Шараев Михаил Георгиевич

Рассказики

Ой, а чево это у вас там? — Словакия и Австрия 1989

только вернувшись из Узбекистана, после двух лет в стройбате, я разговаривал примерно так: «Возьми этот доска и поставь его сюда!» (смутно, все же, подозревая, что в этой фразе что-то не так), в качестве отрицания отрывисто прищелкивал языком, и вообще — встретив старых друзей, немного удивлялся вещам, которые казались им важными.

И мне очень хотелось куда-нибудь съездить, но не в Крым, где неинтересно, и к тому же жара, которой мне за два года уже хватило. Помогла мама, попросив подругу из Чехословакии прислать приглашение и дав немного денег на дорогу…

* * *

в Чехословакии я был с родителями в бессмысленном возрасте десяти лет, но кое-что в памяти осталось: например, как я истошно требовал игрушечных индейцев (недоступных в СССР, где промышленность ударно штамповала героев в касках), пока родители занимались чепухой: бродили по каким-то замкам да музеям; как, будучи недоволен выигрышем в детских соревнованиях по бегу в мешках (страшно хотелось воздушного змея), прибег к прямому шантажу: «ДАЙТЕ МНЕ ЗМЕЯ, ПОТОМУ ЧТО Я ИЗ СОВЕТСКОГО СОЮЗА!» — самое смешное, что змея на всякий случай дали — зато потом сильно отругали родители; что мороженое называется «змрзлина»; ну и так далее –

* * *

так что я не особо удивился, ни когда в Чопе поезд повис на час в воздухе, приподнятый краном, менять рельсы — ни нервозно-параноидальоной атмосфере советской границы со звенящим собачьим лаем — ни тому, как потом все вдруг уменьшилось, с имперского размера на центрально-европейский — и придорожные столбы, и здания станций, и игрушечные флажки в руках игрушечных станционных смотрителей в смешной форме, и даже поблекшие плакатики «S Sowetskim Zvaziem na vecny cas!» (кажется так, значило — с Советским Союзом на вечные времена!) были небольшими и выполнены неброско.

до Братиславы я добрался автостопом, очень медленно, зато с удовольствием — ночуя в кемпингах (без машины, обойдя рецепцию, это легко можно было делать бесплатно), пару раз был там замечен, но денег у меня никто не просил, а однажды добродушная бабуля на рецепции даже предложила свою электроплитку, сварить суп — и посматривала на меня с умиленной бабушкинской улыбкой, рассказывала про жизнь… Вообще, казалось, пришло время всеобщего добродушия… По пути со мной охотно говорили на словацко-русской смеси, кормили, предлагали денег и звали к себе ночевать.

… а еще в Татрах, словацких горах, было очень красиво.

В Братиславе я прожил несколько дней у маминой подруги, рассмотрел город, показавшийся, особенно после Средней Азии, европейским и оживленным.

на следующем фото на фасаде следы сбитых букв — Sovetska kniha. До чехословацкой «бархатной революции» в каждом городе был такой магазин, с русскими книгами. Теперь эти магазины были закрыты. Видимо, русские книги раздражали…

в Братиславе мне предстояло обеспечить финансовую сторону путешествия — для чего, перед отъездом из Москвы я положил в рюкзак несколько пластинок с модной музыкой и пару банок кофе, по слухам, ценимого в Чехословакии — для продажи и обогащения. После пары дней на братиславском рынке за все это я выручил солидную сумму в 10 американских долларов (половина средней московской зарплаты того времени), и был готов к любым ударам судьбы…

* * *

и решил, наконец, приступить к осуществлению плана, придуманного по пути — сгонять в Австрию, граница с которой была в двух километрах от братиславских новостроек…

прошло всего пара месяцев с тех пор, как границы западноевропейских стран стали открыты для стран бывшего социализма, всех, кроме СССР (да и то, кажется, только из-за полного отсутствия интереса с советской стороны). Все, кому я рассказывал по пути, что хочу в Австрию, были уверены, что это легко — и даже понимающе кивали, ага, ясно, политического убежища просить, давай — вашим еще дают…

переплывать Дунай мне не хотелось, плаваю я плохо, да и было откровенно лень искать каких-то хитрых ходов — так что я просто вышел из автобуса на конечной и пошел туда, куда показывал указатель Osterreich, к видневшемуся вдали обшитому непривычным белым пластиком КПП… Никаких интересных предположений, как это я сейчас буду переходить границу — у меня не было.

другими словами, я находился в единственно правильном психическом состоянии, чтобы все получилось. За те несколько сот метров, что нужно было пройти от остановки автобуса до КПП, я успел познакомиться с молодым словаком, успевшим уже устроиться на работу в ближайшей австрийской деревне, и ходившим до нее пешком или автостопом каждый день. Удивившись моей проблеме, он сказал что в Австрию пройти нефиг делать, расслабившиеся в последнее время погранцы паспорта смотрят лениво — да и вообще, в конце концов, в чем проблема-то?

подходя к шлагбауму, я все-таки нервничаю — и заранее прошу словака громко говорить со мной по-словацки на первом контроле

и потом с понимающим видом киваю и совсем-совсем не поворачиваю головы в сторону стоящих у проверяемой машины страшных полицейских — вы ж видите, я увлечен разговором, совсем не до вас, простите, сами ж понимаете, будь у меня что-то не так с паспортом, я б обязательно на вас посмотрел…

— в полуобморочном состоянии прохожу несколько метров до австрийского поста (не смотреть! туда откуда доносятся уже немецкие слова, ух жуть как в фильме про войну)

— вот уже первые шаги за КПП, чувствуя испуганной спиной расстрельный взгляд, или нет — неужели…

громкий голос, по немецки, в спину (НУ ВСЕ ПИЗДЕЦ!!!!!!!)

словак оборачивается к пограничникам, улыбается, и поднимает руку с паспортом — и машет ею… с расстояния метров в пять…

и я тоже поднимаю руку, пустую… помахиваю ей в воздухе…

кивнув, пограничник оборачивается к коллеге…

на этой фотке я, еще толком не поверивший, что получилось! И в полнейшем восторге! Потому что –

впереди — прекрасный и неизвестный новый мир.

который я видел в кино. Где все одеты так чистенько. И улыбаются, изящно вертя в пальцах бокал с книжного названия напитком.

* * *

на всякий случай я отхожу от границы чуть подальше, и скоро останавливаю микроавтобус прямо до Вены, водитель которого съездил посмотреть на недавно открывшуюся миру Чехословакию, из любопытства, а еще накупить дешевых пирожных, коробками с которыми завален багажник… И моего книжного английского оказывается достаточно, чтобы понимать, в общих чертах…

«Думаешь, мы правда можем купить все эти штуки, которые ты увидишь тут в магазинах? Для этого надо много денег. А у нас не у всех их так уж много!». Кажется, опыт общения с попавшими на Запад восточно-европейцами у него уже имеется.

первая австрийская деревушка (какой-то — дорф или — берг), и я таращу глаза на разноцветные домишки, а еще на башню с средневековыми воротами..

неожиданно быстро, минут за сорок, я оказался в Вене…

* * *

… и приключились со мной дивы дивныя и чуды чудесныя (как казалось мне тогда), а именно — Вена. Только вот описывать их сейчас скучновато, да и, думаю, вы можете легко домыслить все сами. Особенно смешны оставшиеся фотки, к сожалению, большинство их на старой слайд-пленке, которую я сканировать не умею, а то бы вы увидели:

а) банкомат. Волшебный ящик, к которому подходят люди, суют в него какие-то штуки — а он выдает им денег — УХ ТЫ!

б) люди, лежащие в парке на траве — а полиция проходит мимо и никого не гоняет — НИЧЕГО СЕБЕ!

в) заправка Shell, прямо как в настоящем американском кино — ВОТ ЭТО ДА!

г) никелевый бок какого-то небоскреба с рекламным щитом;

д) витрины магазинов, их неоновая пестрота и так далее.

Довольно смешно и немного стыдно… Все же, в 1989 году в Москве было серенько так. И даже довольно голодно. Карточная, позвольте напомнить, система.

ну ладно — ведь еще были светлого камня дворцы, и парки (чудесные), и праздничные толпы на Штефансплатц и Грабене… интереснее всего было наблюдать за людьми, которые казались мне тогда удивительно другими.

прогуливаясь очередной раз по венским пешеходкам, я познакомился с русскими художниками, откуда-то из-за Урала, зарабатывавшими рисованием портретов прохожих.

что оказалось полезным — дело в том, что о таких приземленных материях, как где спать и что есть я как-то не озаботился заранее, или слишком положился на свои 10$, которые в Вене оказались менее значительной суммой, чем мне представлялось — и даже спальника с собой из Братиславы не взял, чтобы не привлекать на границе внимания рюкзаком. Была у меня только сумка через плечо, в которой лежали свитер, кусок хлеба и банка братиславского паштета. Консервный нож я прихватить позабыл.

художники выдали консервный нож, и даже разделили со мной еще одну консервную банку. А потом позвали спать в кемпинг — где я устроился на переднем сиденье их жигуля, неудобно воткнув ноги между рулем и спинкой сиденья. Один из художников был дружелюбен, другой — подозревал в злом умысле. В благодарность за ночлег и консервы я помогал им общаться с клиентами на пешеходке — ни с одним языком кроме русского они знакомы не были.

художники были в принципе нормальные парни, но Вена была интересней — и, отсидев с ними пару вежливых часов на пешеходке, я уходил бродить.

вот несколько фоток, из пленочных (все это никакой художественной ценности не имеет, конечно. но забавно)

не очень понимаю, что меня тогда привлекло снять эту улицу. Видимо, обилие иностранных надписей.

а еще я где-то слышал или читал про граффити. Правда, это не граффити. Но мне показалось похожим.

даже до Вены добрались эти плакатики, висевшие в Братиславе и Будапеште на каждом шагу. Тут их повесили на дверях компьютерного магазина, видимо, как диковинку:

тогда мне это казалось забавным. Действительно же, крепко утомили товарищи! Того, что под товарищами (с неприятной складкой на затылке и в зловещей фуражке) имеются в виду в первую очередь те, что имеют привычку писать кириллицей — до меня тогда еще не доходило.

и еще одна удивительная картинка, запомнившаяся:

стоящие в дверях магазинчика export-import (торгующего дешевым барахлом) два негра, говорящие друг с другом по-русски, с африканским глухим произношением. Наверное, бывшие студенты Университета Патриса Лумумбы…

на третий день, я почувствовал, что впечатлений мне хватает, и засобирался назад.

В первый раз выбраться из Вены у меня не получилось, потому что я пытался сделать это пешком. Система метро и автобусов казалась совершенно непостижимой, вдобавок, я боялся контролеров, про привычки которых ничего не знал. Город оказался больше, чем мне думалось, и через несколько часов ходьбы я затерялся в пригородах, и, не зная как спросить про автобан — повернул назад к центру.

следующим утром, один из художников подбросил меня на машине к выезду из города, где я вскоре застопил возвращавшихся с австрийских заработков словаков, довезших прямо до границы — дальше, чтоб не подвергать их риску, я с ними не поехал и снова пошел пешком.

* * *

самое удивительное, что чудо сработало опять — назад я прошел точно таким же образом, чуть подождав, когда между мной и полицейскими окажутся трое велосипедистов, законопослушно остановившихся и полезших в карманы за паспортами. Я просто прошел границу, протиснувшись мимо них, и даже отодвинув коленом шлагбаум. Наверное, вид у меня был настолько самоуглубленный, что про паспорт никто не спросил. А может, это все благодаря сидхам невидимости, обретенным в награду за праведную жизнь.

через полчаса я был уже дома у маминой подруги, пребывавшей, оказывается, все эти три дня в состоянии нешуточной паники по моему поводу…

-

в общем-то, гулять мне понравилось, и уже через полгода я снова отправился на Запад, теперь в Германию, через месяц после падения Стены, с фальшивым приглашением… Но это другая история:-)

Берлин в 1990-м, или West is the Best, East is the Beast!

В восьмидесятых годах в Советском Союзе произошли perestroika и glasnost, поэтому и Стена, разделявшая Западный и Восточный Берлин, через некоторое время была разрушена.

вследствие чего:

кто-то украл из восточногерманской полиции бланки приглашений в ГДР, кто-то в России вырезал весьма похожий штампик, который был к этим бланкам успешно применен — и мы (с моей бывшей женой) вскорости оказались на вокзале Berlin Ost, Hauptbahnhof. Что (согласно последним теле-новостям) означало, что и от Германии западной нас ничто больше не отделяет.

представления о Западной Европе у меня в то время были самые первобытные: Запад — это где все очень вежливые, богатые, все время улыбаются и по утрам бегают в белых кроссовках. И дома у них такие веселенькие, крашеные. И еще там изобилие и свобода.

на вокзале (где уже обнаружились вызвавшие восторг заграничные вещи — например, рекламные щиты и яркие киоски) выяснилось, что тут вообще-то говорят на немецком — лязгающем танковыми гусеницами и невразумительном языке. Но это ничего — мы нашли пару теток отечественного вида, и расспросили их: а как бы это нам в центр. Тетки объяснили, как купить билет на метро, и спросили: вообще, ребята, а вам куда? — А мы не знаем! Нам бы это… на Запад!

