Шараев Михаил Георгиевич

Война и мир. Balkanska verzija.

Пакрац, Хорватия. Январь 1995

The Volunteers Project Pakrac (1993–1997) started during the time that Pakrac was a divided town, half controlled by the Croats, half by the Serbs. The Anti-war Campaign in Croatia worked together with the Most Group in Serbia to organize international volunteers to work at the physical and social reconstruction of the town…[1]

(фото Marie-Louise (Бельгия) и Нади Шараевой, теперь — Charrere (Швейцария)

как-нибудь по-книжному, так:

мчавшийся несколько часов среди коричневых холмов бесснежной хорватской зимы, поезд замедлился, и, качнувшись, остановился напротив вывески Pakrac-grad — потом зашипев, лязгнул дверьми и выпустил нас на платформу. С осторожностью чужаков, пробующих ногой, зрением и слухом неизвестное место, мы по очереди спрыгиваем на платформу, и, сбившись вместе, стоим (пестрая стайка неотсюда), с любопытством посматривая по сторонам, ожидая — грохота выстрелов, что ли? солдат со зверскими рожами?

сонная тишина…

. .

мне на двенадцать лет меньше. Значит, пока нас ведут улицами одноэтажного городка, на две трети уничтоженного, я вижу все ярче и четче, чем сейчас. Изрешеченные пулями стены, закопченный скелет довоенного универсама, крыши в пробоинах, обнаживших деревянную обрешетку со свисающей черепицей; ощетинившиеся досками развалины дома, церковь с черными провалами окон…

но — сладковатый запах печного дыма. Собачий лай, петушиный крик, хряский удар и треск раскалываемых дров.

и очень мало людей.

* * *

знал я про эту войну немного. Какие-то газетные строчки, напечатанные мелко и поближе к кроссворду — обрывки телевизионных картинок в начале девяностых: камуфляжные фигурки залегшие в такой же блеклой местности и обстреливающие непойми кого; крупным планом: двое заряжают миномет и, зажав уши, стреляют; еще крупней: южное, темноволосое и крупноносое лицо командира… потом — улицы разрушенного города…

сводилось все к тому, что происходит что-то мутное и непонятное, но исподволь подчеркивалось, что сербы православные и потому любят русских, а хорваты католики и за то же самое не любят нас совсем; что все они воюют друг с другом, а еще где-то есть какие-то странного происхождения мусульмане. Хотя, в общем-то, все это никак не соприкасалось с моей жизнью, и потому мне было все равно.

в Пакрац я приехал, потому что мне нравилось путешествовать. Просто хотелось пожить в другой стране с хорошим климатом, делая что-то осмысленное и в приятной компании…

* * *

Следующие два дня был инструктаж. Как себя вести, о чем можно говорить с местными жителями, и о чем лучше не надо. Где именно проходит линия прекращения огня и куда соваться не стоит, чтоб не подстрелил снайпер. Что нельзя выходить из городка прогуляться в лес, потому что везде заминировано. В какие бары можно заходить, и куда нет, чтобы не попасть в неприятное.

и про историю, конечно.

. .

Война началась с концом коммунизма в Югославии. Полученную свободу люди использовали, чтобы свободно ненавидеть друг друга из-за того, что они ходят в разные церкви и говорят на разных диалектах одного языка. Президентом Сербии стал националист Милошевич, президентом Хорватии — националист Туджман. По улицам Загреба и Белграда ходили люди с флагами разных цветов и угрожающе кричали. Этих людей увлеченно снимало телевидение, после чего, даже те, кто еще не ходил с флагами и не кричал, начали это делать. Словения, потом Хорватия объявили о независимости. Первой страной, признавшей независимую Хорватию, стала Германия…

Первое независимое хорватское государство создали оккупировавшие Югославию немцы. Хорваты воевали вместе с немцами в России, а у себя дома убивали в концлагерях евреев, цыган и сербов, став единственной страной — союзницей Германии, создавшей концлагеря по своей инициативе. Хорватия 1991-го года использовала тот же флаг, и те же деньги (куны), а хорватское ополчение называлось, как и фашистские отряды сороковых — усташами… Жившие на востоке Хорватии сербы объявили об отделении и создали республику Сербскую Краину. Сербы стали выгонять со своих земель хорватов, а хорваты — сербов.

началась война.

. .

иногда черта, за которую нельзя заходить, была отмечена полосатой красно-белой лентой. Например, за католической церковью, разрушенной сербами… За разрушенной хорватами церковью православной ленточек не было, потому что там и так все было ясно: улица была перегорожена постом хорватской полиции, за которым находился пост ООНовских миротворцев в голубых касках, дальше — уже сербская застава.

В других местах разделяющая город граница была не обозначена, просто все знали, куда нельзя. Рассказывали, что, сразу после перемирия, на одной из улиц Линия была обозначена стулом, стоявшим посреди. Стул простоял долго — подходить к нему было опасно.

. .

Оказавшийся на стыке хорватских и сербских войск, Пакрац переходил из рук в руки пять раз. Каждый раз, завоевав город, хорваты взрывали сербские дома, а сербы, в свою очередь, хорватские — чтобы врагам было некуда возвращаться. И даже тогда, через несколько лет, прогуливаясь улицами города, я часто видел на оставленных домах надписи: OVO JE HRVATSKA KUĆA (это хорватский дом) — чтоб не взорвали по ошибке свои… Оставшееся было уничтожено танковыми и минометными обстрелами, которые жители месяцами пережидали в подвалах.

В 1992-м было заключено перемирие, и Пакрац оказался разделен линией прекращения огня. Перемирие это продолжалось уже много лет, и люди стали привыкать к не закончившейся, притаившейся за красной пластиковой лентой войне.

. .

В один из первых дней нас ведут в гости к Любе — видимо, чтобы ввести в обстановку и вообще — впечатлить. Люба живет одна в многоэтажном доме — верней, в обугленном его остове, с пустыми квартирами и разбитыми окнами — стоящем прямо на Линии. В подъезде сложены поленницы дров — отопления в доме уже давно нет. По закопченной, когда-то белой, лестнице мы, новые pakraĉki volonteri, поднимаемся на пятый этаж, заглядывая по пути в пустые дверные проемы — осколки, мусор…

Любе лет пятьдесят, она очень разговорчива, не особо опрятна, вся какая-то всклокоченная и, кажется, сумасшедшая. Растопив печку, она варит нам кофе — а мы с любопытством оглядываемся по сторонам — удивительная в городской квартире буржуйка, с выведенной в окно трубой, чурбачок для колки дров, закопченный потолок –

пока мы пьем кофе из маленьких, выставленных на потертую клеенку чашечек, Милита, co-leader нашей группы и активистка загребской Антивоенной Компании, рассказывает на хорватском про нас. Швейцария, Германия, Бельгия, Голландия, Норвегия, Англия. Россия.

“Odakle? Rusija?!? Joooj, ĉovjeĉe, kako si došao!?!’, поражается Люба, полуобнимая меня за плечо.

«А?», беспомощно переспрашиваю я — недавно еще хваставшийся перед волонтерами не-славянами, что, стоит чуть подогнуть русские слова эдак, на польский манер — и нет проблем. На самом деле местный язык более похож на церковнославянский. Очень красив. И почти совсем поначалу непонятен.

через переводчицу (Милиту) Люба рассказывает, как из обычной многоэтажки, обитаемой людьми, с их шумом, детскими криками, сочащимися на лестницу кухонными запахами — скандалами с соседями, да — оказавшись между двумя толпами сильно вооруженных и часто стреляющих друг в друга мужчин, дом превратился в обугленную развалину совсем без соседей.

…

любины окна выходят на сербскую сторону — я подхожу посмотреть — на заросший сорняками пустырь, по которому четыре года никто не ходил. Дальше — черепичные крыши и сады. Никого не видно.

“Tamo su oni, ĉetnici[2]…”. Поначалу оттуда постреливали еще снайперы, так что первый год пришлось жить за закрытыми шторами…

потом мы спускаемся вниз, наколоть Любе дров…

* * *

Такие посещения были частью работы «проекта Пакрац» — community visits. Во второй половине дня волонтеры расходились по разным домам, чаще всего к одиноким, нуждающимся и старикам, чтобы помочь по хозяйству — да и просто посидеть, поговорить, для установления «взаимоотношений с общиной и оказания эмоциональной поддержки», или как там на том канцелярском языке, которым писались отчеты «проекта» перед теми, кто его работу оплачивал.

одним из этих стариков (и моих community visits) был Никола. Старый выживший из ума дед-серб, живший в разваливающемся доме, с садом, который соседи-хорваты превратили в помойку. Деда было жаль, но ходить к нему было тягостно — каждый раз он демонстрировал коллекцию полученных через гуманитарную помощь йогуртов, с давно истекшим сроком хранения, которые он тщательно хранил — и наглухо забывал, что уже успел ими похвастаться. Вторым пунктиком деда Николы было получение открыток из разных стран, от волонтеров, которые когда-то к нему ходили — и они были показаны мне все до единой.

остальные мои community visits были интересней и поприятней — чаще всего, после пары часов несложной работы (дров наколоть, яму какую-нибудь выкопать), все сводилось к совместному распиванию ракии с рассказами про жизнь. Некоторые из них тоже были сербами — немногим оставшимся в хорватской части сербам приходилось тяжелей, никакой помощи от соседей-хорватов (тем более, от городской общины) они не получали, а родня чаще всего была в Краине. Узнав, что я русский, они, понизив голос, рассказывали, как пережидали в подвале бомбежки и прятались, когда в город входили пришлые усташи (свои хорваты, по старой памяти, хотя бы не убивали).

community visits эти проводились во второй половине дня. Первая же половина называлась reconstruction work, работа по восстановлению, ну, в общем, ею и являлась — мы помогали жителям, отстраивающих свои разрушенные войной дома. Чаще всего, разбирая развалины, или подсобниками — месить раствор, таскать там чего-нибудь… Несколько бестолковая, зато бесплатная рабочая сила.

обычно, рабочий день заканчивался тем, что хозяин выносил ящик пива или бутыль ракии… Тогда, наверное, я и полюбил югославскую шумливую безумность — с местными жителями непременно стоит выпить, и тогда они открываются во всем своем южном славянстве. В результате, через пару недель путаный поначалу язык начал проясняться, и все стало еще забавней.

в один из таких дней мы пришли, вроде бы, с ясным намерением поработать, но у бригады рабочих, с которой мы совместно расчищали разбомбленную школу, были идеи поинтересней. В школьном дворе, на железной решетке, уже поджаривалось мясо, рядом стояло несколько ящиков пива и бутылок сливовицы… Из-за чего случился этот внезапный пароксизм пьянства, выяснить так и не удалось, но часа через три, когда мы уже точно решили, что в таком состоянии работать сегодня не придется, главный махнул рукой на крышу: «Hajdemo!”… и мы полезли вверх, на стропила… с ужасом… пытаясь не потерять равновесия… разбирать старую черепицу, и, неустойчиво устроившись на самом краю, спускать ее по желобу вниз.

такая балканская потеха… Только вот случалось и другое: альбом фотографий, выложенный на стол уютной домашней бабушкой, после обеда, кофе, стопки ракии, и спокойной беседы (деревенские разговоры — можно ничего не говорить, только слушать); на фото — мужчина в камуфляже, с оружием и хорватской шаховницей[3] на рукаве, позирующий, поставив ногу на грудь трупа с отвернутым темным лицом — мертвого серба — “Evo moj unuĉe, u ratu… Dobra je uspomena!”, хорошая память о войне…

я сижу, застыв в неудобной позе, гляжу на фото — и не знаю, что и сказать-то.

* * *

Середина похожей на наш ноябрь зимы. Голые ветки, переплетенные над продырявленными крышами, серые в пулевых выщербинах стены, тусклое, но большое, не сдавленное невысокими домами небо, в котором громко кричат птицы.

в насторожившемся в ожидании войны городке не было никакой промышленности, вообще ничего такого не было — несколько магазинчиков, рынок по четвергам, и много баров на каждом углу, в которых не спеша напивались одетые в полицейскую форму мужчины, тоже в многолетнем ожидании действия. Поэтому было тихо — тишина нарушалась только постукиванием молотков, звяканьем жести и редким взревом электроинструмента — из потихонечку отстраивающихся домов.

захотев побыть в одиночестве, я выходил из волонтерского дома (сильно перенаселенного), и шел — по маленькому и до каждого камешка известному уже центру, чьи стены были разрисованы буквами U (усташи), и надписями: Ovo je Hrvatska! (здесь — Хорватия!), Haiduk (футбольная команда) — мимо полных несмотря на будний день баров — мимо останков разбомбленного универмага с многозначительным названием Budućnost (будущее)

— по мосту через стылую зимнюю Пакру — по дороге вдоль домов, целых и обрушенных, с торчащими посреди голых стен печными трубами — до почти пустого, покинутого сербскими его жителями села Прекопакры — оставшиеся немногие с подозрением и испугом смотрели на незнакомца — “Dobar dan!”, здоровался я, чтобы успокоить, но пару раз пришлось-таки показывать свою волонтерскую карточку подошедшим полицейским, которых тут тоже хватало -

дальше были холмы, поросшие голым лиственным лесом, в который было нельзя из-за мин.

… а когда выходило солнце, то сразу становилось холодней, и:

солнце, холод, резкий, прозрачный воздух, безлистие и холмы.

* * *

да-да, все знаю. Меня ни разу не пытались убить. Меня никто не заставлял убивать других. И мне было куда отсюда уехать, если что. Я даже стрельбы не слышал — кроме как однажды, ночью, несколько автоматных очередей далеко загородом, да и то наутро нас успокоили, объяснив, что стреляли на свадьбе. Поэтому даже немножко стыдно. За то, что в Пакраце мне было хорошо…

мне там нравилось. Не то, что в охнувшей, охолонувшей и охуевшей от зимы Москве (ведь кроме белого и черного, тут был еще коричневый, и даже немножко зеленого) — в Москве, где все как-то застопорилось — теперь я был в другом месте, просторном, чужом, ненормальном, еще бы, здесь же война — но именно эта ненормальность и успокаивала. Мне ведь нормальная жизнь, честно говоря…

Пакрац и чужая война (да еще и в безопасном, на самом деле, виде) — идеальное убежище…

немножко лишних, возможно, подробностей:

я приехал в Пакрац с женой, теперь давным-давно уже бывшей. Мы прожили вместе пять лет и мне надоело. До последнего момента, Надя не догадывалась, что я хочу с ней расстаться — так что окончательный разговор — вечером, в баре, за столом с пьяными уже волонтерами (не понимавшими конечно ни слова, мы говорили по-русски, и оравшими свое, пивное) — был для нее неожиданным, и ей, думаю, было очень больно — на следующий день мы пришли к Любе, что-то помочь, и она, со свойственной сумасшедшим проницательностью, углядела что-то такое и стала подталкивать меня к ней и кричать: “Hajde, poljubi nju! Poljubi! Izgubitćes…” — что меня очень удивило, «полюби ее!», странно, как можно такое требовать[4]?

(сейчас Надя живет в Швейцарии, в скучной горной деревне неподалеку от Невшателя, замужем за — ну вот как раз за одним из пакрацких волонтеров — родила двух детей…)

я это к чему? объяснить: такое вдруг чувство свободы и непривязанности… Я был никем не связан, совершенным чужаком в очень чужом месте, и впереди была тоже — неясность… Я был почти счастлив.

* * *

Балканы. Не Россия, и не Западная Европа, которую я к тому моменту, после нескольких лет путешествий, немного знал. Что-то ощутимо другое.

местное население было явственно безумно. На свадьбах здесь, действительно, стреляли в воздух из калашниковых; бегали по улицам крича бессвязно и пели вместе, прижавшись покрасневшими пьяными лбами. Пили здесь вообще много, радостно и шумно, что сильно отличалось от русского, либо угрюмого, либо навязчиво-исповедального пьянства… В-общем, Юго-славия. Страна южных славян.

… и все эти хорватские и сербские бабушки в платочках были очень понятными, и так похожими на русских…

в общем, хоть поначалу дела мне до этой войны было примерно столько же, что и до разборок между Намибией и Зимбабве — со временем я не мог не подцепить балканской заразы…

* * *

отчасти, по русской традиции — ведь, раз есть в бессмысленной войне какие-то люди, считающие нас "своими", то и, естественным образом… К тому же, видеть в центре города сожженную и изгаженную православную церковь было чувствительно генетически.

но, скорей, потому, что оставшимися в хорватском Пакраце сербами были старики и немногие не решившиеся уехать семьи, жившие тихо и испуганно. Может, стоило б мне увидеть увешанного оружием убийцу-серба, все переменилось бы — но, здесь, людьми с отпечатком озверения в лицах были именно хорваты. Некоторые.

раздражало и то, что весь западный мир так глупо и пристрастно обвинял в случившемся только одну сторону… Да, во многом — и из противоречия.

* * *

Сербы в этих местах появились пару сот лет назад, когда Краина была действительно окраиной — Австро-Венгерской империи, вдоль границы с империей Оттоманской. Сербия была завоевана турками, и беглецы оттуда стали воевать на австрийской стороне. Видимо, неплохо, отчего и были расселены австрийскими властями вдоль границы, оборонять.

В Пакраце до войны сербов было большинство (и еще больше по окрестным деревням). Сейчас почти все они оказались там — за пластиковой лентой.

где начиналась Сербская Краина, куда мне (и другим «краткосрочникам) было нельзя. Пересечь Линию можно было только с голубым паспортом ООН, которые выдавались первым волонтерам-«старожилам» в 1993-го году.

на сербской стороне работали поляки Штефан, Марчин и Бочан, тихая сорокалетняя американка Джен и юркий, панковатый Эл-Джей (LJ, Little John, потому что был еще Би-Джей, Джон Большой) –

с утра они переходили через ООН-овский пост на Краину, и к вечеру возвращались. Часто с письмами. Несколько лет уже волонтеры носили через границу письма, спрятав их за подкладкой сумок — письма для разделенных семей, которые иначе могли бы писать друг другу только через Белград или Загреб — с пересылкой через Венгрию…

однажды, на хорватском посту Бочана обыскали и письма эти нашли, за что долго держали потом в полицейской станции, пугая обвинением в шпионаже –

* * *

поэтому в хорватской части города многие волонтеров недолюбливали — помогать «четникам» (и даже просто упоминать о том, что на другой стороне живут вовсе не чудовища с песьими головами) было неприлично. По городу ходили странные слухи. Самым веселым была версия, что правительства западных стран создали здесь волонтерский центр, чтобы избавиться от своих безработных — выслать из страны и придумать им какое-никакое занятие, чтоб дома не безобразили…

особенно нас недолюбливали полицейские, по сути — переодетые солдаты. По условиям перемирия, иметь в зоне прекращения огня армию было запрещено. Зато можно — полицию. И вот, из пяти тысяч населения две вдруг оказались полицейскими… От нечего делать они сидели по барам, или прогуливались, значительно покачивая оружием — берет, темные очки, камуфляж — совершенный Голливуд (в точности таких же придурков, впрочем, я видел и по сербскому телевидению).

в первый день инструктажа нам объяснили, что в некоторые бары лучше не заходить, потому что «там много полицейских». Многих это удивило. «Если дома, в Англии, мне скажут, что в каком-то баре много полиции — я буду считать, что безопасно именно там …»

. .

единственным случаем моего участия в боевых действиях, похоже, что на сербской стороне, и безусловно проигранных, стал следующий:

ACTION:

однажды вечером, по пути домой, я решил купить сигарет в баре “The Horse”, известном своей полицейскостью…

… внутри дымно, людно, пахнет разлитым пивом, и из телевизора орет спорт… несколько голов поворачиваются и пару секунд разглядывают меня («чужак в салуне», сценка из вестерна — The Horse!). Подойдя к стойке, возле которой группка полицейских играет в дартс, я прошу пачку «Йорка», но забрать ее не успеваю, потому что один из игроков, особо пристально меня рассматривавший, подходит и спрашивает:

“Odakle si, volonter?”

“Iz Rusiji…”

“Iz Rusiji!!! Jebem te majku, hajd’ gubi se odavde, kurac!” — он хватает меня за шиворот, резким рывком подволакивает к дверям и выбрасывает из улицу.

пробовать вернуться за оставленными сигаретами я не стал.

. .

в общем-то, это был единственный случай, когда, из-за своего предполагаемого православия я ощутил прямую враждебность. Обычно, это было либо совсем неважно, либо первое недоверие легко рассеивалось за несколько минут разговора.

… наверное, по технике безопасности стоило сказать, что я немец. “Aus Deutschland? Deutschland zehr gut! Etwas Schnapps, mein Freund? Bitte schon, bitte schon!” — ну уж нет.

* * *

К тому времени, когда наша группа собралась разъезжаться («кратковременные» (STV, short term volunteers) работали по месяцу), я уже точно знал, что хочу тут остаться. Надолго…

эта новая жизнь, не привязанная ни к чему, и все же, хм, не без творения какого-то, вроде, добра, мне очень подходила. Симпатичны были и местные жители, так похожие на нас, но потом, вдруг, каким-нибудь словом или жестом резко напоминавшие, что они все же— другие. Радостней и злей.

к тому же, жить и работать среди западноевропейцев мне нравилось. Хотя раньше я много путешествовал, путешествия эти были поверхностны — сейчас же впервые я оказался в иноязычной среде действительно глубоко, впервые жил и работал среди совсем других (чтобы, позже, убедиться в том, не так уж они и отличаются). Мне нравилась незнакомая еда. Нравилась свалка чужих специй на кухне, пирамидальные пакетики английского чая, привезенные кем-то до нас, и спасшие меня от тотальной югославской кофемании. Нравилось говорить и думать по-английски, увлекательным было все — от странной мимики лиц, пластики движений, непривычных звуков речи — нерусских восклицаний, не по-русски поднятых бровей и кривящихся губ — до способа мытья посуды, ну, этого — затыкая раковину… Все было волнующе интересным и новым…

… чтобы остаться, надо было из разряда «краткосрочных» добровольцев перейти в «долгосрочные» (long term). Этого-то у меня и не получилось. Отношения с двумя «ко-лидерами»— голландцем Яном и хорваткой Милитой были у меня скверными — как-то мы друг другу не понравились. Виноват в этом, скорее, я, характер у меня плохой и на любую разновидность «начальства» начинает болезненно вибрировать…

в общем, на очередном собрании LTV я попросился в «долгосрочники» и мне было отказано. Сошлись мы на том, что я останусь еще на месяц, с новой группой STV, после чего — должен буду уехать.

на несколько дней я остался один в непривычно обезлюдевшем доме, потом встретил новую группу, чуть важничая уже — эдаким старожилом. Сводил их к Любе. Показал красную ленту…

через месяц, явственной уже весною, я вернулся в Россию.

* * *

трудно вспоминать то, что было двенадцать лет назад — все как-то помертвело, потускнело и стало похоже на черно-белое (как эти фото) кино с пропавшим звуком и изредка прорывающимся цветом. Многого я просто не помню.

… откинувшись в кресле перед светящимся монитором — но глядя мимо него, расфокусировавшимися во времени глазами — на голые тополиные ветви за окном, медленно становящиеся изнанкой… кажется… еще чуть-чуть… не спугнуть бы…

пронзительный холод хорватской осенней зимы, лезущий за пазуху. Утро, мы выходим из дома, в котором из экономии нетоплено — и идем по застывшей за ночь земле — мимо перечеркнутых выбоинами пуль стен — клубя дыханием… запах печного дыма в прозрачном воздухе… а на языке — привкус недавнего кофе

треньк-тренк-треньк! треньк-тренк-треньк!

телефонный звонок, ах ты ж же как некстати — я встаю, тычу пальцем в кнопку чайника, и с досадой подношу к уху телефон…

* * *

хватит уже пронзительного холода и т. д., izvolite — в жару.

не влезшие никуда фото:

неподалеку от Пакраца, в таком же маленьком городке Липик был до войны парк. После войны туда уже никто не заходил, и все осталось таким, как во время последней бомбежки. Такая ничья земля…

ресторанчик с дырой в крыше от попадания гранаты…

стулья, сброшенные в бассейн взрывной волной…

как-то мы устроили футбольный матч с местными UNPROFORовцами (голубыми касками, которыми в Пакраце были почему-то аргентинцы и непальцы). Проиграли. Вместе с аргентинцем сидит Мари-Луиза, приславшая мне потом в Москву эти фото (черно-белые), а справа очень забавная голландка, не помню как ее зовут. Она была плотником, что очень удивляло не привыкших к подобному феминизму хорватов…

это уже летом, когда я приехал в Пакрац в гости и помогал работать…

в волонтерском домике.

Черногория, август 2007

Жара, да… еще в Москве было необычно знойно, и жители ее с северной жадностью спешили оголить бледные ноги…

а я все никак не мог поверить, что, уже сегодня, окажусь — там. И даже в аэропорту, среди толпящихся в легкомысленном отпускном возбуждении туристов…

* * *

… шасси ткнулись в бетонное покрытие, самолет, трясясь, катит к зданию аэропорта, и, сделав полукруг, остановливается. Неприятная вибрация медленно утихает. По проходу заходили стюардессы, пресекая порыв к свободе начавших было вставать пассажиров.

я выглядываю в окно. По побелевшему от солнца бетону двое рабочих неторопливо раскатывают шланг. Надпись на здании: Aerodrom PODGORICA.

наконец, что-то там снаружи загромыхало — было соединено — и нас выпускают в длинный ребристый коридор, выводящий в здание аэропорта. Две стоящие у дверей девушки улыбаются и старательно повторяют по-русски: «Добри дэнь — добри дэнь — добри — »

Pasoška kontrola — надпись над столиком пограничника, у которого, отстояв быструю очередь, я проштамповываю паспорт, задумчиво рассматривая еще одну: Garderoba prtljaga — хм, prtljag… что за…не помню…

пограничник возвращает паспорт.

«Хвала лепо», говорю я ему и улыбаюсь. Он поднимает опущенную уже к следующему паспорту голову и тоже улыбается, теперь — мне, лично.

* * *

толкнув крутящуюся дверь, я выхожу из кондиционированного здания и, качнувшись от обрушившегося солнца, останавливаюсь, щурясь от яркого света и вдыхаю полной грудью: кипарис, можжевельник, полынь, и еще что-то незнакомое…

у дверей топчутся, подстерегая денежную толпу — усатые, пузатые, с неуловимо знакомой конструкцией лиц таксисты. Далеко за их спинами — неясные, размытые жарою горы…

.

