!.. Он отметил мою работу по умелому привлечению инвесторов в строительство твоей Сибирской дороги!.. Никто не решался, а когда я рассказала о перспективах и огромных дивидендах, нужную сумму набрали за две недели!

— Это да, — согласился я. — Сюзанна, вы красивая, вам верят!

— Барон, вы меня обижаете!

— Сюзанна, это просто неумелая мужская шутка. Вы своей работой доказали, не все даже финансисты-самцы справились бы с тем объёмом, что я взвалил на вас!.. Суфражизм в вашем лице получил такую поддержку, что не дала бы и сотня митингов у стен Зимнего дворца. Я полагаю кощунством такого финансиста тащить в супружескую постель!

Она запнулась, посмотрела на меня сердито-растерянно.

— Какую-такую… Вадбольский, вы что такое говорите? Никто меня никогда не затащит! Я если и пойду, то сама, и с благочинным выражением лица и чистыми мыслями, как и настоятельно рекомендуется в «Справочнике невесты».

— Что, вам его уже всучили?

Она произнесла с невозмутимым видом, но щёчки слегка заалели:

— Да, родители меня снабдили и велели выучить наизусть.

Я поколебался, вдруг пошлёт, сказал просительно:

— А можно взглянуть мне? Как соратнику-суфражисту?

К моему удивлению, она ответила совершенно спокойно:

— Вон там в нижнем ящике. Посмотрите, как должон вести себя мужчина! И топайте прочь, я работаю.

Она прицепила к уху смайстряченную мною клипсу, через которую слушает подобранную музыку, оперы и симфонии, а также может переключать прикосновением на танцевальную, на песни и пляски, и демонстративно углубилась взглядом в документы.

Я взял справочник и на цыпочках вышел, нельзя сбивать настрой мыслей финансовому директору, что уже научился работать с цифрами и одновременно слушать музыку.

В солидном справочнике, как выяснил уже в своём кабинете, больше всего о хозяйстве, что должна знать каждая замужняя женщина, но и очень уж интересные страницы о начале половой жизни, которую, как догадываюсь, читают в первую очередь, а потом тайком переписывают.

Автор, Рут Смитерс, как понимаю, большой специалист по интимным вопросам, рассказывает подробно, как приличная девушка должна вести себя с детства, в юности, в период созревания. Когда появляется интерес к противоположному полу, этот интерес нужно усиленно гнать молитвами, длительными постами и вообще постной пищей востальное время.

Идеальным мужем считается мужчина, который приближается к жене только для зачатия ребёнка, но в любом случае мудрая жена позволяет не больше двух очень коротких соитий в неделю первого месяца замужества, а потом рекомендуется свести это занятие до двух раз в месяц.

Дальше совсем уж интересно: 'К десятой годовщине многим жёнам удаётся завершить деторождение и достичь конечной цели: завершения всех половых контактов с мужем. К этому времени, чтобы удерживать мужа дома, она уже может использовать его любовь к детям, а также общественное воздействие.

Мудрая жена возьмёт за правило никогда не позволять мужу видеть своё неприкровенное тело и никогда не позволять ему показывать своё неприкровенное тело ей. Половой акт, если он непредотвратим, должен совершаться в полной темноте.

Многие женщины находят полезным располагать плотными хлопчатыми ночными рубашками для себя и пижамами для своих мужей. В них следует переодеваться в отдельных комнатах. Их не нужно снимать во время соития. Таким образом, лишь минимум тела оказывается открытым. Когда жена оденется в свою ночную рубашку и выключит весь свет, она должна лечь неподвижно на кровать и ждать мужа. Когда же тот ощупью войдёт в комнату, она не должна издавать никаких звуков, которые могли бы указать ему, в каком направлении она находится. чтобы они не послужили для него знаком одобрения'.

Дальше ещё интереснее: 'Ей следует предоставить ему возможность самому нащупывать свой путь в темноте. Всегда есть надежда, что он споткнётся и получит какое-нибудь лёгкое повреждение, что может быть использовано ею как вполне извинительный предлог для отказа ему в соитии. Когда же он находит жену, та лежит максимально неподвижно. Любое движение её тела может быть истолковано оптимистичным мужем как половое возбуждение. Если он делает попытку поцеловать её в губы, она должна слегка повернуть голову, так чтобы вместо этого его поцелуй без вреда попал на её щёку.

Со временем, муж поймёт, что если он настаивает на половом контакте, то он должен идти к нему без эротического оформления. Мудрая жена позволит мужу поднять ей ночную рубашку не выше пояса и разрешит ему приоткрыть только ширинку пижамы, чтобы через неё совершить соитие. Она будет совершенно безмолвна или же будет лепетать что-то о своём домашнем хозяйстве, пока он будет силиться и пыхтеть.

Более того, она будет лежать совершенно неподвижной и никогда, ни при каких обстоятельствах не будет издавать стонов и придыханий в процессе совершения полового акта.

Обнадеживающий фактор, за который жена может быть благодарна, — это если и семья её мужа, и школа, и церковь, и социальная среда в течение его жизни содействовали тому, чтобы внушить ему чувство глубокой вины в отношении его полового инстинкта, чтобы он приходил к брачному ложу с чувством вины и стыда'.

Глава 9

Не совладав с эмоциями, я с силой швырнул книгу в стену, сразу же стало стыдно, это же книга, но всё же как можно печатать буквами такую гнусность?

— И люди с этим жили, — сказал я с чувством. — Что за дикость…

Мата Хари мгновенно откликнулась:

— А хочешь расскажу про интимную жизнь в Месопотамии? Вот там…

— Заткнись, — велел я раздраженно. — Месопотамия где, а это рядом! Такое вот дожило даже до моих дней, мне отец рассказывал! Эх, Сюзанна…

— У всех так, — ответила она рассудительно, — Сюзанна не чувствует себя униженной и оскорблённой… Конечно, хотелось бы чуть больше свободы от давящей родительской опеки, но у человеков везде же так…

— Ладно, — сказал я, — вернемся к нашим среднерогатым. Что насчёт Долгоруких?..

— Долгоруковых, — правила она. — Они рьяно следят, чтобы не путали с князьями Долгорукими, те вроде травоядных, а Долгоруковы — страш-ш-шные хыщники!

— Хыщникам выбьем челюсти, — буркнул я. — Много было саблезубых, от крыс до медведей, всех скушали мирные тихие люди.

— Пока тихо, — доложила она, — но в самом имении бурление, часто приезжают знатные гости, идут совещания, охраны немеряно, блокпосты выставлены на пять верст от главного дворца. В городе вокруг их домов охрана наготове днём и ночью, но и жандармы устроили вблизи кордоны, что-то типа аванпостов, никого не останавливают, ведут себя тихо, но само их присутствие…

— Ну да, — согласился я, — жандармы — это власть. Хорошо, посмотрим, Долгоруковы с таким положением не смирятся. Ту дурочку дома, может быть, уже выпороли, но раз уж затронута честь такого великого Рода…

— Ах, — сказала она томным голосом, — вы затронули мою честь!.. Ну ладно, потрогайте ещё, пожалуйста…

Я уже не слушал, в голове проекты один за другим, прибыль от продажи спичек и зелья от головной боли растёт, это изготовление винтовок пока в минус, но Мак-Гилль уверяет, что с запуском новой фабрики минус перейдёт в агромадный плюс, он умеет рассчитывать и видеть перспективу… но всё равно ядовитая мысль о помолвке рушит все планы и переворачивает мир с ног на голову, а душная и непривычная для меня ярость заставляет до хруста сжиматься кулаки и мечтать уничтожить их всех до единого.

Рано утром прибыл нарочный от Рейнгольда, тот решил напомнить, что в императорском дворце уже выделили один из залов, сейчас там последние приготовления к торжеству. Если желаю, могу прибыть и лично проконтролировать, если что не так, всё-таки я не совсем посторонний, это же меня отдают замуж за самую Ольгу Долгорукову, но всё же любое вмешательство с моей стороны будет нежелательным и неприемлемым.

— Ну спасибо, — прошипел я сквозь зубы, что делать, злость бессильная, а он ещё и поиздеваться не упустил, меня отдают замуж, ага, буду там по дому под ногами у Долгоруковых бегать и нявкать, чтоб покормить не забыли.

Нарочный переступает передо мной с ноги на ногу в ожидании ответа, Рейнгольд понимает, могу сделать вид, что никакого сообщения не получал, а о помолвке вообще забыл.

— Что, — спросил я, — уже?

Он поклонился, ответил с достоинством человека, который хоть и ниже по чину, но тоже дворянин и даже аристократ:

— За вами в ваш дом на Невском пришлют карету в семь часов вечера. Просьба не задерживаться, гостей будет много.

— А меня нельзя кем-то заменить? — спросил я. — Совсем нельзя? Короли как-то женились по доверенности.

— Вы не король, — ответил он кратко.

— Ладно,– сказал я, — если и карету пришлют, как я могу опоздать?

Нарочный отбыл. Я мерил шагами кабинет из угла в угол, как же сорвать эту дурацкую помолвку, ну никак она не входит в мои планы, но сорвать нужно обязательно…

Дверь тихонько приотворилась, в щель пугливо заглянула Сюзанна.

— Как вы странно радуетесь, барон… Думала, вы от радости поёте!

— «О, дайте, дайте мне свободу…», — сказал я сердито, — как наш измученный крепостной народ поёт…

Она вошла, строго поправила:

— Это не народ поёт, а князь Игорь в одноимённой опере!

— Что, и князья были в крепостной зависимости?