В 1990 году в восточном Берлине было очень любопытно. Пару месяцев назад восточногерманские марки были обменены 1:1 на западные, и магазины в одну ночь оказались забиты западными товарами (а свои совершенно исчезли). И вообще попасть в Западный Берлин можно было теперь просто сев в метро (из-за чего жители Запада стали жаловаться на разбросанные повсюду банановые шкурки). Причем, оба метро, западное и восточное, оказались соединены враз, и на востоке билет стоил 40 пфеннигов, а на западе 3,5 марки. Позвонить с востока на запад можно было только заказав международный разговор — или пройдя пару кварталов до ближайшей западной будки. Но больше всего бросалось в глаза всеобщее радостное возбуждение, еще не отпустившее берлинцев…

Добравшись до Александр-платц, мы немного прошлись по громадной площади с телевышкой, мозаичными панно про строителей коммунизма и западным KAUFHOF`ом, успевшим уже вселиться в бывший ЦУМ (не то ГУМ), в общем, неинтересно — и назад в метро, скорей — на Запад!

… мимо вагона S-bahn (открытого метро) проплывали дома, разрисованные разноцветными загогулинами — рекламные щиты с знакомыми по американским фильмам названиями — почерневшие стены дворцов с осколочными отметками последней войны — но это потом, это ж еще Восток!

станция Friedrichstrasse, бывшая граница

перегон по искореженной нейтральной полосе, с оставшимися еще сторожевыми вышками и размалеванными остатками стены — уже разравниваемой под будущую парковку.

следующая остановка: Lehrter Bahnhof и первый сверкающий стеклом фасад за рядами невыразительных мастерских и гаражей.

West Berlin, Kurfurstendamm.

где было много огней, и еще такие гирлянды маленьких лампочек на деревьях, и сантаклаусы в витринах. Ярко одетые прохожие были празднично возбуждены и, как мне показалось, относились к какой-то другой, незнакомой и удивительной породе людей. А еще панки такие, с красными гребнями (и у каждого по собаке), сидящие у стен и что-то хрипло орущие по-немецки, ух ты.

(и все это озарено мягким светом совершенной сказки)

около станции Zoo стояли котлы с дымящимся супом, рядом — чан с горячим глинтвейном, разливаемым в пластиковые стаканчики — и все за бесплатно. Ну я ж так и знал! — возликовал я. Значит, выжить тут очень легко — просто, каждый вечер будем приходить сюда…

кто ж знал, что 25 декабря, Рождество (о котором я как-то позабыл), тут не каждый день?

* * *

дальше начались восторги, о которых неинтересно…

(хотя вот нет же ничего чудеснее банкомата, правда? Подходят к нему люди, что-то в него суют, а он дает деньги — нет, ну каково?).

… совершенно переполненные местными чудесами, мы ходили по рождественскому Курфюрстендамму, пока не стало поздно. На опустевшей Zoo валялись пивные банки. Полицейские в резиновых перчатках брезгливо ворошили бесчувственных пьяных панков — и те вздыхали себе под нос что-то совсем уж запредельное. Нам захотелось спать.

вернувшись к благотворительному глинтвейну, я взял стаканчик, встал в очередь, и спросил очень потрепанного, волосатого и бородатого типа: «А где тут в Берлине можно спать? На вокзале, или где-нибудь?»

“ Was?”

английского тот не знал, но потом разобрался:

“Schlafen? Keine Probleme! Mein Zimmer — Ost Berlin!”— показывая пальцем в метро.

“What?”

в конце концов, мы друг друга поняли, и, хотя я так и не постиг, что такое «циммер», но «шлафен» (schlafen- wagon, да?) — это было то самое, что нужно. Только вот «Ост Берлин» огорчил — не хотелось возвращаться на Восток от свежеобретенного западного счастия…

* * *

Вернувшись назад, до Александр-платц (какие билеты, да лаааадно? — пренебрежительный взмах рукой), мы пересаживаемся на подземку — и попадаем в самое, наверное, интересное место в Берлине, Германии, да и во всей тогдашней Европе, возможно.

Район Пренцлауэрберг когда-то был рабочим, и за время ГДР сильно обветшал. Туалеты в домах тут были общими, во дворе или на лестнице, отопления не было никакого, кроме печей, топившихся углем (на улицах вкусно попахивало угольным дымком) — жить здесь стало дешево и не престижно, и Пренцлауэрберг потихоньку заселился студентами, художниками и т. п. — «богемой», в общем.

после падения Стены район сильно опустел, потому что большая часть его населения сразу же сбежала на Запад, и назад пока не возвращалась — ну, на всякий случай. Но скоро навстречу беглецам двинулась другая волна: анархисты, панки, леваки и просто раздолбаи без причуд — они-то и заняли опустевшие дома. Целый район в центре Берлина превратился в анархическое поселение, фасады покрылись граффити, из окон торчали всякие артистические причуды (первым «объектом», встреченным нами, была тряпичная фигурка журналиста с разбитой камерой, висевшая из окон сквота (бывшего полицейского участка) на Senefelder-platz). А по улицам бродили чуды-юды в клоунских одежках с крашенными разноцветно волосами…

… в общем, вот это все мы и увидели (сквозь увеличительную призму усталости, позднего вечера и многочасового уже огого в голове).

по дороге мы зашли на какой-то сквот, посидеть в сквоттерной кафешке (были и такие), выпить пива (это Райнер, а мы просто так, потому что сакральности в 1990 году понятия «валюта» сейчас никто себе не представляет — ну, и слава Богу)…

потом он отвел нас домой, в свой «циммер», оказавшийся вполне обычной, хоть и заваленной всяким хламом, квартиркой. Как выяснилось позже — квартирка была не совсем его, верней, совсем не его — потому что сам он из Гамбурга, а ее просто «нашел». Видимо, убегали навстречу западной мечте хозяева ее очень быстро, и там осталось все нетронутым…

полночи мы провели в беседах про жизнь, проводившихся в основном при помощи пьяной телепатии и рисования смешных картинок. Заодно я выяснил, что при непонятных ситуациях в Германии полезно говорить Keine Geld! а Englisch — плохой язык, учить его не надо, потому он несет народам Kapitalismus.

утром мы вышли из дому снова с рюкзаками, ставшими тяжелей на подаренную банку хозяйского варенья — таскать ее было неохота, но пришлось взять.

* * *

Помимо вещей полезных, в наших рюкзаках были довольно тяжелые виниловые пластинки с русскими песнями, пара книг и бутылка водки. Водку мы взяли, потому что ее брать полагалось, ведь заграницей ее, по слухам, можно было продать — или подарить, вызвав ответный восторг, как мне сейчас кажется, сильно преувеличенный.

пластинки же с книгами были для «очень симпатичных немцев, которые учились в Москве, любят русские песни и русских гостей, вы им отвезите подарки, и, наверное, у них можно будет пожить». Немцы эти были нам совершенно непонятны, просто — «знакомые брата девушки знакомых» — но их адрес дали нам в Москве. Конечно, разумнее было б зайти к ним сразу с поезда, но мы были заняты, нужно было срочно познать Запад — а потом стало уже поздновато.

а теперь было самое оно. На всякий случай, мы сказали (нарисовали, намахали руками, излучили из мозга в мозг) Райнеру, что, может, еще и вернемся.

(а чего мы у него вообще не остались, кстати? Хм)

Немцев-русофилов мы нашли, это да. Ими оказалась молодая пара довольно симпатичных ребят — глаза которых округлились ужасом при виде еще двух совершенно незнакомых русских, в дверях, с рюкзаками, неуверенно улыбающихся — аккурат в рождественское утро, когда надо с любимой при свечах (нет, свечи утром не нужны, конечно) и так далее.

«Ээээ… В общем, это вам. Подарок из России, короче…»

. .

«Ну-уу, мы, это…. Пойдем?»

«Ах, да, спасибо болшое, ошень приятный пыл поснакомится!»

зато пластинки с книжками таскать больше не надо было.

* * *

Ну че, к Райнеру?

И тут выяснилось ужасное — дороги назад нам было не найти!!! Ну, никак!

Вроде, это возле какой-то башни, не то пожарной каланчи? А вон смотри, не та вот улица? Похоже?

ээээ…

два часа поисков.

… хорошо, хоть рюкзаки были при нас, а то б совсем кошмар.

* * *

Итак, вариант Б!

адрес, который нам дали соседи в поезде — «очень милых людей, из Москвы, которые всегда рады гостям с Родины», ну ладно.

жили очень милые люди из Москвы неинтересно — в ГДР-овском спальном районе. Но, действительно, были нам рады.

… время уже позднее, но это ничего, потому что у нас все шоколадно: я сижу, развалясь в кресле, с чашкой чая в руках, а хозяйка, совершенно московская тетушка, таскает нам всякие бутерброды и пирожные и очень извиняется, что ничего поосновательней нету — потому что вы же проголодались дорогой, и ну-ка быстрее расскажите как там дела дома, в Москве? А потом я вам, стало быть, постелю –

на стене фото-панорама Москвы. И длинный стеллаж с книгами, содержащий в себе, помимо прочего (матрешек — нет, ну серьезно), полное собрание сочинений В.И. Ленина.

тут бы нам по-быстрому спать, а там разберемся — но от сытого благодушия меня потянуло на общение, и (благосклонно встречая глазами новую тарелку с пирожными) я принимаюсь рассказывать, как там дела дома, в Москве.

…

«Послушайте, молодой человек, как вы можете рассуждать подобным образом? А знакомы ли вы на должном уровне с произведениями классиков?», строго говорит хозяин (указывая на собрание сочинений Владимира Ильича).

«А мне это, знаете ли, без надобности! И вообще, знаете ли», (позвякивающий в ушах сигнал опасности — но! эх!) — «не вижу я особой разницы между этим вашим Лениным и Гитлером! Вот так вот!..» — ну и так далее

побледневшая хозяйка поднимается из-за стола, уходит в другую комнату и закрывает двери.

«Если сейчас в Советском Союзе многие думают так, как вы — то вы растеряете свои достижения, как мы в ГДР растеряли свои…» — это уже хозяин.

долгое молчание.

ну, и, это, мы пошли.

* * *

«Ну и? Кто тебя за язык тянул?»

«А чего они! С Лениным этим своим…», неуверенно говорю я, думая, а может и хрен бы с ним, с Лениным, пирожные же…

потому что очень даже вырисовывается беспощадный ПИЗДЕЦ.

ночь, декабрь, холодный свет и промозглый ветер, гоняющий по мостовой мусор…

а тут еще:

пьяная бомжиха задевает мой рюкзак, стоящий у автобусной остановки, он падает и бутылка водки разбивается, заливая все его содержимое, и утыкая его тысячью осколков.

«Еб твою мать!», ору я по-русски. Бомжиха на всякий случай убирается подальше.

* * *

И мы решили вернуться в Пренцлауэрберг, в надежде чудом натолкнуться на Райнера. И вообще, что-то подсказывало, что помощь там найти проще. Ну и, как-то приятней…

походив с часок по улицам (хохот, вырвавшийся и обрубленный захлопнутой дверью; грохот панка из окон, толпа у киосков с пряно пахнущими донерами, продавцы глинтвейна с термосами, настороженные полицейские с хлопающими по заду наручниками, пара пьяных бродяг, сидящих у супермаркета Kaiser` s пивом — гора пустых банок вокруг) — мы случайно набрели на сквоттерную кафешку (так она, кажется, и называлась — Squat Kneipe) на Лореттоштрасссе, и вспомнили, как заходили сюда с Райнером…

внутри было тепло и шумно. Мы взяли по глинтвейну и стали ждать.

а когда ждать надоело, я подошел в девушке за стойкой (вздыбленные ярко-красные волосы и много колец в ушах, носу, губе) и спросил, а нельзя ли тут переночевать.

«Можно, в общем-то, но только на одну ночь — я завтра еду к родителям на Рождество и меня не будет… Идите наверх, спросите комнату Мартины»

* * *

Снова на Цоо — разноцветье, толпа, витрины;

Кройцберг — турки, женщины в платках, граффити с Лениным, Мао и Ульрикой Майнхоф, лозунги на турецком и курдском, рождественские базары у метро, блестки и мишура

долгая прогулка вдоль Стены, туда-обратно — Запад, Восток, снова Запад — раскрашенные караульные вышки, столбы с обрывками колючей проволоки — окна с Востока наглухо замурованы — с Запада огородики и гаражи — а ведь страшновато, наверное, жить окруженным Стеной?

вечером, во дворе сквота разожжен костер, из окна выставлены колонки, орущие панком на всю улицу, в большом котле варится суп (а прямо напротив обычный жилой дом, и детская площадка, и мужчина, нежно протирающий губкой машину) — у костра человек десять (пляшущие тени на городских стенах, очень странно) — пиво, гашиш.

мы прощаемся с Мартиной, забираем рюкзаки и спускаемся в кафешку. Ну, теперь-то я знаю, как тут надо действовать, какие проблемы? — оглядываюсь по сторонам, подхожу к столику, где сидят люди с лицами поприятней, выбираю паренька с разлохмаченными и сплетенными сзади в косичку волосами, редкой бородкой и совершенно детским, ничем не защищенным лицом:

“Excuse me: can we sleep at your place tonight?”

“Yes. Why not?” — с улыбкой.

* * *

У Штефана мы прожили две недели.

жил он в маленькой квартирке, неподалеку от метро Senefelderplatz, работал в социальной службе (помощь на дому немощным), любил путешествовать на велосипеде, и собирался писать книгу историй, рассказанных ему стариками на работе. И даже, как выяснилось, бывал в России и говорил по-русски.