выяснив по карте, что неподалеку есть дорога на юг, мы влезаем в рюкзаки, обходим таксистов и идем по горячему асфальту. В возбуждении, я слишком много говорю и верчу головой — хотя смотреть пока особо не на что: выжженный пустырь с колючей узколистой растительностью, рядок кипарисов у дороги… но: горы на горизонте

и ровным натиском давящая жара

которая, не в силах побороть горячку истерической ностальгии, соскальзывает мимо — так что, быстрым шагом и под тяжелым рюкзаком, я легко дохожу до железнодорожного моста

с которого видны мелькающие на перекрестке машины — это уже шоссе — и черепичные крыши вытянувшегося вдоль него села. На крышах онемевшие на лето трубы. А под ними — слишком яркие, против моих воспоминаний, дома.

людей не видно — только несколько фигурок, возящихся с машиной за забором auto radionici. Приглушенная окном та музыка, доносящаяся из приоткрытой форточки. И, смешно — какую бурю умиления может, оказывается, вызвать надпись NE PARKIRAJ! на дверях гаража…

* * *

Ждать машины нам пришлось около часа — на раскаленной асфальтовой обочине.

Юля сидит на рюкзаке. А я стою, с поднятой рукой, устало уже глядя на мелькающие мимо машины — и пытаюсь не отпустить угасающую радость. Чертова прибрежная полоса, где люди испорчены и лишены даже любопытства…

остановившаяся в конце концов новенькая «Хонда» (как раз тогда, когда стало уже совсем невмоготу) оказывается, к моему удивлению, взятой на прокат русскими — парой вырвавшихся на две недели из офисного рабства москвичей, тихих, умных — приятных. Запихав рюкзаки в багажник, мы с облегчением залезаем в прохладное, поскрипывающее бежевой кожей нутро машины…

. .

обогнув заболоченное Шкадарское озеро (и я смотрю вдаль, туда, где оно тонет в жаркой зыби, надеясь разглядеть — непонятную Албанию на той стороне?), мы мчимся вдоль невыразительных полей, деревушек, рекламных щитов –

мимо сменяющихся указателей с названиями деревень, и табличек поменьше, коричневых, указывающих на достопримечательности: manastir или crkva, и знакомые имена православных святых, чуть измененные местным языком -

очень скоро, минут через десять, дорога начинает карабкаться в горы, покрытые невысоким, лиственным лесом –

выше, еще выше, дорога петляет — раскачивающийся в окнах пейзаж часто обрывается чернотой туннелей — а вспыхивающие с той стороны виды становятся все строже и прекрасней –

Черногория. Црна Гора. Montenegro.

.

потом, после очередного поворота дороги, уже ощутимо спускающейся, с черногорских высот — вниз, появляется море, изумрудное и огромное…

мелькнув, исчезает

и начинается долгий, извилистый, с притормаживанием, спуск, потом дорога огибает последний кряжистый горный бок, и, едва не обрушившись с разгону в море, с неохотою, взрезая горный склон, поворачивает — и превращается в приморское шоссе, медленно, вдоль побережья, спускающееся к белым домам и черепичным крышам городка –

где, на перекрестке, за белой табличкой с названием Petrovac

крупными красными буквами, изуродовавшими каменный бок скалы, по-русски написано:

НЕДВИЖИМОСТЬ В ЧЕРНОГОРИИ

— и номер телефона

* * *

Москвичам туда, в Петровац — но они везут нас лишние десять километров до Сутоморя, высаживают на ослепшей от солнца, белой, горячей улице — и, попрощавшись, разворачиваются назад…

про Сутоморе — верней, про место неподалеку, где можно спокойно пожить на берегу, я узнал через Интернет. Море меня особо никогда не привлекало, да и ехали мы, на самом деле, в Боснию, подальше от курортных мест — но пара дней отдыха, привыкнуть к новому климату и избавиться от странного чувства нереальности, вызванного быстрым перемещением — были необходимы.

сам городок был ничем неинтересен — разросшаяся в социалистические времена до курортного городка деревушка, заполненная прогуливающимися в купальных костюмах туристами, половина которых оказались русскими — обилие пластиковых сувениров (всех оттенков яркого безвкусия) на столиках — странное сочетание новодела нескольких роскошных вилл и спешно переоборудованных под гостиницы частных домов — с грязью и обшарпанностью прибрежных многоэтажек, сожженными мусорными баками и валяющимися повсюду, свисающими с деревьев пластиковыми пакетами

в-общем, оглядевшись с недоумением — че за хреень… — мы заходим попробовать местных чевапчичей в кафешку «Под липом», с уличными столиками и, действительно, старой липой посреди — с чашечкой кафы, хорошей, под смешную балканскую радиомузыку — и, решив оставить рассмотрение этого странного места на потом, влезаем в рюкзаки и через пять минут уже выходим из Сутоморя.

* * *

ко второй половине дня солнце совсем свирепеет, и пара километров пути даются нам нелегко. Асфальтовая дорога идет замусоренным пустырем, огибает поросший лесом холм с крохотной византийской округлости церквушкой, куда я обещаю себе обязательно подняться — проходит мимо сколоченного из досок и деревянных щитов забора, одна из прорех которого заткнута сломанным зонтиком — цыганский табор, судя по крикливому гомону внутри и парочке смуглых чумазых детей, провожающих нас цепкими, оценивающими взглядами…

пройдя насквозь поле, поросшее полынью и редкими деревцами, мы подходим к лесу, где стоят машины, палатки и пахнет жареным мясом. Лесной тропинкой спускаемся к морю, к людному галечному пляжу — и, осторожно, боясь задеть рюкзаками понатыканные везде зонтики, пробираемся сквозь залежи распаренных тел -

скоро галька сменяется острыми, неудобными для ходьбы камнями, и купальщики пропадают…

неожиданно, мы натыкаемся на совершенно голого старика, вытянувшего свое дочерна загорелое, морщинистое, поджарое тело на плоском камне, незаметном с пляжа; рядом, в тени кустарника приспособленный под лежанку строительный поддон, бутылки с водой — старик бросает на нас испуганный взгляд — недовольный, диковатый такой взгляд отшельника, и я успокоительно улыбаюсь ему — ничего, ништа, сейчас уйдем…

устав от прыжков по камням, враскачку, под выдергивающим из равновесия рюкзаками, мы присаживаемся отдохнуть, и, расшнуровав новые, начавшие уже натирать, горные ботинки, я освобождаю из них ступни, подхожу к морю — осторожно, по ненадежным камням, пружиня ногами волны, захожу глубже, и — погружаюсь в теплую морскую воду

— во вновь накатившее чувство нереальности

* * *

раз от разу, пытаясь подняться в гору, чтобы найти в лесу укромную полянку для лагеря, мы утыкаемся в колючие заросли…

спустившись очередной раз к морю, я замечаю, что нас издалека разглядывает появившийся с той стороны бухты юноша, дочерна загорелый, с длинными волосами и подвижным, разобранным лицом — сделав несколько неуверенных шагов, он решается:

«Здраво!»

«Здраво»

«Шта ħете тамо, у шуми?»

«Тражимо место за логоровање…»

«Одакле сте? Руси? Хоħете код нас?»

«Може…»

«Хаjде, брате, видитћеш» — ведя уже нас по тропинке среди скал. «имамо овде зид — наjбоље место на обале…»

зид — стена, припоминаю я. Какая стена, при чем тут?

по дороге он много и путано говорит — половины я, с многолетней отвычки, не понимаю — но, кажется, ему и так нормально…

… вместе, мы карабкаемся на загромоздившие проход здоровенные, острые, слоистые камни, прыгаем, хватаясь руками…

и, наконец, сворачиваем к небольшой рощице, скрывающей совершенно незаметную с тропы площадку у подножья высокой, в выпуклых каменных морщинах, скалы. Стены… Посреди площадки — выложенный из камней очаг с решеткой, большая закопченная кастрюля, расстеленные войлочные покрывала и спальники… И еще — деревянный шезлонг, стоящий в непрочной тени маленького раскидистого деревца, очень удивительный здесь…

из которого нам навстречу встает парнишка чуть старше, высокий, тоже длинноволосый — и, со сразу располагающей улыбкой, негромко говорит: «Здраво… Jа сам Марио. Добродошли…»

.

ночью, спустившись по скалам посидеть на берегу — при резком лунном свете — глядя на поблескивающие молоком и металлом, бьющие о чернейшие камни волны, я подумал, что море — это тоже, по своему, неплохо…

издалека, из пляжного ресторанчика на том краю бухты, доносились почти заглушенные прибоем крики и музыка.

* * *

Утром мы просыпаемся одни — ушедших ночью в город хозяев, оказавшихся белградскими студентами, все еще нет… Слив из наполненной вчера в пляжном душе бутылки последние остатки воды, мы кипятим чай на костерке из наломанных веток — и, прихватив с собой пару пустых бутылок, снова проделываем весь путь назад, по камням, пляжу, лесу, раскаленной пустоши — в город

заполненный полуголыми людьми с блестящей от крема, покрасневшей, разной степени обожженности кожей — прогуливающимися среди грохочущей из баров музыки — требовательно визжащих детей — запахов жарящегося мяса — рекламных табличек, предлагающих (по-русски) купить кусочек Черногории, и самодельных объявлений, тоже пытающихся, неумело: «Продается кучя» -

мимо сувенирных столиков и разложенных на асфальте картонок, с которых местные жители продают вино, ракию, оливковое масло… я подхожу, заинтересовавшись необычным цветом бутылочек, и продавец, доверительно наклонившись, сообщает, что ми овде сви смо Руси, все мы здесь тоже русские, без особой паузы переходя на описание исключительных свойств своего товара…

по недомыслию, мы идем дальше, по вытянутому вдоль моря променаду набережной, стиснутые толпой, цепляясь взглядом за вывески на кириллице вперемешку с латиницей, оглядываясь на звуки русской речи — и на здоровенного детину в красной майке с идиотской надписью Хвала Богу шта сам Србин…

— но скоро нам от толкотни становится нехорошо, и мы поворачиваем назад

купить домашнего вина

и — домой.

* * *

следующие два дня были похожи — жаркие, разморенные утра (встающее из-за моря солнце пробивалось сквозь хлипкую тень и спать не получалось), валяние в гамаке, повешенном мною напротив шезлонга; днем — прогулка в бессмысленный город, за водой и чашечкой кофе «Под липом» — вечером вино и купание с новыми сербскими приjатељима, к которым вскоре присоединились еще две девушки, тоже из Белграда… На этом же пляжу жили еще люди — поросший дредами по самые уши тип, порывавшийся говорить с нами по-английски (владея им слабо) — еще несколько человек, становившиеся заметны, когда спадала волна дневных купальщиков… и дед-отшельник все так же посверкивал глазами, когда мы проходили мимо его лежака…

я с удовольствием проводил с ними время — и с удивившей меня скоростью из памяти стали выскакивать забытые слова и фразы, и скоро я уже с эйфорической торопливостью стал болтать, наверное, даже слишком — на всякий случай не упоминая, что научился языку в Хорватии — впрочем, по всему судя, эти сербы не страдали балканскими психозами –

помимо сопутствующих лингвистических восторгов, жители пляжа были вполне приятной компанией, и я был бы не против пожить под нашей скалой еще, но Юле стало скучно слушать тарабарщину и, на третий день, мы решаем ехать…

* * *

недалеко от границы, мы сидим и ждем машину в Боснию…

но ее нет… Пару раз, тарахтя, проезжают раздолбанные югославские yugo и древние лады — явно недалеко…

не видно и людей. Только ленивые голоса двух мужчин, прячущихся от жары под навесом бензозаправки, разносятся далеко, и слышатся нам гулким бормотанием. Мы сидим на рюкзаках и смотрим на размытые жарким солнечным маревом боснийские горы…

простор и тишина, благословенные после толкучки побережья.

. .

остановившаяся через полчаса ожидания машина с хорватскими номерами довозит нас до границы, обозначенной неказистой будкой, киоском с надписью Duty free и парой расслабленных пограничников, чуть ли не в тапочках.

… забрав просунутые в окошко паспорта, мы медленно едем дальше, к боснийскому посту…

табличка на обочине:

Republika Bosna i Hercegovina — Република Босна и Херцеговина

еще один пост — минутная заминка — и, дальше, постепенно наращивая скорость

мимо щита с надписью:

Добродошли у Републику Српску!

Москва, апрель 1995

Вернувшись в весеннюю, не самую худшую, Москву, я погрузился в накопившиеся неважные дела — не в силах избавиться от ощущения, что все они — понарошку. Поначалу я много рассказывал о том, что видел в Хорватии, вызывая либо вежливый интерес («Слушай, че-то я запутался, а кто из них мусульмане, сербы или хорваты?»), потом, догадавшись наконец, что скоро меня начнут считать полным придурком — на эти темы говорить перестал.

скоро я послал запрос в хорватскую организацию Suncokret, приглашавшую иностранных волонтеров для работы в лагерях беженцев из Боснии. И, договорившись, наконец, обо всем –

поездом до Ужгорода — автостопом через нелюбимую Венгрию — и вот, с радостной ухмылкой, я протягиваю паспорт хорватскому пограничнику…

охладившему несколько мой восторг за те два часа, пока он с отвращением рассматривал мое приглашение от Centra za Humanitarni Rad, звонил куда-то, а потом вывернул на стол рюкзак и долго обыскивал меня, прощупав даже швы на джинсах — разве что в задницу не заглянул.

Хорватия, Вараждин, май-апрель 1995

"Suncokret", which means "sunflower' in the Croatian language, was formed in late 1992 by a small group of Croatian and foreign people, mainly students, most of whom were actively involved in the anti-war movement. It became clear that, as well as political activities against the war, practical action was needed to support refugees and displaced persons in some of the emerging camps (or collective centres) throughout Croatia…

from “Sunflowers of Hope: Some Issues in Social Work with Refugees and Displaced Persons in Croatia" [5]

за открытыми настежь воротами бывшей воинской части Югославской Народной Армии — пыльная площадь, некогда плац, по которому бегают дети и неторопливо бродят немногие взрослые — пошаркивая тапочками, в домашних халатах и трениках. На скамеечке под единственным деревом, вокруг подноса с кофейником и чашечками сидят несколько пожилых женщин в повязанных вокруг головы платках. Приветливо кивнув Куну, встретившему нас с Хелле на автостанции, они возвращаются к беседе…

за площадью начинаются ряды бараков, бывших казарм, занятых беженцами, и утратившими армейское единообразие: некоторые уже разрисованы детьми. В один из таких бараков мы и заходим…

за дверью с пришпиленным листочком, на котором неровно выведено SUNCOKRET — в комнате с двухъярусными кроватями, за круглым столом сидят: Деметрио, Бланка, Вероник, Джанис, Хулиетта…

я смотрю с любопытством на них.

а они — на меня.

* * *

Izbegliĉki centar, лагерь беженцев, находился в сонном, тишайшем городке Вараждин, на самом севере Хорватии, где война никак не чувствовалась — да ее там и не было никогда. Население его было буржуазно, зажиточно — даже по сравнению с кормившимся долгие годы от туристов побережьем, но без средиземноморской избыточности, так — тишина и австрийская аккуратность…

в самом лагере было много подростков, стариков, женщин, и заметно меньше мужчин — наверное, они остались в Боснии, воевать, либо были убиты.

хотя большинством здесь были мусульмане, боснийских хорватов тоже было немало, они держались отдельно, жили в особых, хорватских, бараках и, по слухам, пользовались привилегиями. В еще одном отдельном бараке (где было, хм, довольно шумно) жили цыгане, и чужие туда не заходили.

в бывшей солдатской столовой беженцев кормили три раза в день, попечением UNHCR [6] и иностранных благотворительных организаций, туда же привозили иногда гуманитарную помощь, и выдавали пособие — 10 долларов в месяц. Раздача гуманитарной помощи становилась важным событием, ее долго обсуждали: плелись интриги.

больше заняться в лагере было нечем.

* * *

Если в Пакраце сербы и хорваты были для меня совершенно неотличимы, то здесь, зайдя с хорватской улицы в лагерные ворота, сразу чувствовалось, что меняется не только достаток — на бедность, размеренность мирной жизни — на неуют временности — менялись и сами люди. В бараках, где жило обычно по нескольку семей, в ходу были: чудом вывезенные из Боснии посеребренные подносы и турецкие кофейные джезвы, выложены потрепанные ковры… Некоторые женщины постарше повязывали головы платками и носили свободного кроя шаровары — какие в самой Турции встречаются разве в деревнях. Впрочем, молодежь отличались мало, и одевалась в те же яркие, пластмассовых цветов, тренировочные костюмы, футболки и джинсы…

несмотря на бедность, все, к кому я заходил, были очень радушны — на стол обязательно ставилась бутыль ракии и какое-нибудь угощение, чаще всего, припрятанное на такой случай с гуманитарной помощи. И эти сигареты, настойчиво протягиваемые каждые десять минут, стоило им хоть раз увидеть, как я сворачиваю свои самокрутки герцеговинского табака, купленного на рынке у усатых, великолепных крестьян…

многие из тех, кто помоложе, были тщеславны во всем, относящемся к одежде и внешнему лоску. Часто встречались аккуратнейшие прилизанные прически, «западные», то есть скопированные с латиноамериканских bandidos из голливудских фильмов… Привозимая гуманитарная одежда должна была быть совершенно чистой и целой, иначе — ей брезговали… (отличную куртку с чуть рваной подкладкой, провалявшуюся в столовой месяц, в конце концов забрал себе я и проносил ее пять лет). А девушки-беженки могли откладывать копеечное пособие несколько месяцев, чтобы купить какие-нибудь мега-джинсы в магазине на главной улице, что поначалу показалось мне забавным — пока я не понял, что это было их единственным способом поддержать самоуважение, выходя за ворота…

кстати, учились боснийские дети в обычных городских, хорватских школах — учась употреблять хорватские словечки, чтобы не выделяться — как-то, при мне, дочь оговорилась, сказав при матери kaj вместо šta[7], и схватилась испуганно за рот — маме явно не нравилось…

* * *

Думаю, в лагере я был не очень полезен…

главной задачей SUNCOKRET’а была работа с детьми. Спорт, кружки по рукоделью, клуб для подростков, мастерская для женщин, со швейными машинами, чтобы они могли подзаработать, продавая свои изделия…

мне достался кружок по моделированию. С детьми я никогда особо обращаться не умел, поэтому чувствовал себя неуютно, как всякий человек, взявшийся не за свое дело. Думаю, детям тоже было неинтересно…

в основном же, я просто ходил в гости, na kafu или, чаще, rakiju, охотно предоставляя нового слушателя множества историй, часто похожих, и редко радостных. Это мне было искренне интересно, хотя иногда приходилось все же включать фильтр и думать о своем, пропуская подробности о зверствах четников/усташей/моджахедов (в зависимости от барака), чтобы это не стало, психически, неполезным. Может, хоть так я помог кому-то — выговориться.

и все же, скоро я стал подумывать о том, чтобы подыскать другую работу, и даже съездил разок на выходные в Загреб, в волонтерский центр NEXUS, где всегда можно было переночевать и узнать последние новости — переписал с доски объявлений пару телефонов…

но тут произошли перемены, задержавшие меня в Вараждине.

* * *

пристроившись в углу, за столом, я пишу письмо друзьям в Питер — в комнате шумно, несколько сидящих в гостях подростков создают вполне качественный хаос; подростки вообще любят болтаться в волонтерской комнате, ну, английский поупражнять и поглазеть на диковинных иностранных зверюшек — все это очень мило, но сосредоточиться на письме никак не удается… Видимо, пару раз я недовольно поморщился, потому что, неожиданно, сзади ко мне подходит Вероник и надевает на голову наушники, в которых играет, неплохая кстати, музыка…

в удивлении, я поворачиваюсь — и застаю конец движения: смущенно опущенные глаза…

сигнала этого я не пропустил, и следующие несколько месяцев мы провели вместе. Вероник была довольно милой девушкой, с ней легко было ладить — бельгийская валлонка, светловолосостью, ростом и телосложением (да и фамилией — ван Бамбеке) больше похожая на фламандку[8]; в лагере она работала уже больше года, из-за искреннего сочувствия, ну, и еще потому, что в Брюсселе скучно.

в выходные мы часто выбирались из Вараждина куда-нибудь подальше. У Вероник была старенькая Тойота, которую дети расписали разноцветно: MIR, SUNCOKRET, BOSNIA, украсив к тому же такими каракулями, что у всех встречных полицейских немедленно срабатывал рефлекс «сейчас вот найду все эти ихние наркотики, и мне дадут старшего сержанта, ага» — так что перемещаться было просто, и мы частенько добирались до Адриатического побережья, где у нас было любимое местечко на острове Крк, возле рыбацкой пристани — оставив машину на единственной узкой площадке под знаком «парковка запрещена», мы спускались к морю и спали на пляжу, прихватив с собой дрова для ночного костерка — утром иногда нас будили голоса рыбаков, возящихся со своими лодками… (однажды эти же рыбаки злобно спустили колеса нашей мешавшей машины, и я долго, матерясь, накачивал их ручным насосом)

… гуляли по далматинским, странно нездешним — генуэзским, венецианским — городкам с их остроконечными башенками, залитыми южным избыточным солнцем, блеклыми каменными мостовыми, отшлифованными до полной гладкости веками шаркающих подошв

… спали на песчаных пляжах, возле ноздреватых розовых адриатических скал, еще холодными весенними ночами, прижимаясь ночью друг к другу от холода, и с наслаждением раскидываясь утром, под первым греющим солнцем…

в тот день мы тоже собрались на море.

* * *

всю неделю по радио звучало непонятное: что-то происходило в Краине … Было перекрыто движение на автостраде Загреб — Липовац, (бывший аутопут Братства и Jединства Загреб-Београд, но Белград уже четыре года не упоминался, и за Липовцем autoput официально перестал существовать), и хорватское правительство обещало «принять меры для восстановления нормального функционирования автострады». По голосу диктора становилось ясно, что «для наведения порядка на автостраде» будут, действительно, использованы «все имеющиеся в распоряжении Хорватской республики средства».

в тишайшем Вараждине никаких зловещих признаков не ощущалось, разве что в лагере начались бурные споры о правильной организации дорожного движения; но в лагере споры были вообще частым явлением — и мы решаем все же ехать…

дорога до Загреба, по маленьким, сквозь города, дорогам, заняла часа два, которые прошли быстро, под музыку и разговоры — после, начался автобан на Риеку…

… делая 150 в час, мы несемся по отличной четырехполосной автостраде, под мелькающими зелеными щитами с названиями и убывающими цифрами расстояний — за маленькими табличками со смешным на русский слух словом izlaz расползаются по сторонам щупальца дорог поменьше, в окрестные села, или на заправки с станциями отдыха, посверкивающими никелем — с автобана посмотреть Швейцария, да и только, а не разоренная войной страна…

только вот, машин почему-то совсем нет…

«Странно — может, радио включим?»

… визгливо-рваная балканская поп-музыка… vrijemenska prognoza, прогноз погоды: sunĉano… обрывок на непонятном восточном с придыханием языке… реклама… а, вот, кажется: «… minimalni broj žrtava… Za vrijeme prvih satova operacije “Bljesak” Hrvatska vojska…» — и названия занятых хорватами краинских деревень…

а потом, еще: “Nakon srpskog terroristiĉkog napada na Zagreb…” — про сербскую ракету, выпущенную по Загребу и разорвавшуюся в центре.

“Damn it…”

какое-то время мы сидим молча, пока машина, ровно гудя, наматывает под капот километр за километром…

потом притормаживаем у будки с перегородившим дорогу шлагбаумом, где обычно сидят сборщики платы за дорогу.

за стеклом будки, куда Вероник уже приготовилась протянуть горсть мелочи, никого нет. Над окошком висит лист ватмана с надписью фломастером: “OPĈA OPASNOST!”. Кроме нас, на шоссе ни одной машины.

и тут, знаете ли, я испугался.

. .

уничтожение Сербской Краины началось в мае 1995 года с Западной Славонии, называвшейся тогда сектором «Запад» UNPA (United Nations Protected Zone), в которой, как раз, и находился Пакрац.

после переговоров по «стабилизации и нормализации отношений», автотрасса, пересекавшая территорию Краины, была открыта для транзитного проезда хорватских машин. Впервые за четыре года, сербы с хорватами могли встретиться лицом к лицу… В результате этой встречи, во время ссоры на бензозаправке один серб был убит. Его друзья устроили на дороге засаду и стали стрелять по хорватским машинам, убив троих.

утром 1-го мая, хорватские войска (подтянутые к границе еще до инцидента) вошли в Краину. Миротворцы ООН (непальский и иорданский батальоны UNPROFOR), задачей которых было разделение сторон в случае военных действий, мешать хорватам не стали и спрятались на своих базах.

всего за один день, в ходе операции «Вспышка» (Bljesak), поначалу называвшейся полицейской акцией по обеспечению автомобильного движения, Западная Славония полностью оказалась в хорватских руках.

в ответ сербы выпустили ракету по Загребу, от которой погибло пятеро и было ранено 200 человек, и, чуть позже, по городам Карловац и Сисак. Было объявлено состояние «Общей опасности»; выходить из домов не рекомендовалось

. .

выключив мотор, мы стоим возле пустой, с приоткрытой дверью, будки, слушая такую необычную для автострады тишину. Слышно птиц. Потом я поднимаю опущенный шлагбаум, и мы едем дальше.

дальше от городов — безопасней.

.

в результате операции «Вспышка», большая часть 80-тысячного сербского населения Западной Славонии бежала от хорватских войск в Боснию и Сербию. Колонны беженцев были обстреляны артиллерией, и подверглись авиационным ударам, в результате чего погибло 283 гражданских лица, из них 57 женщин и пятеро детей.

безопасность движения на автостраде Братства и Единства была восстановлена.

.

в Вараждин мы вернулись через два дня, в последний день «Вспышки», когда исход ее был уже ясен.

по телевизору показывали хорватских солдат, позирующих около сшибленных дорожных указателей с надписями кириллицей. Колонны военнопленных. Арестованных сербов, сидящих и лежащих на полу спортивных залов школ. Торжественную церемонию присвоения президенту Туджману звания маршала. И, мельком — колонны беженцев, на автомобилях, тракторах, телегах, пешком — «хорватские граждане сербской национальности, обманутые своим бывшим руководством, покидают территорию Хорватии, несмотря на предоставленные правительством гарантии соблюдения принятых в демократическом государстве правовых норм».

* * *

Неделя тянулась долго, раздражая обыденностью. Голова у меня была занята другим: помимо прочего, я часто пытался представить себе, что происходит сейчас в Пакраце — и, в конце концов, не выдержал и спросил Вероник, не хочет ли она съездить, посмотреть…

.