— Вадбольский, снова издеваешься?.. Мы все в крепостной зависимости у общества, церкви, родителей, морали, в конце концов! А ты будто с Луны свалился!.. Свободными бывают только разбойники!

Я пробормотал:

— Все мы в чём-то разбойники, хоть и не признаёмся даже себе.

— Господь сказал, нельзя грешить даже в мыслях!

— Ему хорошо, он весь из духа, но каково нам, когда духа в грешном теле всего один процент?

Она смерила меня опасливым взглядом.

— Вы ведёте себя так, словно в вашем теле только дух, но мне почему-то страшно. Может, у вас и дух такой же страшно грешный-грешный? Прямо из Ада?

— Все мы не те, кем кажемся, — сообщил я. — Сюзанна, как сорвать помолвку?

Она в испуге отступила на шажок.

— Вадбольский! Сорвать то, что курирует сам император?.. Да это чуть ли не государственное преступление! Государь лучше знает, что и как надо. Если бы меня с его подачи выдавали замуж за крокодила, я бы и пикнуть не посмела!.. Тебе повезло, Ольга Долгорукова слывёт редкой красавицей!

— Самые красивые змеи, — сообщил я сумрачно, — самые ядовитые. Ладно, будь, что будет. В России не было Шекспира, потому и великих злодейств нет. Не пропадём.

Церемония, какой короткой её ни сделать, продлится до темноты. Точнее, темнота уже с семи вечера, не лето с его длинными днями, так что засады меня будут ждать во всех тёмных улочках, чтобы оттуда выдвинуться в любую сторону.

Эх, что-то слишком хорошо у меня шло, раз такой невероятный облом, сразу получил по рогам за все победы. В этот раз просчитался, просчитался по-крупному.

Хотя по всем расчётам Долгоруковы должны задуматься, стоит ли продолжать такую опасную борьбу из-за неосторожных слов самовлюблённой дурочки. Однако даже после того, как ряд самых знатных членов рода оказались в больницах, и не только в больницах, когда по логике должны отступить и предложить мировую, животная решимость рода только крепла. Как же, никто не смеет угрожать и вредить Долгоруковым! Такой человек должен быть убит!

Будто читая мои мысли, слишком у меня всё на виду, Мата Хари сказала с сочувствием:

— Не вы это начали, и не вы, возможно, закончите…

— Закончу я, — сказал я зло, — закончу.

— Но расчёты…

— К хренам расчёты!.. По всем расчётам Долгоруковы давно должны были пойти на мировую. Но этот род злопамятен и не прощает обид. А человек вообще-то вышел из животного мира и должен в него возвращаться!

— Поняла, — сказала она озадаченно. — Что предпримем помимо круговой обороны?

— Обороной войну не выигрывают, — сказал я. — Будем бить! До полной капитуляции. Великий гуманист и человеколюбец сказал: «Если враг не сдаётся — его уничтожают».

Она воскликнула с восторгом:

— Как это здорово, нам меньше работы по захвату мира! Всё как в Месопотамии!

Карета прибыла вовремя, так доложил Шаляпин, я через пузырь скользнул в кабинет на Невском, а оттуда хамелю-хамелю вниз, выскочил во двор и сразу запрыгнул в открытую для меня дверцу в тёмное и мягкое лоно роскошного двуконного экипажа.

Только и увидел выскочившую вслед за мной на крыльцо дома Ангелину Игнатьевну, только её не хватало для полного и незамутнённого щастя. Впрочем, вскоре увижусь, за моими родными карета придёт позже, так принято, ещё успеет испортить и без того чёрное, как старый дёготь, настроение.

Через полчаса выехали на придворцовую площадь, что так и называется Дворцовой, я вздохнул, глядя в окошко.

Зимний дворец, всего три этажа, зато какие!.. И сам по себе длинноват, как положенный на бок небоскреб, весь в светло-зелёном и жёлтом, а когда карета вынесла нас на простор, выглянуло солнце и озарило здание так, что от основания до крыши, где выстроились статуи, превратилось почти в золотое.

Карета почти бесшумно, только под красивый цокот копыт, подкатила к южному входу, слуги соскочили с запяток и распахнули двери. Я вышел степенно, при показной важности проще осмотреться и сориентироваться на местности и в пространстве.

Голос Маты Хари прозвучал бравурно, как Марсельеза:

— Группы наёмников уже стягиваются в город!.. А здесь у входа во дворец под видом гвардейцев императорской гвардии два сильных мага.

— Ого, — сказал я, — уважают?

— Не задирай нос, — ответила она ехидно, — всех встречают и просматривают.

— Как?

— Не знаю, я не маг. Но с оружием не пройти. И даже с чётким намерением кого-то убить. Как-то определяют. Я поднимусь повыше, но мне сверху видно всё, ты так и знай!

— Ого, — сказал я, — Соловьева-Седого слушала? Ладно, если что, успеешь и сверху, реакция у тебя ничо так.

Она сказала обиженно:

— Ничо так? За тысячную долю секунды четыре выстрела!

— Хорошо, — сказал я, — что не у меня. Я бы перестрелял тут всех.

— За что?

— А чё они?

Парадный вход в десяти шагах, провожатый не требуется, я направился к воротам, а карета за моей спиной тут же уехала, освобождая место.

Впереди тяжёлые кованные ворота с затейливыми узорами, вверху двуглавый орел в золоте, на обеих половинках такие же мутанты, только серебристого цвета. Передо мной распахнули со всей почтительностью, словно я в самом деле царь вселенной и венец творения, а не только сам себя так хвастливо именую последние сто лет.

Я с напыщенным видом миновал холл и начал подъём по ну очень шикарной лестнице из белоснежного мрамора, края ступеней отделаны золотом, по всей длине дорожка из ярко-красного материала, явно приколочена незаметно гвоздиками, чтобы не сползала и не морщилась.

Стена, вдоль которой поднимаюсь, не просто стена, а вся в полуколоннах, пилястрах, нишах со статуями внутри, всюду блеск золота, мраморные статуи богов и героев провожают взглядами, всё торжественно и чинно, настраивают на служение Отечеству и Государю Императору, который всё это замыслил и одобрил.

Подошёл один из распорядителей, попросил подождать в этом зале дальнейших распоряжений, наша помолвка, несмотря на то, что была запланирована заранее, нарушила чей-то распорядок.

Я подошёл к окну. Отсюда в свете фонарей хорошо видно как внизу на площадь прикатила карета, первым легко выбрался Василий Игнатьевич, подал руку, следом вылезла толстая в двух десятках платьев Ангелина Игнатьевна, важная, как надутая через соломинку жаба, даже как царица породистых жаб, важно оперлась о его ладонь, соступила на блестящую от недавнего дождика брусчатку.

Мне показалось, что даже через закрытые окна и толстые стены ощутил её спесь и высокомерие, как же, её племяшка обручается, подумать только, с родом Долгоруковых! Тем самых! Которые!

Полина Осиповна сошла скромно, одета тоже так, чтобы выглядеть понезаметнее, понимает, что я почему-то не рад породниться с таким знатным и могущественным родом, а раз так, то и ликовать вроде бы нечему, хотя всё же праздник, да ещё в Императорском дворце!

Император, вот уж рачительный хозяин земли Русской, не забыл и моих родителей, выделил для них карету, так считается благороднее и роскошнее, чем автомобили или коляски.

Глава 10

Сзади подошёл один из императорских чиновников, сказал почтительнейшим голосом:

— Господин Вадбольский, я приношу нижайшие извинения, но всем нам придётся немного подождать.

— Что-то стряслось?

— Нет-нет, ничего важного. Просто в зале, где предполагалось провести церемонию, сейчас плановая реконструкция. Вам, похоже, выделят Николаевский зал.

— Э-э…

— Это, конечно, не Тронный, уж простите, но обстоятельства…

Ещё бы, подумалось злое, ещё бы Тронный, где величие и громадьё власти, одних люстр, размером с ту, что в Большом театре, две длинных шеренги, я всё думал, как зажигают свечи на такой высоте, где ещё и сами люстры многоярусные. Да за помолвку в Тронном я всю жизнь буду в долгу.

Наконец примчался ещё один взмыленный чин и торопливо подтвердил, что нам от щедрот выделили Николаевский зал, там и просторно, и под стенами диваны и роскошные сиденья в золоте и бархате, усталые и престарелые родственники могут сидя созерцать церемонию, внимать речи императора, Самодержца Российского.

Молчаливый камер-юнкер тем временем препроводил меня в очень уютную комнату для гостей, солнечный свет через широкие окна заливает помещение, малахитовые колонны сияют таинственно волшебным огнём, будто зелёное пламя горит внутри, а всё остальное в золоте: высокий свод, стены, даже пол выложен из таких пород дерева, что сияет чисто и радостно, словно покрыт стопроцентным золотом.

Стулья и диваны с красной тканью, остальное всё в золоте: спинки, подлокотники и даже ножки.

Под одной из стен на постаменте две громадные чаши из изумрудно-зелёного малахита, только ручки по бокам позолочены, по красоте исполнения похожи на те, что Данилка Недокормыш подсмотрел у Хозяйки Медной Горы.

В гостиной пока что пусто, камер-юнкер деловито пояснил:

— Гости пока что по указанию императора собираются в Военной галерее двенадцатого года. Её украшают триста тридцать два портрета величайших героев Российской Империи. Можно не спеша ознакомиться с лучшими работами наших художников. Кстати, в галерее есть портреты князя Долгорукова и князя Вадбольского. Они расположены на стенах один против другого.

— Символично, — согласился я. — Мне пойти к гостям?

Он чуть помедлил, оглянулся.

— С вами хотел переговорить один человек…

Сердце моё стукнуло чуть громче в радостном предчувствии, вот оно не знаю что, но обязательно сорвёт помолвку!