я очень редко встречал таких непритворно добрых и искренних людей (и неглупых при этом, что совсем уж редкость). Наше удивительное нахальство он сносил кротко, и даже, кажется, находил в нем удовольствие — вот, значит, завелись у меня теперь такие, их надо кормить, гулять с ними по городу и знакомить с друзьями… А, может — посчитал это частью своей социальной работы?

(а когда через год мы приехали снова (естественно, не предупредив — ну очень странные у меня были тогда представления об «иностранцах») и завалились к нему в шесть утра («Здорово, Штефан — как делишки?») — Штефан стоял в дверях, совершенно сонный, из-за плеча у него недоуменно выглядывала заведшаяся за прошедший год подруга Ульрика — он с трудом улыбнулся: «О, сдорово! Ви приехали, да?» — а потом рассказывал друзьям: «А они такие звонят в дверь — в шесть утра, представляете? Прико-оольно!»)

Наверху, над Штефаном, жил Мартин, музыкант, внизу — художница Кати. Вечерами под старым дубом во дворе накрывался стол и устраивались parties — разрешения соседей не требовалось, казалось, все в доме были друзьями…

все они были «осси», то есть восточными немцами, и жили в Пренцлауэрберге еще до падения Стены. На мое (тогдашнее) удивление, быстрое слияние с Западом особого восторга у них не вызвало, и они пытались нам объяснить, как их, собственная, страна, в которой было разное, и не обязательно только плохое — стремительно исчезала; про то, как, у себя дома, они вдруг оказались такими подозрительными, второстепенными немцами… И Мартин продолжал ездить на своем ГДР-овском, нелепом, пластмассовом и жутко тарахтящем «трабанте».

мы же продолжали изучение Берлина: пару раз съездили на Курфюрстендамм, гуляли по ближайшему западному району Веддинг (до Стены отсюда было метров триста), рассматривали кукольные домики и стерильные вылизанные парки… и, каждый раз, возвращаясь в буйный размалеванный уютный Пренцлауэрберг, с его собачьим дерьмом под ногами, тусклой грязной кафельной плиткой подземки, вьетнамскими барахолками и неухоженными скверами с пьяницами — чувствовали странное облегчение.

* * *

Как-то Штефан предложил съездить на выходные в его родной Майссен, в южной Саксонии, и мы, конечно, согласились.

Майссен — совсем небольшой городок на Эльбе, вдали от дорог и больших городов. Социализм пощадил его, сочтя неважным для строительства, и Запад еще не дотянулся сюда своими мастерками, шпателями и краской, поэтому город выглядел совершенно средневековым — но средневековым без вранья, без карамельной обертки — то есть тусклым, смиренным и тихим, и это было очень красиво. Крошечный центр пересекали маленькие не вполне чистые каналы, старинные дома теснились вдоль улиц — ратуша с башней, старый собор бурого камня, рыночная площадь.

отец Штефана (тихий и застенчиво гостеприимный) был столяром-краснодеревщиком — как и много поколений его предков. Часть дома, довольно просторного, служила мастерской — и я с интересом разглядывал всякие деревянные штуковины, зажимы и тисочки, многим из которых явно было много лет. Оказывается, мастерская работала как семейное дело даже во времена ГДР (не знаю уж, как смогли они обойти запреты), и Штефан тоже был с детства обучен работе с деревом, и папа надеялся, когда сына покинет берлинская дурь, передать дело ему.

как-то Штефан отвел нас в комнату отца и показал шкаф, на котором была резьбою изображена история отцовой жизни: маленький человечек в смешной старинной шапке, деревянных башмаках и с узелком на палке уходит из города; бродит по дальним городам; и потом, с тем же узелком (видать, не нажив добра) возвращается в родной дом, где обнимает отца и мать. В общем, так оно и было: в 1950-х, еще до постройки стены, папа ушел через Берлин на Запад, скитался по Германии, осел в Швеции, прожил там несколько лет, неплохо уже обустроился — и вдруг, бросив все, вернулся в ГДР — от тоски по родному Майссену.

к моему удивлению, в воскресенье утром Штефан встал рано, и, вместе со всей семьей пошел в церковь, к мессе. И, позже, когда мы вместе с ним зашли в собор, он, припав на колено, перекрестился на входе… Я смотрел на него с удивлением — больно уж не вязалось это с (во многом оправданным) образом пренцлауэрбежского раздолбая.

скамьи в церкви (с красивой резьбой) были сработаны папой Штефана, кафедра — лет сорок назад — дедушкой…

* * *

Новый год мы встретили с штефановыми друзьями, на крыше дома на Зенефелдерплатц, попивая шампанское и наблюдая разноцветную канонаду над Берлином — а потом поехали дальше, в Бонн, тогдашнюю столицу западной Германии, где жили знакомые друзей — но делать в Бонне было совершенно нечего, ходить и рассматривать стерильный западный город быстро наскучило.

несколько более богат событиями был день, проведенный в Кельне — начавшийся поджопником, полученным от полицейского, когда мы попытались спать на вокзале — а в знаменитый Кельнский собор, оказавшийся прямо напротив вокзалa, мы заходили в попытках согреться — безуспешных, собор был громаден и холоден.

днем мы немножко прогулялись по городу, но, сильно разрушенный войной, Кельн был снова застроен уже после нее, и мертвая геометрия линий выдавала подделку.

устав таскаться с рюкзаком, я зашел в youth hostel, где внизу сидели парни моего примерно возраста, подошел к ним, и сказал: «Привет! Слушайте, у нас денег нету, а с рюкзаками ходить надоело — можно мы до вечера оставим их у вас в комнате?» — молчание, волна ледяного недоумения — и я понял, что тут мне совсем не Берлин.

* * *

и, снова — угольный дымок, стелящийся по улицам, буйство нестриженой листвы, стены серых домов — на фасаде одного из которых ярким розовым пятном расцвел раскрашенный балкон…

ENDE

P. S. В Берлине с тех пор я бывал много раз, бывало, жил и неделями — и это одно из немногих мест в Европе, по которым я иногда скучаю.

конечно, Пренцлауэрберг сейчас отмыт, оштукатурен и очищен от нежелательных обитателей, жилье здесь стало дорогим, и селятся тут теперь люди небедные, хоть и с претензией на некоторый богемный шик. Но все же в нем осталось немного того очарования, въевшегося, что ли, в стены домов — и, если будете в Берлине, то там стоит пройтись, особенно по маленьким улочкам вбок от Schonhauser Allee… только лучше без особых ожиданий.

1991, или Паломничество к Римскому Папе, или как у Меня Спиздили Рюкзак!

1991 год был неспокоен и невнятно зловещ. СССР потихоньку расползался, стало голодновато и жутковато, талоны на водку и табак, ужас-ужас…

а мне вот было забавно и ужаса незаметно, потому что водки я не пил, едой не увлекался, а табачными талонами нас снабжала вся некурящая родня… Зато я был юн, бодр, мир окружающий наблюдал восторженно, и имел ста друзей…

* * *

«Хочешь на халяву в Польшу съездить? К папе римскому?»

«Чьему-чьему папе? А, неважно — хочу, конечно».

Слава был даос и наркоман. Будучи даосом, он изучал даосские трактаты и выучил китайский язык. Являясь же наркоманом, пихал в себя без разбору всякую гадость.

Благая Весть от Папы Римского достигла славиной квартиры, к тому времени весьма напоминавшей притон, и состояла в следующем: в августе сего года состоится международное паломничество католической молодежи в польскую Ченстохову, на которое приглашаются все желающие; проезд, питание и жилье бесплатны — к тому же граждане СССР, в виде исключения, смогут пересечь польскую границу по обычному внутреннему паспорту, без заграна…

«Да!», сказали мы безо всяких раздумий, и поехали за подробностями в католический костел на Лубянке — где толпились уже жаждущие свидания с Папой. Там нас записали в группу, назначили старшего, и выдали бумажки с текстами псалмов, которые будет необходимо озвучивать в дороге для поднятия духа. Из псалмов мы наделали самолетиков, и кидались ими в прохожих у метро «Дзержинская», лишь Славик, из духоискательской основательности, прочел предварительно один, и сказал: «Гм. Что-то слабовато грузят католики».

* * *

Для нужд паломников было выделено несколько вагонов поезда «Москва — Брест».

На вокзале я был потрясен распространенностью католичества в России — перрон был запружен толпой паломников со здоровенными тюками. Из тюков торчали: электрические утюги, кипятильники, электродрели и плоскогубцы; замечена была и стиральная машина «Малютка». В наш вагон, пыхтя и ругаясь, втиснулся крепкий молодец, пихающий перед собою забитую электротоварами детскую коляску…

в те годы я был интеллектуал, и, чтоб выделится из окружающего плебса, вез на продажу музыкальные пластинки, хрупкие и неудобно распиравшие рюкзак, ну, и бутылку водки, конечно. Денег, ценившихся за пределами СССР, у меня не было совсем.

… поезд тронулся, паломники радостно загалдели, несколько неуверенных голосов затянули псалм из бумажки, и смущенно затихли. Ну, а дальше как обычно: курица в фольге.

* * *

На границе возник беспорядок. Грубейшее нарушение правил перехода государственной границы было явно неприятно советским пограничникам, но что уж тут поделаешь (звонок Горбачеву из Ватикана?) — и нас долго и муторно сверяли со списками, и, наконец, пропустили -

полякам тоже все это было странно и наперекор недавно освоенному обыкновению издевательств (пока еще несмелых) над соседями с востока — но пропустили и тут;

и вот, наконец, Тересполь — где нас встречает польский ксендз, говорит по-русски «Добро пожаловать!» и сажает на бесплатную электричку до Варшавы.

* * *

Варшава была похожа на Москву — какой она станет двумя годами позже. Городские улицы были захвачены торговлей. Базар развернулся даже в самом центре, у сталинской высотки (такой совершенно привычного, московского вида). Туда и потащила свои плоскогубцы и утюги изрядная часть паломников…

оставшихся свезли в костел, где им произнесли приветствие, накормили, и показали места для палаток в саду. А «тем, кому интересно» было сообщено (довольно ненавязчиво, должен признать), что утренняя месса будет в шесть часов…

… и Славик тут же прослыл самым богомольным паломником, просидев около двух часов в молитвенной позе перед статуей какого-то католического святого. «Искал, где помедитировать — ну, и нашел святого с рожей поприятней… Хорошо, тихо, никто не докапывается!»

несмотря на все удобства и бесплатности, собственно, к папе из нас не собирался никто. Слава намеревался посетить буддийский центр около Варшавы, познакомиться с правоверными и обрести Учение… А мне хотелось просто прокатиться по Польше, в Краков, и дальше, в Чехословакию — если получится. Однако ж, иметь хотя бы немного денег для осуществления этих планов не помешало бы…

* * *

водка ушла довольно быстро, но выяснилось, что к кипятильникам и утюгам поляки имеют склонности больше, нежели к музыке. На базаре часто мелькали знакомые по паломническому поезду лица…

помимо водки, продалась все же одна пластинка, и у меня было мучительное искушение — а не позволить ли себе купить бутылочку Иностранного Пива?

* * *

В общем, когда группа наша отправилась в Ченстохову, мы, чтобы не лишаться полезного ночлега, наврали ксендзам, что ожидаем друзей из России — и остались в Варшаве. Потом Слава переехал к буддистам, я съездил с ним, из любопытства (тихий варшавский пригород, дом с садом), и тем же вечером вернулся назад –

в пустую палатку — рюкзак из нее исчез.

… я, признаться, был несколько ошеломлен.

* * *

Итак, остались: документы (которые я разумно носил с собой), палатка, и все, что было вытащено из рюкзака: спальник, посуда и котелок. Из одежды — шорты и майка, на мне. Деньги не пропали, потому что их не было. Пропал очень важный мешок с пакетиками-супами, чай-сахар, соль, сублимированная картошка, сухое молоко и пять банок тушенки — в общем, система жизнеобеспечения была полностью разрушена…

мы немного посидели с задумчивым видом, и пришли к выводу, что возвращаться домой нам нелюбопытно.

а тут еще Серега, Славин однокурсник, застрявший с нами из коммерческих побуждений, сказал: «Да ладно, деньги — не вопрос. Помоги мне чулки продать, а то пока идут слабовато — прибыль разделим…»

так я, неожиданно, обнаружил себя полнейшим мизераблем, стоящим на варшавском базаре у картонной коробки с разложенными чулками — и бубнящим:

«Панчохи-панчохи-панчохи! Проше, паньство, панчохи! Тши тыщенцы злотых, пани! Проше, панчохи!»

… за эти базарные дни я обучился нескольким польским фразам, познакомился с разными людьми, побеседовал с профессоршей русской литературы о Толстоевском (и не без толку — взяла три пары!) — и, в конце концов, обрел стопку zlotych и даже попробовал Иностранного Пива.

* * *

Купив пакетных супов и хлеба, мы (я не говорил разве, что нас было двое, с Надей-женой, нет?) выбрались из Варшавы и с легкостью автостопировали до Кракова, изучая по пути польские пейзажи и нравы. А фраза «Мы — пилигжимы! Едем до Папежа Римскего!» оказалась крайне полезной, открывая нам христолюбивые сердца польские.

…

Про Краков нам рассказывали, что он чудесен; так и оказалось — особенно в те времена, когда штукатурка еще не коснулась прекрасных неровностей Восточной Европы. В самом центре средневекового города находились два монастыря, доминиканский и францисканский.

«Пошли к францисканцам? Франциск Ассизский нормальный такой тип был, со зверюшками разговаривал…»

отловив монашка с подходящей физиономией, мы опробовали на нем нашу безотказную мантру: «Есмо пилигжимы… Чекамо пшиятелей из России, после идемо в Ченстохову, до Папежа…» -

успешно.