и мы едем уже на восток — по тому самому autoputu Bratstva i Jеdinstva, вначале ровному, ухоженному, потом — в колдобинах, разбитых гусеницами танков…

у поворота на Дарувар-Пакрац дорога была перегорожена армейским блокпостом. Вышедший навстречу офицер взглянул на бельгийские номера, махнул приветственно рукой, потом наклонился к открытому окошку и, по-немецки:

“Touristen? Herzlich Wilkommen! Keine Probleme! Englisch? No dangerous! No more Serbs! Serben — kaputt!”

“Hvala”, отвечаю я, старательно гнусавя, под английский акцент…

* * *

Пакрац.

… будто не уезжал. Все тот же искалеченный, пыльный, захолустный город, казавшийся бы образцом нормальности, если б не безумные детали, привнесенные войной… Знакомый уже до каждого камешка… Только освещенный летним солнцем непривычно ярко, и подкрашенный зеленью листвы.

и еще: на многих лицах, вместо четырехлетнего застывшего ожидания — облегчение. Война для них кончилась.

несколько человек на улице узнали меня и подошли поздороваться… Конечно, они стали рассказывать о хорватской победе, и, хотя прошло всего несколько дней, про соседей-сербов с «той стороны» говорили уже без былой злобы, некоторые даже надеялись, что те вернутся, как только «уляжется»… И предупреждали, что в городе много «чужих» ополченцев, и лучше б нам, на всякий случай, с ними не встречаться. “Ne moj s njima prićati Hrvatski sa ovim tvojim Ruskim naglaskom… Ima kod nas budala, znaš…” (не говори лучше с этим твоим русским акцентом — еще нарвешься на идиота)

в волонтерском доме почти никого — до прояснения обстановки заезд новых STV отменен. В гостиной сидят Джен, поляки и сорокалетний усатый Би-Джей, флегматично развалившийся на диване с бутылкой пива…

после первых удивленных приветствий, они рассказывают про первые дни «Вспышки» (сильных боев не было, но из домов никто не выходил), и про наметившиеся уже сложности с городскими властями — намекнувших, что теперь, «после нормализации», иностранцы в городе — not absolutely welcome. В Краину также пока не пускали. Кажется, сербских жителей там почти не осталось…

так что, на следующий день, мы прогулялись в Прекопакру, к знакомым сербским старикам (долго боявшимся открывать)… прошлись по главной улице со смешным названием ulica Hrvatskih Velikana, непривычно многолюдной…

на изрешеченную пулями 1992-го главную площадь, где, около полицейской станции и сербской церкви — я постоял немного, глядя за хорватский блок-пост на краинскую сторону и пытаясь представить себе, что происходит сейчас там… стало как-то… неуютно.

.

по дороге назад, Вероник была непривычно серьезна и молчалива — я спросил, почему –

‘for more than a year here I’ve never been so close to, actually — war… That town, you know…”[9]

I know.

* * *

и мы вернулись на свой маленький островок Боснии…

в который я вживался все больше. Обрастая, потихоньку, новыми знакомствами, я стал лучше понимать боснийских мусульман, эту новую для меня разновидность югославов.

Прежде всего, мусульманами бошняки[10] были, как мне кажется, плохими. Больно уж не подходит славянскому характеру ислам… Да и приняли они его достаточно недавно, под турками… По сравнению с иноверческим населением, мусульмане получали в Оттоманской империи серьезные льготы, и часть сербов (и, наверное, хорватов) перешла в ислам, изменив христианские имена на мусульманские, и начав использовать в языке несколько турецких заимствований. Но даже теперь, во время войны, из-за которой традиции стали подчеркиваться, в быту мусульманство их чувствовались слабо. Девушки, в основном, одевались свободно (иногда настолько, что у истинно правоверного приключился бы бешеный спермотоксикоз), на стол обязательно ставились маленькие, похожие на медицинские мензурки, бутылочки ракии, женщины садились за стол с мужчинами и не выглядели зашуганными; старшее поколение, конечно, было более традиционным.

от турков они переняли, скорей, неплохие свойства мусульманских народов — простоту в обращении, гостеприимство, отсутствие снобизма, свойственного более (и, как всякое подражание, всегда недо-) европеизированным народам — а еще неторопливость и несколько фаталистический взгляд на мир

получилась — удивительная смесь востока и славянства.

.

единственное, что раздражало в лагере — это отсутствие возможности уединения, в котором я иногда очень нуждался. Волонтерская комната всегда была забита детьми — и, чтобы собраться и обсудить общие дела, приходилось долго и с пререканиями выставлять всю эту ораву за дверь.

заходили подростки и постарше… Невольно, взгляд останавливался на Винко, невысоком, ладно скроенном хорвате из Ябланицы — он немного знал по-английски, но был неразговорчив, мог долго сидеть в углу, не двигаясь и слушая — я с замешательством почувствовал, что мне почему-то не хочется встречаться с ним глазами, в которых было страшноватое. И, заинтересовавшись, начал исподтишка за ним наблюдать… Потом уже мне объяснили, что, несмотря на свои восемнадцать, он успел повоевать.

и другие, много других — мое знакомство с боснийской географией: «Я из Мостара… Бугойно… Баньей Луки… Зеницы… Приедора… Требинья… znaš kako je kod nas lijepo?» — и только через двенадцать лет, в Боснии, эти названия обросли домами и улицами…

частым гостем был высоченный, чуть неуклюжий Дарио, из Яйце, ставшего за время войны из смешанного хорватско-мусульманского городка — чисто мусульманским; он проводил у нас, кажется, большую часть дня — поначалу из любопытства и попрактиковаться в английском — а потом приехала Бланка. Бланка, смешливая, с крупным, неправильным лицом, наполовину хорватка, наполовину швейцарка, очень юная — и вызывающая невольную улыбку, стоило ей сказать ну хоть что — вместе они смотрелись умилительно. Скоро Дарио стал оставаться у нас ночевать.

.

через год, я снова встретил Дарио, заехав в Вараждин по пути в Далмацию. Вид у него был какой-то неуверенный и больной. Я спросил про Бланку — оказалось, она уехала в Швейцарию. И, хотя больше вопросов я не задавал, он, помявшись, сказал: "Знаешь, мы с Бланкой поженились. Вот, жду, когда она приедет и меня заберет". Было понятно, что это успокаивающая неправда.

… в прищепленном магнитом к стенке холодильника перечне правил было написано, что "Интимные связи с беженцами волонтерам строжайше запрещены". До того мне было непонятно, собственно — почему?

* * *

Деметрио, профессиональный танцор, красавец, наполовину итальянец, полу-аргентинец, занимавшийся в лагере спортивным кружком — дети ходили за ним, приоткрыв рты от любопытства, восхищенно хихикая над картинной романской грациозностью — на самом деле простой, душевный, слегка насмешливый парнишка из новостроек Неаполя — легко сошедшийся с лагерными подростками, про которых он говорил: «И чего это они их себя строят? Я ж вижу, что это нормальные домашние детишки… Попали б они к настоящим уличным браткам — я б на них посмотрел…».

Джанис, Калифорния, Сан-Франциско — до смешного оправдывающая все связанные с этими названиями представления — так, что когда выяснилось, что она еще и лесбиянка вдобавок, я начал исподтишка веселиться. Джанис умела заразительно хохотать и была весела американской жизнерадостностью, успешно размноженной Голливудом шестидесятых — впрочем, не раздражала

голландец Кун… притаившаяся в уголках губ улыбка и блеклая европейская доброжелательность, подходившие его блондинистому, неопределенному лицу — признаться, Куна я недолюбливал, пади теперь пойми почему

датчанка Хелле, с которой мы вместе приехали в Вараждин, смешливая толстушка с веснушчатым скандинавским лицом с утяжеленной нижней челюстью — жизнерадостная, неглупая

Вероник — ага, my sweetie — добрая, немного угловатая… Интересно, что с ней сейчас? Думаю, так и работает с детьми, в скучной Бельгии или каком-нибудь Мозамбике — l’assistante sociale, это ей действительно подходило.

Хульетта — мексиканка, студентка сербско-хорватского языка… От которой, через двенадцать лет в памяти не осталось — ничего…

Бланка…

я.

… маленькая комнатка и восемь человек, живущих в ней, скученно, месяцами, среди беженцев от войны — добровольные беженцы от мира.

* * *

через два месяца, когда истек срок моей договоренности с сунцокретовым начальством, я засобирался переменить место работы. Никто меня особо не удерживал: то, что я мало подхожу для работы с детьми, было очевидно не только мне.

в Пакраце, мы, вроде бы, договорились с Джен, что они вызовут меня, как только станет возможно набирать новых волонтеров. Выясниться это должно было через месяц. Пока же, я провел одну неделю в загребском NEXUS’e, пытаясь понять куда деться — и проработал оставшиеся три, за еду и ночлег, на ферме в еще одном, и диковиннейшем, проекте — три чокнутые голландские феминистки решили показать на своем примере деревенским женщинам, что, выращивая на огороде овощи и продавая их на рынке, они смогут обрести финансовую самостоятельность от мужей (злобных тиранов, естественно). Все это слишком забавно, чтобы рассказывать вкратце — но, все таки:

голландки стоят около забора, увлеченно объясняя соседкам при помощи нескольких скверно заученных хорватских слов: “Mrkva, kupus, jaja — je dobro! Muži — nije dobro!”[11] — под дружное хихиканье опершихся о забор деревенских тетушек: “Ma jebi ga… u stvari… tako je! Nema muža bez jaja!”[12] — я стою в стороне, давясь неполиткорректным смехом…

голландки в деревне, разумеется, всем страшно нравились.

. .

через три недели я съездил автостопом в Пакрац (блокпосты с дорог были уже сняты) — чтобы узнать, что новые волонтеры все еще не нужны…

денег у меня не было. Жить тоже было негде. И, проведя с Вероник напоследок неплохие три дня на Крке, я, взяв у Куна железнодорожный билет, лишний ему по какой-то причине, еду в Будапешт, откуда, легко, автостопом, до украинского Ужгорода…

где покупаю на последние тринадцать долларов плацкарт до Москвы… заполненный запахами распростертых в духоте тел, жирной пищи, шуршанием оберточной фольги и смачным малороссийским говором… крутя в тамбуре самокрутки из купленного в Шибенике развесного табака… рассматривая подаренные на прощанье Вероник черно-белые вараждинские фото… впроголодь, денег на еду уже не было — и в несколько разочарованном состоянии ума.

а, впрочем, летом и в России неплохо, думаю я, проезжая уже вспенившиеся молодой зеленью подмосковные дачные пригороды…

* * *

и, чтобы закончить с этим:

а августе, вернувшись в Питер после месяца в карельских лесах, в совсем другом, неторопливом и таком… убаюканном настроении, я вдруг краем глаза улавливаю в стоящем в углу и бормочущем ерунду телевизоре что-то знакомое… и, следующие несколько дней удивляю друзей странным интересом к последним известиям…

.

просуществовавшая четыре года Республика Сербская Краина была окончательно уничтожена за четыре дня, в ходе операции "Буря" (Oluja), второй стадии майской операции “Blijesak”…

Операция "Буря" готовилась давно. За четыре года хорватская армия модернизировалась, было закуплено новое оружие. В то же время, для вида, с сербами велись переговоры, последние раунд которых закончился в Швейцарии за три дня до военного вторжения.

за несколько часов до начала "Бури", американской авиацией были уничтожены две краинские радарные станции, под предлогом того, что сербские радары засекли американские самолеты — что, видимо, рассматривалось как невоспитанность. Миротворческие части UNPROFOR (голубых касок ООН, которые должны были обеспечивать соблюдение перемирия) пропустили хорватов беспрепятственно.

в военном отношении, операция прошла для хорватов удивительно легко, даже принимая во внимание численный перевес (138500 хорватских солдат против 31000 сербских). С 4-го по 7-е августа Сербская Краина (за исключением маленького анклава на западе, у границы с Сербией) была почти полностью очищена от сербов, включая и гражданское население (от 300.000 до 700.000, по разным данным), бежавших в Сербию и Боснию.

немногим оставшимся сербам пришлось нехорошо. Первую неделю на завоеванные территории не пускали никого, кроме армии, полиции и возвращающихся хорватских беженцев. За это время было убито около 700 гражданских лиц, о количестве ограбленных и изнасилованных точных данных нет. Все мужчины боеспособного возраста были арестованы и содержались 7 дней взаперти. Было сожжено 20.000 сербских домов…

.

… ползущая по шоссе колонна БТР под шахматными хорватскими флагами, сбивающая шлагбаум поста миротворцев — стоящих в стороне, спрятав глаза под надвинутыми голубыми касками… зависший над дымящимся городом военный вертолет, рассыпающий игрушечные дымки выстрелов… светлого камня дома вдоль дороги, забитой автомобилями, тракторами, телегами, колоннами уходящих людей — вдруг бросившихся под падающими аккуратным рядком бомбами врассыпную, оставляя лежащие запятые тел…

падающая кириллица, воздвигаемая — латиница. И седовласый, горбоносый Президент, целующий Знамя…

* *

позвонить, что ли, Вероник?

не влезшие фото:

эту бабушку вообще многие фотографировали, потому что ей нравилось… Так-то фотографировать беженцев, кроме хороших друзей, было не очень вежливо, конечно.

Бланка в комнате SUNCOKRETA.

ну и я в центре Вараждина.

Босния и Герцеговина, август 2007

Босния и Герцеговина — это такое место, где живут три одинаковых на вид и по языку народа. Они сильно друг друга не любят, но перед тем, как кого-то сильно не полюбить действием, им всегда приходится спрашивать: «Ты кто?» — потому что по-другому никак не разобраться… В-общем:

В 6-м веке в Боснию с севера пришли славяне, вытеснив оттуда какие-то совсем уже баснословные племена. В 12-м веке они объединились в свое государство, но ненадолго — и их стали завоевывать кто не лень, то Венгрия, то Византия — в промежутках боснийцы не забывали повоевать и друг с другом. В одной из таких войн, мелкий князь Степан Вукчич провозгласил себя герцогом, и его владения стали называться Герцеговиной… Впрочем, скоро Боснию захватили турки, войны закончились, герцога не стало, а Герцеговина осталась…

После разделения церквей, боснийские христиане превратились в католиков и православных. Позже, в Боснию проникло из Болгарии и распространилось богомильство — одна из христианских ересей. Турки добавили в эту сумасшедшую смесь еще и ислам.

По поводу принятия ислама существует несколько точек зрения. Одна (мусульманская), состоит в том, что славяне, ознакомившись после турецкого завоевания с Истинами Ислама, отказались от старых заблуждений, и другая (христианская) — что стать мусульманином в Оттоманской Империи было выгодно, и потому некоторые предали Веру Предков… Выбирайте, какая вам больше нравится, но факт, что:

примерно треть боснийских славян перешла в ислам. Со временем, в домах их образовались ковры и привычка сидеть низко — женщины начали носить турецкие шаровары и платки и как-то попритихли, мужчины оделись в фески и просторные одежды — но под фесками и платками виднелись круглощекие, светловолосые славянские лица… От сербско-хорватских корней у них остались — язык, с примесью арабских и турецких слов, который даже писался одно время арабским письмом с особыми значками для славянских звуков, «арабицей», — и сказки, в которых сербские и хорватские герои заменялись на мусульманских — и ощущение отдельности от остального мусульманского мира…

но и от славянского тоже. И, уже в 19-м веке боснийские мусульмане ощущали себя отдельным народом, «муслиманами», или «бошняками».

к девятнадцатому веку турки всем надоели. И с ними потихонечку стали бороться все — по отдельности, объединяясь редко и вынужденно. Потому что хорваты недолюбливали сербов и считали всех мусульман хорватами, только испорченными. Сербы не любили хорватов и считали мусульман «потурченными» сербами. А мусульманам все это было обидно, тем более что они-то знали, кто тут принадлежит к высшей, исламской цивилизации… Но резать друг друга еще не пробовали, будучи озабочены турками… К концу века восстания совсем измотали турок, и, после одного, особо крупного, бунта… Боснию оккупировала Австро-Венгрия. Началась новая борьба…

… после нескольких десятилетий которой, в 1914-м году, сербский студент Гаврила Принцип, член подпольной организации «Млада Босна», в которую входили сербы, хорваты и мусульмане, желавшие создания единого юго-славянского государства, застрелил в Сараево наследника австрийского трона.

Австрия в ответ объявила войну Сербии. Россия решила помочь родственному сербскому народу и объявила войну Австрии…

В результате, после пяти лет войны, сербы, вместе с другими балканскими народами, получили свое государство — Королевство сербов, хорватов и словенцев, позже названное Югославией.

Зато Россия, как государство, существовать перестала надолго, а русских сильно поубавилось, как в количестве, так и в качестве.

* * *

Королевство Югославия просуществовало до второй мировой войны, в начале которой быстро сдалось немцам.

Боснию немцы отдали новому фашистскому государству Хорватия, и отряды усташей — хорватских парней в черных рубашках — стали резать сербов, евреев и цыган. Мусульмане были объявлены «хорватами магометанского вероисповедания», и поначалу их не трогали. С немцами и усташами воевали сербские националисты-четники и коммунисты-партизаны Тито разных народностей; кроме немцев и усташей, сербы-четники резали просто хорватов и просто мусульман; а мусульманские воины резали просто сербов и, позже, хорватов. Несколько мусульманских деятелей обратились к Гитлеру с идеей передачи Боснии мусульманскому правительству под германским протекторатом, поскольку мусульмане-босняки «по расе и крови не славяне, а потомки готов», то есть чистые арийцы. Идея поддержана не была, но какое-то время просуществовала Ханджар-дивизия — мусульманское подразделение СС, но позже разбежалась…

… для обычного боснийского крестьянина любой национальности вся эта дребедень означала, что к нему в любой момент может кто-нибудь придти — и зарезать.

* * *

К 1945-му году партизаны выбили немцев, и победили всех: хорватов-усташей, четников-сербов и излишне воодушевленных Аллахом мусульман. Возникла новая, коммунистическая Югославия, в которую вошла Федеративная Республика Босния и Герцеговина. Появились пионеры, ударные стройки и развешанные повсюду лозунги «Братства и Единства югославских народов».

Но жизнь по угрюмому советскому образцу продолжалась недолго, вскоре Тито поругался со Сталиным и Югославия осторожно задружилась с Западом. Были допущены полезные поблажки в экономике — да и сам характер южных славян, склонных скорее к материалистическому гедонизму, чем к абстракциям советского пуританства, располагал к тому, что Югославия стала самой богатой и преуспевающей страной Восточной Европы — особенно во времена «югославского экономического чуда» середины 80-х. Небрежно покуривая свое Мальборо, югославские туристы фотографировали Красную площадь на купленные в ФРГ камеры — под завистливыми взглядами серенько одетых москвичей…

Национализм вышел из моды. Все больше жителей Югославии (обычно, дети смешанных браков) записывались «югославами»… И Босния, с ее перемешанным населением, стала официальным пропагандистским образцом мирной совместной жизни. Bratstva i Jedinstva.

Вскоре после смерти Тито ветшающий нестрашный юго-коммунизм — взял, да и закончился. Началась свобода.

Получив свободу, некоторые люди на разных окраинах Югославии стали расхаживать с флагами разных расцветок — эти расцветки красиво выглядели в телевизоре — поэтому таких людей становилось больше. Восторг и ликование охватили национально мыслящих представителей возрождающихся народов…

А мыслящие попроще, особенно те, кто старше, поняли — скоро будут резать опять.

Добродошли у Републику Српску!

Требиње — Луг.

мы стоим на окраине Требинья, первого боснийского городка

на перекрестке двух просторных улиц, усаженных старыми тополями, на чьих стволах поблекшие с надорванными краями афиши и обавештењjа, бумажные листки с именами умерших и крестами, балканская традиция публичного горя (на некоторых вместо крестов красные звездочки); серые, коричневые, исхлестанные трещинами стены; тихие, тенистые улицы — безлюдные, не считая нескольких человек, сидящих в уличной кафане под зонтиками с рекламой пива Нектар; медленная старуха в черном платке, ковыряющаяся в саду…

и что-то такое в воздухе…

кажется, я наконец оказался там, где хотел.

* * *

«Хаjде, хаjде, седни се! Идем jа у твом смеру, око 30 километара…»

и мы лезем в старый убитый жигуль со снятыми сиденьями и незакрывающимся окном — втискиваемся меж замасленных железяк. В жигуле сидит похожий на свою машину, небритый, диковатый хозяин. Из тех, кто остановится, не раздумывая — всегда.

«Знаш мало српски, jел? Одакле сте?»

«Из Русиjе…»

«Рус!?! Е, брате, ма ти си — наш?»

«Како да не!?!», отвечаю я, веселясь, но немножко смущенный все же этим «наш»…

.

«Баш jе добра ова ваша, руска… вотка!»

за обсуждением алкогольных напитков, мы проезжаем промышленной окраиной, вдоль мертвых заводов с торчащими ребрами металлических конструкций –

… за заводами начинаются поля, и придорожные деревушки с домами каменными, добротными, но часто недостроенными — то торчит нештукатуренная бетонная плита террасы, то заброшенный второй этаж скалится пустыми проемами;

теперь Путин: «Путин, заиста добар jе председник, jел?»

… дома становятся уютней, старей, игрушечней — среди коричневой черепицы мелькает мшистая прозелень — и деревушки уже встречаются реже — мы едем по распаханной долине, вдоль горной гряды на горизонте…

«Како jе код вас, у Русиjе — хладно?»

… побитая пятнами жухлой травы неуверенная зелень полей, и осенний лес — почему-то в Боснии сразу наступила осень

«Ми, Срби, смо исто Руси! Jесмо исто православци, знаш! Свеjедно!» -

- неинтересно, но и не мешает — и, глядя в окно, я машинально роняю нужные слова (да… jесмо… добра jе…) — и думаю, что вот, сейчас, наконец, все идет отлично, как надо…

потому что это хорошо — ехать с простодушным, без второго дна, водителем, на старой дребезжащей машине, в Боснии…

…

«Ево ти… Извини, брате, не могу даље… Убитħе ми жена…»

«Не моj да се бринеш, брате, хвала ти пуно! Поздрави жену…»

и, открыв дверцу — в залитую вечереющим солнцем неподвижность…

* * *

Луг — Љубиње — Stolac.

разогнавшийся на пустом шоссе красный фольксваген проскакивает мимо нас, и резко тормозит, подняв задним колесом облачко пыли, качнувшееся вперед — и поплывшее в сторону…

я бегу, успев подметить: хорватские номера, ага — машина вновь оживает и ревущим рывком осаживает назад — из нее вылезает водитель, маленький, подвижный — и, не дожидаясь моего вопроса, открывает багажник: “Put bag here… please…”

“Hvala lijepo… može i hrvatski…”-

“E, super! Ja sam Anto… Drago mi je…”

… и побежали назад деревушки, поля, сады, а горы — стали медленно приближаться.

.

«… и когда вся эта хрень началась, мы быстренько собрались и уехали в Германию, к куму… Успели в последний момент, пока еще с югославским паспортом пускали… я тогда малой совсем был… Там выучился на механика, работал в автомастерской, деньги копил … А как тут все, вроде, успокоилось — вернулся, и теперь у меня своя мастерская в Столце… Как в Германии? да нормально, жить можно… Дом, работа, деньги — нормально! Только с немцами не нравилось. Вроде, и хорошие же люди — а трудно…»

мы уже в горах, после долгого подъема — на перевале. И большое золотое солнце почти касается тонущих в розовой дымке гор — набросанных широкими, косыми линиями, вразнобой…

“Baš lijepo…”, говорю я.

«Точно ты сказал — красиво. Красивая она, наша Босния! Кабы бы не война…

«Слушай! Эту войну нам, знаешь, кто устроил? Америкосы! Амеры, суки, подгадили (Sve ovo sranje nama su Ameri zajebavali). Потому что Югославия была богатая и сильная, люди хорошо жили, по всему миру разъезжали свободно, понимаешь? Везде! А им сильная и независимая Югославия мешала, ну и стали поддерживать национализм… и пошло… А мы ведь, знаешь, какой народ? Мы хороший народ, добрый! Только ебнутый сильно! Тотально ебанутые наши балканские головы!!!»: для убедительности хряснув себя кулаком в лоб. — «Ne, potpuno su Ameri zajebavali…»

«Я? Ну да, хорват. Только, знаешь, мы — из боснийских хорватов… Те, что из Хорватии, они сильно нос задирают, знаешь, а мы с другими вместе — привыкли… Вот соседи мои — мусульмане… Но, конечно, когда у кого в войну родню поубивало — им трудней… Или арабы, афганцы… эти приехали сюда воевать, а потом женились на местных и остались, и жен своих заставляют чадру носить — не было у нас в Боснии никогда, чтобы чадру! вот они — проблема… »

«… у меня? Нет, никто в семье не пострадал. Вовремя уехали. Опасно? Нет, видишь, спокойно еду где хочу, хоть тут сербы, хоть мусульмане… У меня ненависти ни к кому нет… Это ж — наши люди…»

замедлив ход, машина переезжает через мост. Покидая сербскую Боснию…

* * *

Мусульмано-хорватская Федерация Боснии и Герцеговины.

Stolac.

у перекрестка на краю городка:

«Ну, все, приехали. Вам вон туда — на Мостар…» — говорит Анто, дарит нам на прощанье хорошую карту, вместо моей паршивой распечатки — и уезжает…

мы остаемся одни. Я оглядываюсь по сторонам, и то, что вижу, мне не нравится.

… вокруг — следы убийства. Осколочные выщербины на стене. Снесенные крыши, обрушенные стены, вспученный воронкой асфальт… За шоссе ряд разрушенных домов, за ними — две свежевыкрашенные мечети. Похоже, отвык я от таких картинок.

* * *

Stolaс — Domanovići — Tasovĉići.

Крупное резкое лицо с черными пристальными глазами. “Gdje ćete?”

“Negdje u smjer Mostara, Tomislavgrada, Livna…”, объясняю я, ведя пальцем по подаренной карте.

“Do Tihaljine”

Запихивая в машину рюкзак я исподтишка рассматриваю водителя.

.

«Чехи? Хорошо. А нас в батальоне тоже чехи были…»

кхм, говорю я. Чехи, значит.

«Самый лучший снайпер был чех, этот… как его… Инджих! Ну, имена у вас — ебануться можно. Три года вместе провоевали, а выговорить не могу. Так и звали его — Чех…»

… заселенная, невыразительная долина…

«Это все», назидательно говорит водитель, подметив направление моего взгляда. «Хорватия! Граница есть, но на самом деле — без разницы! Там хорваты — и здесь хорваты! Те же люди, тот же флаг — вон, видишь?»