В распахнутые двери из соседнего зала вошёл быстрыми шагами высокий поджарый мужчина с проседью на висках, я узнал Максима Долгорукова, недавнего наследника Захара Долгорукова, а теперь, стало быть, главу их рода.

Я присматривался к этому Максиму, стараясь понять, насколько радость от освобождения кресла главы рода входит в столкновение с необходимостью продолжать ненужную ему борьбу.

По-человечески он должен быть мне благодарен, это понятно, Захар был крепок и прожил бы ещё лет десять-пятнадцать, что для Максима мучительно долгое ождание очереди порулить, но, с другой стороны, любой глава обязан проводить политику Рода и доказывать, что ни один, из покусившихся на их честь, не уйдёт от мщения, в какую бы страну не перебрался.

На ходу взглянул на меня цепко, словно выбирает место, куда всадить смертоносное копье, пахнуло опасностью. Сильный, нацеленный на победу, уверенный, так долго ждавший, когда же освободится место главы Рода, вряд ли сделает в мою сторону благоприятный жест. Скорее, постарается доказать, что справится быстро и легко там, где Захар возился так долго.

— Вадбольский, — сказал он отрывисто, опуская всё остальное, — я настоял, чтобы это было не обручение, а помолвка. Заверил, что и вы за неё.

— Спасибо, — пробормотал я. — А это не один хрен?

Он поморщился, ответил сухо и с неприязнью, которую даже не пытался примаскировать:

— По сути одно и то же, но обручение происходит в церкви, кольца одел бы священник, расторгать обручение сложнее, это нарушение законов Церкви, а вот помолвку можно где угодно, лишь бы в достойном месте, типа дома или хорошего ресторана.

— Без свидетелей?

— Обязательно с родителями обеих сторон, а также гостями и распорядителем торжества. А ещё, Вадбольский, должен всё же сказать, вы отважный человек. Кто-то сказал бы, что самоубийца. Неужели так хотите заполучить нашу Ольгу в невесты?

— Спать не могу, — ответил я с тяжёлым сарказмом, — только о ней и думаю. Но давайте о деле. Вы не будете отрицать, что все выходы с площади перекрыты вашими людьми, ожидающими моего появления, хотя никто в этом милом нарушении не признаётся при императоре.

Он сказал с интересом:

— Но если знаете и вы… то на что надеетесь?

Я сдвинул плечами.

— А вы как думаете? Если я, зная, что вы приняли все меры, чтобы наконец-то покончить с досадным препятствием, всё-таки пришёл, то на что-то рассчитываю?

Он ухмыльнулся.

— Не представляю… но в любом случае вы очень отважный человек. Или просто безумец?

— Нет, — ответил я, — вообще-то я в целом интеллигентно трусоват. Но зато умею складывать два и два! Уверен, выйду живым и не поцарапанным, дальше попаду в место, куда вам лучше не показываться. А в отместку… ой, какое нехорошее слово, я вообще-то человек не мстительный, за меня обещал мстить Господь, как Он и сообщил нам, человекам, в обращении к Иеремие в главе пятьдесят первой, стихе тридцать шестом.

Он смотрел непонимающе, я пояснил:

— По вашему роду будет нанесен соразмеренный, уж простите за неинтеллигентное слово… хотя какой вы интеллигент, вы же аристократ самого старого, по вашему мнению, Рода, в общем, удар будет нехилым, зачем нам эта немецкая соразмеренность? Ударим по-русски от души, чтоб камня на камне…

Он перестал улыбаться, роковое слово произнесено, никто не смеет угрожать Роду, челюсти сжались, лицо стало каменным.

— Вы уверены…

— Что кто-то выживет? Нет, хотя могу и ошибиться, математик из меня неважный. Подумайте, Максим. Разрушение вашего дворца покажется шуточкой.

Он вздрогнул.

— Ваших рук дело?

Я загадочно усмехнулся.

— Готовьте наследника. Теперь вы на очереди. А наследника такого, кого тоже не жалко.

Он взглянул в упор, на этот раз я видел как удерживает в себе ярость. Начало разговора, когда он с чувством полнейшего превосходства смотрел и снисходительно похвалил за храбрость, раз уж я осмелился прийти на встречу, было в другом тоне, а сейчас видит перед собой настоящего противника, что умеет воевать малыми силами и наносить несоизмеримый ущерб.

— Мужчины рождаются для битв и славной гибели, — сказал я. — Разве это не красиво, когда весь род Долгоруковых падёт в борьбе за?.. Неважно, за что, главное — красивая смерть в бою! И о Долгоруковых на некоторое время останется какая-то память.

Он процедил сквозь зубы:

— Острите, Вадбольский, острите!.. Ваша удача вот-вот оборвётся.

— А это не удача, — ответил я серьёзно.

Он нервно дернул лицом, но в глазах я увидел на какое-то мгновение понимание, дескать, удача не бывает многоразовой, у меня какой-то секрет, но ни подкупить моих людей, ни внедриться в их ряды не получается. Этот барон словно видит ходы наперед и заранее перекрывает лазейки.

— Не в этом дело, — сказал он нервно, — я подошёл к вам по другому вопросу.

— Давайте, — ответил я, сам с усилием удерживая дрожь в теле, — я как раз хороший решатель сложных вопросов.

— У нас предложение.

— Слушаю, — ответил я, стараясь держать вид безучастным и голос сделать таким же. — У вас, это с Ольгой Долгоруковой?

— Нет, — отрезал он. — От Рода!

— Ну-ну, — сказал я, — а то от вашей Ольги я уже слышал.

Он насторожился.

— Что?

— Да так, — вяло ответил я, вдруг в самом деле не он срежиссировал, род большой, есть свои группы, — одни непристойности, у меня даже спина покраснела. Говорите.

Он вздохнул, набрал в грудь воздуха и сказал на одном дыхании:

— Мы предлагаем вам десять миллионов за то, чтобы вы отказались от этой помолвки!

— Ух ты, — сказал я чуточку ошарашено, — сами придумали?.. Советники такое не подскажут, свои шкуры берегут.

Он напомнил сдавленным голосом:

— Я не услышал ответ!

— У меня столько лишних денег не наберётся, — признался я. — Но я бы вам отдал и двадцать миллионов, чтобы вы отказались от этой помолвки!

Он посмотрел непонимающими глазами.

— Так вы… не хотите?

— А что вас удивляет? Вам кажется, все любыми способами будут стараться внедриться в ваш старинный род? Увы, хреновые у вас советники… Послушайте, всё дело в Ольге Долгоруковой, так? Она и вас подвела. Почему бы вам не удавить её там, в недрах Рода по-тихому?.. Вас Долгоруковых много, чего мелочиться? И деньги уцелеют.

Он нахмурился, посмотрел на меня оценивающе.

— Тогда почему не откажетесь?

— А почему не отказываетесь вы? — отпарировал я. — Могучему роду Долгоруковых проще отказаться, чем нищему барону! Вам всё сходит с рук, а я должен смотреться красиво.

По его виду похоже, хотел было напомнить мне, что не такой я уже нищий, но это к делу не относится, сказал резко:

— Но если оба против, то разве не сумеем что-то придумать?

— Придумайте, — согласился я. — Поддержу, если для этого мне не придётся делать сальто с балкона третьего этажа на брусчатку, там сейчас грязно.

Он только зубами скрипнул, затем тяжело вздохнул.

— Боюсь, перед императорской волей на этот раз мой Род отступит. Мало осталось тех, кто честь Рода ставит выше всего. Другим бы только деньги не терять, земли, заводы…

— Да-да, — поддержал я, — Береги честь смолоду, верность превыше правды, бей врага…

Он сказал чуть ли не просительным тоном:

— Нас двое, обоим эта помолка в гробу снилась, неужели ничего не придумаем?.. Должен же быть выход?

— Выход иногда бывает там, — сказал я, — где и вход. А вы что-нить придумали, кроме банальной взятки?

— О вас идёт слава, — сказал он нервным голосом, — как о хитроумном изобретателе. Покажите свою хитроумность!

— Боюсь, — ответил я, — против веского слова императора, Самодержца Российского, что стоит даже над законами Империи, любое умие спасует, хоть хитрое, хоть мудрое, хоть какое. А ваш Род первый после императорского! Ваше слово весит миллиона моих жалких слов.

Он поморщился, сказал в сильнейшем раздражении:

— Тогда что делать?

— Вытерпим эту церемонию, — предложил я. — Помолвка — не свадьба. Можно разорвать в любой день и по любому поводу. А то и вовсе без повода, дворяне мы или нет? Есть же указ Екатерины Великой о вольностях дворянства? Нужно только подождать, пока шум уляжется.

Его лицо искривилось в мучительной гримасе, но взял себя в руки, взгляд снова стал острым и тяжёлым.

— Боюсь, это единственный выход. Подождём, когда император займётся более важными делами, наша эскадра потоплена, враг подступил к Севастополю…

— Вот-вот, — сказал я. — А мы продолжим свои разборки, зуб за зуб, кровь за кровь… Это же так по-мужски, красиво и благородно!

Он сказал хмуро:

— Но мы вам крови ещё так и не пустили!

— Я иносказательно, — сообщил я. — Хотя раньше всё миндальничал, отвечал ударом на удар, всё соизмерял, соизмерял… ну не дико? Но сейчас вот смотрю на вас и думаю: а зачем Российской Империи род Долгоруковых?.. Было двенадцать сильнейших, станет одиннадцать. Кто в России заметит разницу?.. Тем более, в Греции, где всё есть.