ночлегом нам была выделена зала с латинским названием (забыл каким), с постеленными на полу матрасами и кучей непонятных книжек и религиозных предметов. Смущаясь, занявшийся нами монашек попросил нас воздержаться в монастырских стенах от плотского соития, а то братии будет нервно — и получил в том все уверения…

вечером к нам пришел отец Юзеф. Отец Юзеф хорошо говорил по-русски, был мил и приятен, и собирался в Боливию заменять убитого коммунистическими партизанами миссионера («А знаете, как меня будут звать в Боливии? Падре Хосе, вот так-то!»).

… падре Хосе угощал нас мороженым.

* * *

«Co to?», спрашивает чехословацкий пограничник, держа в руках наши внутренние паспорта граждан СССР. “ Ked idete?”,

«Мы… ну… туристы», и я показал на наш драный грязный рюкзак, один на двоих, выданный ксендзами взамен украденного.

«А… где штамповать?», потерянно спросил по-русски пограничник.

«А… нам ничего, нам не надо!»

«И как вы… приехали… в Польску?»

«Как паломники…»

"Prosim”, сказал чех, показывая рукой в сторону охраняемого им государства.

… как так вышло — я до сих пор в недоумении.

* * *

Вот это да! Получилось! В отличнейшем настроении мы машем руками, и, конечно же, сразу останавливается машина и везет нас по милым словацким Татрам, среди деревушек и пасторалей.

… а в первом городке, тьфу ты, черт, ну что такое! Оказалось, что наши злотые никому не нужны и обменять их в Чехословакии нельзя.

зато два суповых пакетика еще остались.

* * *

Уверенность, что все будет хорошо приводит к тому, что все становится хорошо. Звучит, конечно, подозрительно — но я не раз видел, как мир помогает человеку с легким сознанием…

… довольно долго мы ездили автостопом по Чехословакии, и почти каждый день нас кто-нибудь кормил (чаще всего в ресторанах), или предлагал денег, без всякой просьбы, просто услышав нашу историю. Вообще, окрепшая к середине девяностых неприязнь к русским была тогда еще не так сильно развита — с нами часто (в ответ на мою попытку переделать речь вкраплениями местных слов под «общеславянскую») переходили на незабытый еще со школы русский, с приятным мягким акцентом — и вообще нам доброжелательно удивлялись. Через 10 лет от этого не осталось и следа…

ночевали мы на кемпингах, где охранялся только автомобильный въезд, «рецепция» — пешком же можно было зайти с любой стороны, и поставить палатку, затерявшись среди (западногерманских, в основном) туристов. В кемпингах были душ, кухня с газовой плитой — и разной степени приятности компания на вечер.

… и все же, однажды нам пришлось несладко. Устав от постоянных переездов, мы решили пожить несколько дней в Татрах, забрались подальше, нашли подходящий кемпинг — и на следующий день проснулись от легкого голода. Уже несколько дней, вместо утреннего «чая», мы пили собранную в горах душицу, подсластив ее украденным (увы) на одной из кемпинговых кухонь сахаром; теперь же нам приходилось искать грибы и ягоды; внимательно присматриваться к кухням в поиске оставленных картошки, лука и т. п.; подходить к благодушно развалившимся с пивом в своих шезлонгах немцам и спрашивать, не осталось ли от их пикника чего лишнего (вспышка высокомерного изумления); на третий день (места были чудесны, прогулки — прекрасны) мы были спасены голландцами –

проводящими вакации, катаясь в своем микроавтобусе, и взявших нас до Праги; по дороге я, восхищенный возможностью много говорить на своем довольно корявом тогда английском, говорил — увы, много. И, как я теперь понимаю, наверняка утомил юную пару, отправившуюся вдвоем в романтическую поездку на недавно открывшийся таинственный Восток — рассказами о чудовищных преступлениях коммунистического режима и прочих жутко серьезных материях — но они оказались терпеливы. Кстати, бесцеремонностью отличались не только мы — в каком-то маленьком чешском городке совершенно непонятная девица подошла к нашему фургончику и спросила: «Вы из Голландии? О, круто! А можно я с вами в Голландию поеду? Подождите, только за сумкой сбегаю!» — на искаженных вежливыми улыбками голландских лицах явственно прочиталось «Нет, ну еб же ж!»

и вот мы в Праге.

* * *

Позже, повидав другие места, я побывал снова в Праге, и она мне как-то не показалась: весь этот разноязыкий галдеж в центре, и фотовспышки в соборе Святого Витта, но тогда — мы были впечатлены. Да и Прага была другой. И да, это действительно очень старый и красивый город.

… главное же для безденежного существа, оказавшегося в большом незнакомом городе — это найти правильное место. В те времена им был Карлов Мост, старинный пешеходный мост через Влтаву, со статуями чешских королей. На Мосту игралась музыка, продавались безделушки — и просто приятно сиделось и гулялось. Посидев и погуляв, мы встретили Маркуса, и, среди прочего, завели разговор о Справедливости.

«Вот, к примеру, ты распиздяй — и я распиздяй. Но у тебя деньги есть — а у меня нет. Причем происходят оба этих факта по причинам не зависящим ни от тебя, ни от меня — пример фатальной, несправедливой предопределенности!»

с немецкой обстоятельностью Маркус задумался, подвергая этот тезис логическому анализу — а после ухмыльнулся, и сказал:

«Я думаю, что ты прав!», и выдал нам 10 немецких марок (около 5$), немыслимую сумму (которую мы долго не решались поменять, да так и увезли в Москву).

вечером, нас привели на сквот. Сквот (старый расселенный дом, занятый, squatted, сборищем международного отребья) стоял на холме над Влтавой, недалеко от моста. В нашей, общей, или гостевой, комнате спало человек десять… У старожилов же были свои, отдельные комнаты.

в одной из них жил невероятной (лет сорока) древности немец Штефан. Утром он выходил и садился в углу с невыразительным лицом, с бутылкой пива в руках — посидев, вздыхал: «КАК охуенно скууучно!», и уходил к себе. Из дома он, кажется, выходил только за пивом — и к вечеру (пиво, гашиш) глаза его начинали поблескивать.

А нам было непонятно: скучно? В Праге? — мы бродили целыми днями по улицам и совсем не скучали — разглядывали статуи в нишах, сидели в старых дворах среди бурых, коричневых, серых осыпающихся стен, часами кружили по улицам — или просто сидели на траве в парке и смотрели на людей…

* * *

Плохие новости настигли нас на обратном пути, когда медленным словацким автостопом мы ехали по Татрам — сперва я даже не поверил, решил, что это идиотская шутка такая, но вот второй уже водитель качает головой и спрашивает: слышал, что у вас?

в Москве стреляют, на улицах танки, в Кремле коммунисты… А, ч-черт, вообще ведь несмешно.

… и, после безмятежного месяца — глухая паника. Через границу на Запад? Назад в Прагу, на сквот?

вечером, в кемпинге, мы находим немцев с радиолой, одалживаем ее на ночь, полночи слушаем радио, и становится ясно одно: все очень плохо.

… позже, у костра с немцами, участливо сунувшими нам в руки по пиву, и объясняющими; ну, вам еще повезло, что вы здесь — теперь любая страна предоставит вам убежище… Я сижу молча, смотрю в костер, и чувствую, что совсем не готов к тому, что никогда не вернусь домой, где мама, папа, друзья, знакомые улицы и знакомые деревья, и все это очень несправедливо.

А потом радио рассказало нам, что домой возвращаться можно.

* * *

Позвонить в Москву мы смогли только в Польше, когда бесполезные бумажки злотых опять превратились в деньги.

(после очередной мимической сцены на польской границе — Ваш паспорт? Что это? — Мы пилигжимы! Идемо до Папы… ээээ… ну, короче, домой, ну, короче, долго объяснять…)

А когда мы вышли из телефонной кабины, к нам подошел человек, одетый очень бедно, и с трудноуловимой недостачей в лице, сказал по-русски "Здравствуйте!", и на вопрос где бы тут переночевать, предложил: «Если вы не против, ко мне?»

во дворе его дома я понял, что догадка моя верна — за нами бежали дети, кидали в Марека камни, и кричали явно обидное.

В квартире было совершенно пусто, даже без мебели, и совсем нечего есть — но Марек был безобиден.

* * *

в Кракове отца Юзефа уже не было, уехал в Боливию, но францисканцы (мы ж пилигжимы!) были по-прежнему приветливы –

и в Варшаве –

* * *

В последней электричке до Тересполя «пилигжимов» (через месяц после окончания паломничества) оказалось несколько. Особенно запомнился москвич, разбухший от пяти, одетых один на другой, свитеров…

«Когда же вы, курва пердолева, перестанете тут ездить!», сказал нам, раздраженно возвращая паспорта, польский пограничник.

На вокзале в Бресте было очень вкусное мороженое.

* * *

Да, про Славу: погрузившись в тибетский буддизм, он оставил наркотики (и потому сейчас жив, в отличие от большинства тогдашних обитателей его квартиры), отучился в Индии, и стал одним из учителей Карма Кагью и лучших переводчиков с тибетского в России.

ездит сейчас такой, очень уважаемый, лекции читает.

* * *

Я же ничем таким особенным, вроде, не выделился — зато впереди меня ждали совершенно восхитительные годы.

Как я был поляком, или немного о маргинальном отребье

В тысяча девятьсот девяносто древнем году мы вышли на автобан в берлинском Ваннзее с табличкой «AMSTERDAM» и через полчаса уехали в этот Амстердам одной машиной.

В Амстердаме у нас был адрес голландского приятеля, жившего в коммунальной квартире, правда, в тот момент он отсутствовал, но соседи пустили нас в его комнату. К сожалению, через сутки нас оттуда с позором изгнали, в общем-то, по моей вине — но я об этом лучше не буду рассказывать, чтобы не было стыдно.

Короче (проскочим неприятный момент), неожиданно мы оказались на улице с рюкзаками и пакетом мокрой одежды в руках (прямо перед изгнанием мы некстати занялись стиркой), и этот пакет раздражал теперь меня больше всего. Деваться было решительно некуда — и мы пошли в Вондель-парк.

Потому что в Вондель-парке всегда много народу, в том числе нашей последней надежды, маргинального отребья. Отребье копошилось на лужайке вокруг пруда, валялось на траве, продавало разноцветные гамаки и магические кристаллы, жонглировало — короче, занималось присущими себе занятиями… Через некоторое время я увидел на поляне знакомого, мелкого человечка с бородкой, встреченного пару месяцев назад в Польше. Попытки радостного узнавания ни к чему не привели — по стеклянному взгляду стало понятно, что перед нами наркоман в момент обретения Высшей Радости, и отвлекаться ему не интересно.

Вообще, значительную долю маргинального отребья составляли наркоманы. Они мне тогда, по дурости, казались прикольными даже. Я тоже иногда угощался чем-нибудь эдаким, но от углубленного изучения темы спасало то, что я считал трусостью — а на деле было хорошим чутьём.

Просидев там несколько часов (и разложив одежду сушиться на рюкзаках), мы досыта насмотрелись на жонглеров и прочих красавцев. Все они были совершенными милашками, одна беда — принимать участие в нашей судьбе никто из них не собирался. Спасение пришло с неожиданной стороны.

«Я ничшэго не панимаю!», — сказал, умильно разглядывая нас, примостившийся под деревом бомжик. Сейчас бы я, наверное, вежливо кивнул и отошел ради экономии мозга, но тогда… О, борьба за выживание значительно повышает общительность, человеколюбие и интерес к окружающим. Многократно проверено.

«Откуда, брат?»

Оказалось, из Польши. Пьяный, помятый, иронический Марек (поляки вообще очень иронический народ, кстати) оказался вовсе не бомжом, но обладателем маленькой квартирки в центре, что было, конечно, кстати. Через несколько минут мы шли к нему, под дороге выслушивая рассуждения о славянском братстве и тупых голландцах.

* * *

Дома у Марека, действительно, наблюдалось славянское братство — поляк Кшиштоф и югослав (боснийский серб) Младен, оба в бегах.

Кшиштоф (косуха, борода, копна волос) открыл в Гданьске музыкальный магазин, прогорел, и сбежал из Польши от кредиторов, обещавших нехорошее. Ладный, щеголеватый и нервный Младен убежал из воюющей Боснии от не на шутку увлекшихся нехорошим людей в камуфляже. Приятная особенность нашего имперского прошлого: друг с другом они говорили на ломаном русском. И, в общем-то, были нам рады.

Жило славянское братство у Марека бесплатно, но с иногда случавшимися поборами на пиво и бестолковое пьяное общение с хозяином. Ну, а где двое, там и четверо.

* * *

«Миша, хочешь заработать пенёндзы … ну, деньги?»

Нельзя сказать, что денег у нас не было… Были деньги, целых 28 долларов. Так что предложение представляло собой определенный интерес.

«А что делать-то?»

Оказалось — плести косички из разноцветных ниток. Каждый день Кшиштоф с Младеном шли в центр, на пешеходку, ловить туристок; заплетали их тут же, усадив на табуретку. Надя обучилась плетению hairwraps (которые мы называли ужасным словом «хайрапы») быстро, а я был полезен своим английским (Кшиштоф знал только русский, Младен — еще и немецкий).