«Ну, вроде, у вас в Боснии…»

«Здесь не Босния! Здесь — Герцеговина! А Герцеговина была, есть, и будет хорватской. А Федерация… так в тот момент было нужно. Увидишь, время пройдет — не останется у нас в Герцеговине ни мусульмана, ни четника. Не за тем я три года провоевал, чтобы с цыганами и голозадыми жить. Четыре ранения за три года!»

«А мне говорили, что вроде спокойно сейчас… Вон, с мусульманами же вы вместе?», киваю на стоящий отдельно поселок из одинаковых новых домиков, проколотый острием минарета.

«Вместе!?! С этими? Никогда мы с ними не мешались! Это ж животные!»

так, надо что-то делать.

«А семья у тебя есть? Жена, дети?»

«Семья? Нету. Молодой был, не торопился, а там война. Не до того было.»

«А делаешь по жизни что? Ну — работаешь, там?»

«В армии, HVO[13]. Нужно же быть готовым…»

ладно.

мы едем молча. Как назло, за окном — ничего интересного. Едва виднеющиеся вдали горы, распаханная долина, ряды зеленых кустиков, видимо, табака (зеленая пачка папирос Герцеговина Флор из детства). Частые городки вдоль дороги. Скучные.

водителю не молчится — из разговорчивых. И, взглянув в зеркальце на Юлю, сидящую на сзади, спрашивает: «А она что — по-хорватски совсем не понимает?»

«Совсем»

«Э, я вот по-чешски тоже не знаю. Хотя у нас в батальоне чехи…» и так далее.

я сижу молча и думаю: интересно, а ну как Юля спросит сейчас что-нибудь по-русски. А еще: «Все, с меня хватит!»

.

«… в Сталинграде, когда нас окружили русские, то немцы уже сдались, а наши хорватские усташи держались! Засели в старой фабрике, и отстреливались… Русских вокруг — море, надежды никакой — а ведь держались!!! И сам Сталин, узнав об этом, приказал их отпустить. С оружием, со знаменами… Немцы сдались, а хорваты выдержали!»

расстелив на коленях карту, я ищу мелькнувшее недавно на указателе название. Да, точно.

«Останови-ка вон там, на повороте. Думаю, лучше мы через Мостар»

.

«А зачем мы вылезли — нас, вроде, дальше собирались везти? Ты чего? Чего ругаешься-то?»

* * *

Tasovĉići — Mostar.

Выкурив две сигареты и злобно пнув столб с надписью “Mostar — 34 km”, я снова начинаю стопить…

скоро к нам подъезжает и, плавно притормозив, останавливается машина. В которой (обернувшись, молча, без улыбки, глядит) водитель в старом мятом тренировочном костюме, с округлой лысой головой, с припухшими крупными чертами лица. В салоне на зеркальце болтается висюлька с мусульманской вязью.

«Ideš li u Mostar?»

«Bugojno». Нам по пути…

что-то я уже и не помню, как мы ехали до Мостара… Кажется, вдоль реки; кажется, гор не было. На несколько моих попыток заговорить (вообще-то ехать молча мне нравится, но сначала разобравшись — с кем) водитель отвечал односложно, или улыбкой — и мне показалось, что он либо идиот (но дауны не водят машин), либо обдолбан до полной самодостаточности, и скорее второе — но в этой его заторможенности явно не было зла — и я, успокоившись, погрузился в долгий закат…

да, точно — была река

* * *

Мостар начался громадными корпусами фабрик на голом коричневом пустыре, потом — пошли новостройки. Я забеспокоился.

проезжая сквозь большой город, всегда нервничаешь — как бы не потерять дорогу, растворяющуюся в разветвлении улиц, и не застрять в городе, где ночевать сложно и противно…

я спрашиваю водителя, где поворот на Томиславград — в ответ он неопределенно машет рукой в сторону, где дома до горизонта — «там, за Мостаром».

помолчав, и, видимо, уловив мое напряжение, он говорит: «Подкину до выезда». Расслабившись, я смотрю на Мостар…

Мостар — один из крупных, важных городов Боснии, сильно разрушенный войной хорватов с мусульманами — сербов к тому моменту они уже выгнали… До войны Мостар был известен своим красивым старым городом османской архитектуры и изогнутым над рекой Неретвой старинным мостом, взорванным во время войны хорватами — что окончательно разделило город на две части. Довольно долго хорваты и мусульмане обстреливали друг друга — и Мостар был разрушен сильней других городов Боснии. Позже, под американским нажимом, была создана хорватско-мусульманская Федерация двух ненавидящих друг друга народов (недавних соседей, друзей, мужей и жен), мост отстроили, город официально назвали единым — но две части его, разделенные опаской и отвращением — так и застыли по разные стороны реки, отдельно…

мне же — хотелось взглянуть из окна на старый город и мост. Но мы проехали мимо центра, по широкому и мертвому проспекту закопченных разрушенных домов, торговых центров с оголенными бетонными переборками… Здесь долгое время была линия раздела между хорватскими и мусульманскими силами. Бывший Bulevar Narodnoj Revolucije, переименованный в Ulicu Hrvatskih Branitelja (улицу Хорватских Воинов).

“Jebiga”, говорю я. “Grozno…”

* * *

“Vidi, Tomislavgrad — nadesno. Sada moram da se vratim”

“Hvala ti puno…”

центр позади, мы среди маленьких пригородных домиков, но это еще город, и стопить бессмысленно. Улица превращается в дорогу и заворачивает за горный склон, уходя из видимости. Мы идем по ней, надеясь, что там за поворотом подходящее место — но она поднимается все выше и выше, огибая гору… так что скоро мы оказываемся высоко над городом. Слева отвесная скала, справа — бортик дорожного ограждения над обрывом. И ни обочины, ни прямого участка.

пока мы идем — темнеет. И город внизу, под ограждением, разгорается тысячью мерцающих огоньков. Рюкзак оттягивает плечи, машины проносятся неприятно близко, толкая грязной горячей волной воздуха — мы пытаемся на ходу вжиматься в ограждение — а дорога все продолжает заворачивать по своей гигантской кривой. Деться некуда. Идиотизм.

все, больше сил нет. В отчаянии, мы бросаем рюкзаки и встаем прямо на узкой дороге без обочины… Надеясь на чудо, я все же поднимаю руку — и выскакивающие машины мгновенно слепят фарами, иногда от неожиданности вихляют колесами — и возмущенно взревев, мчатся дальше.

замерев в усталом отупении — стоим…

… большой черный джип резко тормозит, объезжает нас и останавливается, прижимаясь к ограждению.

таща за лямку рюкзак, я бегу к машине — открываю дверь:

«Bok! Едете ли вы в сторону…»

выскочившая сзади машина чуть не врезается в джип, резко сигналит, из полуоткрытого окна раздаются обрывки смазанного скоростью мата — но едва успевает вывернуть и уезжает –

«Ну, че тормозишь, быстро лезь!»

.

«Вы чего вообще — охуели?!?»

* * *

Mostar — Posušje.

в облегчении от пережитой опасности (теперь — удобная дорогая машина, мягкое сиденье, помигивающие в темноте зеленые огоньки приборной доски, летящие мимо на отличной скорости города и деревни), я много рассказываю — потом расспрашиваю — ну, а потом можно просто слушать.

«дом… купил вот сыну квартиру… и на море есть vikendica (дача), под Сплитом… а сейчас на охоту еду в горы, у меня тут, в Боснии, домик в горах… а начал с маленькой мастерской-лесопилки, сразу после войны. Сам все начинал, сам детей поднимал… Легко, думаешь? Вот, смотри на мои руки!» — (я поневоле бросаю испуганный взгляд на руль — нет, все в порядке)

в промежутках между яркими электрическими городками — черная, южная, густая темнота, ничего не видно, только свет фар выхватывает серую ленту асфальта и склоненные над дорогой ветви — отбрасывающие мгновенные причудливые разлапистые тени — иногда машину бросает из стороны в сторону, меня то вжимает в дверцу, то качает обратно — и я догадываюсь о горах.

«… А что тебе в этом Босанском Грахове? Там же сербы!»

«Да вроде, по карте, в Грахове — Федерация…»

«Нет — сербы. Я точно знаю, меня там на войне гранатой контузило…»

… долгий освещенный остров — город Śiroki Brijeg…

снова темнота — электрический свет — темнота — возбуждение спало и я начинаю невежливо засыпать — приходится иногда резко мотать головой. Говорить уже не о чем, мы молчим…

. и водитель, похоже, уже жалеет, что взял нас — и даже говорит о том, что, вообще-то, рассчитывал зацепить по дороге себе девку из какого-нибудь бара — но мне уже все равно, до Посушья осталось немного, места здесь слишком безлесные, населенные и неуютные для ночлега, и я делаю вид, что не понял намека и бурчу мрачно: «ага».

‘Evo ga.” — и, стоило нам вытащить рюкзаки, не попрощавшись — уезжает.

ну, и ладно.

* * *

Posušje.

Небольшой, но ярко освещенный городок. До хорватской границы, на которую указывает крупный указатель на перекрестке, всего пара километров — и полгорода залиты огнями — баров, казино, и, кажется, борделей. Повсюду висят шахматные хорватские флаги. В кафешке, куда мы заходим за тарелкой чевапчичей, ночные дальнобойщики с посеревшими от усталости лицами расплачиваются хорватскими кунами. Тревожное возбуждение городской ночи…

пытаясь выйти, мы идем дальше — бары редеют, но дома сдавливают дорогу со всех сторон, без просвета — некуда отойти… Несколько обещающих темных провалов между домами — оказываются садами, влажно шелестящими в ночной темноте листвой.

Ох. Это был очень длинный день.

.

«А вон — посмотри-ка?»

Оставив Юле рюкзак, я захожу в лесную тьму, отдираю матерясь колючие шарики репейника со штанин — осторожно ступаю в сгустки темноты меж лунных зарослей — ощупываю землю: кажется, ровно — и, возвращаюсь: «Нормально, пойдем!»

.

спальники уже разложены на куске автомобильного тента, который я вожу с собой уже который год — не люблю палаток… Вдалеке, за деревьями, едва пробивается свет — метров через пятьдесят снова дома, но тут, у нас — чудом сохранившийся кусочек леса…

я гашу свечной огарок — и звезды ярко разгораются сквозь листву… Где-то в доме рычит и заливается коротким хриплым лаем учуявшая нас собака — и замолкает. В тишине слышно как шуршит мелкая лесная живность. Уютно, блаженно, вытянувшись на траве… я успеваю коротко, без слов, подумать — «хорошо» — и уплываю в сон — проснувшись пару раз от близкого хруста веток под звериными лапами — и, не в силах поднять головы, засыпаю снова…

Москва, 1995–1996 г.г

… лето кончилось, началась осень…

и, часто, стоило задуматься (верней, думать перестать) в голове начинали выскакивать балканские картинки — бессвязные, но очень яркие и подробные — бормотаться балканские слова (особенно ругательства) — и еще очень хотелось вкуса сигарет Kolumbo — дешевых, слабых, но вошедших в привычку… И хлеба из албанской пекарни в Пакраце — подернутого хрустящей коричневой корочкой, нежного и вкусного, когда свежий, и за полдня безнадежно черствеющего. И еще…

в декабре в Москву приехала Вероник, осторожно удивлялась всему, много фотографировала и ввела в некоторое недоумение моих родителей — мы спаслись в Питер и стало хорошо.

… и мне совсем сильно захотелось — вместо сонного оцепенения московской зимы, мчаться на машине разрисованной ярко: Bosnia, Suncokret, Mir — к Адриатике, мимо черепичных крыш, виноградников, гор — и болтать по-английски всякие глупости…

в общем так: “Otvorene Oči” (Открытые Глаза), международная правозащитная организация, с отделениями в Загребе, Сплите, Белграде и Косово, занимавшаяся… ну неважно, в конце концов, чем — набиравшая волонтеров с опытом работы в странах бывшей Югославии — после обучения по Важной Правозащитной Тематике в Германии. И мне надо было заработать денег на авиабилет (другие способы передвижения зимой были исключены) — что в 1996-м году было не так уж и просто.

… ходить по магазинам с образцами паршивого бельгийского кофе, с приклеенной улыбкой, и тараторить подхалимски, собирая заказы — оказалось не так одуряющее противно, как я думал. Скоро я начал находить в этом веселое удовольствие, примерно как в каком-нибудь чуднóм языке и иностранном способе думать и жить, тем более, что совершенно точно знал, когда все это закончится. И, успев перед окончательным развалом этого, довольно дурацкого, предприятия получить деньги…

Германия, январь 1996

Berlin.

удивительное ощущение — сев в электричку метро, выйти на конечной — потом минут сорок маршруткой; после часовой маеты влезть в округлое брюхо самолета –

и через два часа продолжить путь в вагоне непривычных желто-красных расцветок, со скрежещущими, позвякивающими радио-голосами — пересадка в центре на Alexander-platz, но дальше я хочу пешком — и, возле Kaufhof’a уже встретить старых знакомых, которые даже и не особо удивлены: «О, привет!!!»

дальше, не торопясь, по размалеванным тогда еще графитти улицам Пренцлауерберга, в уютный, дружеский дом — где напоят зеленым чаем с утренним косячком –

но я спешу — и, назавтра, подняв руку на туманной утренней автозаправке на выезде из Берлина — дальше, на Запад…

* * *

Wustrow

на повороте сельской улицы стоял дом — большой, старый, повторявший уличный изгиб — оттого и называвшийся Kurwe (извилина). А курсы для борцов за мир, проходившие в доме, назывались Non-violent Conflict Resolution and Prevention (ненасильственное разрешение и предотвращение конфликтов) — впрочем, ни название это, ни то, что под ним подразумевалось — смысла не имели.

в доме было много людей, и тот межнациональный коммунальный быт, который мне всегда очень нравился — свалка разномастной обуви в прихожей, кофейная машина, работавшая без передышки, звучащие одновременно в гостиной несколько языков — легкое, поверхностное, без славянского предварительного прощупывания собеседника общение — pretty nice for a change…

день был занят, выйти из дома можно было только в двухчасовой обеденный перерыв — в деревушке из нескольких десятков опрятных и безликих немецких домиков с парой пивнушек и гостиницей ловить было нечего — и я уходил по грунтовой дороге вдоль застывших бесснежных полей, огороженных проволокой под напряжением — к бурчащей узкой речке с перекинутым мостиком — дальше дорога упиралась в хутор и ходу не было –

* * *

обучение по самым продвинутым американским методикам состояло в разглядывании листов ватмана с крупно выведенными, солидно звучащими словами, не имеющими к человеческой жизни никакого отношения; слова были обведены в кружочки, между кружочками нарисованы стрелочки — важно было правильно поставить стрелочку. Либо в «мозговом штурме» (brainstorming) по поводу вымышленных историй, повторяющих жизненные, но в очень глупом, упрощенном виде. Одну из таких историй помню до сих пор –

вас позвали в гости в хорватскую (сербскую или прочую туземную семью), когда же вы собрались уходить — попросили прихватить с собой пакет с мусором — что делать? взять или не брать? (я сказал, что так быть не может, и отвечать отказался).

по результатам обучения (оказавшемся скрытой проверкой) мне было объявлено, что «несмотря на уверенное владение необходимыми навыками, вы не можете стать волонтером Balkan Peace Team — в связи с «неспособностью к групповой работе (team work)»

кстати, со временем, с этой характеристикой я полностью согласился. Но тогда был очень расстроен.

в доме началась прощальная party — я же ушел побродить по полям. Свернув на незамеченный раньше отворот, я добрался до глухой деревушки, жители которой, необычно для Германии, были похожи на настоящих крестьян.

Хорватия, лето 1996

сначала все складывалось неудачно: путь через Венгрию занял два дня — мелкими рывками я проезжал Балатон, стоя в сплошном потоке немецких машин, забитых детьми, собаками, велосипедами и светловолосыми туристами, которым даже смотреть в мою сторону было неинтересно… Пока меня не спасли цыгане на ржавом микроавтобусе

вконец ополоумев от разговоров на ломаном немецком, я с облегчением пересекаю хорватскую границу, обретаю дар речи, покупаю пачку Kolumbo — и вот сейчас, в Вараждине — отдохну, во мне будет классно

* * *

Varaždin.

но в волонтерской комнате ни одного знакомого, все давно уже сменились, и никто не понимает, чего я хочу — я иду в беженский барак, нахожу Дарио и ночую в их комнате, где уже спит пятеро…

утром — на юг, где теперь работает Вероник, в новом лагере около Пулы –

… идиотским образом застряв на загребской окружной — пришлось протопать несколько километров по обочине, до нужного выезда…

* * *

Pula.

Вероник встретила меня отчужденно… Правда, последние пару месяцев я ей тоже ленился писать, но почему-то был уверен, что все в порядке и — удивился ее немногословности и явному избеганию. По той бойкости, с которой она за поразительно короткое время научилась говорить по-хорватски, стало понятно, что замена мне найдена, и, в общем, больше в Пуле делать нечего…

прожив еще зачем-то пару дней на скале, выдающейся над пляжем (несмотря на близость которого, никто ко мне ни разу не залезал), отдохнув с дороги и, все-таки, не в настроении, я понял, что нужно выбираться из этого дурацкого положения –

пошел в порт, и сел на корабль, плывущий в Сплит.

.

не знаю, как сейчас, а двенадцать лет назад адриатические паромы плавали с остановками, причаливая по дороге ко всяким островам. Я купил билет до ближайшего — и затерялся в толпе до Сплита, проверить билеты на переполненном корабле было невозможно…

и, покуривая на открытой палубе, с бутылкой пива Karlovaĉko, рассматривая плывущие мимо мохнатые кляксы островов, я чувствую, как огорчения последних дней потихоньку сменяются — чистой радостью… Наверное, пива уже было много — и я ложусь спать на палубе, расстелив спальник под какими-то канатами, гидрантами…

а, проснувшись, чувствую что радость никуда не делась, смотрю за борт — и вижу набережную с пальмами, и похмельно сияющие белые дома Сплита…

* * *

ТЕПЕРЬ КОРОТКИМИ МАЗКАМИ:

— гладкие вышарканные временем древние мостовые из крупных, светлых (мраморных?) плит — Сплит…

— римские дворцы, великолепие барокко и белого камня — в живом, еще без напуганных войной туристов, городе …

— комнатка в мансарде, куда поселил меня Том (знакомый по Kurwe и новый волонтер сплитского отделения Otvorene Oči), белые стены, ворчливая хозяйка, в окне — ряды черепичных крыш над синевой моря…

— нагретый камень набережной, жгущий сквозь шорты — я сижу свесив ноги к воде, вдыхая запах гниющей воды, рыбы, машинной смазки — покачивающийся разнобой яхт и моторок вдоль причала –

— рядом сидит усатый в драной тельняшке рыбак — “Kako ide?” спрашиваю я, кивая на море — и принимаю протянутую в ответ бутылку — делаю широкий глоток — возвращаю — несколько фраз ни о чем — и вновь прилив счастья — солнце, свободные от обуви ноги, море, незлобный мат

— Юрица из Загреба, вернувшийся в Хорватию после пяти лет в Лондоне, где прятался от войны — заросший светлой бородой, дредами, ходящий везде босиком, на границе одуревшие от удивления погранцы не хотели его пускать, спрашивая сколько у него денег — “Jeste li normalni, ljudi — idem ja kuće!!![14] ”

— припорошенная пятнистым солнцем дорога на острове Брач, мы стоим в тени платана, пытаясь поймать машину, в эвкалиптовых зарослях истошно трещат цикады — очень жарко, я стою по пояс голый — «Одень майку, одень! Nemoj zajebavati!», говорит Юрица. «Никто нас так не возьмет!» (хотя сам похож на чудо-юдо, в майке или без)

— и потом, в машине уже, зачем-то торжественно объявляет: “Imate u autu Rusa![15] ” — повороты удивленных голов — и моя идиотская улыбка в ответ

— километры мертвых разрушенных домов между Задаром и Шибеником…

— заброшенные кемпинги, разваливающиеся бунгало, прибрежные пансионаты с развешанным бельем живущих там теперь беженцев…

— Книн — бывшая столица бывшей сербской Краины — чьи деревянные скамейки еще исцарапаны сербской кириллицей — Билjана+Живко…

— и надписи недавние, другим алфавитом. Andro+Mirjana.

— камер хранения нет, я спрашиваю в полицейском участке, нельзя ли оставить на пару часов рюкзак — меня тут же арестовывают… и выпускают через час, после проверки документов и допроса, убедившись, что я — придурок. «Там крепость, там», маша рукой на гору. «Иди, вон — рассматривай!».

— я иду по пустым улицам покинутого города…

* * *

Zagreb.

от дома Юрицы — где не видевший сына четыре года отец пытался быть вежливым и со мной — до центра Загреба добираться было долго:

сначала пешком по зигзагом спускающейся с горы улице, с уютными, буржуазными домиками, с крошечными садами в цветах, вымощенными дорожками и паскудными глянцевыми гномиками и кошечками — выглядывающий из-за поворотов широко раскинувшийся город c двурогим готическим собором посреди — на каждом витке становящийся крупней — пока собор совсем не исчезает за многоэтажками — обычная городская улица у подножия горы, дальше — трамваем

скрипящем и раскачивающемся на рельсах мимо новостроек — дальше по старым, но еще не центральным улицам — с коричневыми, закопченным снизу стенами, старомодными в завитушках вывесками над магазинчиками — цирюльня (Friseur) в социалистическом белом кафеле — городской рынок с турецким барахлом, тут можно поесть дешевых буреков — вообще-то трамвай идет дальше, до самого центра, но лучше вылезти тут, потому что дальше, в центре:

западноевропейская скучная стерильность, стекло, супермаркеты, флаги, белые рубашки, портреты Президента, английский язык, ярко крашенные губы, кокетливо скрещенные под ажурным столиком ноги, никель, усталые юноши и девушки в фирменных кепках на раздаче, площадь Бана Елачича с толстым баном (князем) на коне и в чем-то вроде тюрбана, сувенирные ряды с ряжеными в народное девками, кружевные салфетки…

Юрица часто пропадал где-то с друзьями детства, мне неинтересными, так что по городу я гулял много, в одиночестве

… а однажды утром, проснувшись, вышел на террасу, и прихлебывая из чашечки кофе, стал смотреть, как сосед напротив чистит дно гипсового садового бассейна… и подумал: «… а чего я тут вообще делаю?»

* * *

блин, опять эта Венгрия…

Босния и Герцеговина, август 2007

Posušje.

Утро. Я просыпаюсь долго и с неохотой — под разгорающееся пение птиц, бубнящие издалека из домов голоса и шум машин на шоссе…

а потом сажусь рывком, прислоняюсь спиной к дереву — и смотрю на неожиданно яркий, светло-зеленый в пронизывающем свете лес, и темный мох на разбросанных гниющих деревяшках, и стрельчатый ковер папоротника.

сверху, за трепещущей на ветру листвой, мигает солнце…

умывшись остатками воды из бутылки, мы собираем рюкзаки, и (я все же выкуриваю сигарету, наслаждаясь напоследок покоем) — встаем, выходим на шоссе

и идем прочь от городка, ради удовольствия ходьбы, по расчерченному шевелящимися на ветру тенями веток асфальту, наслаждаясь утром, приятным нежарким солнцем — мимо домов, покрытых серой ноздреватой штукатуркой, огороженных невысокими сетчатыми заборами, из-за которых пахнет свежеполитой травой –

откуда, распрямившись в удивлении, на нас смотрят домохозяйки с шлангами в руках, выбравшиеся повозиться с утра в саду, пока нежарко — провожающие нас взглядами…

шоссе упирается в круговой разворот и развилку с обозначенной меловой разметкой обочиной — на которую я рывком ставлю рюкзак — сажусь на него сам и разворачиваю на коленях карту…

вроде, ехать осталось недолго.

* * *

Posušje — Grabovica — Livno.

прошлое, вернее, память о нем, похоже на дорогу под колесами — иногда, отличное сцепление, я действительно вижу этих женщин с шлангами — и дома, их серые стены, и по краю стены бороздка выдавленного простого орнамента — и заборчики, из-за которых в этом искусственном слепке мира, созданном памятью, выглядывают почему-то всегда розы — садовые столики под навесами и обязательная на Балканах садовая печка-мангал, с обмазанной глиной трубой –

а потом провал, бессильно скользящая по льду резина, и я все пытаюсь вспомнить — кто увез нас с той полосатой обочины? ведь увез же кто-то –

потому что потом мы вдруг уже на боковой дороге, куда свернули по ошибке с шоссе, а когда разобрались, было уже поздно –

почти пустой дороге, вдоль смирного канала, и я сильно жалею что забыл налить в бутылку воды, потому что очень жарко, и мало машин — а те, что остановились для нас пару раз, едут недалеко, до ближайшей деревни, на трассу не надо никому — надо же так глупо застрять! — потом, вспышка ясности заканчивается…

но помню все же:

(три девушки в маленькой машине, мы с трудом втискиваемся — и, болтая о том о сем, доезжаем до выезда)

снова на трассе — широкая обочина возле автобусной остановки из изувеченных, гнутых железных листов… пыль…

(крепыш в бейсболке, пытающийся разговаривать со мной про футбол)

сорок минут ожидания на повороте, у озера — разглядывая самодовольные, буржуазные дома — дорогой декоративный камень, стекло, черный кот-флюгель… мужчина с затейливо подстриженными усами, вышедший в сад с садовыми ножницами в руках и — косой недовольный взгляд — наверное, наши рюкзаки неприятно прислонены к его забору…

устав стоять, мы идем в кафешку, берем по кофе, и садимся за уличным столиком, в тени — десять минут украденной южной лени и прохлады –

и снова на дрожащую в горячем воздухе дорогу, рассекающую полынные заросли, за которыми — озеро и пляж и запах жарящегося мяса… детский визг и гулкие вскрики купальщиков…

(хорватская мама с дочками из Швейцарии, на новой пахнущей кожей машине — мама доброжелательна и говорит об удивительной Боснии, где все дешево; и еще об отдыхе на побережье; дочки в ущерб родному хорватскому говорят друг с другом по-немецки, и самая младшая, сидящая с нами позади — кажется, нас побаивается)

распаханные поля — зеленые невысокие холмы — аккуратные беленые дома с яркими крышами — сады с гипсовыми зайцами, гипсовые оленьи рога над дверьми… Щиты с рекламой хорватского шоколада KRAS.

* * *

Livno.