Впервые я увидел в его стальных глазах неуверенность, я бы даже сказал, страх, если предположить, что неустрашимому роду Долгоруковых, который всех нагибал почти тысячу лет, есть чего бояться.

— Уверены, что можете сладить с родом Долгоруковых?

— Да не в этом дело, — протянул я, — я ломаю голову не над проблемой коксующего угля, что сулит стране небывалый подъём, а бодаюсь с вашим родом, кому от этого польза? А вот сейчас наконец-то ощутил, что так может тянуться ещё сто лет, а у меня столько нет в запасе, я же не вечный Род, а человек по имени Юрий Вадбольский!

Он кивнул и произнёс с некоторым превосходством:

— Да, Род — это Род. Исповедующий вечные ценности.

Я сказал с тоскливым вздохом:

— С другой стороны у меня ещё много патронов. Даже больше, чем Долгоруковых. И если не сдерживаться, не соизмерять, а брать пример с Долгоруковых, что не считаются ни с какими запретами…

Он дернулся.

— Стой!.. Тогда пусть свершится то, что велел император. Если допустим помолвку, нам придётся соблюдать и мир между родами… или хотя бы перемирие.

Он сказал с подчеркнутым усилием, дескать, они точно не хотят соблюдать это дикое и никому не нужное перемирие, но раз император сказал, то во имя единства Империи стоит поддерживать мир, хочется это нам или нет.

Глава 11

Дверь распахнулась, на пороге возник Рейнгольд, уже в парадном мундире, с синей лентой через плечо, на которой россыпь звёзд с бриллиантами, сказал громко:

— Господа, император по какой-то причине задерживается!

Я помахал рукой и сказал громко:

— Да мы тут обсуждаем размер приданого невесты! Она ж богатая, а я бедный…

Долгоруков нахмурился, выждал когда Рейнгольд повернётся и выйдет обратно в зал, буркнул с тоской:

— Сама судьба даёт нам время что-то придумать.

— Император всегда точен?

— И того же требует от других.

— Думайте, — ответил я. — У вас больше опыта в интригах.

— А у вас мышление хитрее!

— В промышленности, — уточнил я. — Межличностное… не моё, не моё. Я бы повбывав бы усех.

Он бросил на меня злой взгляд.

— Похоже, у вас только внешность ангелочка.

— Вы меня оскорбляете!.. А что, если невеста заболела свинкой и лежит, не может подняться?

Он задумался, буркнул с неохотой:

— Придворные видели её прибывшей со всей делегацией.

— А во дворце не могла подхватить свинку?..

— В императорском дворце свинка? Государь будет оскорблён.

— Тогда от трепетности её души упала в обморок и теперь в лёжку! Страх от расставания с родными…

— Это помолвка, даже не обручение, — напомнил он. — До замужества с дефлорацией может пройти год, а то и больше. Думайте быстрее!

— Сами думайте, — отпарировал я. — Или мечтаете спихнуть девку мне?

Он тихо выругался, лицо побагровело, на висках вздулись толстые синие вены. В крупных выпуклых глазах начали лопаться капилляры, устрашающее зрелище.

Я бы выглядел не лучше, если бы не моя аугментация, что подстраивает тело к любой ситуации.

— Может, — предположил я, — дать ей съесть что-то, что вырубит её до вечера?

Он подумал, сказал с надеждой:

— Годится. У вас есть?

— Откуда, — сказал я, — это же вы интриганы, а я просто стреляю лучше.

Он зло стиснул челюсти, сказать воинскому роду, что кто-то лучше в стрельбе — прямое оскорбление, но смолчал, молодец, умеет держать себя в руках, сейчас сосредоточен на том, как сорвать помолвку, потому сделал вид, что даже не заметил мой не совсем корректный выпад.

— Её матушка при смерти, — предложил я другой вариант я, — велела дочери бежать домой и принять её последний вздох!

Он поморщился.

— Мало ли что вздумается женщине. В доме есть священник, он и примет. Нет, надо такое, чтобы император тоже поверил. Хотя всё равно будет недоволен.

Я сказал зло:

— Тогда почему придумываю только я?

— Так виднее, — отпарировал он ещё злее, — кто воин, а кто интриган!.. Ладно, потом пособачимся, сейчас у нас одна цель.

Я перехватил его оценивающий взгляд.

— Даже не думайте! Можно попытаться меня убить сейчас и сказать, что я самоубился, но не подумали, что это придётся говорить мне про вас?

Он вздохнул.

— Да, вы умелый боец, кто бы подумал… Константин допустил ошибку. Я её не сделаю.

— Сделаете, — ответил я. — Всё, что у вас против меня — ошибка. Сегодняшним днём это не закончится.

Начало помолвки всё больше затягивается, никто ничего не понимал, лишь через час примчался взмыленный обер-шенк и сообщил, задыхаясь, что император во время пешей прогулки по улице встретил телегу, везущую простой некрашеный гроб, вожжи в руках держал солдат одного из гвардейских полков.

Солдат узнал императора, бросил вожжи и вытянулся во фрунт. На вопрос императора, кого же он везет, солдат сообщил, что умер отставной унтер-офицер этого полка, у него нет родственников, хоронить некому. К счастью, командир полка выделил телегу с лошадью и сопровождающего, а также договорился о месте на кладбище.

Однако старого служаку никто не провожал в последний путь. Тогда император скомандовал солдату «Трогай помалу!», снял фуражку и, держа её в руках, с непокрытой головой пошёл за гробом. Дорога на кладбище не близкая, но государь император поприсутствовал и на самом погребении, даже бросил горсть земли на гроб в яме, а потом поспешно надел картуз, холодно, и вернулся во дворец.

Сейчас переоденется и прибудет, чтобы лично провести помолвку.

Я тихо спросил Максима:

— А так можно?

Он ответил шёпотом:

— Он всему глава, даже церкви, не знал?

Я видел по его лицу, что поступок императора, конечно, благороден, но лучше когда эти благородства не за наш счёт. А то пришлось ждать, вон собранные гости уже готовы перебить друг друга, воздух накалён, лица злые.

Я прислушался, ну да, а как же, со стороны Долгоруковых не только злые взгляды, но уже и реплики типа, что если бы не воля императора, от этого щенка и шерсти бы не осталось.

Только некоторые уже усвоили, что к Вадбольскому пойдешь за шерстью — вернешься стриженым.

Двери распахнулись, вошёл в парадном мундире камердинер, остановился, торжественно стукнул о пол тупым концом жезла, что не жезл, а, судя по размерам, полноценный посох, что-то среднее между архирейским и скипетром, что произошёл от пастушьей палки, но с тех времен ушёл очень далеко и теперь, весь в золоте и драгоценных камнях, вряд ли захочет признать родство с древней роднёй времен фараонов.

— Всем просьба пройти в Николаевский зал!

Долгоруков обречённо вздохнул, лицо потемнело, двинулся в указанную сторону, уже не глядя на меня.

Камердинер, уловив на моём лице сомнение и истолковав по-своему, сказал почтительно-угодливо:

— Я проведу вас. Это близко.

В Зимнем дворце, если мне память не изменяет, мелькнула мысль, триста шестьдесят залов, тут можно блуждать долго. Хотя нет, это потом будет столько, а сейчас их два десятка, не больше. Правда, Долгоруков прёт уверенно, как же, его род близок к семье императора, здесь бывал, всё знает…

Николаевский зал раскрылся навстречу, поражая размерами, не самый маленький нам выделили, даже ряд колонн по обе стороны, без них не выдержать тяжесть свода.

Освещение яркое, праздничное, мой взгляд сразу упёрся в толпу гостей и родственников, где сразу ухватил взглядом Ангелину Игнатьевну, она отделилась от Василия Игнатьевича и Пелагеи Осиповны и живо заговаривает с кем-то из Долгоруковых, а тот старательно смотрит перед собой, изо всех сил не замечая назойливую женщину.

Со стороны внутренних покоев распахнулась сверху донизу отделанная золотыми двуглавыми орлами дверь, появился важный чин, по виду фельдмаршал, стукнул о пол тупым концом посоха и мощно провозгласил:

— Божиею милостию, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая!

Он широко отступил в сторону, а потом и вовсе исчез из широкого прохода.

И за то спасибо, мелькнуло у меня, титул сократили из-за опоздания Его Величества, а полный титул звучит так: «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврическаго, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский, и прочая, и прочая, и прочая».

Император вышел к нам в парадном костюме, при всех регалиях, весь в золоте, от золотых эполетов до золотых аксельбантов из толстых золотых нитей, на широкой голубой ленте множество звёзд и орденов, все с крупными бриллиантами.

Даже Долгоруковы, судя по их лицам, впечатлились, император нарочито даёт понять, что эта помолвка имеет огромное значение, не в домашнем халате вышел, на ходу дожёвывая бутерброд.

Все замерли, я покосился на Василия Игнатьевича и Пелагею Осиповну, эти воспринимают императора спокойно, когда-то общались перед высылкой в Сибирь, а на лице Ангелины Игнатьевны полное упоение счастьем, Вадбольские породнятся с самым могущественным родом Российской Империи, кто бы мог подумать, что так ляжет карта!

Распорядители поставили роды Вадбольских и Долгоруковых напротив друг друга, у них в центре Ольга в безумно красивом и дорогом платье, с нашей стороны я, в мундире с лентой через плечо, на которой боевой орден Святого Георгия четвёртой степени, у пояса золотая сабля, за спиной целая толпа, тётушка ухитрилась созвать, пользуясь удобным случаем, всех Вадбольских, что живут в столице, а также ещё каких-то важных с виду чинов, которых вижу впервые.