Теперь каждый день по нескольку часов я маячил перед прохожими дамами с приклеенной улыбкой, бубня: «Hairwraps? Hairwraps? Do you want hairwraps?», а в случае очереди развлекал клиентку болтовней — чтоб не сбежала. По негласной договоренности, сначала я должен был усадить кого-нибудь к Младену и Кшиштофу, а потом уже и к Наде. Достаточно справедливо, тем более, что туристок, жаждущих красоты, обычно хватало…. Правда, улыбочка моя становилась все более и более поганой.

Вечером мы заходили домой перекусить, а потом шли со славянским братством «на едно пиво» в какую-то (подпольную, что ли?) пивнуху без вывески, куда надо было сначала долго стучать в железную дверь, чтоб пустили — или просто побродить вдвоем по Амстердаму, наблюдая отражение огоньков в воде каналов, копошение под мостами наркоманов с их ложками-зажигалками, и прочие картинки амстердамской жизни. Разок, кстати, я не на шутку испугался, проходя мимо витрины с рекламой женского белья, когда один из манекенов зашевелился и стал принимать похотливые позы — про улицу Красных Фонарей мы выяснили уже потом.

С Кшиштофом мы подружились легко, он был типом мягким и незлобливым, хотя и не быстрого ума, и часто болтали с ним, оставаясь дома втроем, потому что Марека обычно не было допоздна, и Младен тоже пропадал где-то до середины ночи.

У Младена вообще была в жизни цель.

* * *

Каждый день Младен смотрел по телевизору новости из Югославии, где показывали танки, взрывающиеся дома, прячущихся по подвалам горожан и людей в красивой пятнистой форме, банданах и темных очках, заряжающих гаубицы или стреляющих из автоматов — и часто упоминал непонятную мне «пичку материну». Про ужасы балканской войны он рассказывал много, но от меня все это было тогда далеко. Кто знал, что обратить на это внимание стоило бы…

Младен, как и Кшиштоф, находился в Голландии нелегально и, в общем-то, было понятно, что рано или поздно они попадутся, намозолив глаза полицейским на пешеходке. Когда я спросил Младена, что он думает по этому поводу, он ответил:

«Нужно… како се каже, еби га? венчаться. Венчаться мне надо!»

Венчаться Младен пытался изо всех сил. Насколько серьезно Младен хотел венчаться, стало очевидным, когда на пешеходке мы познакомились с молоденькой немецкой девочкой Зильке. От проверенных людей Зильке знала, что мультикультурность — это хорошо, а словам мамы, предупреждавшей об опасностях, исходящих от подозрительных типов с восточноевропейским акцентом, не придала должного значения.

Короче, денег у Зильке было мало, и Младен предложил ей ночевать у нас, где места полно, а «хозяин добрый». Весь вечер Младен был оживлен и извивался галантным чортом, тарахтел по-немецки, а потом, когда все пошли спать, я, оставшийся в кресле послушать перед сном музыку в наушниках, увидел как он, сопя, трется всем телом о лежащую к нему спиной Зильке, которая отчаянно делает вид, что читает книгу.

«Фубля», подумал я, залезая в спальник. «Срам Господень».

Через некоторое время сопение прекратилось, видимо, крохотный взрывчик произошел в разгоряченном балканском мозгу, Младен вскочил, озвучил свою пичку материну и побежал на кухню выпить водички. А потом обиженно пошел спать.

Наутро Зильке схватила рюкзак и ушла, подчеркнуто попрощавшись только с нами. Венчание не задалось.

* * *

Таким образом, благодаря хайрапам у нас появились деньги, бешеная сумма в 200 гульденов (около 50$), а заодно и полезный способ заработка в европейских городах. Я даже однажды купил себе пачку табаку и банку пива. Теперь самое время перейти к тому, как, собственно, я стал поляком.

Как-то раз, в Вондель-парке, мы познакомились с наркоманом, долговязым, светловолосым и заметно изможденным немцем. Каким-то образом речь зашла о трудностях перемещения с русским паспортом. Вообще, многие удивлялись, почему это русские не могут ездить без виз. В девяностые в мире царили иллюзии и добродушие, и само собой подразумевалось, что любой «прилично выглядящий» (имелось ввиду, но не не говорилось вслух: не темнокожий) гражданин может спокойно перемещаться где хочет. Немец (Курт? Франк? хм) вдруг оживился и спросил:

«А не хотите какой-нибудь хороший паспорт?»

Я неуверенно посмотрел на него. Так получалось, что законы разной степени серьезности мы нарушали тогда постоянно, от нелегального перехода границ (кстати, вот и голландской визы у нас не было) до воровства еды в магазинах, когда совсем край, но тут было что-то новенькое.

«А… сколько это стоит?»

«Сейчас, подожди, все узнаю» — и побежал шушукаться с подозрительными личностями.

«Короче — есть разные паспорта, можно с твоим фото, можно и так. Самые дорогие — Западная Европа и Америка с Канадой, Восточная Европа дешевле. Вам дешевле? Прямо сейчас польский есть, 50 гульденов. Что? А, сейчас сбегаю».

Польский паспорт выглядел (применительно ко мне) очень подозрительно. На фотографии был изображен щекастый круглоголовый полячок, в метр семьдесят ростом, в графе особых примет было написано цвет глаз — zeliony. Но сама книжица была такой притягательной, что я не задумываясь отдал полтинник на дозу Франку-Курту-Фрицу-Райнеру и засунул ее в сумку. Теперь у меня был Иностранный Паспорт.

* * *

Все хорошее кончается — или надоедает. Вот и нам через две недели нашего безмятежного амстердамства надоело «ходить на работу». Вдобавок Кшиштоф начал ругаться с Младеном, а потом жаловаться нам:

«Нет, но я не розумем, почему мы курим табак, а он, курва, курит Мальборо? Ему табак, что ли, не добжий, но так?»

Потом как-то в три часа ночи, когда все уже спали, домой пришел сильно пьяный и веселый Марек, включил свет, врубил на полную громкость радио и закричал:

«Но, вставайте! Чим спите? Бедзьме веселиться! Танчиць бедзьме! Тан-цо-вать!»

Кшиштоф с Младеном сидели и щурились спросонья, но Надя, как существо женское, сварливое и к самоконтролю в стрессовых ситуациях не склонное, начала возмущаться: «Это что, в конце концов, за хамство! Мы же спииим!»

Марек обиделся, и на следующий день бормотал недовольно:

«То вшистко у вас от коммунизму! Коммунистична ментальношчь! Нема радости!»

Стало понятно, что пора собираться дальше.

* * *

Отъехав километров пятьдесят от Амстердама и стоя в ожидании очередной машины, я вдруг сообразил, что впереди граница (на которой обычно никого не останавливают, но мало ли), а у меня в кармане несколько пакетиков гашиша.

Гашиш этот скопился у меня сам по себе. Потому что гашиш, продающийся в маленьких пакетиках, удобно хранить в пачках табака, а их накурившиеся до онемения (эх! говори Амстердам, разговаривай Европа!) туристы часто забывают на столиках, откуда я, обладатель голодного ищущего взгляда, обычно их и подбирал. Таким образом, гашиша этого оказалось довольно много.

Выбрасывать его было жаль. А везти через границу в Германию, где голландский либерализм заканчивался — страшно. И, от жадности, я решил его выкурить.

Задача невыполнимая, конечно, повторяю — гашиша было много, но я свернул один косяк, потом второй…

И почувствовал себя, стоя на обочине с вытянутой рукой (в руке — табличка) — превосходно. Тени от проносящихся машин шмыгали по обочине. Небо было бездонным, с легкими августовскими облачками. Звуки ревущих моторов слились в приглушенный ватный гул…

Через какое-то время я ощутил беспокойство, появилась в моем хрустальном покое какая-то дёргающаяся дыра… Оказалось — звук автомобильного клаксона.

Обернувшись, я увидел машину, которая стоит на обочине и ждет. Видимо, уже долго. Подбежав на непослушных ногах, я спросил сначала по-русски, потом поправился:

«Вы едете в сторону Германии?»

«Да залезайте уже!»

Разговор давался плохо, но, кажется, водитель с пониманием отнесся к моему состоянию, и я принялся смотреть в окно. Там тоже было непросто:

над рядами крошечных домиков поднимались прекрасные, цветные, блестящие на солнце воздушные шары!

что-то перебор, подумал я… Водитель, проследив направление моего взгляда, сказал:

«Красиво, да? Это у нас тут фестиваль воздушных шаров!»

а, ну ладно тогда.

* * *

К вечеру мы были в Берлине.

Берлин всегда был для меня городом дружелюбным, там жило много друзей, и восточная его часть еще не покрылась западным глянцем, что способствовало психическому комфорту. Обычно мы жили в Пренцлауэрберге — средоточии панка и сквоттерской анархии, на этот же раз на целый месяц нам достался домик в окраинном Панкове, где маленькие домики, парки и довоенные особнячки. Домик принадлежал немецкой подружке с лязгающим тевтонским именем Мехтильд Бернхардт (на деле тихой и застенчивой студентке-отличнице), отъехавшей на каникулы… В домике была кухня и некоторые припасы, которые было позволено уничтожать (Мехтильд была девушкой с понятием), но, все-таки, мне пришлось испытать некоторый шок от необходимости покупать на Иностранную Валюту такую совершенно не иностранную субстанцию, как картошку, например…

Первое время проблема Иностранной Валюты беспокоила нас не так сильно, Берлин был очарователен как всегда и позволял ходить из гостей в гости, но через какое-то время мы решили, что совсем расслабляться не стоит, и пару раз пробовали посидеть в Мауэр-парке по-амстердамски… И обнаружили, что хайрапы в Берлине не действуют. Прогуливающиеся пренцлауэрбержцы были совершенно равнодушны к очарованию разноцветных ниток!

И тут нам подвернулась работа: разносить по почтовым ящикам рекламу. Так подрабатывали многие из знакомых русских берлинцев, которые нам это занятие и сосватали. Каждый день нам выдавали тележку, штабель мелованной бумаги и карту района, всегда нового, благодаря чему Берлин теперь я знаю неплохо, исходив его пешком от и до. Документов на этой работе не спрашивали.

Тележка была тяжелой, и разносить рекламу не так уж легко. Разумные альтернативы приходят на русский ум сразу — но все оказалось не так уж просто. Хотя контроля фактически нет, избавиться от пачек бумаги почти невозможно. В мусорник их не выбросишь — на пункте сортировки маркированные пачки возвращались в рекламную компанию, где по особым меткам преступный разносчик сразу устанавливался. Некоторые пытались их жечь, но мелованная бумага в печи горит плохо (в восточном Берлине всегда было плохо с отоплением, и даже для душа вода нагревалась в особой печурке), а на улице костер попробуй-ка разведи, сразу приедет неприятная полиция. Самые беззаботные лентяи просто складывали пачки дома, но скоро там не оставалось места и приходилось протискиваться узкими тоннелями среди бумажных стен. Единственным действующим способом оказалось отвозить пачки за город на машине и там топить в болотце или озере — но это тоже трудоемкое занятие… Короче, как ни удивительно, самым простым способом избавиться от бумаги было распихать ее по ящикам.

Берлинцы нас не любили — ну кому нравятся придурки, засоряющие почтовый ящик всяким хламом? Поэтому попасть в подъезд было иногда проблемой. Я разработал следующую методику: жмешь на клавишу домофона с фамилией поприятней (лучше иммигрантской), и говоришь: «Bitte, Werbung!» (пожалуйста, реклама!). После этого дверь либо вжжжик! открывалась, либо звучал ряд непонятных проклятий и риторических вопросов. В случае Б, дождавшись паузы, я говорил: «Warum nicht?» (почему нет?), если это не работало, нажимал на следующую клавишу. Рано или поздно войти возможно в любую дверь!

… очень полезно оказалось поработать вот так, в общем ритме, в европейском городе! Нет лучшего средства избавиться от очарования открыточной Европы, чем ежедневные поездки в семь утра в вагоне метро с сонными несчастными горожанами, покачивающимися в ременных петлях, с землистыми электрическими лицами, едущими на ненавистную каторгу… Но запомнилась мне эта осень не этим.

… каждый день новый район. Самые выгодные маршруты, где многоэтажки, много ящиков и работу можно сделать за пару часов, доставались «старожилам», нам же давали полу-деревенские окраины частных домов, длинных улиц и парков, где приходилось много ходить, но мне это нравилось. Тонущие в сырой утренней мгле очертания черепичных домиков, потом проблеск осеннего солнца и полдник на скамейке на берегу озера в Ваннзее или Грюневальде, где когда-то, возможно, сиживал молодой Набоков… И опять шуршащие осенние листья под ногами… очень нам нравилось шуршать листьями.

* * *

Короче, через месяц у нас скопилось аж целых семьсот марок, и я почувствовал себя состоявшимся мужчиною. Ведь я ж таких деньжищ сроду в руках не держал!!!

В начале октября в центральной Европе стало прохладно, и пора было потихонечку двигаться в сторону дома. От Берлина до польской границы рукой подать, но у меня была идея получше: дело в том, что я никогда не был в Скандинавии, и это хотелось как-то исправить.

Встав пораньше, мы оставили Мехтильд ключ в условленном месте, и за полдня доехали до Ростока, неуютного восточно-германского города социалистической архитектуры. Там, в общественном туалете на заправке, я познал горестную сущность немецкого алкоголизма: около унитаза валялось множество маленьких бутылочек из-под шнапса и «ягермайстера», распитых в уединении.