… из Ливно в Босанско Грахово, в семидесяти километрах, никто не ездит. И, похоже, сильно удивляются, что кому-то туда вообще надо. Поэтому я, поначалу занятый утешительными подсчетами — вот, семьдесят до Грахова, потом пятнадцать в горы — и все! — после двух часов ожидания и удивленных взглядов понимаю, что мы здесь надолго… Соседний дом, сад и забор изучены в совершенстве; и я сижу на рюкзаке — стою, облокотившись о забор — хожу туда-обратно, усеивая асфальт разбросанными концентрически окурками — рассматриваю в тысячный раз карту…

.

… настоящее древнее чудище! Старый грузовик, похожий на колхозный ЗИЛ, с открытым кузовом и хлопающими облезлыми бортами –

из которого высовывается совершенно колхозного же вида небритая рожа в кепаре и орет:

«У Грахово? Може, може… Хаjде — улази!»

— подтянувшись за борт и оттолкнувшись от колеса, рывком — в кузов.

* * *

Livno — Босанско Грахово.

Юля, уставшая от долгого стояния под солнцем, спит, положив голову на рюкзак — несмотря на тряску мчащегося подпрыгивающего на колдобинах грузовика –

а я, привстав, высовываюсь из-за кабины — ветер рвет волосы и холодит лоб — присев, прячусь в полосе смирного воздуха за кабиной, но там скучно — и снова встаю, держась за бортик

каменистая степь и горы позади…

.

… через несколько километров богатая, распаханная, скучная Герцеговина кончается — и начинается Босния — придвинувшаяся синеватыми горами, пахнувшая дымом, дикостью, а у деревень — и навозом. Желтая степь, покачиваясь на извилинах дороги, свистя в ушах, все заваливается назад, туда, где смыкается рассекаемый грузовиком воздух… я пытаюсь прикурить на хлопающем ветру сигарету… не получается…

мимо пробегают несколько деревень; пару раз пятнами пожелтевшей свалявшейся шерсти мелькают овечьи стада, возле которых идет/сидит на камешке/опирается на старый велосипед пастух; потом деревни становятся редки и начинаются

просторные безжизненные пространства, поросшие бурьяном и усеянные каменными россыпями…

(скорость, треплющий ветер и восторг движения)

… мертвые дома. Разрушенные, выжженные, давно оставленные… Разметенная кирпичная кладка, повисшие остатки взъерошенных взрывами черепичных крыш, голо торчащие в небо печные трубы — без исчезнувших стен…

долгие степи…

и снова — тонущие в разросшихся и одичавших садах развалины …

.

за столиками из красного пластика, под выцветшим пепси-кольным навесом сидят несколько мужчин в майках и с бутылками «Нектара», оборачиваются на нарастающий рев нашего мотора. Грузовик медленно заезжает на обочину, останавливается, пару раз взрыкивает, вздрагивая крупной дрожью — и затихает.

все вылезают из кабины и подходят к сидящим, с размаху хлопают друг друга ладонью о ладонь — Шта има?

мы тоже спрыгиваем, размять ноги.

через дорогу от корчмы самодельная табличка с надписью: Црни Луг.

под ней источник — вмазанный цементом в каменную глыбу кусок трубы, из которого течет очень вкусная на вид вода -

набрав бутылку, я подставляю затылок холодной воде, потом поворачиваю голову и даю струйке, задевая вспыхнувшие ломотой зубы, заполнить рот…

и, подняв голову, встречаюсь взглядом с дедом из нашей машины, в кургузом пиджачке, совсем седым…

«Добра jе», говорю я, кивая на источник…

«Добра… Разумеш наш, jел? Коjег си порекла?»

«Рус»

«Ма да!?!», дед взволнованно хмыкает и быстро уходит к остальным — они оживленно что-то обсуждают, потом к нам подходит другой дед и торжественно говорит: «Здравствуj, товариш!»

«Здраво», обреченно отвечаю я.

.

мы стоим у грузовика, окруженные толпой желающих обсудить Путина и еще этого, как его, ма како се зове, jеби га? — Ельцина. Все очень знакомо — все же, деревенские сербы очень похожи на наших, русских, и с ними легко — такие грубоватые зычные (вся Югославия потешалась над босанцами и их привычкой громко орать) мужички — я рассказываю им про путинаельцина, потом про какхолоднозимойвроссии и так далее — потом мы собираемся ехать, и вот опять –

трясучий и подпрыгивающий грузовик, плавно раскачивающие долины, и ветер, и страшные ощеренные провалы крыш — мертвая долина, разбомбленная, сожженная, одичавшая, неуютная и…

* * *

Босанско Грахово

я просыпаюсь от того, что движение прекратилось, и от громких голосов — мотнув очумелой со сна башкой, подхватываю рюкзак и прыгаю вниз.

«Ево ти Грахово»…

несколько деревенских домов, перекресток, чуть поодаль придорожная кафана, куда идут уже наши деды… на прощание махнув рукой: «Тамо, тамо jе центар, директно овим улицом…»,

мы идем показанным улицом, на самом деле не улицей еще, а просто дорогой сквозь лес — с одной стороны лесопилка, с другой склон и сосняк, такой чистый, желто-ствольный и радостный, что я примечаю его на всякий случай, ночевать, если сегодня не доберемся –

через десять минут мы доходим до пятиэтажек, с немногими целыми окнами, но чаще разваливающихся, обугленных — за выбитыми дверьми некогдашнего подъезда склад картонных коробок, на которых сидит-покуривает группка молодняка тщедушного, но разбойного вида; у дороги старый киоск, сваренный из железных листов, давно закрытый, но за прутьями решетки и осколками стекла пожелтевшие листы белградской «Политики»,

дальше площадь с пустым торговым центром, с заросшими травой ступенями и без крыши, еще полуразрушенная пятиэтажка с магазином; людей почти не видно; в центре площади, среди потрескавшегося старого асфальта выделяется новый прямоугольник металлической площадки, к которой приварен памятник с хорватской шаховницей и именами погибших при завоевании города — и ему, едва живому, но все же выжившему городу — ощутимо чужой.

мы заходим в магазин, очень такой деревенский, со сваленной на полках разной всячиной — купить в горы табака, еды, пластиковой пленки на случай непогоды, и пива на прямо сейчас — и так же по-деревенски легко разговариваемся в продавщицей — теткой в буколических кудряшках, потом с мужичком топчущимся у ящиков с пивом — все уверяют, что дождей не будет еще недели две, потому что невиданная засуха и вообще народные приметы –

(у входа в магазин небольшой памятный камень с именами пяти хорватских солдат, пристреленных на этом месте при захвате города — на нем веточка пластмассовых цветов)

дальше по улице, через несколько изувеченных домов, уютная кафешка со столиками на улице — помедлив около которой (прочитав зачем-то пришпиленный к тополю плакатик кириллицей, и несколько поминальных листков с широкими православными крестами) — мы садимся за ближайший столик, под зонтиком с рекламой «Нектара», заказываем еды, пива…

услышав русскую речь, соседи — трое мужчин, сидящих за ближним столиком, оборачиваются к нам…

и совсем скоро уже, прихлебывая из бокала, я рассказываю про путиноельцина, самовары и медведей.

* * *

Босанско Грахово — маленький городок на западе Боснии, где, исторически, сербы всегда были в большинстве (95 % согласно Википедии), после распада Югославии стал частью боснийской Республики Сербской. Летом 1995-го года началось хорватское наступление, имеющее целью отрезать Сербскую Краину от сербских земель в Боснии, и хорватская армия заняла Грахово… Население фактически полностью бежало в Республику Сербскую, а сам город был включен в состав Мусульмано-Хорватской Федерации…

После окончания войны сербы стали потихоньку возвращаться в Грахово, потому что хорваты его завоевать — завоевали, а заселить так и не смогли, и теперь снова там в большинстве. Но экономическое положение города очень тяжелое, помощи из хорватского Ливно — центра кантона город не получает, работы никакой нет, и все как-то застыло в состоянии «сразу после войны»…

(использована Википедия (сербская, хорватская, английская версии))

* * *

Босанско Грахово — Преодац.

а мне уже никуда не хотелось, это были Балканы, самое оно — и мне очень все нравилось: и забавные сербы, которым можно безнаказанно рассказывать всякое (я, охотник на медведей, выбравшийся ненадолго из сибирской тайги повидать братский сербский народ, щас позырю че у вас как — и назад, а то по осени-то — самый медведь идет, не, по любому назад надо), и выражение простодушной грубоватой симпатии на лицах (странной исторической загогулиной вызванное, но — все таки) — и этот тихий городишко так напомнивший Пакрац, две тыщи населенья, считай, деревня, которому лишь война и разрушения (разрушив, заодно, и обыденность) придали значительности; в общем, не хотел я сегодня никуда ехать, а — давай останемся здесь, и потом, если никто не позовет к себе, заночуем в ближайшем сосняке, давай, а?

но давай не получается — Юле здесь скучно и хочется быстрей в горы, и мы встаем и снова идем назад по лесной улице-дороге, выходим на пустынный перекресток, и стоим и ждем, я еще немного пьян и мне досадно –

но совсем скоро, около нас останавливается маленький «ретро-ситроен», за рулем которого понурого вида немец — и уже снова хочется движения.

вперед, по узкой асфальтовой дороге — мимо пустых полей — холмов — потом вверх, уже в настоящие горы — и с замиранием в груди вниз — вверх, вниз, вверх, вниз — дальше дорога становится грунтовой, и каменистой, и езда замедляется и превращается в трясучку, и вокруг уже леса, и сосны, и боже благослови Боснию за то, что здесь так мало людей и есть такие горы — за перевалом, переваливаясь колесами по торчащим из дороги валунам, вниз — и снова леса, а потом каменистые луга и безжизненные домики — а вон один с целой крышей, и девчушка возится у ворот в пыли, и овцы –

поворот в заросшую травой колею — и самодельный паркинг, огороженный жердями, где стоят несколько десятков машин и автобусов с иностранными номерами.

* * *

кстати, поводом нашего путешествия сквозь Боснию был международный фестиваль в горах недалеко от Грахова — который, сам по себе, интересен был мало, но давал возможность спокойно и бесплатно пожить в горах, куда иначе не попадешь — побродить по округе и соседним деревням… Я рассчитывал, оставив рюкзак, налегке, заглянуть в парочку окрестных городков, и вообще походить/поездить по горным дорогам.

рассказывать про фестиваль я не вижу особого смысла — там было красиво, такая вытянутая среди гор долина — и выстроенный на скорую руку иллюзорный мир, в который, вскорости, многие даже начинают верить.

* * *

через несколько дней начались дожди, заставившие меня не раз вспомнить сербские народные приметы — послушавшись советов, пленки мы так и не купили, и пришлось наскоро прилаживать к нашему тенту брошенные соседями куски пластика. И, если до дождей я успел все-таки прогуляться пару раз в магазин — ближайший, в Грахове, восемь километров пешком вверх до перевала, потом еще парочку до перекрестка — и остальное вжжик машиной; — то теперь мы застряли крепко — и, незаметно как-то прошли аж две недели… каждый день, скользя по раскисшей глине, мы спускались со склона горы, где устроили себе стоянку на потайной незаметной снаружи площадке…

и шли гулять, или глазеть на хиппи, преимущественно западноевропейского происхождения, обсуждающих энергетику этого места (все сходились на том, что энергии витающие в местах сих — beautiful, т. е. прекрасны); а также свое, хиппи, положительное влияние на исцеление ран нанесенных войной — that’s a healing gathering, brother, we were called here to heal… (мы призваны сюда, дабы исцелять) — местное население исцелялось усердно и с удовольствием — продавая ракию, сигареты, молоко, сыр, сметану по невиданным ценам.

а местного населения было немного. В долине осталось несколько брошенных домов, некоторые из которых хиппи использовали под стоянки, а вблизи лагеря жили только дед с бабкой, одинокие (единственную дочку их убили при взятии Грахова) — и очень бедные, в доме у них не было даже электричества, отрезанного во время войны, да так и не восстановленного. Дед Никола был растрепан, неряшлив и, в основном, нетрезв; встречал меня воплем «Михаjло!!!», немедленно тащил за стол пить ракию, и вообще выказывал все обычные проявления сербско-русской дружбы; правда, не забывая о попытках что-либо с моей переводческой помощью продать; впрочем, тягу его к наживе я считал справедливой и помогал чем мог — одна беда, понимал я деда с трудом, из-за странного деревенского говора — типичная для боснийцев привычка в разговоре орать тоже не способствовала.

неподалеку от деда отстраивал себе дом Боро, Борислав из Белграда, приходившийся деду какой-то сложной родней, энергичный горожанин в шортах — который тоже частенько зазывал на ракиjу — поговорить про историю и политику, выдвигая удивительные теории — про эскадрильи и дивизионы русской бронепехоты, стоявшие, в 1999-м, уже в полной боеготовности к вылету в Косово — когда б американцы не подкупили Ельцина… Особенно прекрасно было наблюдать, как Боро и дед Зоран (еще один соседский дед) собирались у Николы за столом… Для начала, учитывая присутствие дружественного гостя международного значения, Бора выдвигал тему для беседы, например (вертя в руках стопарик сливовицы): «А знаш ты, Зоро, колико Рус погинуло jе у Другом Светском Рату?[16]» обращаясь при этом всегда к деду Зорану, более способному к городской умной беседе, чем дед Никола, лишь уважительно покрякивавший… А мне постоянно мерещилось, что все это не взаправду, и я как-то умудрился попасть внутрь старой югославской комедии.

* * *

снова дождь. Стоянка под растянутым между соснами большим пятиметровым тентом, под которым жмутся от стекающих по краям холодных капель несколько человек. Я разливаю из котелка чай.

“Wanna have some tea, folks? Got a cup?”, спрашиваю я подошедшую и робко стоящую в стороне парочку, но в ответ: непонимающий взгляд парня со спокойными и тонкими чертами очень молодого лица. Отвечает девушка: with pleasure, но с таким знакомым смешным акцентом, что я чувствую толчок ностальгической радости:

“Un petit te, vous voulez? voila… Asseyez-vous, on pleut pas mal la dehors…»

Жан-Батист (tu vois, mes parents etait vraiment Cato![17]) и Манон, французская еврейка, которую из-за семитского типа лица я поначалу принял за марокканку deuxiemegeneration[18], оба из Тулузы, заехали сюда из любопытства, к хиппи отношения не имели (чем сразу расположили к себе), но явно были путешественниками небуржуазного типа — и вообще мне понравились, такие очень молодые и не по возрасту серьезные (но без занудства), умные (но без снобизма), тихие, говорившие негромко и немного, что нехарактерно для французов вообще-то… Видимо, симпатия эта была взаимной, потому что, когда я сказал, что мы скоро едем дальше, все равно куда, Жан-Батист предложил доехать до Сараево вместе, на их микроавтобусе, старом мерсе, в котором были сколоченная из досок кровать, газовая плитка, мойка, в общем, все что нужно для путешествия — и все это тоже было очень умилительно и ностальгично!

В общем, на следующий день, мы спустились на паркинг, запихали рюкзаки в автобус — и вот уже снова дорога и горы и долина-прерия, отмеченная, там, где прошла в 1995-м хорватская танковая колонна, остовами сгоревших крестьянских домов — разворачиваются в обратном направлении…

Москва — Румыния — Сербия — Македония, 1997

… тем, в общем-то, и закончилось мое балканское помешательство. Следующие несколько лет мне было так хорошо и интересно в России — — что все эти южно-славянские разборки казались просто нелепым психозом, хоть мне и вспоминались по-хорошему черепичные крыши и бело-розовые прибрежные скалы, и стылые зимние холмы с запахом печного дыма….

но, неожиданно для себя, я оказывался в Югославии еще два раза.

.

летом 1997-го года мы (несколько человек) решили посмотреть, что такое Греция. Путь из Питера, где я тогда жил, до румынской границы занял два неторопливых месяца, мы застревали в Москве, Киеве, Львове… Везде было очень прекрасно. Во Львове стало понятно, что, если я все же хочу добраться до Греции — дальше надо одному…

* * *

Румыния

оказалась совершенно отвратным местом. Заметная повсюду разруха не носила черт живописности, а была недвусмысленной бедой. Проходя улицами румынских деревень, я чувствовал себя неуютно; глядя на угрюмые лица прохожих, хотелось ускорить шаг, а в голове вертелись фразы вроде «шмыгающие подозрительные типы». Очень раздражала непонятность языка, как и в Венгрии, но здесь не помогал даже немецкий — из-за этого меня случайно завезли в Бухарест, и я провел пять часов, пытаясь выпутаться из этого мрачного скопления серых панельных домов и перевернутых мусорных баков, крикливых толп, цыган, торгующих блоками сигарет и водкой, валяющихся бездомных — и, намучившись с трамваями, наконец снова оказался на дороге…

денег у меня почти не было, и я ехал автостопом. Что оказалось возможным, но, почему-то, несколько раз бравшие меня люди, поначалу дружелюбные или безразличные, начинали злиться и что-то кричать, когда я выходил из машины — позже выяснилось, что автостопом в Румынии ездят многие, часто от деревни до деревни, но за него принято платить. Те же из водителей, кто знал несколько слов на понятном языке, предупреждали о цыганах: берегись цыган, убьют-зарежут-ограбят. «Ага», кивал я, и думал про себя — вот бы еще знать, как отличить румына от цыгана…

а следующей ночью, устроившись в показавшимися укромными зарослях неподалеку от деревни, расстелив спальник, вскипятив чаю — вдруг услышал с дороги скрип колес и гортанные крики, выглянул — и увидел на дороге цыганскую телегу, и застыл, пытаясь не выдать себя неосторожным движением…. Цыгане проехали мимо, и скоро стемнело, и я даже успел задремать — как вдруг резко проснулся от хруста ветки и странного топтания вблизи (и от дыхания кажется даже) — вскочил, включил фонарик и увидел в темноте отблеск света в волчьих глазах — в ужасе шикнул — глаза убрались… Несколько раз потом я пытался заснуть, но шорохи раздавались снова, и опять сверкали глаза, и вообще, в голове творилась полнейшая Трансильвания — и, положив рядом корягу поувесистей, я сидел и ждал рассвета — и, когда наконец рассвело, увидел несколько облезлых шавок, топчущихся в недоумении, и клочья шерсти, запутавшиеся в незамеченной нише в кустах, прямо за спиной — оказалось, я лег спать у логова бродячих собак, очень удивленных моим странным поведением…

в общем, когда я наконец-то добрался до приграничного городка с длинным и красивым названием Drobeta — Turnu Severin, и забрался на паром через Дунай, вместе с толкающейся и орущей румынской толпой, везущей в Югославию какое-то барахло в полосатых пластиковых баулах, продавать — я был очень рад…

* * *

«Добар дан! Молим, пасош… Шта имате — ваучер, позив?»

«Ништа… Али не требам, имам визу у Грчку…»[19]

«Па пусти га, нек иде, добро су Руси нама помогли у рату» (да пропусти его, русские же помогли нам в войне), подключается второй пограничник — очень кстати, ведь такой ерундой, как транзитные визы и т. п. я как-то не озаботился…

и, пропущенный этими охранниками снисходительного балканского мира, я опускаю свой рюкзак на обочину первой дороги по ту сторону Дуная…

Сербия

… и, после разбойной Румынии — стало тихо, спокойно, опрятно — и даже пейзаж вдруг угомонился, избавившись от сухости, пыли, проплешин ссохшейся земли и налился красками, и покрытыми свежей зеленью холмами…

через двадцать минут я уже ехал в красном (удивительные все же подробности вспоминаются) жигуле до самого Белграда, с флегматичным толстяком водителем…

Белград

и какая-то никелированная, с понтом и «дизайном» кафешка, куда водитель позвал выпить пива — и, встретившись с друзьями, совершенно о мне позабыл — и я, быстренько отсидев положенное вежливостью, поспешил наружу, с любопытством — туда, где Белград, и все эти так отлично выглядящие на печатном листе названия из книг модного в конце девяностых писателя Павича…

так что, против обыкновения, я не стал пытаться сразу выбраться из большого города — и даже, потолкавшись на вокзале и поспрашивав, обнаружил расположение старушек с табличками Собе (комнаты), и за пять долларов в сутки избавился от рюкзака, приобретя почти горячий душ и комнатку в центре… Теперь можно было и в город.

… видимо, дело было в слишком больших ожиданиях. Князь Михайлова улица оказалась просто большой улицей, увешанной вывесками и прочей ерундой. Калемегдан — старой крепостью на берегу Савы, где было очень жарко. Повсюду бродили толпы народу. Вечером у начала Князь Михайловой состоялся какой-то рок-концерт, было много пива и вкусно пахло чевапами — но там я быстро устал. Лишь среди нескольких горбатых малоэтажных улочек возле рынка, где я купил герцеговинского самокруточного табаку — килограмм за 10 долларов, good deal), с потрескавшимися домами и старой разбитой мостовой, с мелкими лавочками и непривычной сербской кириллицей[20] на их вывесках — я почувствовал что-то такое…

Решив не тратить времени и денег, следующим утром, добравшись городским автобусом до новостроек Нового Белграда — которые неожиданно понравились уютностью, несоветской человечностью, зеленью и южной выплеснувшейся на улицу жизнью (скамейками с молодежью, частыми каменными доминошными столиками с кепкастыми дедами в белых рубашках) — я выбрался кое-как опять на простор открытого шоссе и поехал на юг, мимо ветшающих — чем южней, тем сильнее — городков и деревень.

странно, так давно хотелось заглянуть в Сербию, но особого душевного отклика увиденные из окна машины пейзажи не вызывали. Не было ни тихой красоты славонских холмов, ни кричащей жизнью итальянской, средиземноморской Далмации. А может (эта мысль меня неприятно поразила) дело было в том, что в этих местах никогда не было войны, и я просто болен болезненным пристрастием к разрушению и тому, что ему сопутствует? Не знаю, сейчас трудно сказать. Помню только, что становилось все захолустней…

зато с населением этих пейзажей (представленным, конечно, узко — в виде водителей нескольких машин, толчками отбрасывавших меня все южнее) было легко и просто. Излишней усложненностью психики они не отличались, но были, действительно, похожи на нас — плюс чисто балканский замес из добродушия и наивного дикарства. И еще они были смешными.

один из них, особенно обрадовавшийся русскому гостю, постоянно останавливался в придорожных корчмах, имея целью напоить меня покрепче — а на прощание подарил почему-то пластмассовую бутылку сербской минеральной воды «Књаз Милош», с наказом непременно довезти эту бутылку до России, чтоб там все увидели, какая она, настоящая сербская вода — и еще о том, каких исключительных качеств мужчиной был, собственно, князь… (бутылка была вскоре выпита, а после, в греческих горах, пригодилась носить воду — и была потом бессовестно выброшена).

в какой-то момент, ближе к македонской границе, все изменилось. Придорожные деревни стали выглядеть совсем убого, зато обросли иглами минаретов, а их обитатели стали угрюмей, опасней и страхолюдней на вид. Впервые за все время в Сербии, стоя на окраине какого-то городка возле указателя уже — Македониjа, при виде приближающейся группки подростков, громко галдящих на непонятном языке, я почувствовал беспокойство… Один из них отделился от остальных, подошел ко мне и спросил на плохом и странно акцентированном сербском куда я еду и вообще, откуда взялся — а потом предложил, за 10 немецких марок, перевезти в Македонию, и, после моего отказа — потерял интерес…

минут через двадцать меня подобрала раздолбанная румынская дачия. Водитель ее сидел молча и мрачно — и, когда это надоело, я, кивнув на магнитолу, похвалил музыку… «Да», кивнул водитель. «Наша jе, албанска, shqiptar…” — а потом начал объяснять, что все местные земли — тоже, по справедливости, shqiptar, а еще shqiptar половина Сербии, Македонии, Греции, Болгарии, а еще немного Италии — где сейчас временно проживают другие, но вскоре народ воспрянет, и так далее…

а музыка с кассеты, звучащей через плохонький динамик дачии, была совершенно удивительной. Завораживающие, медленные, ухающие голоса, скрипка и кларнет…

* * *

Македония.

горы…

на развилке, на тоскливой промышленной окраине Скопье я застреваю надолго — пыльно, и некуда деваться от солнца… Единственным живым существом была бабка, подгонявшая скот хворостиной — я попробовал спросить, где взять воды, но по-сербски она не понимала совсем, да и по-македонски, кажется, тоже…

зато потом мне достается редкостный приз — облупившийся раскрашенный жучок-рено, направляющийся в Грецию, с сорокалетним раздолбаем-англичанином за рулем и двумя юными польками (одной толстой и одной красивой), по окна заваленный всяким барахлом — как я умудрился туда влезть со своим рюкзаком — не понимаю до сих пор.

и дальше — в отличнейшем настроении (хотя и с затекшими через пару часов коленями и локтем) я еду сквозь Македонию, периодически принимая с переднего сиденья банки пива и самокрутки…

одна беда — Македония так и осталась картинкой из заднего (и давно не мытого) окна машины… Зато какой!

скалистые горы, по которым, покряхтывая, петляла наша машина, сумасшедшие пропасти, жмущиеся к обрывам деревушки из домов, сложенных из грубого неотесанного камня… овцы и козы, и разомлевшие собаки с вываленными жаркими языками…

а однажды, когда машина въехала наконец на перевал, далеко внизу, на противоположной стене самолетной головокружительности пропасти я увидел монастырь с несколькими вытесанными среди скал приземистыми куполами, и отверстия пещер — келий в горном склоне, и едва заметные точки одетых в черное людей, собравшихся возле купола покрупней… И даю себе обещание обязательно вернуться в Македонию — невыполненное до сих пор.

дальше была граница, с ленивым греческим пограничником, сидевшим около дороги на раскладном кресле, в расстегнутой белой рубашке, с чашечкой кофе и в приятной компании повышенной длинноногости девицы — не глядя проштамповавшим мой паспорт –

и Греция…

но это отдельная история.

Босния и Герцеговина, август 2007

… так было все перепутано в этой Боснии, прямо удивительно — чересполосица деревень, сербы-хорваты-мусульмане, города, где жили вместе все, и, потихоньку, заключалось все больше смешанных браков… Совершенно космополитическое Сараево… И, все таки — началось…

поначалу Босния фактически распалась на хорватскую часть Герцеговины (Герцег-Босну), Республику Сербскую, и «просто Боснию» — небольшую часть страны вокруг Сараева и еще несколько мест, заселенных в большинстве мусульманами.

недолгое время три эти республики прожили более-менее мирно (но многие боснийцы перестали вдруг здороваться с соседями), попутно вооружаясь, закупая красивую униформу и усиленно изучая военную науку… И, конечно, дождались повода ее применить — после расстрела сербской свадьбы, в Сараево прозвучали первые выстрелы…

начавшаяся война отличалась невиданным зверством. С удивительной легкостью южные, расслабленные люди, привыкшие к удобной и легкой жизни, превратились в умелых, убежденных убийц.