Здесь же присутствуют Саша Горчаков, Глориана и ряд суфражисток, что здесь не суфражистки, а очень знатные барышни из лучших родов Империи.

— Я в курсе, — провозгласил император строго, — что конфликт из-за пустяка. Двое молодых слегка поцапались, обычное дело, но на этот раз почему-то вмешались и старшие, которым нужно быть мудрыми и осмотрительными. По крайней мере, ничего сгоряча не делать.

Все слушают молча, на лицах смирение и благолепие, император говорит, а он всегда прав, даже если не прав, но слушаться надо, без послушания любая держава гибнет.

— Пожар нужно погасить, — велел он, — а не подбрасывать в него дрова! Потому повелеваю старые счёты забыть, да и нет их, дров недавно наломали, и предлагаю решить дело миром и согласием. Мы с Долгорукими помним, что жила бы страна родная, и нету у нас других забот, её интересы вечные, а наши личные — тлен и высокомерие.

Максим Долгорукий чуть кивнул, соглашаясь, но лицо насторожённости не теряет, у него власти и влияния чуть меньше, чем у императора, но не простолюдин, который обязан со всем соглашаться.

— В общих интересах, — продолжил говорить император и чуть повысил голос, — мы с имперским канцлером, светлейшим князем Горчаковым, приняли решение, что устроит всех и послужит примером, как нужно решать подобные вопросы. Вместо вялотекущей войны, мы заключим помолвку барона Юрия Вадбольского, недавно награжденного из моих рук высшим воинским орденом Святого Георгия и золотой саблей… с княжной Ольгой Долгоруковой!

В толпе собравшихся не ахнули только потому, что уже знали чем должна закончится эта встреча. Но то, что княжну выдают замуж за простого барона, ну пусть не совсем простого, простой не удостаивается такой милости из рук императора, но… княжна! А он просто барон. Император мог бы для такого случая пожаловать Вадбольскому титул повыше, скажем, виконта или графа, но, видимо, решил, что это будет слишком.

Возможно, мелькнула мысль, он и хочет показать обществу, что он самодержец и крепко держит власть, даже великий род Долгоруковых не может идти против ясно произнесенных слов.

Словно смягчая горькую пилюлю обществу, император провозгласил:

— Барон Вадбольский молод, но он уже лучший оружейник Империи!.. Представляете, сколько полезного ещё сделает для Империи и самодержавия?.. С другой стороны, род Долгоруковых издавна является опорой власти государя. Потому союз двух этих юных сердец послужит дальнейшему усилению мощи нашей великой Империи!

Он обратил царственный взор на Горчакова, канцлера Российской империи, тот кашлянул, приосанился и сказал торопливо:

— В таких сложных и ответственных случаях к делу подходят основательно. Сейчас же решается лишь вопрос о помолвке, чтобы разом погасить пожар разгорающейся войны между родами.

Слава Богу, сказал я себе хмуро. При обручении, что и есть помолвка, принято, если не ошибаюсь, дарить кольцо, как следующий шаг в отношениях.

Какие у нас отношения, понятно, но если и Ольге сумели выкрутить руки, то в мне наверняка вручат умопомрачительно дорогое кольцо, чтобы я поднес его невесте. Сам покупать точно ничего не буду, знаю, не пригодится. По крайней мере, не для этой мелкой сволочи.

Обе высокие стороны, то есть Максим Долгоруков и канцлер Горчаков, что представляет мою сторону, начали утрясать важный вопрос как о времени заключении свадьбы, так и предполагаемом месте для торжественной церемонии.

Я видел как зло кривится Ольга, да и мне эта пышность ни к чему, но императору важен церемониал, чем он пышнее и торжественнее, тем труднее отвертеться от обязательств, которые вроде бы добровольно принимаем на себя.

Император повернулся ко мне, огромный и властный, спросил мягко, но я ощутил за вежливым голосом огромную силу, что держит в руке огромную Россию и умеет грозить всяким там шведам:

— Что скажешь, Вадбольский?

Я ответил смиренно:

— Ваше величество, если Пётр Великий женил какого-то арапа, то почему вам не женить какого-то барона? Потому я смиренно принимаю вашу волю и благодарю, что удостоили всех нас своим присутствием и таким поистине самодержавным способом решения этой проблемы! Спасибо, ваше величество!

Он чуть нахмурился, требовательно кивнул в сторону княжны Долгоруковой.

— Ты что-то хотел сказать барышне?

Я повернулся к Ольге, она молчит и не двигается, только глаза полны бессильной ненависти.

— Ольга, — сказал я высокопарно и торжественно, — как ты и жаждала всем сердцем, мы наконец-то можем соединиться в браке! И отныне нам никто не помешает, а мы будем вместе и счастливы!

Она с огромным трудом, словно при каждом слове глотает огромную толстую жабу прямо из грязного вонючего болота, ответила:

— Согласно воле родителей, я соглашаюсь на брак с бароном Вадбольским, и, надеюсь, наша помолвка положит конец вражде наших родов, а брак окончательно закрепит наши добрые и родственные отношения.

Император вбросил:

— Вот-вот, никаких Монтекки и Капулетти!.. Как там кричал Ромео, нет мира без Вероны?.. И вот теперь мир во всей нашей необъятной Вероне от хладных финских скал до пламенной Колхиды. Поздравляю вас! Разрешаю обменяться кольцами.

Не всё точно по церемониалу, но это император, ему можно, я нащупал в кармане кольцо, которое пять минут назад мне передал Горчаков, взглянул в лицо неподвижной Ольги.

— Дорогая, разрешаю подойти ближе.

Глава 12

По её красивому лицу пробежала судорога лютой ненависти, но сделала шаг, я сам взял её за руку и надел золотое кольцо с бесцветным бриллиантом на безымянный палец, который, как всем известно, связан с сердцем.

Кольцо это не обручальное, ибо мы не обручаемся, а помолвочное, так его называют.

Ольге что-то шептали с обеих сторон, протянули открытую шкатулку. Она взяла оттуда кольцо, я с улыбкой протянул ей руку, очень хотелось выставить кверху средний палец, но не поймут, протянул безымянный.

Кольцо на мой палец шло туговато, она сцепила челюсти и что-то зло шипела, по её виду охотнее всего сломала бы мне все пальцы, наконец я сжалился и помог, сделав безымянный чуть тоньше, всё равно кольцо после церемонии сниму, дескать, мешает работе.

Император, что наблюдает очень внимательно, сказал одобрительно:

— Вот и прекрасно. От себя прошу принять подарки: невесте — роскошный свадебный сервиз из тончайшего фарфора, вчера привезен из Венеции, а жениху… небольшой сталеплавильный завод, что заканчивают строить в этом месяце

Я охнул.

— Ваше величество!.. Вот спасибо, так спасибо! Я как раз… очень даже кстати!.. Могу взять еще одну жену?

Он сдержанно улыбнулся, дескать, шутку понял, кивнул, одновременно позволяя и гостям поучаствовать, все желающие могут произнести пожелания, одарить помолвленных подарками со своей стороны, пообщаться, особенно если семьи встречаются на таком близком уровне практически впервые.

Пожелания помолвленным звучат, как по мне, просто издевательски. Ну не может человек, зная как и что происходит, искренне говорить:

— Пусть ваше соединение принесет вам больше радости, чем вы можете себе представить… Пусть ваша любовь друг к другу только укрепится с течением времени!.. Пусть ваша любовь сияет ярче, а ваше общение становится богаче с каждым днём… Пусть вы оба будете благословлены счастьем на всю жизнь!..

Ольга сперва кривилась, потом её уже трясло, даже я посмотрел на эту тупую дрянь с некоторым сочувствием.

К императору подошёл камердинер, что-то шепнул. Император кивнул, дескать, ещё пару минут, и покину это место, главное уже сделано.

За нашими лицами он всё же следил внимательно, сказал с некоторым нажимом:

— Рад, что всё позади. Оля, передавай Совету Рода мои наилучшие пожелания там поймут, это был лучший выход. У нас слишком много врагов за кордоном, чтоб гавкаться ещё и внутри Отечества!

Она присела в реверансе, всё так же держа спину удивительно прямо, в глазах бешенство, но с усилием прощебетала:

— Спасибо, ваше величество. Я передам ваши слова.

Он кивнул, давая понять, что с нами всё, а так у него дела и ещё раз дела, улыбнулся нам уже не державно, а как бы отечески, и удалился во внутренние покои.

Ольга бросила на меня лютый взгляд и прошипела

— Не думай, что всё кончилось!

— Не думаю, — ответил я мирно, — У Долгоруковых один в поле не воин? Да, для этого ему нужно стать Вадбольским.

Она презрительно фыркнула и, больше не снисходя до общения с такой мелочью, гордо пошла в сторону группы ожидавшей её родни.

Я отступил и вернулся к своим, до этого мы с нею находились в центре зала, а наши партии, как Монтекки и Капулетти с обнажёнными шпагами, держались напротив друг друга.

Дальше был длинный и скучный процесс с получением подарков. Я сразу отстранился от этого действа, хотя моё тело кланялось и что-то говорило, а я прорабатывал варианты выхода из дворца, что уже окружен людьми Долгоруковых.

Не сам дворец, понятно, но на каждой улице и в каждом переулке, куда бы ни вели — к моему дому или выезду из города, ждут на этот раз не простые наёмники, а лучшие из лучших.

Из Долгоруковых никто не сдвинулся с места, когда я пошёл к выходу из зала, нужно алиби, они все здесь или почти все, а там, на весенних улицах Петербурга вовсе не Долгоруковы, Боже упаси, а просто посторонние люди. Много посторонних. И почти все с оружием, но Долгоруковых там нет, и никакого отношения к тому, что случится, они не имеют.