Из Ростока в датский Гедсер ходят паромы, стоят они недешево, и я был приятно поражен, когда в кассе мне назвали цену в 30 пфеннигов. Оказалось, именно в этот день паромная переправа праздновала тридцатилетие, поэтому и цена такая особая…

* * *

С датской стороны была деревня и поле. Единственная дорога упиралась в причал. Зачем-то мы прошли по ней с километр и поняли очевидное: уехать отсюда нельзя. Надо было сразу поток машин с парома ловить. Не будь у нас денег, тут бы и началось самое интересное — а так мы просто вернулись и сели на электричку до Копенгагена. В ней я зачем-то так сокрушительно напился с соседом, что в Копенгагене вышел уже полоумным попрыгунчиком, которого мотает рюкзаком во все стороны, а прохожие, у которых я пытался разузнать, как пройти на улицу такую-то, отшатывались от меня с брезгливостью. Но все получилось.

На улице такой-то обитал московский тусовщик и художник Паша Хихус, проживший к тому моменту в Копенгагене уже несколько лет. В Копенгагене Хихусу было скучно, поэтому дома у него всегда болталась куча народу, в основном, русских, потому что с датчанами как-то не складывалось. Так что и мы пришлись кстати.

Город Копенгаген показался нам милым и тихим, но, после бурлящего Берлина, очень провинциальным. Замершие улочки, аккуратные домики, пастельные тона. Единственная (негромкая) пешеходка. Бледные, светловолосые и медлительные люди, на фоне которых яркостью и громкостью выделялись «понаехавшие» — негры, арабы и югославы, охотно, узнав в нас иностранцев, вступающие в разговор, всякий раз начиная с того, что ох как скучно в Дании, а датчане — бледная немочь.

Видимо, Дания, действительно не самое забавное место для жизни, слишком уж много разных людей нам об этом рассказало, но нам до этого не было дела, и проведенная в Копенгагене неделя запомнилась неторопливыми прогулками, прозрачностью осеннего воздуха, ранней темнотой, яркостью неоновых огоньков (особенно желтых вывесок супермаркетов NETTO), вообще — чувством осени. До знаменитой русалочки мы так и не дошли, а не менее знаменитая Христиания показалась просто райончиком, где торгуют наркотиками и живут до смерти уставшие от пристающих к ним туристов стареющие тусовщики.

* * *

Частыми гостями Хихуса были русские беженцы (верней, «соискатели статуса беженца») из ближайшего лагеря. От них я узнал много забавных словечек, например, «позитив» (положительный ответ при рассмотрении дела о присвоении беженского статуса), который был мечтою каждого соискателя. Всех им тоже было скучно. Некоторые от этой скуки воровали по магазинам, особо даже не прячась, внагляк вытаскивали телевизоры, магнитофоны и т. п., поскольку, даже если их ловили, то сделать все равно ничего не могли, есть такая особенность датского законодательства.

Еще одним беженским бизнесом была продажа поддельных билетов. То есть, билеты брались настоящие, российские, которые были действительны для проезда по Европе, например, «Москва — Варшава» (выглядевшие тогда как невразумительный квиток, на котором что-то накалякано), к ним от руки приписывались Берлин, Кёльн, Париж, Мадрид — ну, куда еще поезда ходят. Или бланки рисовались от руки, потому что контролеры европейских дорог еще толком не знали, как они выглядят, эти русские билеты.

Среди беженцев было много мурманчан — почему-то их тянуло в Копенгаген. И одного из них звали Лёша.

До Копенгагена Лёша добрался со второго захода. В первый раз он решил ехать автостопом, с рюкзаком, набитым консервами, перешел норвежскую границу, и там с удивлением обнаружил, что благословенный Запад с барами, супермаркетами и Монте-Карло не начинается сразу, и норвежская тундра ничем не отличается от отечественной. Разве что покрытие дорог получше, но по ним все равно никто не ездит — ну, разве, пара джипов в день. С превеликими трудами он отъехал от границы в более заселенные места, добрался уже до Швеции, там окончательно устал от автостопа и пересел на электрички. Чтобы отвязаться от контролеров, Леша разработал собственный метод психической атаки: продавать шапку. Шапка была хорошая, теплая, меховая, в общем, настоящая shapka. Как только в вагоне появлялся контролер, Леша подходил к нему и начинал тыкать ею в лицо, с первобытной энергией предлагая оплатить шапкой проезд: «Вонт шапка? Гуд шапка, ю тэйк, ай гоу Копенгаген!». Контролер в ужасе пятился и убегал из вагона, избегая заходить туда вновь.

Запалился Леша обидным образом, уже недалеко от датской границы, когда с голодухи решил пообедать в Макдональдсе, предложив шапку взамен. Кассир вызвал полицию, и — вжжжик! депортация в Мурманск.

Второй раз Леша решил поступить проще, скопил денег на круиз вокруг Скандинавии и, ступив на обетованную датскую землю, рухнул в обьятия первому полицейскому: «Ай вонт политик азилим!». Дальше — лагерь, бюрократическая тягомотина, скука.

Лёша был нравом неспокоен! Сидеть и скучать в Копенгагене ему не хотелось, а хотелось повидать другие страны, Берлин, в конце концов, тот же! Но беженские документы не давали права выезжать за пределы Датского королевства и, хотя опасность контроля для человека европейской внешности была небольшой, для него она, хм, ну, как бы это сказать — была вероятна. И тут мне в голову пришла идея:

«Лёха, а хочешь польский паспорт?»

«Чеееего?»

Я честно объяснил все про цвет глаз zeliony, и что поляка этого вообще — кто знает? — может искать Интерпол… И вообще — ну ведь ни разу не я там на фотке! А тебе, Леха, по техническим параметрам (прищурившись на низкорослость и круглолицесть) — самое оно!

Так я перестал быть поляком.

* * *

На этом историю о моем коротком полячестве можно считать оконченной, но я рассказчик добросовестный, потому вкратце:

чтобы попасть в Швецию, мы доехали до Хельсингёра (шекспировский Эльсинор), где были скучные домики, не особо примечательный замок и, конечно же, отель «Гамлет». На пристани сели на паром в Швецию… Маленькая проблемка: шведской визы у нас не было.

На шведском контроле я с нагловатой англосаксонской растяжечкой громко объявил: «Wow, I`ll start looking for Karlsson right away, honey!» (кстати, зря, Карлсона ни шведы, ни англосаксы не знают) и пошел дальше, пока погранцы трясли злосчастного негритоса с французским паспортом.

Автостоп в Швеции медлительный, потому что нет автобанов, но нам повезло и мы остановили дальнобойную фуру до самого Стокгольма. Очень кстати — ночью были уже заморозки и вряд ли нам удалось бы выспаться в придорожном лесу… И это была поездка VIP: поболтав с нами про водку, Ельцина и тупых датчан и финнов (норвежцы тоже, скорее всего, тупые — просто про них речь не зашла), водитель открыл свой контейнер, где оказалась мебель, и мы спокойно спали на икеевских диванах до самого Стокгольма.

* * *

В Стокгольме было полно мороженых шведов. Немного похоже на Питер, отличные подворотни, старые хмурые дома, и красивый парусный фрегат в устье реки. Признаков Карлсона — никаких. Вообще, Стокгольм, как все малопонятное, меня заинтересовал, хотелось бы остаться на несколько дней, разобраться, но — очень уж было холодно, поэтому ночевка в парке была исключена, а спасительного маргинального отребья что-то было не видать, так что мы проходили весь день, иногда забегая в магазин погреться, и сели на ночной (чтоб выспаться) паром до Финляндии.

Паромы из Швеции в Финляндию отличаются исключительно алкогольным характером. Стоит кораблю отчалить, как возле магазинчика duty free заранее выстраивается очередь, в нейтральных водах он открывается, и через час корабль превращается в вопящее и жизнерадостное аля-улю. Мы же, обнаружив бесплатный душ, наконец-то отогрелись, постелили коврики в укромном месте одного из коридоров, и отлично выспались.

* * *

С моря Хельсинки кажется Россией. Возвышающийся над городом православный собор, совершенно московские дома-особняки, дымы из труб, перечеркивающие уже совсем зимнее небо.

Снег и д-д-д-д-дубак, какой уж тут автостоп — автобус до русской границы, мимо заснеженных лесов, тоже уже таких своих, и одинаковых обитых сайдингом домиков — э, а вот это уже нет.

Электричка до Выборга. Киоск на привокзальной площади, с пирожками и горячим чаем, на котором почему-то написано латиницей «Matrioshka».

Санкт-Петербург.

В чужой монастырь, или как я хотел убить Оле Нидала (весна 1999)

После проведенной под Питером зимы, нас вдруг подняло с места и понесло на запад. Сейчас трудно сказать зачем — я путешествовал до того на Запад часто и надолго, и как-то решил уже, что особо за границей России искать нечего и никуда не собирался. Может, трещинки какие-нибудь пошли в хорошо налаженной и удобной жизни, что ли…

Если мне было, в общем, все равно куда, то у Маши была цель — на юге Испании, в Андалусии, почитаемым ей "ламой" Оле Нидалом должна была проводиться Пхова — буддийская практика умирания (то есть, как бы тренировка смерти). Если б не это, вряд ли мы собрались бы в Испанию — когда-то я доезжал уже до Барселоны, и вылилось это в две недели отвратительного бомжевания (дошло до того, что когда мы зашли на вокзал и присели отдохнуть, полицейские стали молча выпихивать нас вон, видимо, такая у нас на лицах тень бездомности уже отпечаталась). Я совсем не знал, тогда что Испания может быть и другой…

* * *

Довольно быстро (если не считать дурацкого случая, когда на выезде из Братиславы полиция арестовала нас за автостоп), мы добираемся до немецкого Фрайбурга, где застреваем на месяц.

И когда, наконец (мне не терпелось в другой мир, романский) мы пересекаем близкую французскую границу, все вокруг, действительно, меняется; нас подбирает совершенно сумасшедший араб, сжимающий руль черными от мазута пальцами, и говорит не умолкая (а я, малознакомый тогда с французским, чудом его понимаю):

«Другие люди смотрят на вас, и едут мимо, о, я не делаю так! — я вижу людей, стоящих под дождем, я вижу, что им трудно, и останавливаюсь — потому что у меня есть сердце, а у них, этих людей, сердца нет…»,

… потом про Боба Марли, и кропаль гашиша в фольге в подарок, и везет нас на сорок километров дальше, чем ему не надо («о, что я делаю, ведь жена меня просто убьет!»)

…за два дня доезжаем до Монпелье и заворачиваем на несколько дней в гости к французской подруге, в старинный дом среди полынных средиземноморских предгорий… И снова дорога, до Испании уже — недалеко.

* * *

Конец апреля, всю дорогу краткие вспышки жары перемежаются надоедливыми дождями. Мы переваливаем Пиренеи — «VOUS QUITTEZ LES AUTOROUTES DU SUD DE LA FRANCE. BON VOYAGE!»[1] — плавный поворот взрезавшей горный бок автострады, машина сбрасывает скорость, проезжая мимо стоянки длинных фур, обменных лавок, магазинчиков и кафешек, которыми внезапно обрастает пустынная прежде дорога — полосканье флагов — и, наконец: «BIENVENIDA A ESPAÑA!», и я с любопытством наблюдаю перемены, заключающиеся в: цвете дорожных указателей, неряшливости домиков, обилии пыли, низкорослости смуглых людей, строгости их одежды — черные брюки, белые рубашки. И в распространенности красно-желтых цветов, палитры Испании.

Наш водитель, фламандец, добродушный и молчаливый (ценное сочетание) еще перед границей радостно оживляется и говорит, что терпеть не может французов, а Испания это совсем другое дело, издевательски картавит “Merh-rh-ci! ” в окошко последнего французского peage[2], а потом, после границы, предлагает нам пива в приграничном баре.

Похоже, местечко это ему хорошо знакомо — большая стоянка фур, вдоль шоссе пара улочек с барами, борделями и магазинчиками, заставленными сигаретными блоками и шеренгами бутылок — алкоголь и табак здесь дешевле. Купив нам пива, он с наслаждением начинает болтать по-испански с девушкой за стойкой, потом покупает глянцевый журнальчик и погружается в него — журнал о camiones, грузовиках, профессиональное чтение. Мы же вслушиваемся в пулеметный треск испанских бесед, которые вдвое быстрей французских. За стойкой стоит настоящая сеньорита, и она ровно такая, какой ей полагается быть в глупой книжке (ковбои — Мексика — señoritas), смуглая, красивая, улыбчивая, и в белой блузке с какими-то оборочками, немыслимыми в другой части Западной Европы. На самом деле, Западная Европа закончилась, началась — Испания. В этом шоферском баре настолько хорошо, лениво и неспешно, что страшно не хочется лишаться этого покоя и выходить, ехать, вылезать, снова ждать машину, и так много дней подряд…

Но ехать надо, фламандец засовывает журнал в карман, мы забираемся в кабину, и мчимся, подталкиваемые многотонным грузом за спиной вниз, к Барселоне. Уже через полчаса тучи расходятся, сияет солнце, и фламандец кивает нам на зеленые буквы неонового щита возле трассы — “TEMPERATURA +26 C”. Конец дождям, конец весне: лето.

. .

«Мне скоро сворачивать. Где вас оставить?»

* * *

Громадный peage (нет, el peaje!) перед Барселоной, перегораживающий четырехполосную трассу. Жара, куча машин, но мы стоим на обочине — нас плохо видно. Испанцы не останавливаются. Однажды: машина, полная золотозубых цыган, да и то в центр Барселоны, куда не надо. Или еще вот, Испания: у девушек тут много шансов (на что?) если они одни. “Una chica — no problema, uno chico — hasta luego” и тормознувшая было машина уезжает.