поначалу сербам повезло — югославская армия, уходя, оставила им много оружия и им удалось занять две трети страны. Мусульманские и хорватские деревни, оказавшиеся на этой территории, были, в основном, очищены от жителей.

в других частях Боснии происходило то же самое. Хорваты сцепились с мусульманами и сильно их потеснили (новые убийства, разрушенные города и концлагеря). На западе мусульмане с сербами воевали против сараевского правительства и хорватов. Кое-где хорваты объединялись с сербами против мусульман. Сербы осадили и долго разрушали обстрелами с гор Сараево…

из мусульманских стран приехали добровольцы — моджахеды, воевать за ислам. Некоторые мусульманские женщины начали носить чадру — чего не замечалось уже лет сто. В сербских и хорватских частях Боснии крестились истово; в моду вошло ношение поверх одежды больших крестов. Массовые убийства и концлагеря, как оказалось, ни христианским, ни мусульманским ценностям не противоречили…

подробней разбираться в том, кто, кого и в каких количествах убивал, совершенно не хочется — очень противно и ведет к нешуточной мизантропии.

.

После трех лет общей резни — за которой достаточно вяло наблюдали миротворцы ООН, в войну решили вмешаться американцы. Особо не вникая в европейские тонкости, они назначили «нехороших парней», и стали бомбить сербов — объединив всех остальных для простоты в Мусульмано-Хорватскую Федерацию. После долгих бомбардировок, сербская армия была ослаблена — и ее атаковали объединившиеся хорваты и мусульмане. Территория Республики Сербской сильно уменьшилась…

В американском Дейтоне был подписан договор, по которому Босния формально оставалась одной страной, но разделенной на две части, Федерацию и Республику Сербскую — то есть, современной Боснией, не излечившейся от ненависти, застрявшей между войной и поддерживаемым иностранными войсками миром.

Босанско Грахово — Priluka — Glamoč.

а теперь, извините, чуть менее глобально: вот, летом 2007-го года, мы, в обществе двух французских раздолбаев, едем по западной Боснии, в сторону Сараево. Мимо гор, каменистой степи и сожженных крестьянских домов — в сторону, откуда приехали 2 недели назад…

только теперь мы не в кузове грузовика, а в удобном микроавтобусе, сидим, опершись ногами о приборную доску, и разговариваем. «Приятно все же после долгого перерыва говорить по-французски!», думаю я. «Да и автостоп иногда все-таки… того… надоедает…»

на окраине Ливно, мы поворачиваем на север, где горы. В настоящую Боснию…

… и автобус сразу затрясся на колдобинах: дорога сузилась и начала петлять, резкими зигзагами, в горы, мимо все более опасных пропастей…

и за городком Гламоч, высоко в горах, машина вдруг глохнет, и уже не заводится. Покопавшись в двигателе, Жан-Батист захлопывает капот и говорит, что ничего в машинах не понимает. «Знаешь, я тоже!», радостно уверяю его я, и иду махать проезжающим…

… старый автобус — открывающаяся с лязгающим страданием дверь — я суюсь внутрь: «Извините, а среди вас механика нету?» — но, присмотревшись к пассажирам в промасленных спецовках, понимаю, что механики тут, пожалуй — все…

и вот, обступив наш автобус, «механики» дружно его чинят — то есть, лезут в мотор, для убедительности громко, как глухому, выкрикивают мне хорватские названия автомобильных железяк (которые я не знаю и по-русски, и потому совсем тупею), потом где-то ковыряются — и, чудесным образом, мотор заводится. Но — ima, ima probleme — нам советуют вернуться в Гламоч, где чей-то кум, pravi mehaničar, сделает все в наилучшем виде…

один из «механиков» садится за руль к нам, и мы катимся назад… По дороге «механик» рассказывает, что они из Хорватии, бригада, и ремонтируют тут в Боснии дорогу.

… завернув в дворик под малозаметной вывеской autopraonica мы находим кума, отлично проводящего время в компании подростка сына и толстой тетки (все оснащены бутылками пива) — который, выслушав нас, царственным жестом отправляет разбираться сына. Свесившись в недра мерседеса, сын долго в нем копается — а хорватская бригада, стоя вокруг, заинтересованно помогает советами, попутно нахваливая мерседес и его nemački kvalitet, немецкое качество.

в конце концов, из мотора вынимается большая гайка, долго изучается, объявляется увечной — и ставится на место. Запасной такой нету, и достать ее можно только в большом городе. Машина заведена, ехать можно, останавливаться — нет.

благодарно попрощавшись с механиками, которые, кстати, денег с нас не берут — мы выезжаем из Гламоча и снова поднимаемся в горы… Где мотор чихает и умолкает опять.

только теперь все хуже. Мы стоим на узком изгибе серпантина, выезжающим из-за скалы нас не видно, обочина очень узка и прямо за ней обрыв. Панически быстро, мы пытаемся оттолкать автобус поближе к обочине — машина стоит как вкопанная — после десяти минут пыхтения и возгласов Putain!!! (и русских соответствий) выясняется, что Жан-Батист забыл снять машину с ручника…

… общими усилиями автобус затолкан на обочину, но нос его сильно высовывается на проезжую часть, что заставляет проезжающие машины нервно гудеть — из окон нам кричат грубое. Потихоньку темнеет…

в конце концов Жан-Батист дозванивается до страховой компании — где ему обещают выслать эвакуатор, по страховке — бесплатно. В страховку входит даже ночевка в отеле — но только на двоих. «Может, заночуете тут, а мы за вами потом вернемся?». Я с сомнением смотрю на обрыв — потом на отвесную скалу с другой стороны дороги, и говорю: «Неее… Давай поехали, а там видно будет!»

Проходит два часа. Манон кипятит воду на примусе, мы завариваем чай и садимся, расстелив коврики, над обрывом. Тихо. В сгустившейся темноте зыбко помигивают пятнышки света, далеко внизу, где разгораются окна редких домов: очень красиво.

* * *

Но наблюдать эту красоту нам скоро надоедает (да и темно совсем становится) — и, когда наконец из-за поворота показывается грузовик с прицепом и подъемником, мы радостно вскакиваем ему навстречу.

из грузовика вылезает мужчина лет сорока пяти, освещает фонариком номер, и начинает выкрикивать на ломаном немецком:

«Гутен абенд! Битте шон — ире ваген… ком, ком! … ма jебига немачки, како се каже … хох!» — платформа с лязгом опускается вниз.

Раскачав автобус, мы закатываем его на платформу — в грузовике что-то урчит, и она поднимается. Я сажусь в кабину, остальные лезут в автобус, и — поехали.

«Jа сам Драган… Драго»

.

«Нисмо ми Срби баш криви, како су у свиjету причаjу![21] », покосившись на меня и протянув пачку сигарет, говорит водитель. Я тоже, исподтишка, рассматриваю его лицо — чуть одутловатое, темно-землистое в тусклом свете приборной доски, усталое, с крупным шрамом, рассекшим бровь… Ничего, неплохое лицо.

«А, это? Это осколком, в войну задело. После целый год этим глазом не видел, три операции в Белграде сделали, сейчас вроде восстановилось. Только головные боли мучают, когда сплю мало… А что я могу? — работать надо. По десять-двенадцать часов в день иногда за рулем, жить же надо — сейчас не то, что в старой Югославии…»

кажется, он из тех, кто рассказывает сам…

.

«А в войну минером я был… Вот сейчас вроде все разминируют… А я то знаю, что разминировать Боснию — это еще сто лет надо. Карты минных полей же не делали, все по-быстрому — я знаю, где мы ставили, хорваты свои знают, мусульмане свои — это разве только если всех минеров собрать, чтоб показали, да где их соберешь сейчас…

Вот чего я тебя спросить хочу — почему во всем только нас обвиняют? Ведь как было: когда все началось — за хорватов сразу немцы вступились, да весь мир считай; за мусульман — арабы; а за нас — никого, надеялись на Россию, да России было не до нас. Теперь говорят — пришли сербы, начали в Боснии войну — а откуда пришли-то? Ведь мы тут всегда жили! Уж по любому дольше чем мусульмане, которые и есть сербы, предавшие свою веру… А мы что можем? Мы — маленький народ, понимаешь? Как нам против всего мира…»

грузовик ползет медленно, по горным дорогам… Я пытаюсь вглядываться в окно — но в темноте ничего не видно, ни огонька, ни деревушки — иногда какие-то смутные развалины — или показалось? Похоже, эти горы пусты … Или очищены от населявших их людей.

мы едем уже долго. По карте, расстеленной у меня на коленях, следует, что скоро мы въедем в республику Сербскую, и я всматриваюсь, пытаясь не пропустить таблички, заметить перемену — но горы темны и одинаковы — только иногда мелькает выхваченный фарами каменный бок скалы…

Драго курит сигарету за сигаретой, всякий раз протягивая пачку и мне. Лицо его еле заметно подергивается. Я пытаюсь расспрашивать о безобидном, но он снова возвращается к войне, и я думаю, ладно, о войне, так о войне.

«У нас знаешь — ведь эта война не сейчас началась. При турках друг друга резали, во Вторую Мировую усташи нас убивали — такую тьму народа перебили, ох — теперь эта война… И вот сейчас, наконец, есть у нас Республика Сербская, и ее отнять хотят. Ведь понятно же — за сто, двести лет — ну не могут три наших народа жить вместе, ничего хорошего не получается, все время одно и то же — так нет, американцы хотят опять Боснию вместе собрать. Оставили бы нас в покое — ведь, все, уже разделились! Этнически все расчищено — мы — тут, хорваты — там, мусульмане — с той стороны, теперь бы уже пожить спокойно — да не дают! Хотят нашу, сербскую полицию отобрать — а если опять начнется, кто нас защищать станет — эта, мусульманская полиция, что ли?»

и все-таки я пропустил границу — через несколько часов езды по безлюдным темным горам появляется табличка уже по-сербски, кириллицей — потом тусклые огни, едва освещающие темные силуэты домов — и даже что-то вроде неоновой вывески. Драго все рассказывает про войну — про убийства — про последнее хорватское наступление — потом про Косово — я от усталости и монотонности его голоса начинаю засыпать — и, честно говоря, сколько я уже слышал таких историй, отличающихся только слагаемыми, плюс на минус, минус на плюс — с одним содержанием — и в конце концов меня начинает физически мутить, то ли от количества выкуренных сигарет, то ли от того, что войны становится слишком много — особенно после рассказа о Сребренице, где

«… мусульмане вырезали девять тысяч наших, целиком сербские деревни, вместе с женщинами и детьми, а наши, когда взяли Серебреницу — сначала женщин, детей, стариков отпустили сквозь гуманитарный коридор, а потом только расстреляли мужчин, и всего шесть тысяч…»

«Знаешь, давай о другом. Расскажи о себе — семья у тебя есть?»

«Нет семьи, один я… До войны была подруга, мы уже жениться собрались… Но — мусульманка. Как все началось, ушла со своими… Потом, когда стихло, она ко мне приехала, попробовали мы вместе пожить — но не получилось. Знаешь, я после войны этой, после ранения, нервный очень стал… Тяжело со мной. Не смогли…»

«И что — так ты ее больше не видишь?»

«Видеть не вижу, а — все про нее знаю. Их деревня в двадцати километрах от нашего Мрконич-града. И знаешь — вроде бы и не ходим друг к другу — а все равно все про всех знают. То один, то другой заходит, говорит — а твоя там то-то и то-то…»

«Ну, может, время пройдет — наладится», неубедительно говорю я.

«Нет уже, думаю… Совсем я какой-то… ненормальный из-за этой войны стал…»

дорога выворачивает на широкое шоссе — вспыхивает электрическим светом заправка Jугопетрол — облицованные белым пластиком стены завода — дома — выложенный на горном склоне свети Сава[22], с обрамленным электрическими лампочками крестом в руках …

* * *

Мркоњич-град.

чтобы показать город, Драго проезжает центром — «Главная площадь» — выложенная светлой плиткой пешеходка с каменным крестом посереди — «Вот тут ничего после войны не было, одни развалины» — квартал с торговым центром и кафешками — а, показав на советского вида стеклянное здание:

«Ваш отель. Только, он в это время закрыт, наверное» — и, помолчав: «А хотите ко мне? Если вы не против. Я один живу, у меня места много. А завтра с утра отвезу вас в аутопраоницу».

«Спасибо. Ты нас очень выручишь».

… выехав из центра, через пять минут мы уже на окраине этого маленького (как и везде здесь) города — и останавливаемся у одной из аккуратных пятиэтажек.

«Сейчас, подождите, я за сигаретами и поесть чего-нибудь возьму», Драго идет к освещенному окну ночного магазинчика — жестом отказавшись от моей попытки пойти с ним…

забравшись на платформу, я открываю дверцу автобуса, бужу остальных и вкратце объясняю что к чему — «Но ведь это, наверное, неудобно?», немного испуганно спрашивает Манон.

«Удобно-удобно», говорю я.

.

“Mais… c’est pas vrai!!! Casser la bagnole, s'éterniser sur la route — et, enfin, être héberger chez le depannagiste!!! Tout à fait impossible en France![23] ”

Жан-Батист очень удивлен. А я не особо (к тому все явно шло), но доволен (горячий душ после двух недель в горах!!!) и даже, кажется, хвастаюсь перед французами славянским гостеприимством.

чистая такая, пустоватая квартира… Большой телевизор, диван и стеклянный стол посреди кухни-гостиной. Непривычная в городской квартире, дровяная печка в углу.

мы сидим за столом, на котором остатки курицы и бутыль ракии, и щелкаем каналами телика… Драго, посидев с нами полчаса, начал все чаще потирать шрам и, сославшись на усталость, ушел спать.

по телевизору мужчины в кожаных куртках со зверским выражением лиц обсуждают преступные планы и изредка стреляют или тычут друг в друга ножами — в одних и тех же низкобюджетных декорациях — иногда прерываясь на рекламу, новости, прогноз погоды. Когда любопытство удовлетворено и становится совсем противно, я нажимаю на кнопку пульта и телевизор, вспыхнув белым молоком, гаснет.

завтра рано вставать.

* * *

“Хаjде, пробудите се! Закасниħемо![24]»

Мы сонно бредем на кухню, где Драган уже варит в маленькой турке кофе — предлагает нам по утренней стопке ракии — французы в ужасе (mais… a huit heures de matin!!!) — да и для меня это тоже рановато.

просидев утро в ожидании мастера, в кафешке около автомастерской — и выяснив, что нужную деталь везут из Баня Луки, мы уходим в город.

Мрконич-град оказывается неожиданно приятным местом — после Босанского Грахова, я ожидал от сербской Боснии разрухи — но никаких следов безнадежности, живой, маленький городок, уютно устроившийся между зеленых холмов — облицованная белым камнем площадь в центре и много маленьких домиков с штабелями узловатых южных дров вдоль стен…

через пару часов деталь была привезена и машина, наконец, починена.

* *

Мркоњич-град — Jезеро.

У длинного, поросшего зеленой ряской озера, за деревней с озерным названием Jезеро Республика Сербская заканчивается свежей постройки церковью с военным памятником — дальше начинается Федерация и город Яйце… А мы ищем ночлег.

покатавшись вдоль берега на мусульманской стороне, где то заболочено, то слишком заселено, мы возвращаемся назад к сербам, съезжаем с дороги и едем по сдавленной белыми известковыми утесами грунтовке, мимо деревни — явно мусульманской, со старой мечетью — как-то уцелевшей в этнических чистках.

останавливаемся мы уже в темноте прямо на обочине, устав искать подходящий съезд, французы собираются спать в машине — а я схожу с дороги, осторожно, испуганный какими-то непонятными знаками вдоль дороги — может, мины? — здесь, в местах приграничных боев вполне могло быть заминировано — но потом соображаю, что на поле с кукурузой мин уже точно нет — и нахожу удобное место на берегу речушки, под яблоней — отношу туда наши спальники…

Жан-Батист и Манон уже готовят ужин, расстелив на обочине одеяло, мы зажигаем свечи — все это со стороны имеет необычайно цыганский вид, и проезжающие пару раз машины удивленно притормаживают, разглядеть — потом какой-то велосипедист начинает ездить туда-обратно, и всякий раз опасно, рискуя падением, выворачивает шею — в конце концов я говорю: «Добро вече» — но он испуганно жмет на педали и больше не появляется…

.

свечи уже оплывают, и очень тихо — шум с далекой дороги сюда не доносится, только сонное потявкивание собак из деревни. Мы сворачиваем одеяло и поднимаемся.

“Bon nuit”.

Да, кстати: Жан-Батист. После двух дней общения был признан вполне вменяемым типом. Родом из деревни, из семьи уехавших после революции 68-го в провинцию парижан, чуть диковат — и мы сразу сошлись на нелюбви к скоплениям народа и городам вообще; хорошо знал деревья, умел плотничать — любил и умел (что удивительно для западноевропейца) жить в лесу… Я несколько раз подсмеивался над его серьезностью, плохо вяжущейся с двадцатью двумя годами, и однажды он сказал: «Знаешь, я и сам думал об этом, может, мне и не хватает легкости, но одна бывшая подруга сказала как-то, что я — un jeune vieux, молодой старик — такие слишком серьезны в юности, но зато потом остаются молодыми долго» — вспомнив собственную книжную, тихую юность и то, что за ней последовало, я понял, о чем это…

с Манон было трудней. Уже на второй день стало понятно, что мы ее стесняем — наверное, поездка на Балканы была задумана как романтическое путешествие вдвоем. Внешне это не проявлялось почти никак, но, уловив мелькнувшую пару раз на ее лице досаду, я подумал: да, доедем вместе до Сараево — а там неплохо бы и разойтись. В Тулузе она изучала то ли искусствоведение, то ли филологию, и была явно позаковыристей (и, как чаще всего бывает в таких случаях, нервозней) Жан-Батиста. Но совсем не избалованной, подумал я, наблюдая на следующий день как быстро и умело она собирает дрова, разводит огонь…

Sarajevo.

Очень странно — опять в большом городе. Приободрившийся городским асфальтом мерседес катит по широкому проспекту ровно и быстро, изредка застревая на светофорах…

первые спальные кварталы Сараева — которые я видел восемь лет назад почерневшими, разбитыми и нежилыми. Теперь это обычные новостройки совершенно московского вида, но утыканные новыми мечетями, некоторые из которых громадны, бетонны и похожи на стамбульские, поражающие путешественника, въезжающего в нынешний Константинополь ночью, размерами и синеватой неоновой подсветкой … Кажется, Сараево изменилось.

горы спускаются к городу косыми отрогами, почти касаясь новостроек. Вдоль дороги рекламные щиты и трамвайные провода и автобусные остановки и все остальное прочее, потихоньку приучающее к городу. Ближе к центру дома сереют, стареют, появляются черепичные крыши…

мы заворачиваем согласно указателю к вокзалу, длинному, серо-бетонному…

ну, все. Вытащив рюкзаки, мы неуверенно топчемся около машины.

“Bon, allors… Bon voyage!”

обменявшись по-быстрому адресами — сколько их уже у меня, таких адресов, бесполезных — ведь че писать-то? в общем, прощаемся — и, оттащив в камеру хранения рюкзаки, выходим из здания вокзала…

* *- *

Сараево — столица Боснии и Герцеговины, населением в 400 тыщ, когда-то называлось Врхбосна, потом, при турках — Босна-сарай, и теперь вот — Сараево… Очень долго город был оттоманским центром Боснии, и оттого, в самой старой части, напоминает турецкие города. С конца 19 века до 1918 года — принадлежал Австро-Венгрии…

во времена Югославии город стал столицей Боснии и пропагандистским примером торжества югославской национальной политики. Особенно бурно Сараево развивалось в восьмидесятых, став местом проведения Олимпиады 1984. В это время там были построены те самые небоскребы Олимпийской деревни, которые сильно пострадали потом во время сербской осады.

в Сараево началась и боснийская война девяностых — с обстрела мусульманами сербской свадьбы в Старом городе, во время которого был убит отец жениха. В следующие дни сараевские сербы вышли на баррикады. Их поддержала Югославская Народная Армия.

сербская осада Сараево длилась почти четыре года. Центр города постоянно обстреливался с вершин окружающих гор, идеальных огневых точек. За время осады население города сократилось на 36 %.

после Дейтонского мира Сараево оказалось фактически разделенным между Республикой Сербской и Федерацией. Сербская часть называется Сербское, или Восточное Сараево, и включает в себя часть окраины и горные, вознесенные над городом пригороды.

как-то вот так.

* * *

трамвай из советского детства, покачиваясь, обегает круговой разворот на привокзальной площади, и, звякнув, катит к центру — ну, а мы решаем пройтись пешком

и попадаем в старый, неиспорченный еще евроремонтом, Краков девяностых. Улица медленно поднимается в гору мимо старых, грязно-бурых, с красноватыми подтеками домов, потемневших парадных… Залитые потрескавшимся асфальтом проплешины булыжных мостовых, черепица и ржавая жесть…

проспект с набережной, которую вскоре заслоняют массивные имперские дворцы, напомнившие съежившуюся и обветшавшую Вену… Только такую странную, с белыми столбиками мусульманских надгробий, беспорядочно торчащими прямо в небольшом сквере, около пузатой мечети…

… пешеходка, с шатрами уличных кафе на площади перед католическим собором, резко обрывается

одноэтажной Башчаршией, совершенно турецким, ремесленным и торговым кварталом, превращенным в приманку для туристов — скопление сувенирных лавок, низкие черепичные крыши и мечети с тенистыми садами; узкие кривые людные улочки; торговля: турецкая чеканка, джезвы, кувшины, и популярные среди иностранцев ручки из автоматных гильз; майки с надписями: “Don’’t panic, I am Islamic!”, шарфы цветов боснийского флага для футбольно нездоровых…

но все же… что-то осталось и от старого захолустного города Османской империи. Старик, сидящий на стуле у ограды мечети, свесив руки, неподвижно… И узорчатая беседка за этой оградой, у развалин каменного колодца… Приземистые купола хамамов (турецких бань), оттоманская вязь лепнины и завитушки литых решеток…

а вот женщин в глухих хитабах, каких в самой Турции можно встретить крайне редко, я поначалу принял за ряженых для привлечения туристов. Среди совершенно по-европейски одетых девушек, ходячие черные балахоны выглядели странно[25].

но скоро все объяснилось — «Днями боснийско-мусульманской культуры», заканчивавшимися в тот день в Сараеве. На одной из площадей Башчаршии была сколочена сцена, возле которой толпилось много по старинке одетых людей — а бородатый учитель готовил к выступлению хор мальчишек, в красных турецких фесках, из под которых выбивались русые волосы…

запах жареного мяса и кофе из ближайшей закусочной… тягучая восточная музыка из дверей магазинчика… крик муэдзина.

взрыкивание мопедов и удалой американский рэп из кафе с никелированными столиками…

перейдя улицу, мы вышли из Башчаршии — и сразу стало тихо.

.

ночевать, кстати, нам было совершенно негде. Сколько я ни вглядывался в прохожих — гостеприимный сараевчанин, с домом недалеко от центра, с садом и еще двумя большими деревьями, пожалуйста, чтобы удобно повесить гамак, спасибо! — все никак не появлялся. Так что скоро, когда возбуждение новизны улеглось, мы слегка так призадумались…

.

“Hey, Micha!” — я удивленно оглядываюсь — и вижу Манон, бегущую к нам с той стороны площади…

за столиком уличного кафе сидят Жан-Батист и бородатый грек в обильных дредах с проседью, сильно пьяный — с ними местный житель, молодой, знающий по-английски, и довольно хитрого вида. С пьяным возбуждением поздоровавшись с нами («Димитриос!»), грек принимается рассказывать (в который раз, судя по усталости на лицах окружающих) о том, что он ждет прилета своей girlfriend, она из Индии и sweet, и показывает ксероксную книжку стихов, написанных им в предыдущее посещение Сараево, во время войны, во имя мира и right under the Serbian grenades[26]. Не понимающий английского Жан-Батист сидит и с умным видом отхлебывает из пивного бокала.

«Давайте же выпьем за мир и международную дружбу! Теперь у нас тут Россия… Босния… Греция… Франция… и, хм… (покосившись на Манон) — Марокко, right? (Манон недовольно кривится, но не возражает). Еще одно пиво.

услышав о наших сложностях, местный житель, мгновенно оживившись, зовет нас к приятелю, «недорого, всего двадцать евро с человека» и готов немедля проследовать с нами на вокзал за рюкзаками и проводить до самого места, поскольку для друзей он готов на все. А Жан-Батист, исподтишка глянув на Манон, предлагает переночевать в автобусе…

* * *

кровать в кузове оказалась слишком узкой для четверых, и я ложусь на переднее сиденье…

… резкие тени скачут по крыше кабины, белым взрывчиком вспыхивают и скользят по стеклу проезжающие фары — я снова просыпаюсь, а, черт — едва успев задремать, неудобно уперев в рулевое колесо колени, которые ужасно хочется выпрямить: отвратительное ущемление свободы… А еще мне часто мерещится какая-то дурацкая полиция — одетые в гестаповские белые перчатки руки, светящие фонариком в лицо сквозь лобовое стекло — тьфу, пропасть — и, вскинувшись панически, больно стукнувшись коленкой о руль, я снова опускаюсь на сиденье и погружаюсь в полусон, зная уже, что нормально выспаться не получится…

утром мы просыпаемся — и дружно решаем в городе больше не ночевать.

.

на утренний кофе мы заходим в кафешку напротив, под названием Rotonda — верней, туда нас зазывает хозяин, молодой, по имени Эмир — вроде бы довольно бескорыстно, из любопытства и желания поболтать — по крайней мере без намеков, чтоб заказывали побольше — и много рассказывает вначале на английском, а потом, утомившись, на сербско-хорватском, ой, простите, боснийском — о сербской осаде, во время которой он был еще совсем пацаном, но запомнил — и голод, и обстрелы, и очереди у городских фонтанов за водой — и туннель, через который в город доставляли с контролируемого UNPROFOR-ом аэродрома гуманитарную помощь — и показывает на висящей на стене карте — «вон тут были наши — вон тут сербы — вон тут наши опять» — довольно спокойно, без страстности, как рассказывают об удивительно надолго задержавшейся плохой погоде — (и эта непогруженность делает услышанное гораздо убедительней)

«А мы вот в школе собирали подарки и одежду для сараевских детей», вспоминает вдруг Манон.

немного замешкавшись, Эмир улыбается и говорит: “Well, thank you!”