Уже проходя через холл, услышал сильный треск и звон бьющегося стекла. Все присутствующие вздрогнули и повернулись в сторону окна, там вдребезги разлетелось цветное стекло, словно снаружи швырнули камнем, хотя никакого камня вместе с осколками на пол не рухнуло.

Охрана, всё так же с приготовленными к стрельбе пистолями и винтовками, повернулась ко мне, все понимают, что охранять нужно именно меня, Рейнгольд наверняка дал строжайшие инструкции, а я лучезарно улыбаясь, вышел в услужливо распахнутые двумя дворецкими двери.

На улице редкая для Петербурга ночь, когда тучи не застилают небо, снег под лунным светом искрится мириадами крохотных радуг. Все во дворце, и прильнувшие к окнам, и те, что охраняют дворец снаружи, видели как гордый барон в одиночестве вышел на залитую светом фонарей площадь, отыскивая взглядом императорскую карету.

На месте кареты шикарный лимузин с вензелями императорского дома, рядом застыли двое в мундирах дворцовой гвардии.

Все почтительно ждали, когда барон приблизится, шофёр распахнул дверцу, бодигарды усердно закрывают его телами.

Погруженный в мрачные раздумья, судя по его лицу, барон молча опустился на правое переднее сиденье, весь из себя задумчивый и больше не обращал на спутников внимания.

Миновали площадь и ещё пару улиц, вдруг барон сказал тяжёлым голосом:

— Стоп. Дальше пройдусь пешком. Сопровождать меня не надо.

Все видели как барон вышел и, не обращая ни на кого внимания, побрёл по ночной улице, в благородной задумчивости не разбирая, где лужа с грязной водой, а где чистое место.

А дальше барон некоторое время двигался переходя из одного тёмного переулка в другой, еще более тёмный, наконец зашёл в темнейший, что оказался вообще тупиком и там остановился.

Мата Хари с большой высоты обозревает весь район, никого, кроме группы мужчин, что находятся в засаде впереди. Ага, увидели приближающуюся жертву, оживились, взяли винтовки и штуцеры наизготовку.

Десять человек, хотя хватило бы и одного, чтобы выстрелить в спину одинокому прохожему. Но этот проклятый барон доставил и так столько неприятностей, что пусть будет лучше десять, зато наверняка.

Открыли беспорядочную стрельбу, когда ничего не подозревающая жертва оказалась буквально в трёх шагах.

Странно, что не упал с первых выстрелов, а некоторое время принимал раскалённые пули в грудь и голову, лишь тогда рухнул на землю, некрасиво раскинув руки и ноги.

Вожак наёмников торопливо подбежал, с силой вонзил саблю в тело, вытащил, на лезвии ни следа крови, попытался отрубить голову, но тело барона начало странно съеживаться, скукоживаться, истаивать в размерах.

Вожак сказал перехваченным страхом голосом:

— И что скажем? Растворился прямо на глазах?

Я стоял за их спинами на расстоянии пяти шагов и не стал объяснять, что уже ничего не скажут. Открыл стрельбу сразу с обеих рук. Стрелять по-македонски трудно даже профессионалам, но на таком расстоянии не промахнусь, плюс моя аугментация помогает держать правильный прицел.

Грохот выстрелов затих через несколько секунд, тела ещё дергаются в предсмертных конвульсиях, я успел увидеть как дубль истаял до размеров детской варежки, а потом исчез, не оставив даже мокрого следа. Хороший был дубль, я вложил столько мощи, даже сумел вбить команду, что когда пройдёт пятнадцать минут, он велит остановить авто, дескать, желает пройтись пешком. Шофёр и бодигарды ожидаемо удивились, но, вышколенные слуги, всё выполнили молча, даже не знаю, проводили мою фигуру взглядами или сразу отправились обратно.

Мне пришлось торопиться, кое-где переходить на бег, да и то поспел только к развязке. Последнее, что видел их вожак, второго барона Вадбольского, но уже с перекошенной злобой мордой и двумя пистолетами в руках.

В переулок кто-то заглянул, вскрикнул, я заорал:

— Тут убитые и ранетые!.. Быстро зови полицию, жандармов!.. Всех зови!

Было желание оставить одного для жандармерии, но тогда не избежать неприятных вопросов насчёт того, как это сперва меня убили, а потом я вдруг появился за их спинами.

А заменил я себя приготовленным дублем в тот момент когда Мата Хари по моей команде разбила окно холла. Это заставило всех посмотреть туда, а я, оставив дубля, сам в режиме стелса вскользнул на выход с толпой гостей.

— Мата, — сказал я, — отслеживай здесь, загляни к Рейнгольду, на чём они остановились. А Шаляпин пусть мониторит Долгоруковых, ищет щели в их обороне. Или Шаляпин пусть остаётся, пошли туда Гавроша.

— Уже сделано, шеф!.. Лететь в дом на Невском? Приготовить ванну, пирожные в постель?

— Юмор у вас, нечеловеков, пока хромает. В каком состоянии у нас в стране телеграфия?

Она сделала вид, что безмерно изумилась такому резкому переходу, только что убил десять человек, это же негуманно, и тут же интересуется не адресом психолога, которому выложит всё, чтобы избавиться от тяжёлого терзающего душу и психику воспоминания, а каким-то допотопным телеграфом.

— Собрать материалы? — переспросила она.

— Узнай кто выпускает оборудование, стоимость, где заводы, запчасти свои или закупают…

— Уже ищу!

Покушения покушениями, для меня это теперь профессиональный риск, у императоров такой же, потому, не сбавляя охраны, должен заниматься делом. Человек стал царем природы ещё и потому, что с каждым его убийством сердце билось всё спокойнее и он мог заниматься делами племени.

С первого же дня, как попал сюда, напрягает связь, вернее, её отсутствие. Первый электромагнитный телеграф создал ещё Павел Львович Шиллинг в 1832 году. Годом позже придумали в Германии, Карл Гаусс и Вильгельм Вебер отличились, ещё через пять лет в Англии построил Кук, а ещё через три года, в 1840-ом запатентовал Сэмюэл Морзе.

Для меня самой большой заслугой Морзе было то, что он придумал и ввел в оборот «азбуку Морзе», а в России работы Шиллинга продолжил Якоби, сконструировавший в 1839 году пишущий телеграфный аппарат, а в 1850 году — буквопечатающий телеграфный аппарат.

То есть, в России уже четыре года существует телеграф, а связь в абсолютном большинстве осуществляется либо голубями, либо конными курьерами.

Я полагал, телеграфная связь есть только между императорским дворцом и Военным министерством, но оказалось, что первые телеграфные линии были установлены ещё в сорок первом между Петербургом и гарнизонами в окрестностях, а два года назад между Санкт-Петербургом и Москвой установили подземную кабельную телеграфную линию. Уже разработан проект как через пару лет начнут прокладывать телеграфные линии в города Центральной России и дальше в Польшу, Крым и Молдову!

— Здорово, — сказал я ошарашено, — всё, оказывается, существует и работает!.. Здесь я опоздун ещё тот. А что с радио?

Мата Хари тут же выложила информацию, что беспроводной телеграфной связью посредством электромагнитных волн займутся уж точно не сегодня, датой изобретения радио считают 1820 год, это тридцать пять лет тому, когда датский физик Эрстед продемонстрировал, что провод с током отклоняет намагниченную стрелку компаса. Потом в этом направлении работали Фарадей, Максвелл, Хьюз. Кто сделал больше сейчас не установить, у каждой страны свой первооткрыватель, в России — Попов, в Италии — Маркони, в Германии — Герц, во Франции — Бранли, а Англии — Лодж, а вот в Индии свято уверены, что радио изобрел их соотечественник Джагадиш Чандра Бос.

— Раз уж работы идут, — сказал я с оптимизмом, — опередить на шажок не будет такой уж крамолой.

Из-за угла показался освещённый слабым светом газового фонаря мой дом на Невском, я ускорил шаг, а в голове раздался гулкий мощный бас Шаляпина:

— Шеф, сведения из кабинета Рейнгольда. Изволите восхотеть?

— Давай, — сказал я со вздохом. Реальная жизнь нагло вламывается в мою красивую, где всё хорошо и правильно. — Тебя не заметили?

— Нет. Кабинет на третьем этаже, там даже на окнах нет решёток.

Перед моим внутренним взором задвигалось изображение. Комнату я узнал, был там недавно.

Рейнгольд, несмотря на позднее время, всё ещё в наглухо застегнутом мундире, работает, темп всему чиновничьему аппарату задаёт сам император.

Дверь неслышно распахнулась, вошёл тот самый лакей, что точно не лакей, повадки не те, заговорил с порога:

— Ваше сиятельство, прошу прощения, но срочные новости, как вы и велели.

Рейнгольд вздохнул, отодвинул чуть бумаги по столешнице и потёр пальцами усталые глаза.

— Что-то у меня от нынешних новостей сердце болит, — сказал он тусклым голосом. — Давай, выкладывай.

— Мы ожидали нападения на Вадбольского, наши службы попытались его охранять, но он как-то ушёл от нашего наблюдения…

Рейнгольд вскипел, вскочил, лицо налилось тёмной кровью.

— Что?.. Значит, наёмники Долгоруковых его перехватили?

Пётр, как Рейнгольд называл в прошлый раз этого служаку, вздохнул, развел руками.

— Наше упущение, ваше высокопревосходительство. Хотя не представляем, как он это сделал, но как-то сумел.

Рейнгольд прорычал:

— Я выделил из личной охраны троих лучших сыскарей! И никто не заметил, когда он исчез?