Барселоны я по старой памяти опасался. И, как оказалось, не зря, она стала для нас ловушкой. Отчаявшись, уже на закате, мы сели в машину, которая довезла нас до какой-то заправки на окружной, потом улыбчивый, но бестолковый негр завез нас в городишко-спутник Барселоны, Ла Террассу (давясь безъязыкостью, я пытался объяснить ему, что нам нужна заправка, и он привез нас на главную улицу с кафе и неоном, и показал на крошечную заправку — «Aqui!»). Шатающиеся от усталости, мы побрели с нашими рюкзаками в сторону выезда из города и далекой теперь, через несколько развязок, окружной, и выйдя, оказались в полной темноте, изредка выхватываемые из нее придорожными фонарями. Полная безнадежность.

И самое время для чуда. Дорогу перед нами высвечивает свет фар показавшейся где-то за спиной машины, я машинально делаю взмах рукой и машина останавливается. Не веря, бегу. За рулем молодая женщина, одна, на заднем сиденье детское креслице со спящим ребенком. Я не понимаю, что она говорит, но понятно главное — она хочет нас взять, то есть, в полной темноте она остановилась ради подозрительных рюкзачных теней, не имея возможности их разглядеть, и это в Испании, где автостоп считается чем-то сомнительным. Она нас не боится. Я говорю «Таррагона! Дирексион?» Она качает головой — это далеко; «карретера пара Таррагона?» — это много поворотов, и ей не туда, но она нас подвезет немного, чтобы нам было удобней выбраться, все это я как-то понимаю, и мы садимся в машину (тсс! Транкило, пор фавор… эль бебе, не потревожьте ребенка, пожалуйста). Она везет нас недолго, минут десять, но провозит как раз через те хитросплетения барселонских развязок, которые нам ни за что не одолеть. Выходя, я говорю «Мучас грасияс, сеньора», и мне очень хочется поцеловать ей на прощанье руку. Но сдерживаюсь, боясь смутить — наверное зря.

Вдалеке посверкивают огоньки пригорода, в километре ревет трасса, видимо, уже наша, окружная, но сил уже нет, и мы шагаем по обочине, над горизонтом встает безумная луна, кажущаяся необыкновенно громадной, и она освещает дорогу, вырисовывая каждый кустик, каждый столбик ограждения и каждую трещину асфальта резкими, пронзительными тенями. В ее свете мы замечаем небольшую рощицу невдалеке и спускаемся.

Роща эта, видимо, оставлена нарочно для отдыха горожан, потому что от городка к ней ведет несколько дорожек. Но сейчас тут никого нет. Освободившись от рюкзаков, мы любуемся лунными рядами светящихся деревьев, с провалами мягкой тьмы между ними. Земля в этом лесу неопадающей зелени странно чистая, будто выметенная каким-то безумцем, и будто утоптанная, лишь у подножья деревьев растет папортник.

Мы расстилаем там спальники, я прилаживаю в выемку между корнями примус, вскипятить чаю, сворачиваю сигарету, и облокачиваюсь на ствол. Тихо, на дороге мало машин, только иногда проедет кто-то, наверное, поздний гуляка из Барселоны. Со стороны городка раздается мотоциклетное покашливанье. Мы молча прислушиваемся. Так бывает, когда попадаешь в новую страну: первое время все кажется подозрительным, неизвестная жизнь, непонятные люди.

Так и молчим, пока по роще не начинают метаться световые пятна от подпрыгивающей фары мотоцикла. «Слышишь?» «Да»

Мне в голову почему-то приходят цыгане (хотя зачем им ночью в лес?). Я не говорю о своих догадках Маше, чтобы не пугать. Мотоцикл останавливается метрах в ста, слишком далеко, чтобы что-нибудь разглядеть, но и мы, к счастью, лежим в тени и стараемся не шуметь. Единственное, что может выдать нас это синеватое свечение горелки примуса (вода уже закипает), и я даже подумываю не потушить ли, но вдруг вспыхивает раздражение от собственного страха, я не хочу уходить отсюда никуда, хватит уж на сегодня дерготни, и говорю негромко: «Может — чайку?» — и снимаю кастрюльку, звякающую об обод конфорки. Достаю из пакета кружки (оглушительный шорох!) и, пытаясь все же двигаться бесшумно, разливаю чай, громадным на весь лес бульком. Шелест разговора со стороны мотоцикла смолкает. Мы прихлебываем чай, боязливыми глотками, и когда я уже готов просто пойти и выяснить, что к чему (машущим руками безъязыким чудовищем, мычащим немногие известные испанские слова: «Э, омбре! Эстамос аки! Но проблема?»), как мотоцикл заводится, крутым разворотом взметает песок, и уносится прочь, мелькнув напоследок тонкими подростковыми фигурами, и та, что сзади — длинноволосая, девичья. Наверное, юной парочке было очень страшно, и завтра они расскажут всем, что в рощице поселились опасные бродяги. Или цыгане.

Мы допиваем свой чай и ложимся спать.

* * *

С утра (и утро было прекрасным, каким может быть утро в южном, птичьем и солнечном лесу) мы не спеша доходим до окружной, быстренько уезжаем еще километров на пятнадцать, и стоим на безнадежном выезде из пригорода несколько часов, солнце полуденное, и я, попавший сюда из питерской слякотной весны, почти теряю сознание. Но спасаюсь кропалем гашиша, подаренным нам тем французским арабом, и солнце становится неважным — все-таки, марихуана родом из жарких краев. Стоять уже не тягостно, и на какое-то время я застываю с вытянутой рукой, почти касающейся проносящихся машин, их брезгливо-удивленных или безразличных водителей, но потом вдруг, опомнившись, говорю «А чего мы стоим-то, пойдем в город, переждем жару, отдохнем, поесть купим…», и мы проходим сквозь туннель, потом мимо темно-красных особнячков, в центр.

Вначале я долго бегаю по длинной центральной площади с фонтаном и пальмовым сквериком в поисках обменника (cambio), нахожу, и вот наконец получаю несколько тысяч песет, а это значит — хлеб, сыр, шоколад, помидоры и пиво «Сан-Мигуэль», ХОЛОДНОЕ!

Мы отходим на пару улиц в сторону (уже окраина) и присаживаемся в тени возле колонки с водой, куда можно засунуть голову и под удивленными взглядами старушек в черном снять и прополоскать футболку. Мы сидим, пьем пиво и смотрим на проходящих людей. И видим много до странности знакомого. На скамеечках возле подъезда сидят старушки и оживленно обсуждают соседей, провожая любопытными взглядами каждого выходящего (но одеты при этом, несмотря на жару, в черные платья с платками), за столиком во дворе сидят кепкастые деды с шахматами, пивом и синими пачками дешевого «Дукадоса», много молодых парней в спортивных костюмах; только все на голову ниже, смуглее, и шумнее привычного.

Через час мы возвращаемся на трассу, по дороге смоченный водой платок на голове высыхает, но на этот раз нам удается уехать, опять километров на десять по этой заколдованной дуге вокруг Барселоны, потом еще пять, еще двадцать, и к сумеркам наконец-то мы попадаем на дорогу ведущую прямо и честно ОТ Барселоны. На юг. Никаких объездов, никаких окружных, окончательно. Доходим пешком (брать нас в этот поздний час уже никто не возьмет) до первого укромного местечка — и спать.

Следующий день удачней: короткими переездами мы добираемся до Таррагоны, выслушивая по пути истории о том, почему каталонцы это совсем не испанцы, а такая особая нация, ничего общего с «этими кастильянос» не имеющая. За Таррагоной мы застреваем надолго, до тех пор, пока пока к нам осторожненько не подбирается седой старичок, долго разглядывает нас с нашей табличкой «VALENCIA», а потом делает приглашающий жест в сторону своего новейшего BMW, где сидит уже его жена, худощавая бабуся. К тому же, они говорят по-английски. К тому же, они едут дальше Валенсии, аж до самого Аликанте, так что теперь нам можно расслабиться на несколько часов, мчась со скоростью 200–220 километров в час в сторону Андалусии.

* * *

Немцы едут искать себе дом. Обычное дело для немецких и английских пенсионеров, скопив под старость, уехать в Испанию или Португалию, и радоваться мягкому климату и испанской общительности. Наши старички как раз на пути к исполнению мечты. А еще они полиглоты — дед всю жизнь работал в консервном бизнесе, в Венесуэле (испанский), в Америке (английский) и даже в Словакии (зачатки словацкого). Они были настолько непохожи на людей, которые подбирают автостопщиков, что я не удержался и спросил:

«А почему все-таки вы нас взяли?»

«Дело в том, что наш сын тоже так путешествует. Где-то… Мы давно его уже не видели. Вот мы и подумали, возьмем вас, а кто-то где-то там возьмет и его… К тому же, я внимательно вас рассмотрел, перед тем как пригласить».

Потом он рассказывает про Венесуэлу, про бедность, про соседнюю Колумбию, где люди еще беднее и переходят венесуэльскую границу в поисках работы, и про то, что любые европейцы, «даже испанцы» в Венесуэле — пример трудолюбия, усердия и сосредоточенности.

«Я вначале думал, что рабочим надо платить хорошие деньги, и они тогда станут работать добросовестно, но оказалось — нет! Им вообще нельзя давать больших сумм на руки. Приходит рабочий и начинает жаловаться — дома голодная семья, нечем платить за жилье и так далее, но если им заплатить за неделю вперед, назавтра они вообще не придут! Они начнут праздновать! Нет, их надо держать все время чуть-чуть впроголодь…»

Я что-то бормочу, пытаясь скрыть, что отныне — все мои симпатии на стороне венесуэльцев.

Иногда заботливая жена растирает ему затылок — утром они выехали аж из Марселя, немалое расстояние даже для их BMW. Вообще-то, мы разговариваем не так уж много, и я не жалею, потому что километров за сто до Валенсии дорога начинает петлять по иберийским горам, высоким, безлесным и совершенно безлюдным, иногда только мелькает примостившаяся в горной расщелине давно покинутая развалюха из грубо отесанных камней, и никаких признаков воды, как тут только люди жили. Но море недалеко, за горной грядой, и иногда на поворотах ненадолго мелькает синевой, с белыми бороздками волн.

Не останавливаясь, мы проносимся мимо Валенсии, следующий город — Аликанте, место назначения, и видно, что наш дед уже очень устал, все чаще прикладывается к бутылке с водой, отирает пот со лба, и один раз останавливается выпить кофе. Я предупреждаю, что нам нужно выйти на какой-нибудь заправке, иначе мы застрянем на городском выезде, где одни испанцы, а нам уже совершенно точно известно, что думают испанцы о разных ошивающихся по дорогам придурках. Он кивком подтверждает, понятно.

Уже за 50 километров до Аликанте я начинаю высматривать указатели на estacion de servicio, и как назло ничего не нахожу. Ближайшая по карте заправка находится через 40 километров после города. Мы проезжаем “Alicante — Norte ”, “Alicante — Centro ”, потом “Alicante — Sur ” — по-прежнему ничего. И едем уже в сторону Мурсии. Мне сильно неловко перед дедулей, который и так едет уже целый день, и вот, наконец, добрался (в Аликанте их ждет привычный отель), и теперь вынужденно уезжает в сторону из-за бестолковых автостопщиков, которые не могли толком посмотреть карту, и я говорю ему: «Высадите нас где угодно! На любом выезде!» — «Это запрещено, вас никто не возьмет», и я пристыжено замолкаю (а в голове мелькает довольно подлая мыслишка, что мы-то двигаемся куда надо).

Долгожданный указатель обещает станцию через 10 километров. Я расслабляюсь, думая, что еще не поздно, может, удастся оказаться к ночи в Андалусии.

Но когда мы сворачиваем к станции, я сквозь зубы матерюсь. Заправка маленькая, в стороне от трассы, в конце лепестковой загогулины, и к тому же одна на оба направления. Похоже, кроме встающих на ночлег дальнобойщиков, сюда заезжают только жители соседнего городка. Но делать нечего, я долго и искренне благодарю немцев, и мы вытаскиваем рюкзаки из багажника.

* * *

Ну и местечко. С одной стороны пустырь с чахлыми кустиками, с другой — мотель, бар и магазинчик. Чуть поодаль туалет, каменное строение с рядом заляпанных дерьмом отверстий, с валяющимися вокруг бумажками, и издевательски громадной вывеской по-арабски. Белокафельные lavabos для испанцев в ста метрах, в мотеле. Причины расового разделения выясняются, когда подъезжает автобус с арабскими номерами, из него вылезает почтенный седобородый старец в длинном белом бурнусе и белоснежной шапочке и, потешно подобрав полы, семенит мимо этой вывески в поле — с кряхтением пристраивается метрах в пяти от дороги и содрогается в сладостных судорогах. А на обратном пути улыбается нам доброй отеческой улыбкой.

Тут я впервые почувствовал что Африка уже недалеко. Вокруг много смуглых людей, галдящих, присев на корточки у обочины, явно не по-испански. Ветер гоняет по раздолбанному асфальту пакеты и бумагу, валяются недоеденные гамбургеры, грязно и уныло. Маша идет на выезд с новой шепелявой табличкой «MURCIA», а я пытаюсь договориться с дальнобойщиками, безнадежно, сегодня никто отсюда уже не двинется. Из бара доносится музыка, начинаются фиолетовые сумерки, покрывающие окружающую тоску южным бархатом; стоя под фонарем у выезда, мы негромко переговариваемся, и понимаем, что выхода нет.