В-общем, мы застреваем надолго… От войны Эмир переходит, с гораздо большим интересом, к музыке — и ставит какой-то французский транс, бурчащий из встроенных в потолок динамиков — «А это вы знаете?» — «Не-а»

договорившись встретиться с французами вечером в Ротонде, мы с Юлей уходим в город…

* * *

На этот раз, мы проходим Башчаршию побыстрей, идем дальше, и понимаемся, враз опустевшими и обветшавшими улицами, в гору над городом… На полпути улицы обрываются огромным кладбищем, ровными рядами одинаковых, белого камня надгробных столбиков, на всех даты 1992–1995, и надписи по-арабски и латиницей — шахид…

… на вершине, мы сидим на траве, и слушаем, как крики муэдзинов сливаются со звоном церквей — прямо как у Иво Андрича…

почему-то от высоты и резкой очерченности пространства (горы, город, шпили, минареты, белые пятна кладбищ) меня начинает клонить в сон, и я даже засыпаю ненадолго, улегшись на траву, пытаясь добрать упущенное ночью — но присевшая неподалеку парочка, громко бубнящая по-голландски, скоро меня будит, и мы спускаемся вниз — пробегаем Башчаршию — и опять наверх, по другую сторону,

круто поднимающимися улицами старого Сараева (снова Австро-Венгрия), где:

католический колледж девятнадцатого века с классическим фасадом — взъерошенный булыжник мостовых — дородные доходные дома (теперь Питер, но сбежавший из болот в балканские горы) — стены с рассыпанными пригоршнями пулевых выбоин, развалины — пустующие раны в сплошной стене домов — заполненные сколоченными наспех хибарами цыганского вида…

новой постройки мечети с огороженными садами, с родниками, текущими из вмурованных в их стены труб, перед входом похоронные obaveštenja, такие же, как и везде, но отпечатанные зеленым текстом и с полумесяцем — или с югославской красной звездочкой — наверное, для неверующих, или затруднившихся с выбором (интересно, где-то они сейчас? в загробной небесной Югославии?)…

вверх, еще выше, где дома заметно мельчают, и город потихоньку становится похож на село, и даже спокойствие уже такое, негородское -

и, опомнившись (темнеет!) быстро вниз, успевая, все же, заметить мусульманское кладбище за покосившейся стеной, ряды каменных белых надгробий (те, что увенчаны чалмой или феской — это паша или еще какой важный эфенди — вспоминаю я из Турции), или на дом в окнах-иллюминаторах с причудливо отслоившейся штукатуркой…

мимо разгорающейся огнями Башчаршии…

по вечернему уже, залитому электрическими огнями проспекту, рельсы, витрины, трамваи и вечерние, другой походки и настроения, прохожие…

пара чашечек кофе в «Ротонде» -

и, уже на машине — сквозь новостройки сербского, Восточного Сараева — вон из города — в горы — пока город внизу не превращается в разбросанное покрывало, сотканное из мигающих электрических огней — останавливаемся на повороте посмотреть — и находим у дороги ровную площадку, над городом — похоже, это тут стояли сербские орудия, обстреливавшие город в течение нескольких лет…

и дальше, выше, город совсем скрывается — и вот, наконец, лесная шелестящая чернота за окном, мы сворачиваем на едва заметную грунтовую дорожку и, выехав на поляну, останавливаемся — Жан-Батист глушит мотор –

влажный, сосновый, горный лес — тишина — я пристраиваю коврик между двух сосен, в удобной впадине, засовываю ноги в полурасстегнутый спальник, закуриваю сигарету, и, чувствуя спиною травяную упругость земли, смотрю на небо: звезды, прохлада, сон.

* * *

Следующий день в Сараево добавил мало, и почувствовали уже, что бесцельных прогулок нам уже достаточно — но в этом городе хотелось бы пожить, неделю-другую, попав в один из местных домов, оказавшись по настоящему внутри — увы, перегородка так никуда и не исчезла.

под вечер, снова углубившись в сербские горы, мы ночуем в лесу — а утром, поднимаемся рано — осторожно, чтоб не разбудить спящих, собираем рюкзаки — и выходим на пустую горную дорогу:

утреннее солнце, усыпанная щебнем обочина — лязгая железяками в кузове проезжают жигули: трое мужчин, привязанные на крыше удочки — полчаса тишины — на поляне ниже видно как из автобуса вылезает и потягивается утренний взлохмаченный Жан-Батист… Может… эта… un petit cafe de matin[27] (очень соблазнительно) — Не, нафиг, ехать надо…

наконец — большая светлая машина с сараевскими номерами, и водитель помогает засунуть рюкзаки и кивает на заднее сиденье, говоря на турецкий манер: вuyurun!

знакомой дорогой, по нависшим над Сараевым артиллерийским горам (водитель ругает сербов), полчаса пешком вниз от неудачного поворота, сербская Лукавица (водитель ругает мусульман) — кириллица и сельская тишина и хрен вам а не автостоп, но потом, на удивление, машина с номерами EUFOR, и круглощекий, благодушный немец-офицер, и мы едем, едем-

- далеко, аж до Черногории.

Петербург — Москва 1999

Год 1998 выдался разнообразным и удивительным во многих отношениях. Все лето, до глубокой осени мы прожили в лесу — и однажды, выбравшись на станцию купить сигарет, я вдруг на секунду почувствовал, что мир дернулся от нормальности изрядно в сторону — такими иностранно непонятными оказались ценники на полках сельской лавки — и вернулся в лес, начинавший уже замирать по утрам прозрачной стылой хрупкостью (а из города приезжали люди и рассказывали непонятное) — вот что больше всего запомнилось…

Год же 1999 оказался и того похлеще. Я наконец оставил работу (Nonviolence International), куда поступил после Югославии, пожелав заниматься тем же, но дома — и где пользовался невиданной свободой, но со временем мне стало скучно, бессмысленно, и очень надоели чеченцы, а также замеченная у многих правозащитников подозрительная путаница с понятием «свои» — и, съездив напоследок снова на Кавказ, закончить свои обязательства — решил на время поменять географию, род занятий и способ жизни.

а Балканы? — я уже как-то про все это позабыл… пока они неожиданно не напомнили о себе — телевизионными кадрами, на которых американцы бомбили Сербию — а испуганные ее жители, с надеждой глядя в камеру, старательно подбирали русские слова, с таким знакомым акцентом… Часто мелькали и другие теле-картинки, американского CNN: красивые серебристые бомбардировщики, летящие стройным порядком, вдруг рассыпались и пикировали на невидимые цели — а потом появлялась карта Сербии (и карта Европы в отдельной рамке внизу, чтобы было понятно, где это вообще — Serbia), с язычками огня, распускающимися возле крупнейших городов. На компьютерную игру похоже.

все это мне очень не понравилось. До того, ко всякой этой геополитике я относился нууу… как-то так. С ироничным безразличием. А тут, вдруг, начал понимать, что мир устроен более жестоко и подло, чем казалось раньше…

я даже на митинг сходил разок. У американского посольства, с криками и бросанием чернильниц в стены. Но собравшиеся у посольства люди настолько мне не понравились, что с общественной деятельностью немедленно было покончено. Not capable for a team work[28].

Да и фиг ли уж тут поделаешь (но мальчишка, который живет в каждом, иногда, замечтавшись, представлял: вон я, за штурвалом супер-мега-охренического чудо-истребителя — бац! бац! по бомбардировщикам! И они все падают один за другим — хрясь! хрясь! — и больше не будут никого бомбить, вот так-то)

А вскоре и вообще произошло столько всего, что стало не до того.

Западная Европа — Балканы. Лето 1999

Произошло всего и столько — от весенней Германии до выжженной солнцем уже в мае Андалусии, южней которой — только Африка, а потом французский Нант, где я встретил старых друзей и понял, что останусь там надолго, с этими атлантическими серыми стенами и косыми крышами, и остался — в мире, расширившемся от России до совершенно чудесного многообразия… в общем, когда наша трехмесячная виза закончилась, мы решили на это внимания не обращать.

… а еще через несколько месяцев Алик (музыкант и мой старый приятель, проживший в Западной Европе нелегально пять лет и потом получивший наконец французскую carte de sejour[29], а с ней — и свободу выехать с Запада) решил проехаться по Восточной Европе, но сначала — на Балканы, осмотреться че-как, и поучиться местной музыке. В машине у него нашлось место и для меня.

выглядело это в нашем воображении так: проезжаем Хорватию и Боснию, и — в Сербию, играть музыку на улицах разрушенного американцами Белграда, все очень романтично и вообще. Как-то так.

за неделю мы, втроем, не спеша, проехали Францию, Германию и Австрию, останавливаясь вечерами на пешеходках городов, наиграть денег на бензин (волынка, кларнет и мандолина, я же, музыкально неодаренный, продавал публике компакт-диски)…_

и, наконец, на подъезде к словенской границе, вспомнилась досадная подробность: а ведь виза-то моя — того, кончилась… Стало страшновато.

Граница между Австрией и Словенией.

Машина замедляет ход и останавливается…

«Guten Tag! Ihre Passeporten, bitte!»

Я смирно лежу на полу, между сиденьями, прикрытый спальником и всякими набросанными тряпками, стараясь не дышать, и не шевелиться. Торчащий посреди валик впивается в бок. Очень неудобно, кстати.

“Bitte schon!”. Кажется, Алик тоже немного волнуется.

помедлив, штемпель с металлическим лязгом дважды впивается в паспорта… Неужели все? Но я с ужасом слышу, как

!!! — задняя дверь открывается! чувствую, как чужой взгляд шарит по моей спине, под ставшим вдруг невидимым спальником…

«Und hier — was haben Sie[30] ?”

«Эээ… sac de couchage, quoi[31]!!” — говорит Алик, от волнения, по-французски.

чудовищно долгая пауза.

“Gute Reise[32] ”

дверь хлопает, и машина, взбормотнув мотором, трогается с места…

.

наконец-то! Я шевелюсь, пытаясь вылезти и размять наконец онемевшую поясницу, но Алик говорит: «Лежи спокойно! Еще словенский пост не проехали!»

Ах, да. Словенский.

.

“Dober dan!” — «Добрый день»…

Поговорив о чем-то с пограничником, Алик уходит, надолго. Незаметно склонившись назад, Бабаджян объясняет мне: «Визы надо покупать — тут, на границе… Алик пошел деньги менять. Лежи, короче».

Я лежу. Двадцать минут, обливаясь потом, от жары и беспокойства, боясь пошевелиться… Наконец: бубнеж голосов — thank you — have a nice time in Slovenia — дрожь ожившей машины — ну же!

.

рр… — ровно гудит мотор и маленькие аккуратно окрашенные домики проносятся мимо — на самом деле все это мало отличается от только что покинутой Австрии — кроме надписей на домах и рекламных щитах, понятных, славянских — и моего восторга — ПОБЕДА! Над тупым кретинизмом границ и виз! Над идиотами в форме, считающими, что у них есть право говорить мне где и сколько находиться… — О-ХРЕ-НЕННО!!!

…через некоторое время до меня доходит, что я снова нелегал — на этот раз в Словении.

* * *

Ljubljana.

Алик идет по улице, покачивая головой, с мечтательной улыбкой, и говорит:

«Вон, смотри, все понятно, написано: ulica… pivo Zlatorog…menjačnica — это где деньги меняют, да?»

полный восторг — какой только может быть у человека, прожившего безвылазно в чужих землях пять лет. «Давай подвиснем здесь на денек, тут — круто!»

барочные завитушки, костелы — средняя Европа. Вечерние городские огни чуть потусклей, чем на Западе, зато: взрывы смеха, гуляющие по центру города толпы… симпатичная славянская расхлябанность…

но я думаю: а ведь отсюда до Хорватии всего час на машине… «Слушай… Это — еще так… Поехали на юг! Увидишь, будет еще круче: там — настоящие Балканы!»

Мы останавливаемся у Тримостья — центра старого города, расчехляем инструменты — и очень скоро собирается толпа живых, отзывчивых слушателей — и, потом, подсчитывая деньги (много, хватит и на бензин, и еду, и еще на потом) — ну, что, за пивом? Три бутылки Златорога, и — гулять по вечернему городу…

Словения — самая западная из всех югославских республик, что-то вроде нашей Прибалтики. Самая развитая экономически в бывшей Югославии. Словенцы говорят на отличном от сербско-хорватского, хотя и близком, языке, и всегда были несколько — отдельны. Поэтому, наверное, и отделение от Югославии было почти бескровным…

* * *

Хорватия, август 1999

На хорватской границе прятаться я не стал… И правильно: словенцы просто махнули нам издали рукой — проезжайте, ага; на хорватской стороне — дзиньк! в моем паспорте отпечатывается штамп, лишающий меня, наконец, призрачной противозаконности…

вздохнув с облегчением, мы готовимся отъехать от кабинки пограничника, но дорогу нам преграждает надменный ариец-таможенник, желающий тщательно обыскать машину на предмет изъятия незаконных веществ, да и вообще, потому что мы неприятные какие-то… И начинает с тевтонской дотошностью обшаривать сваленное в багажнике нашего «опеля» барахло, по большей части не особо чистое — вскрывая пачки макарон; прощупывая швы штанов; не брезгая и грязным — но, не добираясь и до середины (славянская лень побеждает!) с раздражением машет: э, езжайте отсюда u pičku maternu!

да не вопрос.

.

В придорожной забегаловке, под полосатым навесом, маленькими глоточками растягивая kavu sa ŝlagom… стряхивая пепел со второй уже Kolumbo… Вдыхая воздух, в котором — уже немного Адриатики, уже недалеко! И музыка из динамика, буц-буц-! такая дурацкая, но все равно приятно — а потом радио, знакомо растягивая слова: vrijemenska prognoza… — а за соседним столиком два дальнобойщика, протяжно свистнув вслед проходящей женской фигурке — “Ma jebo te, čovjeće, neee mogu — voolim ja cure![33] ”

ну вот, снова на Балканах. Не ожидал…

* * *

граница Словении — Rijeka — Krk

«Главное — про войну не заговаривать, а если начнут сами — лучше просто слушать и своего мнения не высказывать — ну, на всякий случай, а то психов тут после войны много… Там, где бои шли, в лесу ночевать опасно — мины… Русских тут недолюбливают, так что лучше, того… не афишировать — тем более что у номера нас французские», уже который час обучаю я Алика с Бабаджяном технике безопасности, повторяя, в основном, то, о чем нам говорили на инструктаже в Пакраце, и немного важничая, конечно — фиг ли, знаток местных обычаев…

(через пару дней, в Сплите, Алик подходит к газетному киоску и громко спрашивает: «Сербия! Имеете карту Сербии? Проше бардзо!» — дернувшейся от удивления тетке (Ne držimo!”) — и я, со страшным шепотом: «Ты чего?!?», начинаю оттаскивать его за рукав — сейчас мне это кажется уже смешным, но тогда еще слишком помнились эти инструкции из 1995 года…)

… остановившись наиграть денег в Риеке — ну, так себе город, с массивным итальянским центром, похожим на скучный Милан — где даже главная улица называется Корсо — потому что раньше этот город и был по большей части итальянским, и назывался Фиуме, по-итальянски тоже «река» — и именно здесь Великий Бард д’Аннунцио поднял восстание против славянских властей, создав просуществовавшее полгода анархическое государство, первую республику под управлением поэта, для каждого гражданина которой обязательным было изучение музыки — кончилось, как всегда, плохо; сейчас, индустриальная жлобская Риека, в которую без надобности лучше не заезжать;

дальше, по побережью, и — вот она, Адриатика! с маленькими выгнувшимися по кромке залива городками, с причалами в ожерелье покачивающихся на волнах лодок и яхт;

мост, соединивший остров Крк с материком… за которым:

полынные пустоши с развалинами пастушьих изгородей, сложенных когда-то давным-давно из камней; горы на горизонте; горький запах южных трав, врывающиеся с раскаленным ветром в открытое окно…

… не доезжая Старой Башки, мы останавливаемся на нашем с Вероник месте — там, где обочина над обрывом становится чуть пошире, как раз припарковаться — я вылезаю и смотрю вниз, с удовольствием: за три года ничего не изменилось.

захватив необходимое, мы спускаемся по крутой тропе к дикому, изогнутому подковой пляжу, за которым начинается узкая горная долина, заросшая деревьями инжира…

* * *

Два дня покоя.

Днем, от Старой Башки, на пляж тянулись вереницы туристов, в основном немцев и чехов, со своими полотенцами, шезлонгами, обожженными спинами и крикливыми детьми (удивительная разница: в годы войны, иностранцы ездить сюда боялись и на километр побережья мы с Вероник были совершенно одни) — зато вечера были наши: мы выбирались на пустой пляж, разводили яркий костер из смоковничных ветвей, и сидели на берегу плещущей Адриатики…

на следующий день ожидалось солнечное затмение. К которому мы подготовились, закоптив на костре бутылочные стеклышки, безопасно смотреть на солнце. Берег заполнился галдящей толпой — неподалеку на пляже устроилась немецкая семья, расставив шезлонги лицом к ожидаемому развлечению, с банками пива в руках.

затмение: черная выщербина, коснувшаяся солнечного диска и поползшая дальше — вдруг повеяло холодом, поднялся жутковатый ветерок — и затихло все: насекомые, птицы, и даже самые недогадливые — люди. Несколько минут сумерек, полной тишины и оцепенелого ужаса, а потом, счастье — брызнувший из-за края черного шара солнечный свет!

первое неуверенное стрекотание кузнечика — нарастающий радостный гомон птиц — и, шш-чк! звук открываемого пива.

* * *

Krk — Dalmacija.

целый день вдоль побережья на юг — дорога то приближается к маленьким адриатическим городкам, то возносится по срезанным динамитом в скалах террасам высоко — вспышка темноты туннеля — слепящая вспышка солнечного света — и вдруг, уже с высоты, промельк пятнистой морской лазури и изгиб бухты — тотчас заслоненные скалой…

… за Задаром — первые взорванные дома, развалины, мертвые деревни…

… белый мрамор Сплита — и, пока остальные играют на пешеходке, я ухожу на часок пройтись снова по широким вытертым плитам римского города возле дворца императора… э, то ли Диоклетиана, то ль Максимилиана — да и просто чтобы немного побыть одному, наедине с городом — белой сказкой…

…

… рр! — на север, в горы, в Боснию.

* * *

Босния и Герцеговина, август 1999

Вот куда мне всегда хотелось. Во-первых, потому что большинство ее городов я знал уже по рассказам вараждинских беженцев. Во-вторых, такое бешеное смешение культур — это интересно. Ну, и вообще — название красивое.

но поначалу Босния от Хорватии отличалась до обидного мало — верней, не Босния, а плоская Герцеговина, куда мы въехали после границы, в начале войны ставшая непризнанным государством боснийских хорватов Герцег-Босной — она и теперь усердно доказывала свою хорватскость, теми же рекламой, флагами, и теми же (футбол, политика и просто глупость) надписями на стенах…

но, дальше от границы, стало бедней, дичей и свободней — стало по-другому

С жадным любопытством я смотрел на острые иглы мечетей, торчащие в горных деревнях…

началась Босния.

* * *

Сараево.

… мы въезжаем на проспект мертвых небоскребов — построенных когда-то для сараевской Олимпиады. Многие из них изуродованы, с закопченными стенами, покрытыми россыпью осколочных отверстий, пустыми окнами… Все это я видел раньше, но никогда — такой, целый город разбомбленных многоэтажек…

Центр оказался тоже раздолбанным, но — живым. Бросив машину на одном из проспектов, мы идем дальше пешком, расспрашивая про centar Starog Grada…

Башчаршия была еще относительно малолюдной — хотя появились уже и полезные продавцам сувениров посетители, с большими фотоаппаратами, но большинство иностранцев в тогдашнем Сараево были военными UNPROFOR-овцами и служащими миссий ООН. А многие местные еще носили военную форму. В остальном, все было обычно — музыка из кафан, громкое хихикание проходящих школьниц…

.

неудобство общения с музыкантами в том, что, в общем-то, кроме музыки, их мало что интересует. Так что, погуляли мы совсем немного: «А че, сейшенить-то когда будем?»

«Слушайте», говорю я. «А давайте-ка я не буду тут дисков продавать»

«А чего?»

«Да ну, не хочется».

… одно дело Франция или Австрия, и даже вполне себе сытая Хорватия, но в Боснии…ну, в общем, не хотелось и все тут.

а продавать ничего и не понадобилось.

.

потому что за те несколько минут, что они успели поиграть (звук волынки звучал в Сараево очень странно), выставленный кофр от мандолины наполнился деньгами чуть ли не наполовину — сразу собралась толпа — надо же, к нам приезжают теперь не только военные… Такого живого отклика я не помнил за все время путешествия…

короче, на нас обрушился неожиданный денежный поток конвертибельных марок (КМ) Боснии и Герцеговины…

а через пятнадцать минут нас арестовали.

.

вышедший из-за угла человек в гражданском, старавшийся держаться неприметно, встал рядом и вполголоса сказал: «Так, теперь… все собираем и следуем за мной!»

не особо обеспокоенные (а чего такого-то?), но немного огорченные все-таки, потому что неожиданный денежный поток — это приятно, мы собираем вещи и инструменты, и идем вслед. Все мои попытки поговорить с непонятным человеком за жизнь и музыку и вообще — ничем не кончаются.

.

«Тааак!», говорит толстый полицейский в расстегнутом мундире, и заправляет лист бумаги в немыслимой ветхости печатную машинку. Будет писать протокол задержания, значит. По факту незаконной трудовой деятельности иностранных граждан на территории Боснии и Герцеговины.

ух ты, печатная машинка.

Алик с Бабаджяном сидят смирно в углу, а я говорю уже несколько минут, с выражением — указывая на вопиющую нецелесообразность трудовой деятельности на территории Боснии и Герцеговины граждан, прибывших с территории Французской республики. А также — на благородный характер нашей миссии: играть музыку для граждан Сараево, дабы поддержать морально — и так далее.

не обращая на меня особенного внимания, полицейский сочиняет на машинке протокол — причем, делать этого явно не умеет, мучительно медленно отстукивая текст одним пальцем.

по ходу расследования выясняется, что у Бабаджяна документов при себе нет — и он отпущен к машине.

чак! … чак! … — медленно создается протокол. Сделав какую-то ошибку, полицейский с раздражением вырывает из машинки листок, и начинает по новой.

“Ovako… Kako se zove ova… kutija od mandoline, koju vi ste postavili na ulice, da bi ljudi su bacali tamo pare? [34] ”, уточняет он у меня.

“Pa… kutija od mandoline![35]”, подумав, говорю я.

чак! чак! — «… и поставили коробку от мандолины на мостовую…»

из соседних комнат заходит второй полицейский, посмотреть на нас — и, довольно добродушно, спрашивает: «Ну что, музыку играли, значит?» — «Играли», сознаюсь я.

протокол закончен — осмотрев его с тщательностью, полицейский остается доволен, кладет листок на стол и сидит, сложив руки. Бабаджяна нет.

через полтора часа второй полицейский опять заходит в комнату, спрашивает про Бабаджяна, и остается с нами. Оба сидят и смотрят на нас, и без всяких уже следов добродушия — а уж вам-то, голубчики, никуда не сбежать — и вообще, с боснийской полицией шутки плохи, понял?

еще через полчаса появляется Бабаджян, вида бледного и расстроенного:

«Чуваки, у нас машину спиздили!!!»

Нормаально. Арестованы, в Сараево, сидим под угрозой жуткого протокола, без денег, частично без документов, а теперь и без машины. И еще — если хорошенько приглядеться к штампам в моем паспорте…

Я скороговоркой объясняю полицейским: ну надо же какое несчастливое стечение обстоятельств! Наша машина была только что похищена неизвестными лицами, из-за чего и произошла досадная задержка и невозможность удостоверить личность…

«А где машина-то стояла? А, ну так понятно. Pauk…»

Что еще на хрен за паук!?!

.

«паук» оказался эвакуатором, увезшим нашу машину за неправильную парковку. А полицейские, подшив куда-то протокол, сразу же нас отпустили, дав адрес эвакуационной площадки, и, кажется, даже пожелали успеха в борьбе с пауком.

освободить «опель» стоило двести марок — то есть, все деньги, включая оставшееся после Германии и Австрии… Заправив на последнюю пригоршню мелочи машину, мы едем на север, решив, что Сараево нам, пожалуй, хватит…

* * *

Tuzla.

Все-таки Босния для путешествующих музыкантов — золотое дно…

к вечеру, мы оказались в Тузле — где было гораздо спокойней — по широкой пешеходке, с красиво подсвеченными мечетями, ходили группки гуляющих — а злобной полиции не было заметно.

на всякий случай мы встаем в начале, где народу чуть поменьше — но очень скоро вся улица оказывается запружена толпой — деньги падают в kutiju od mandoline с удивительной частотой, и за час где-то у нас уже набирается на бензин, еду, и бутылку хорватского вина Vranac…

«Ну, что — заночуем в Сербии?»

«Ну».

* * *

Tuzla — Биjељина — граница Сербии.

Ну и денек… С тех пор, как мы въехали в Боснию, время так уплотнилось, и впечатлений в голове скопилось столько, что она не выдержала, и я засыпаю, на всю дорогу до сербской Боснии…

от поста на границе Республики Сербской, где мы пытаемся выяснить, какие тут ходят деньги («Любые!», машет рукой полицейский-серб), до границы, собственно, Сербии, около часа езды — в темноте, боясь разогнаться на неосвещенной дороге — я совсем просыпаюсь и с любопытством гляжу в окно, рассматривая непривычную кириллицу на указателях и пытаясь разглядеть в редких домах что-то особенное… да нет, дома как дома.

… с боснийской стороны, пограничники-сербы, увидев наши паспорта, оживляются:

«Здравствуй, товарищ!» (ну почему по всей Восточной Европе уроки русского языка начинались с этой идиотской фразы!?!). Я спасаюсь, переходя на сербский, и минут пять мы разговариваем за дружбу, потом нам советуют заправиться на этой стороне — Сербия под санкциями, проблемы с бензином; зовут «на кафу» -

«Срећан пут!»

в отличном и несколько торжественном настроении мы подъезжаем к табличке Савезна Федеративна Република Jугославиjа…

но там нас встречают куда спокойней: взглянув в паспорта и расспросив, с какого это перепугу мы с французскими номерами, пограничники уходят куда-то звонить, и потом возвращаются…

«Требате визе за улазак у Jугославиjу… Извините…Не можемо вас да пустимо …»

кажется, наш героический замысел сорвался…

* * *

граница Сербии — Биjелина — Брчки коридор.

2 часа ночи. Мы едем назад, на запад, и очень хочется спать. Дорога узка и плохо освещена, за окном спящие деревни или поля — подходящих съездов не видать.