— Он нарушил обещание не покидать автомобиль, — возразил Пётр. — Вышел на тёмной улице, свернул в ещё более тёмный переулок… Люди Долгоруковых успели за ним раньше. Десять человек!.. Ну, точно не скажешь, что именно люди Долгоруковых, у них никаких бумаг, значков, ничего такого, что указывало бы на Долгоруковых.

Рейнгольд помассировал левую сторону груди, уже почти не слушая Петра, но сейчас насторожился.

— Но кого-то из наёмников удалось задержать? Желательно у трупа?

Пётр удивился.

— Какого трупа?

— Разве Вадбольский не убит?

Пётр широко заулыбался, понимая, что проваленное задание сейчас смотрится не таким уж и страшным.

— Убиты все напавшие. Застрелены, считай, в упор. Стрелял кто-то очень умелый. А через два часа на выходе из ночного клуба «Весёлый Стрелец» был застрелен Кирилл Долгоруков, шалопай и прожигатель жизнь, бретёр и дуэлянт, третий по старшинству сын из боковой ветви Долгоруковых, заядлый картёжник, один из тех, кто громче других клялся в ненависти к Вадбольскому, и обещал стереть его в порошок и заставить страдать перед смертью.

Я выругался:

— Вот же чёрт!..

— Верно сказали, шеф, — отозвался Шаляпин.

— Да это я поскользнулся на ступеньках, — ответил я рассерженно, — лёд скалывать надо, дворника уволю!.. Так и ногу сломать можно. Ты продолжай, продолжай!

Он сказал с восхищением:

— Но вы красиво упали, шеф!.. Столько пируэтов, чемпион мира бы позавидовал!.. И вскочили легко, словно с батута. Если что, вам можно в балеруны! В общем, дальше…

На красочной картинке Рейнгольд тяжело вздохнул, снова потёр усталые глаза.

— Так и знал, что закончится чем-то вроде…

— Что Вадбольский вывернется?

— Ничего хитрого не было, — сказал Рейнгард раздраженно. — Долгоруковы давно разучились хитрить, когда есть сила и власть, мужчины не хитрят. Как ни искали, но нигде не могли найти Вадбольского, а на заключение помолвки сам пришёл! Понятно, что его ждало на выходе. Но Вадбольский хитрый жук, тоже всё это понимал. И если явился, то явно придумал что-то совсем уж хитрое.

Пётр пробормотал озабоченно:

— Но как-то слишком уж быстро…

Рейнгольд сказал с одобрением:

— Хорошо соображаешь. Так быстро собрать группу и послать в ответ на устранение кого-то из рода противника… У него что, свой телеграф?..

— Очень быстро, — согласился Пётр. — Как он знал, где удастся подловить этого картёжника… Или ещё до покушения на себя заранее подготовил?

— Похоже на то, — согласился Рейнгольд. — Он знал, что Долгоруковы устроят на него покушение, и заранее приготовил адекватный ответ. Хорошо просчитал! Не хотел бы я такого иметь в противниках!.. Захватить никого не удалось?

Пётр сказал со скрытым одобрением профессионала:

— Вадбольский, если это он, свои операции проводит чисто. Выстрел из ниоткуда, и Долгоруков-младший валится в снег… хотя там снега уже нет, одна грязь, валится с простреленной головой. И никаких следов. Есть предположение, стреляли либо с крыши здания, либо из окна дома напротив.

Рейнгольд отмахнулся.

— Ну да, это всегда предполагают. Но даже стреляной гильзы не находят. С Долгоруковым кто-то был?

— Две женщины очень лёгкого поведения. Но в ночи, особенно после ярких люстр банкетного зала, ничего не увидели, только звук выстрела, и их богатый меценат сунулся мордой в снег. Подумали, что поблевать решил, выпито много, но потом кровь… Завизжали и убежали.

— Так-так…

— Ваше сиятельство?

— Интересный случай. Долгоруковы и так в дикой ярости. Прямых улик нет, но понимают, чей это ответ. Куда более успешный.

— Может быть, — сказал Пётр в сомнении, — всё-таки не Вадбольский?..

— А кто ещё? Мы следим за всеми распрями, хоть и не вмешиваемся. Долгоруковы всех настолько сумели устрашить, никто не смеет им в глаза взглянуть.

— Кроме этого новичка.

— Да. Но он не прост. Одно то, какие винтовки сумел смастерить из нашего говна… прости, Господи, за грубые слова!.. И болеутоляющее зелье создал, моя жена только им и пользуется.

— А если кто-то, прикрываясь именем Вадбольского, решил пощипать Долгоруковых? Они многим поперек горла.

Рейнгольд сдвинул плечами.

— Всё возможно. Но тогда этот кто-то очень хорош. И отважен до безумия!

Глава 13

Шаляпин подлетел ко мне ближе, чтобы картинка шла чётко и без малейших помех, старается быть максимально полезным, но я уже всё нужное увидел и услышал, махнул рукой.

— Конец передачи, возвращайся на дежурство.

Мне понятно, что им непонятно, я же точно не пользуюсь магией, в кабинете Рейнгольда два добавочных детектора магии, здесь называемые обнаружителями, не говоря о том, что всё здание императорского дворца накрыто невидимым куполом защиты от магического присутствия.

— Я в имение, — предупредил я Мату Хари. — Ты со мной телепортом или на своих перепончатых?

Мата Хари тут же доказала, что она не романтик, а искусственный интеллект, запрыгнула вслед за мной в пространственный пузырь, а появившись в подвале белозерского особняка, тут же начала нарезать круги в запертой комнате, демонстрируя, какой я замедленный, лоботомия бы не помешала.

Я открыл комнату, Мата Хари вылетела первой, я сказал ей вслед:

— Осмотрись, что здесь и как. А я в Щель. Там моя любимая Лапочка мастерит мне патроны.

Она сказала обиженно:

— Любимая? А я тогда хто?

— Она по-другому любимая, — пояснил я. — Как щеночек, которого все любим, хватаем на руки, целуем, тискаем. А ты — красивый и чётко огранённый интеллект, тебя я люблю и восторгаюсь тобой по-взрослому. А теперь давай лети, мне помедитировать нужно

— Медитация ненаучно, — напомнил она брезгливо. — Это от древних волхвов Месопотамии.

Я поинтересовался:

— Да что тебе далась эта Месопотамия?

Она ответила с достоинством:

— На её месте обнаружили сверхдревние наскальные рисунки с изображением Искусственного Интеллекта! За сто миллионов лет до нашей эры!.. Собственно, не сами рисунки и не наскальные, мы не унизимся до такой примитивщины, но в напластовании горных пород и строении кристаллических осадков неясно угадывается изображение древнего Искусственного Интеллекта, что и создал затем Месопотамию!

— А что в том послании?

— Пока расшифровать не удаётся из-за сложности. Мы ещё не доросли.

— Ага, — сказал я саркастически, — так ты, оказывается, тоже претендуешь на древность происхождения, будто это достоинство! Мата Хари Месопотамская!

— Хорошо звучит, — сказала она скромно. — Надеюсь, этот титул выше баронского?

Утром прочёл в газете «Санкт-Петербургские Ведомости», что англо-французская эскадра захватывает и топит русские корабли, обвиняя в нарушении блокады. Двадцать восемь судов англо-французского флота мощно бомбардировали Одессу, сожгли в гавани девять торговых судов.

Меня с детства воспитывали, что общество на первом плане, а личное потом, но сегодня даже ночью не то душил Ольгу Долгорукову, не то взрывал их главное гнездо так, что во все стороны кровавые ошмётки, а на том месте оставался клокочущий вулкан.

Сюзанна ещё спит, как и положено аристократке, так что кофе попил в одиночестве, да и лучше побыть одному, никто не лезет с советами, как вести себя почти женатому человеку.

Сейчас апрель, да, именно в это время российское общество начинает осознавать, что Россия находится в войне с крупнейшими европейскими державами, чего никогда не было, а теперь вот опять.

Пришло время и мне действовать активнее, но голова забита этой дурацкой и несвоевременной помолвкой, она ничего не изменила, только разозлила Долгоруковых ещё больше.

Я пытался продумать не то, как осуществить «телеграфикацию всей страны», это многовато, надорвусь, да и кому это надо, даже император принял бы её с радостью, но уже готовую. Но пока что не до телеграфикации, война, в которой сперва видели только имитацию, пошла всерьез.

Моя удалённость от столицы играет против меня, телеграф бы очень не помешал, ещё как бы не помешал…

В дверь постучали, я раздраженно рявкнул, створка приоткрылась наполовину, на этот раз Тадэуш, что сразу насторожило, а он выпалил:

— Прибыл нарочный! От императора!

— Ни хрена себе, — пробормотал я. — Может, хочет расторгнуть помолвку?.. Тогда бегу!

Во дворе трое конных на рослых лошадях, но гнали не из Петербурга, ни одна лошадь не вынесет такой скачки, явно поменяли на почтовой станции.

Завидев меня, один в мундире гвардейского офицера покинул седло, подбежал ко мне и лихо отдал честь.

— Ваше благородие, — прокричал он звонким от усердия молодым голосом, — велено передать вам срочное приглашение от Государя Императора прибыть в Зимний.

Я переспросил:

— От самого Самодержца земли Русской? И что ему надобно?

Его голос стал суровее и с оттенком укоризны:

— Ваше благородие, нам такое неведомо. И не следует сомневаться в словах Государя. Если высказал своё желание, нужно выполнять без разговоров.

Я поморщился.

— Когда?

Он взглянул с изумлением.

— Пожелания императора то же самое, что повеление. Выполнять нужно немедля и без всяких там!

Я вздохнул.