на околице одной из деревень стоит кто-то с поднятой рукой.

„Смотри, автостопщик! Останавливаемся!“

проскочив на скорости мимо, тормозим.

„До следећег села…“

совсем молодой парнишка лет семнадцати, кажется, очень удивлен тому, что остановил посреди ночи непонятно кого. Под глазом у него нормальных таких размеров фингал.

„Да это я… с дискотеки, короче…“

С дискотеки — понятно. Молчим… Похоже, разговаривать он то ли опасается, то ли просто не особо умеет. Ладно, едем дальше.

через какое-то время мне приходит в голову спросить:

„Слушай, а где у вас можно переночевать? Не в гостинице, а так? Лесок какой около вашей деревни есть?“

„Ночевать?… Можно… Вон у нас за деревней на холме… Ночуйте…“

Вообще-то, я надеялся, что он позовет к себе, но, видать, родители заругают. Ну, холм, так холм.

Высадив парня в деревне, мы пытаемся найти обещанный холм, но теряемся в темноте — и, в конце концов, ткнувшись в какой-то съезд, попадаем на поле. Ни деревца, ни тени на утро, но — все. Сил больше нет. Мы молча разбираем спальники, находим восток, откуда с утра встанет солнце — я заранее прячусь от него за машиной — Алик ложится внутри — а Бабаджян ставит над головой раскрытый зонтик — изобретение, которым он чрезвычайно горд…

* * *

где-то около Брчко

просыпаюсь я от звука голосов — невнятный бубнеж — лежу какое-то время, надеясь, что скоро уйдут (спать после вчерашнего хочется ужасно) — но голоса не стихают, и я заставляю себя встать — черт бы подрал любопытных пейзан…

около машины стоят трое, и смотрят на нас (а картинка престранная — вокруг машины барахло, выброшенное из машины вчера в поисках спальников, ящик с продуктами — а чуть в стороне зарывшийся носом в спальник Бабаджян с нелепо веселеньким зонтиком у головы). Смотрят так — и ничего не говорят.

«Добро jутро!», говорю я как могу жизнерадостней.

Один из мужчин неуверенно кивает, остальные продолжают мрачно смотреть…

«Ми смо Руси!», сообщаю я на всякий случай. «Русские. Просто, переночевать остановились. Сейчас вот остальные проснуться, и дальше поедем»

«А чего не в гостинице?», наконец открывает рот один из них.

«А мы… это… гостиницы не любим!»

«Не любите, ага».

молчание.

так, надо что-то делать.

«А не скажите, где тут у вас в селе можно домашней ракии купить? Любим, значит, сербскую ракию!»

общее оживление.

«Ракию? А, да, ракию можно. Пойдешь вон в селе третий дом налево, спросишь деда Николу. Има он баш добру ракиjу! Као суза! (как слеза!)»

«Хвала лепо», говорю я и начинаю кивать, показывая, что вот сейчас все проснуться, и мы, сразу — за ракией!

Помедлив, они уходят. Залезть, что ли, обратно в спальник? Нет, все-таки странные они были какие-то… И я решаю разбудить остальных и побыстрей убраться от греха.

Разбудить — ага, как же! Я долго тормошу два тела, стонущих, бессвязно бормочущих и пытающихся заныкаться от меня (навязчивого несчастья) в спальники поглубже…

посмотрев же случайно назад, в сторону деревни, я понимаю, что предполагаемые неприятности приближаются — виде двух профессионально крепких мужчин, в сопровождении толпы мужичков похлипче.

«Српска милициjа… Шта радите овде, господине?»

Я начинаю снова объяснять — про совершенно благонадежных русских, которым необходимо было переночевать — но тот, что начальственного вида, обрывает меня, протягивая руку:

«Молим, пасоше!»

Я достаю из бардачка паспорта и протягиваю. «А еще нам бы ракии…»

полистав паспорта, и показав остальным обложки с двуглавым орлом, он возвращает их, и говорит, уже вполне дружелюбно:

«Больше глупостей не делайте. Постучались бы в любой дом, вас бы пустили…»

«Да поздно было, не хотелось будить…»

«А мы-то думали, вы мусульмане, пришли на свое кладбище. Хотели вас маленько… это… побить».

Я оглядываюсь, и только тут замечаю странного вида каменные плиты — некоторые стоящие, некоторые разбитые и поваленные на землю. Ночь на кладбище — романтично…

а второй из милиционеров, парой слов успокоив собравшуюся толпу, говорит:

«Вон, видите пластиковую ленту? Дальше — мины. Кладбище заминировано. А за кладбищем, вон, за теми кустиками — уже мусульмане… Пичку их матерну!»

.

коридор Брчко — место, где в 1992-м году шли особо жестокие сражения за узкую полоску территории, соединяющую восточную и западную части Республики Сербской. В результате победы сербских войск, западная часть Республики Сербской, до того оказавшаяся в состоянии блокады, была соединена с ее восточной частью, и получила выход к Сербии… В самых узких местах ширина коридора была не больше 2–3 километров. До самого окончания войны войска мусульман и хорватов неоднократно пытались отбить у сербов этот коридор. Здесь всегда были сосредоточены особо крупные силы враждующих сторон, и очень много чего было заминировано.

в таком вот месте — на заброшенном мусульманском кладбище, в ста метрах от минных полей — мы и решили переночевать…

.

а к деду Николе мы таки заехали, потому что ракии на дорогу купить действительно хотелось. Дед вытащил здоровенную пузатую бутыль литра на полтора и продал ее нам за пять марок — но вначале основательно ее совместно с нами употребив.

… позже, в Венгрии, мы напоили этой ракией знакомого ирландца Шохди, что имело печальные последствия — здоровенный, бородатый и крайне драчливый ирландец, напившись ракии, принялся долго и основательно бить по лицу тщедушного шотландца Диана, обосновывая это давними межэтническими разногласиями: «You fuckking Englishman pretending to be Scottish!![36]” — хрясь в ухо! — «Don’t be violent to mee![37]” (Диан) — хрясь… — и нам, чувствовавшим моральную ответственность за спаивание Шохди, было несколько стыдно, но укротить Шохди было подобно попытке остановить разбушевавшийся асфальтовый каток, нереально… — но это уж совершенно другая история.

* * *

на хорватской границе, то ли из-за нашего чумового и несколько пьяного вида, то ли просто из зловредности, нас не пускают, отправляя в Сараево за визой. Никакие пояснения, что в Хорватии мы уже были, не помогают. В Сараево не хочется. Сербские пограничники с боснийской стороны советуют ехать до следующего пограничного перехода, на основную дорогу — попытаться там — а то тут, знаете ли, место такое — коридор…

и, через час пути по раздолбанному шоссе, вдоль маленьких, но частых деревень (половина домов, видимо, мусульманские или хорватские, разрушены или разбиты или расписаны нехорошим) мы выезжаем из Республики Сербской в Мусульманско-Хорватскую Федерацию — в ее, очевидно, хорватской части…

на большую автотрассу, в Хорватию, в сторону Осиека — с хорошим асфальтом, рекламой, заправками INA и хорватскими флагами, горделиво веющими и так далее –

на границе, никто особо внимания на нас не обращает, равнодушно щелкнув штампом о паспорт — и, evo ti, Hrvatska…

очень, кстати, было жаль уезжать из Боснии.

Хорватия.

через северную Хорватию, наискосок, к венгерской границе — по такой знакомой и милой глазу Славонии — и вот уже перекресток, и я смотрю в сторону указателя Daruvar — Pakrac… Но Алик спешит, через две недели ему надо быть во Франции — значит, Венгрия, ну, ладно… Но вначале нужно денег на бензин.

в Осиеке, на набережной, мы стоим и, собственно, эти деньги добываем. Под звуки кларнета и мандолины, я обхожу толпу с коробкой компактов, приклеив на лицо вежливо-умилительную улыбку — а за мной по пятам ходит дед и занудно бубнит, мешая русские и хорватские слова: «Русские… недобро! Русские… любят… Срба!». Я мысленно наделяю деда свойствами абсолютных прозрачности и невидимости — не очень-то помогает…

И вот: полчаса до границы, и — конец Балканам.

Босния и Герцеговина, 2007

Sarajevo — Фоча

ну вот, назад, в относительную современность:

на сербской окраине Сараево стою я, сорокалетний и уже несколько обрюзгший — но на обочине дороги, подняв руку, и пытаясь уехать — что, несомненно, указывает на немалую степень инфантилизма;

рядом Юля, куда более симпатичного с точки зрения водителей вида, но она чувствует себя не очень хорошо, и сидит на рюкзаке — кстати, для женщины на втором месяце беременности путешествия автостопом по жарким странам не вполне полезны, как я понимаю сейчас несколько запоздало — и час назад, немного перепугавшись, мы даже звоним по телефону, указанному в медицинской страховке — нам говорят, что ближайший страховочный доктор в черногорской Будве — ну, ладно, мы, в общем, туда и едем (СУБТИТРЫ: все кончилось хорошо, и в процессе жизни никто не пострадал).

ну, а везти нас никто не хочет… полтора часа… я много курю… Ну, должен же кто-нибудь…

кто-нибудь: мужчина в форме немецкой армии, на машине с буковками EUFOR[38] на номерах.

. .

«So — where you guys are actually from? Bosnia?”

“Not really. Russia”

“Russia?!? Из России?», к моему изумлению, переходит он на русский. «А я в Москве учился. В Академии Генштаба»

«На «Фрунзенской»? Так это ж недалеко от меня! А… эээ? А как это?»

«А я из ГДР. Это был последний выпуск, когда учились офицеры ГДР. Я даже в Кремле был, на приеме у Горбачева — он мне лично выдал диплом, и медаль за окончание с отличием…»

Удивительно — но мы едем почти до черногорской границы с офицером EUFOR, и говорим по-русски. Его зовут Гюнтер и, благодаря знанию русского, его послали миротворить в Югославию. Потом в KFOR, в Косово… И, в общем-то, он рассказал много интересного про войну и так далее, но мне эта тема как-то уже слегка поднадоела, и пересказывать я не буду, ок?

. .

дорога на Фочу вначале идет по горной долине среди сербских деревень, в которых иногда мелькают все же свежевосстановленные мечети («на деньги Европейского Союза», говорит Гюнтер. «Показуха») — потом коричневая, песчаная степь, и неожиданный кусок Федерации, километров в десять[39] — потом, снова кириллица…

дальше — дорога поднимается высоко в безлюдные на много километров горы. Мы едем медленно, притормаживая перед каждым поворотом…

на окраине Фочи Гюнтер оставляет нас и сворачивает на Горажде, на базу EUFOR. До Черногории осталось 25 километров.

* * *

Фоча.

(по крайне мере тут, на окраине) — место унылое и заброшенное. Дорога, где мы стоим, находится выше крайних домов города — верней, бараков, с крышами, крытыми драным толем, с заваленными ржавым хламом дворами. С одного из таких дворов, задрав головы, на нас долго и неподвижно смотрят чумазые мальчишки…

… теперь это белый джип, из дорогих и надежных, и ездят на нем, судя по исцарапанным бортам, не только по асфальту. Внутри два молодца, пронзительно чернобровых, черноволосых, загорелых, в светлых шортах и немного даже такого пляжного вида.

“You? Come?”

“Somewhere in Montenegro direction!”, говорю я — и, спохватившись: “Куда било у правцу Црноj Гори?»

«У Црну Гору? Е, може, може! Jесте ли Руси?»

. .

один болтун, один молчун. Молчун (Радо) улыбается; болтун (Зоран) трещит без умолку, иногда вставляя русские слова. Про то, что Путин маладец, а руске девоjке очень красивие. И что джип у них супер и брзи прямо как руски тенк. И еще: «Ja знаjу Пушкина!»

«Это — в смысле? что знаешь-то?»

«Черногорцы, что такое? Бонапарте вопрошал…»

ну, и про хороших русских туристов, которых видеть куда приятней прочих, потому что нежадные и вообще свои — про дружбу, короче…

молчун и болтун оказались братьями, и владели туристическим предприятием на севере Черногории: сплав по реке Пива, прогулки на джипах по горам и прочие увеселения. Проявили они и недолгий коммерческий интерес к нам, рассказав, о том, как замечательно можно провести у них время, и совсем недорого, а вон посмотрите, брошюрка-с! но, к чести их — уяснив, что корыстного интересу мы не представляем, продолжили хохотать и болтать за бесплатно…

вполне такие дружелюбные, значит, парни, лихие, такие — на узкой горной дороги Зоро разгонял джип до безбашенных скоростей, придурошно виляя по ходу и вопя, что ихнему русскому танку асфальт только досада

а когда я спросил «А чего это тут никто не живет, в этих местах — деревень нету?» — объяснили:

«Овде су муслимани живели, знаш… Али Срби овде све добро почистили!» — Да тут раньше мусульмане жили…Но сербы хорошо все почистили!

Почистили, значит. А раньше тут, получается, было грязно.

Черногория, 2007

«Маjку вашу балиjску jебем, турци![40]» — показывая рукой на стоящий у дороги джип пограничной службы и хлопнув для убедительности по борту, говорит Зоро. «Мусульмане. Границу тут мусульмане держат[41]».

те, вроде, ничего не замечают и машут рукой: проезжай, проезжай…

. .

Republika Crna Gora.

вышедший, не торопясь, навстречу черногорский пограничник-толстяк оказывается братьям кумом, и они сначала стоят, покуривая, обсуждают родственное — а потом садятся за стоящим прямо за пограничной будкой столиком, отметить возвращение на родину и воссоединение с кумом бутылкой сливовицы…

а мы идем в кафе и заказываем себе по омлету, удивительно, после Боснии, дорогому… В кафе висит флаг — двуглавый орел на красном. Портрет президента. В углу бормочет телевизор: в Черногории топло и сунчано, температура воздуха на побережье достигает сорока градусов.

. .

через час, снова: ночь, скорость, узкая дорога, горы. Пивское озеро где-то внизу.

Напившийся сливовицы Зоро выкидывает совсем уж дикие штучки — вихляет на скорости джипом из стороны в сторону, идет на таран на скалу на повороте, в последний момент выруливая — и, видя наш испуг, снисходительно посмеивается: «э, да я на этой дороге каждую колдоебину знаю!» …

огоньки маленького городка Плужине…

* * *

Plužine.

«Ну, давайте. Поздрав маjке Русиjе — ми, црногорци, смо такав народ: кога волимо, тога волимо!!![42]»

Большое спасибо. Все передадим.

. .

Первый черногорский город отличается некоторой, э, легкомысленностью — в окруживших озеро трех-пятиэтажках ярко горят огни; синеватая подсветка заливает здания; из невидимых кафе и просто открытых окон грохочет музыка; слышны громкие мужские голоса и взрывы женского смеха. С балкона дома склонилась женская фигурка: кажется, ей нехорошо.

постояв-посмотрев-сходив на заправку набрать в бутылку воды — мы проходим с километр по огибающей город дороге, карабкаемся в гору — и находим почти ровную площадку меж густо разросшихся по склону деревьев –

каштанов, как выяснилось — разбросавших повсюду колючие шарики, спрятавшиеся в листве и протыкающие спальник, стоит повернуться на другой бок…

за лесом желтеют окна дома. По дороге проезжает машина, хлестанув нас белым светом, мгновенно пересчитавшим черные силуэты деревьев; потом еще она… Тишина… Взрыв хохота идущей по шоссе внизу парочки.

собрав ветки, я пытаюсь сварить чаю — но разгоревшийся огонь идет вглубь, по листве, и мне приходится вылить почти всю бутылку, чтобы сухой как порох лес не загорелся…

а, черт — надо спать.

* * *

Plužine — Nikšić — Podgorica — Sutomore

… спустившись вниз, я сразу же понял, что сегодня мы уедем легко и быстро: обочина хорошая, машин не много не мало, самый раз…

и, не разобравшись, случайно остановил белый микроавтобус, оказавшийся маршруткой до Никшича — ну, ладно, значит, так. В маршрутке было тесно, душно и полно унылого вида теток, и я с раздражением думал о оставленном более удобном и интересном способе передвижения. Правда, за окном было хорошо.

горная, серединная Черногория — кажется, тут почти ничего не менялось последние лет двести. Среди довольно скудных лугов и высоких каменистых гор паслись овечьи стада, надзираемые отрешенного вида пастухами. Деревни были пыльными, запущенными и тоже такими, умиротворенными — наверное, в домах в стеклянной тишине жужжали мухи. Даже обычные для Черногории горы мусора пока не кидались в глаза.

Никшич (где мы сели на автобус до Подгорицы, окончательно поверив, что теперь вот — так) тоже ничем не огорчил взгляда, в другое время я бы с удовольствием там полазил…

Подгорица: унылая советско-капиталистическая тоска с недо-небоскребами;

электричка до Сутоморя.

* * *

Sutomore.

а ведь рассказывали же нам, что где-то у албанской границы громадные песчаные пляжи, речки с питьевой водой и острова! А мы поперлись в знакомое Сутоморе…

наверное, от усталости. Хотелось уже пожить спокойно несколько дней на море, и лень было бегать с рюкзаками и искать место. Еще одной ошибкой было то, что до нашего старого места мы решили не идти, больно далеко — а полезли в гору, на разведку — и, действительно, разыскали в пяти минутах подъема ровную площадку, спрятанную среди кустов так ловко, что ниоткуда не видать, и дров было нормально; короче, все б хорошо

но наутро стало понятно, что тени, достаточной, чтобы защитить нас на этом склоне — гигантской сковородке, мощно поджариваемой небесными чертями — местные невысокие кустарники не дают. Купание тоже не спасало: на пляже было скучно, а, если быстро окунуться и подняться вновь по каменистой тропинке, подлезая в нескольких местах под колючие кусты — то назад в лагерь приходишь ровно в таком же изгвазданном жарой виде, в каком он был покинут; в общем, несколько наших последних дней оказались непростыми. А ночью — ночью начиналось самое интересное: как только садилось солнце, появлялись комары, какой-то особо паскудной разновидности — от которых, наверное, можно было бы спрятаться, закутавшись в спальник, но скоро становилось так жарко и потно, что поневоле приходилось из него высовываться, подставляя лицо и плечи сотням садистских мучительных буравчиков…

и мы решили, что пора домой. От наземного пути, который я планировал поначалу, через Сербию, с заездом в куда-занесет — потом побыстрей через равно идиотские Румынию или Венгрию — пришлось отказаться, потому что Юля чувствовала себя от жары нехорошо. Поэтому, я засел в сутоморском интернет-кафе, среди галдящих подростков, рубящихся в компьютерные стрелялки, искать горящие авиабилеты из Черногории… и даже разыскал, но только через пять дней

пять дней Сутоморя. Вот здорово.

(кстати, почему мы просто не перебрались подальше, на наше старое место у скалы, где была какая-никакая тень — я никакими разумными причинами объяснить не могу. Кроме вызванной солнцем атрофии воли).

* * *

В общем, плохое у меня было настроение…

и вообще — под конец Балканы и балканоиды мне сильно надоели. С их тысячью и одной причинами, почему необходимо кого-нибудь зарезать. С их религиями, с главной заповедью «Убий!». С наивным зверством. С этим «добро смо почистили». С завистливой жадностью, из-за долгой жизни в достатке и пятнадцатилетней мучительной от него отвычки… Пожалуй, вот как: идите-ка на хуй, обаятельные убийцы…

такое вот бубнило у меня в голове, и я даже бормотал себе это под нос, вполголоса –

но потом отпускало, и вновь какой-нибудь отблеск заката на потемневшей адриатической лазури отзывался восторженным покоем, или вот волны, вечером, когда на берегу никого — шшшшшшш — сшкрясь! шшшшшшш — сшкрясь! — или эти старинные города, стали мы кататься по побережью смотреть города…

в ночь перед отлетом мы перебрались ночевать ближе к аэропорту, на гору, через дорогу от посадочной полосы.

* * *

автоматические стеклянные двери, чуть помедлив перед занесенной ногой, расползаются в стороны — и мы входим в прохладный кондиционированный аэропорт. Перед стойками регистрации длинные очереди: кажется, все русские.

… я кидаю исцарапанный, пыльный рюкзак на ленту транспортера…

… «До виђења!» — и протягиваю руку за паспортом…

на стене за пограничной стойкой нарисована неестественно улыбающаяся девушка в форме стюардессы, и написано по-русски: «Летайте туда, где вас любят!»

Примечания

1

Добровольческий проект Пакрац (1993–1997) был основан, когда Пакрац был разделен напополам между хорватами и сербами. Хорватская Антивоенная Компания вместе с сербской группой Мост организовала работу международных волонтеров над материальным и социальным восстановлением города…

2

Ĉetnici (четники) — во время второй мировой отряды (четы) сербов-монархистов, воевавшие против немцев и их хорватских союзников, и против коммунистических партизан Тито, тоже. В последнюю войну хорваты часто называли сербов — четниками, а сербы хорватов — усташами.

3

Хорватский флаг — красно-белое шахматное поле на фоне триколора.

4

На самом деле poljubiti — целовать, она кричала «Поцелуй ее», что смысла не меняет, конечно.

5

"Suncokret", что значит "подсолнечник" на хорватском языке, был основан в конце 1992 года небольшой группой хорватов и иностранцев, в основном, студентов, большинство которых принимали уже участие в антивоенном движении. Стало очевидно, что, наряду с политическими антивоенными акциями, необходимы также и практические действия по содействию беженцам и перемещенным лицам в некоторых из возникающих по всей Хорватии лагерей беженцев (или коллективных центров). из «Подсолнечники надежды: некоторые аспекты социальной работы с беженцами и перемещенными лицами в Хорватии»

6

UNHCR (United Nations High Commissariat on Refugees) — Верховный Комиссариат ООН по делам беженцев.

7

это вообще довольно сложная история, с сербско-хорватскими диалектами, причем различающимся вовсе не по границам Сербия-Хорватия-Босния. В той же Хорватии есть «кайкавский» и «штокавский» диалекты (по слову «что» — «кай» или «што»), в Сербии и Боснии говорят «шта» — но еще есть «экавский» и «иекавский» (по произношению «э» или «ие»), намешанные повсюду. Совершеннейшее безобразие, не считающееся с реалиями современных независимых стран.

8

в Бельгии живут франкоязычные бельгийцы — валлоны, и фламандцы, говорящие на диалекте голландского. Валлоны — ну, французы и французы, только потормозней (во Франции про них анекдоты рассказывают), а фламандцы больше такого немецко-скандинавского типа. И еще более тормозные!

9

«я здесь больше года уже, а никогда не была так, по-настоящему, близко к войне… Знаешь, этот городок…»

10

так себя называют боснийские мусульмане, bošnjaci. Название, вообще-то, довольно новое.

11

Морковка, капуста, яйца — хорошо! Мужчины — нехорошо!

12

А хуй ли — точно! Мужик-то без яиц — не мужик!

13

HVO — Hrvatsko Vijeće Odbrane, Хорватское Вече Обороны. Кстати "быть готовым" — их лозунг.

14

Вы че, с дуба рухнули — домой я еду, до-мой!

15

У вас в машине — русский!

16

Знаешь, Зоран, сколько русских погибло во Второй Мировой войне?

17

Мои родители были серьезными католиками! — Жан-Батист (Jean-Baptiste) по-французски Иоанн Креститель, совершенно немодное имя в современной Франции

18

второе поколение — дети приехавших в шестидесятые-восьмидесятые арабских гастарбайтеров, уже сильно отличающиеся от родителей — растеряв арабские традиции, они либо превращаются в французов, либо, чаще, вливаются в приблатненное население гетто в новостройках.

19

Добрый день! Пожалуйста, паспорт… Что у вас — ваучер, приглашение? — Ничего. Но мне ничего и не надо, вон у меня греческая виза

20

В Югославии было два официальных алфавита, кириллический и латиница. Сейчас в Сербии используются оба, кириллица считается более национально окрашенной и используется традиционалистами, или на старых вывесках. Хотя, говорят, в последние года она стала еще использоваться для официальных документов и предвыборной агитации.

21

Не так уж мы, сербы, виноваты, как о нас говорят!

22

Святой Савва.

23

Нифига себе: сломав машину, застрять на дороге — и заночевать у эвакуаторщика! Не могу себе такого представить во Франции!

24

Эй, вставайте! Опоздаем!

25

Позже мне рассказали, что спонсоры из Саудовской Аравии для укрепления исламского духа приплачивают мусульманкам по 300 евро в месяц за ношение хитаба — не знаю, правда или нет…

26

прямо под сербскими бомбами

27

чашечку утреннего кофе?

28

К работе в команде непригоден.

29

вид на жительство

30

А тут — что это у вас?

31

Ну… эта… спальный мешок!

32

Счастливого пути!

33

А-ху-еть!!! Слышь, брателло — гибну я с этих баб!

34

Итак… Как называется эта коробка от мандолины, которую вы поставили на улице, чтобы люди бросали в нее деньги?

35

Ну… коробка от мандолины!

36

Ты — ебучий англичанин, прикидывающийся шотландцем!

37

Пожалуйста, не проявляй ко мне насилия.

38

EUFOR — European Forces, военные подразделения Европейского Союза, сменившие в Боснии ООН-овский UNPROFOR. Наблюдают за соблюдением мирных Дейтонских соглашений.

39

тогда я удивился этому кусочку, а потом уже узнал, что это коридор в Горажде (мусульманский анклав, всю войну окруженный сербами), который по условиям Дейтонского мира был отрезан от Республики Сербской для соединения его с остальными мусульманскими землями.

40

Еб вашу мать, турки сраные! * Турками часто сербы и хорваты называют боснийских мусульман. Как оказалось, у этого имеются исторические причины (прочитал я у Иво Андрича): принявшие ислам сербы считались полноправными турками. гражданами Оттоманской империи, и сами себя так и называли.

41

Общую границу охраняет пограничная служба Боснии и Герцеговины, под управлением из Сараево.

42

Привет матушке России — мы, черногорцы, такой народ: кого любим, того уж любим!

Content

Шараев Михаил Георгиевич Война и мир. Balkanska verzija.

Пакрац, Хорватия. Январь 1995

Черногория, август 2007

Москва, апрель 1995

Хорватия, Вараждин, май-апрель 1995

Босния и Герцеговина, август 2007

Москва, 1995–1996 г.г

Германия, январь 1996

Хорватия, лето 1996

Босния и Герцеговина, август 2007

Москва — Румыния — Сербия — Македония, 1997

Босния и Герцеговина, август 2007

Петербург — Москва 1999

Западная Европа — Балканы. Лето 1999

Босния и Герцеговина, 2007

Черногория, 2007

Примечания