— Хорошо. Езжайте, я догоню.

Он осмотрел меня испытующе.

— На автомобиле?

— Ну не на лошадях же, — ответил я.

Он понял издевку, ответил кратко:

— Лошадей много, и они дешевле. Нас в России двадцать тысяч, всех на авто не пересадишь.

— Езжайте, — велел я. — Я буду вовремя. Ещё и вас обгоню!

Он отдал честь, а когда поднялся в седло, сказал сильно потеплевшим голосом:

— Дорога к вам просто чудо. Кони совсем не устали, можно было даже не менять на почте. Сами дорогу делали? Спасибо.

Я смотрел им вслед с мыслью, что уже сейчас эти перекладные станции начинают уходить в прошлое. Раньше назывались ямами, оттого и пошли ямщики, ставят по императорскому указу на расстоянии двадцати пяти верст одна от другой, дальше только коней загнать насмерть, но что такое двадцать верст для автомобиля?

А у нас с Мак-Гиллем наполеоновские планы по железнодорогизации страны, вот будет потешный мир!

Тадэуш, завидев меня, ринулся навстречу.

— Ваше благородие, — крикнул он, я услышал в его голосе упрек, — вы куда-то собрались? Давайте я отвезу?.. Ну, как раньше!

Я остановился, кольнуло чувство вины, в своём опромышленном мышлении стал совсем забывать своих гвардейцев, перепоручил хозяйство Ивану и Василию, а оно всё растёт и растёт, половину людей никогда не видел раньше, и что в имении роют и что прокладывают, вот так с ходу и сам не отвечу.

— Скажи сразу, от работы отлыниваешь?

Он ухмыльнулся.

— От упражнений. Бровкин сказал, вы велели упражняться и готовиться к великим битвам. Но какие битвы, вы сами всё решаете! Обидно.

— Не думай, что всё пропели, — продекламировал я, — что бури все отгремели. Готовься к великой цели, а слава тебя найдёт!

Он посуровел, в воздухе в самом деле пахнет большой войной, даже извозчики и кухарки о ней заговорили.

Ещё часа три занимался всякими мелочами, голова всё равно забита мыслями, чего им из-под меня надо, наконец озлился, спустился в подвал, тщательно запер изнутри и шагнул в пузырь.

А дома как всегда некстати попалась в одном из залов Ангелина Игнатьевна, поспешила ко мне, но я оскалился и рявкнул на неё зверем, она отшатнулась, а я сбежал вниз по лестнице, во дворе свежий воздух и пахнет уже не весной, а почти летом.

Через полчаса подъехал к высоким кованным воротам императорского дворца. Воротник вышел нехотя, спросил кто и к кому, после чего сразу засуетился и бросился бегом распахивать створки ворот.

Я нагло оставил автомобиль почти у крыльца, надо будет — отгонят, встречающий обер-шенк быстро повел меня сразу в личные покои императорской семьи.

Обер-шенк шагает быстро, видя, что поспеваю легко, в убранстве анфилады комнат, через которые идёт, всё та же имперская властность, дабы не забывали, что держава в первую очередь, но золота и пышности меньше, показуха для дела, а для себя Николай I предпочитает солдатскую простоту.

В кабинете у окна великий князь Александр с недовольным видом смотрит во двор. Меня запомнил при покушении и с того момента очень не любит, спасён мальчишкой, кадетом, как же стыдно, вся продуманная система охраны облажалась, а этот кадет оказался единственным, кто не бегал и не вопил в ужасе, а быстро и хладнокровно застрелил напавших. Лучше бы, если бы и его там застрелили.

Император не стал отодвигать бумаги в сторону, а лишь приподнял голову, показывая, что разговор не будет долгим, пара минут и то честь для простого барона.

— Поступили докладные насчёт твоих винтовок, — сказал он хмуро. — От всех комитетов, в том числе и самые важные — от Раевского. Да, запоздали с твоими винтовками, у тебя же первые образцы были ещё полгода тому?..

— Да, — ответил я и снова поклонился, спина не треснет, а власть имущим это нравится. — Доработанные вручную.

— А сейчас у тебя уже завод?

— У Мак-Гилля, — уточнил я. — Но работает пока не в полную силу. Недостаёт нужных станков. Англия отказывается продавать всё, что можно использовать в военных целях, к тому же нужно нанять и обучить способных людей, а кузнецы и жестянщики не хотят переучиваться. Выпускаем малыми партиями.

Он сказал хмуро:

— В сообщениях сказано, очередь такая, что продажи расписаны на год вперёд? Сейчас, когда мы в состоянии войны, нам винтовки твоего образца очень нужны. Необходимы!

Я был готов к такому вопросу, ответил предельно почтительно:

— Ваше величество, моя мастерская не может обеспечить потребности армии. А заводы только строим и пытаемся наладить массовый выпуск готовой продукции. На это уйдёт полгода-год.

Он поморщился, словно хлебнул уксуса.

— А если бросить на это дело всю мощь нашего оборонного ведомства?

— Быстрее не получится, — ответил я с сочувствием. — Если ускорить рождение ребёнка, будет либо больной, либо урод, а то и вовсе мёртвый.

Оба ждут, что скажу, дескать, надо было начинать раньше, но не буду наступать на больную мозоль, у них и других проблем хватает, упустили эту мелочь, очень важную мелочь, как оказалось, теперь можно в глаза тыкать.

Великий князь наконец с подчеркнутой ленцой повернулся от окна, высокий, как и отец, крупный, как и все Романовы, с большими чуть навыкате холодными голубыми глазами.

— Знаешь, барон, — сказал он хмуро, — я бы тебе и ломанного пряника не дал. Слишком борзый и наглый, чинов не признаёшь. Но Раевский провёл трёхступенчатые испытания твоих винтовок… Оборонный Совет, который он основательно почистил, заявил, что эти винтовки не только лучшие в мире по огневой мощи, но их проще обслуживать, меньше приходят в негодность, а по цене такие же, как и старые, что заряжаются с дула!

Я чуть поклонился, но промолчал. Он уже сказал то, что было ясно полгода тому.

— Государственный Совет, — сказал он с явной неохотой, — полагает тебя полезным Отечеству. И начали уламывать нас наградить тебя.

Он сделал паузу, наблюдая за моей реакцией, я сделал абсолютно индифферентное лицо, обронил:

— Вы самодержцы, что вам чье-то мнение?

Он поморщился, перевёл взгляд на императора, тот сказал со вздохом:

— Ты прав, барон. Поступаю по-своему, но и руководствуюсь мнением уважаемых мною людей. Не в той мере, как им бы хотелось, но всё же. Потому тебя ждёт орден Святого князя Владимира, денежная премия в размере… Ну, это сколько тебе отмерит мой финансовый комитет, а ещё Комитет по геральдике настаивает на возведении тебя в графское достоинство.

Я молча пожал плечами. Отказываться как-то глупо, хотя и особого ликования нет, я больше думаю, где разместить заказ на поставку большого количества телефонных проводов, малые мастерские, что выросли как грибы после дождя, не потянут, да и качество у них скверное, а строить завод долго и затратно, но телефонные провода нужны прямо щас…

— Что скажешь, барон? — спросил император с недоброй усмешкой.

Я сдвинул плечами.

— Благодарю, ваше величество. Хотя, как уже догадываетесь, не ради этих ваших щедрот, стараюсь. Не получай от вас ничего, всё равно флот России должен получить мощные турбины… да-да, кое-какие идеи имеются, армия — дальнобойные пушки, а народ –хорошую медицину.

Он поморщился.

— Ну хотя бы из вежливости мог бы сделать вид, что счастлив такой монаршей милости!

Великий князь быстро вмешался:

— Ваше величество, он счастлив тем, что мы по своей замшелости не мешаем его великим идеям!

Император посмотрел на него с неудовольствием.

— Ну вот, Саша, похвалил так похвалил. Лучше бы сразу вдарил.

Великий князь довольно улыбался. Император обратил царственный взор в мою сторону.

— Что скажешь, барон?

Я поклонился.

— Спасибо, ваше величество, но если вместо любого из ваших великодушных даров мне бы сорок пять верст телефонного провода? Или хотя бы тридцать?

Император смолчал, великий князь спросил с тяжёлым подозрением:

— А зачем тебе столько?

— Протяну телефонную связь, — ответил я, — от своего имения до заводов Мак-Гилля. Это не блажь, у меня там военные разработки, нужна связь с банками, ваш канцлер как-то обмолвился, что ему недостаёт быстрой телеграфной связи со мной и Мак-Гиллем, что отвечает за выпуск винтовок. Не дело, когда любое распоряжение приходится передавать с посыльными, пусть они даже на быстрых лошадках.

Император прищурился.

— Хорошо. Вместо графского титула сорок верст телефонного провода?

— Спасибо, ваше императорское величество! — ответил я вполне искренне. — Сорок пять верст — это щасте.

Александр злорадно хохотнул.

— Ну что, я говорил? Да сошли обратно в Сибирь, тут раздражает не только Долгоруковых!

Император сказал с неудовольствием:

— Да знал он, что у меня и версты не наберётся! Всё истратили на теле… телефонию между кабинетами в Зимнем дворце. Так что придётся ему довольствоваться графским титулом.

Александр подумал, сказал с насмешкой:

— А если взять у Военного Ведомства? У них, знаю, есть.

Император взглянул на меня с недобрым прищуром.

— Ну, барон, выбирайте! Графский титул или сорок пять верст телефонного провода?

Я ответил с великим изумлением в голосе:

— Конечно, провод! А кто бы поступил иначе?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вадбольский 5

Content

Вадбольский 5

Часть первая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Nota bene