Очень не хочется здесь ночевать, но что делать. Мы проходим сотню метров по дороге и только там (чтобы не вляпаться в арабское дерьмо) сворачиваем на пустырь, и забираемся подальше от электрического света с заправки. Вдруг по полю вдруг начинают шарить какие-то лучи, или это нам кажется, вдали виднеются освещенные домики — всего этого нам не надо. В конце концов, мы находим место, защищенное с одной стороны деревьями, с другой — кустами, с третьей — стеной сарая, из которого раздаются пленные коровьи стенания.

Быстрей спать.

* * *

С утра оказывается, что деревья за которыми мы спрятались — апельсиновые, и Маша подбирает несколько самых настоящих апельсинов (начало мая!). Я недоверчиво беру в руки чуть пожухлый плод — пластмассовые, что ли?

Мы кипятим утренний чай, завтракаем, и ярко освещенный солнцем пустырь не кажется больше опасным. Я выкуриваю самокрутку и мы идем обратно, на заправку. Да, в общем, заправка как заправка, грязновато конечно…

Спали мы слишком долго, из ночевавших дальнобойщиков не осталось никого — что значит, никаких шансов. Мы опять стоим у выезда, запасшись водой, и машем «Мурсией» изредка проезжающим машинам с аликантскими номерами, видимо из ближайшей деревни. Бесполезно. Несколько раз на нас смотрят удивленно, подкручивая пальцем у виска, чаще всего не смотрят вообще. Впрочем, останавливаются сразу, стоит мне отойти. И говорят: «дэвушка-дэвушка». Подобраться ближе к трассе невозможно.

Через пять часов ожидания нам надоедает. Рано или поздно мы уехали бы, конечно, но… Минут за двадцать мы доходим до обморочного городишки (сиеста, еще одно книжное понятие, оказавшееся: рядами плотно закрытых ставен, пустыми улицами и ленивым позвякиваньем в кондиционированных утробах баров), и едем на автобусе с оскорбленным необходимостью полуденного труда водителем до городка с обещающим названием Vera. Потом проходим километр по петляющей узкой дороге (автострады закончились), и опять ждем несколько часов. Но здесь ждать приятней.

Потому что тихо, вечереет, и со всех сторон горы. Невысокие, старые горы, россыпи камней, остролистые заросли с гладкими каменными проплешинами, сухой травяной запах и остатки старинных пастушьих оград. Невысоких, из плоских слоистых камней, огораживавших когда-то наделы старинных пастбищ; эти лунные колечки разбросаны по горным склонам всего Средиземноморья, от Испании до Адриатики (где-то сейчас пасшиеся здесь козы? полуистлевший ковер в музее…)

А на пригорке напротив стоит самый настоящий замок. Небольшой, принадлежавший, видимо, захудалому семейству, но венчает его башня, и несколько прожекторов из городка подсвечивают обваливающуюся стену (и луна тоже).

Час или два мы пытаемся поймать машину, начиная догадываться, что просто так Испания нас дальше не пустит.

Но потом, забравшись на придорожный холм, скрытый от городка выступающим скалистым утесом, расстелив спальники, нарезав сыр и разлив чай, мы почувствовали, что и вправду находимся на очень древней земле.

Сидеть на вершине холма, ночью, высоко — это очень особое чувство, когда все лишнее вдруг оказывается внизу, за округлостью твоей вершины, а ты остаешься наедине — с небом. И еще замок, вещь человеческая, но возражений не вызывающая. И потом, когда мы уже легли, я вдруг замечаю прямо над головой яркую вечернюю звезду, недалеко от Ковша, и вспоминаю, что вижу ее уже третью ночь подряд, каждый раз, засыпая, мы ложимся лицом к ней. Испания — вечерняя звезда, и твердая земля под спиной.

… засыпаю с ощущением простертости к звездному небу; мне кажется, оно притягивает меня, раскинувшегося напротив, на каменной плеши; и что я лежу на поверхности громадного шара, ноги, руки и голова свисают вниз, а где-то под грудью проходит соединяющая с небом ось… И так, с открытыми глазами, я уплываю в сон радостного единства с небом.

* * *

Утро тоже ясно и празднично, хотя крепчающее солнце торопит спуститься. Мы проходим по дороге до ближайшей тени у стены какого-то здания, кажется, автомастерской, стоим и бесконечно ждем. Когда солнце начинает пробивать негустую тень, я вспоминаю про испытанное под Барселоной средство от жары, и сворачиваю остаток французского гашиша. Беспокойство действительно отступает, мы стоим и перебрасываемся короткими, беззаботными и емкими (ну, как нам кажется) фразами, но редкие машины так же безразлично проезжают мимо, проходит много часов и мы понимаем очевидное — в Испании автостопом передвигаться непросто. Жаль, конечно, проехав тысячи километров, сдаваться, когда их осталось всего 300, но издеваться над собой тоже глупо, и мы возвращаемся в Веру и садимся в автобус на Мурсию, заплатив до промежуточной станции, авось не заметят.

Дальше просто: пересадка в Мурсии, пересадка в Альмерии (первое мавританское название, Андалусия, Аль-Андалуз), потом утомительная езда по узким медленным дорогам вдоль побережья, с частыми остановками в сонных коричневых городках; а один раз я открываю глаза из середины вязкого автобусного сна, и вижу в окне стену древнего собора, с изъеденными временем фигурами мучеников, и это было из той Испании, что из книжек.

Вот мы почти и приехали.

* * *

Маленький андалусийский городишко Велес-Малага. Нам нужен буддийский центр Карма Ген, который где-то неподалеку. Купив карточку, мы дозваниваемся буддистам — и нам говорят «Ждите, скоро за вами приедут»

Через час у остановки появляется фольксваген с немецкой парочкой, Вундой и Петером, и они везут нас куда-то в горы, я чувствую как машина петляет по серпантину, кажется, уже высоко и горы настоящие (вокруг — ни огонька), но любопытство притуплено усталостью, и хочется скорей туда, где уже не надо ехать.

Съехав асфальта, мы подпрыгиваем на острых, тряских камнях, шуршим гравием, и Петер выключает мотор.

«Жаль сейчас темно, с утра все увидите…»

Я вылезаю из машины, и тишина набухает в моей ушной раковине. Пять дней подряд мы слышали безостановочный рев… Немцы уходят, а мы ставим рюкзаки на плоскую каменную ограду и подходим к белому дому, стены которого светятся отсветом луны и садовых светильников. Нас встречают две женщины, немка и швейцарка, и вкратце объясняют, где тут что — похоже, они не против поболтать, но мы от них отделываемся, идем на террасу, садимся и начинаем слушать горы. Потому что смотреть в это время суток не на что, горы едва угадываются за дымчатым серебром лунного света. Незнакомые запахи, горькие и сухие.

Перед сном мы заходим в столовую, выпить чаю и приготовить поесть; это большая, но уютная комната, с длинным столом и деревянными скамьями, в углу кухонька с длинными полками, заставленными множеством баночек и мешочков с непонятными в большинстве своем испанскими названиями, пакетики с чаем, фильтры для стоящей здесь же кофеварки и так далее. А на стенах висят фотографии тибетских старцев в красных монашеских одеждах и аляповатые буддийские изображения-тханки. Которые тут вообще повсюду, даже к каменному ограждению террасы прислонены плоские камни, разрисованные разноцветными бодхисаттвами.

Тогда, наверное, и проявились первые признаки безумия, владевшего мной все следующие дни. Во внезапном порыве раздражения, я вдруг говорю какую-то глупость, вроде: «Ишь, косоглазые», на что Маша никак не отвечает, но ей явно неприятно.

… искать место на гостевой полянке уже поздно, и мы ложимся спать в одной из общих спален.

* * *

Утром мы действительно — видим. Что здесь высоко, просторно и красиво. Дом возвышается над холмистой горной долиной, с пятнышками редких хуторов, далеко, в нескольких километрах белеет деревня (дома в этих местах почти без исключения белые), остальное — травяные и каменистые пустоши, и оливковые деревца; среди них несколько узких дорог. С другой стороны начинается резкий подъем в гору, самую высокую в округе, на вершине которой стоит белый конус буддийской ступы, а вокруг трепещут на ветру разноцветные флажки с тибетскими буковками, на куполе нарисованы широко раскрытые глаза. Местность вокруг дома (ослепительно-белого) тщательно ухожена, с садиком, цветником и большими кактусами, усыпанными желтыми цветками; позднее нам сказали, что плоды их съедобны (важно не забыть счистить шкурку, усыпанную невидимыми иголками); эти же кактусы дико произрастают повсюду.

И, хотя тени еще утренние, полуденный жар набирает силу, отбивая охоту выходить из-под навеса. Ничего похожего на нежные оттенки русского утра.

Мы идем завтракать, с любопытством наблюдая местную публику, пока она еще не растворилась среди приезжих. Заметнее всего худощавый испанец лет сорока Хуан, с романским выразительным лицом, кажется, здесь главный. После к нам подходит полная швейцарка лет сорока пяти, образчик стареющей хиппи, она спрашивает, правда ли что мы приехали автостопом с самой России, и издает несколько положенных восклицаний и губоокруглений англосаксонского изумления. Остальные присутствующие не запомнились никак, и вообще показались довольно обычными, в основном, северо— и средне-европейцами. Несмотря на всю мою настороженность (чужая территория!), мне хотелось увидеть в ком-нибудь отзывчивость и доброту, с которой мы встречались по пути через Европу: не получилось.

Я думаю, Маша смотрела на это другими глазами, или ей было все равно, и она с нетерпением ждала встречи со своими ламами, не знаю. Вообще, странная это была поездка, правоверная буддистка и охотник за картинками… Конечно, мы много ругались, и я говорил неприятное.

В частности, потому, что был у меня все же здоровенный зуб на Нидала, назойливо маячившим в моей жизни много лет подряд, ввергшим в надоедливое занудство многих друзей, и, в конце, и подругу. Когда дело дошло до нее, мне показалось, что это перебор, и продолжать отмахиваться от дурацкого наваждения стыдно. Представлялось это так: сгоняю вот на Пхову, посмеюсь над увиденным, и навсегда избавлюсь от необходимости об этом думать, потому что лучшего лекарства, чем смех — не найти.

И еще: путь наш закончился, и осталось недоумение от того, что ехать никуда уже не надо, жалость об утерянном чувстве дороги и растерянность — а дальше-то что?

После завтрака мы поднимаемся по дороге, огибающей гору несколькими змеиными извивами (со множеством каменных завалинок, с которых можно обозревать расширяющуюся и углубляющуюся по мере подъема горную глубину), которая выводит нас на вершину, к ступе. Еще издалека я засмотрелся на встроенную в нишу (такие делают для икон над вратами русских церквей) тханку с изображением какого-то тибетского божества, в ярко-синих тонах, с чашей нектара в руках и пронзительно белыми глазами на коричневом лице. На ступеньках подножия ступы разложены "подношения": апельсины, цветные ленточки и побрякушки.

Несколько человек кружат вокруг ступы, обходя ее по часовой стрелке, скользя пальцами по четкам; на несколько кругов мы присоединяемся к ним; потом я отхожу в сторону, присаживаюсь на скамейку и смотрю на молящихся: полуприкрыв глаза, отменяю европейцев в маечках с шортами, заменяю их на приземистые фигурки в красном и с раскосыми лицами — ну, вот теперь другое дело.

Весь первый день мы слоняемся без дела. Попытка предложить помощь ни к чему не привела, мы поковырялись недолго на кухне и оказались предоставлены прогулкам по окрестным оливковым посадкам — я попробовал зеленый катушек недозрелой маслины и долго не мог избавиться от ее кисло-терпкого привкуса.

Вернувшись, я иду искать место для ночлега, и лезу вверх по склону горы, как раз над поляной, выделенной под палаточный лагерь. Вскоре я нахожу маленькую ровную терраску, хватит места как раз для двух ковриков со спальниками, есть удобная ямка для примуса, и все это под раскидистым деревцем с обширной тенью. Тропинка к ступе слишком далека, и залезать сюда непросто, особенно ночью, но зато — можно облокотиться о дерево и смотреть на линию гор, не видя ни Карма Гена, ни палаточного лагеря внизу. Мы перетаскиваем вещи и расстилаем коврики.

Ночью начинается сильный ветер, бьющийся о нашу гору, треплющий листву над головой и сочащийся в спальники непрерывными струйками холода, мы долго пытаемся зарыться от него вглубь теплой надышанной пещеры спальника, потом не выдерживаем, переворачиваемся ногами к ветру, и тогда только засыпаем спокойно, замерев в спальниках в хрупком равновесии с наружным холодом, таком ненадежном, что страшно пошевелиться чтобы не нарушить его предательской щелью.

* * *

Впервые с буддизмом я повстречался лет за десять до описываемых событий, и он вызвал во мне противоречивые чувства.

По сути, буддийский подход мне нравился, если отбросить многовековой налет восточного подхалимства, всю эту неважную музейную белиберду, оттого, что я находил в нем крупицы собственных догадок (ощущаемых временами обострения чувств), сведенных в ладное целое.

Однажды я досиделся до рассвета, читая распечатку «Алмазной сутры» и потягивая вино из украденной с неинтересного дня рождения бутылки калифорнийского, и завораживающие круговые повторы текста наполнили меня пьяным восторгом (к утру бутылка опустела). Это был совершенный способ изложения — хотя, по большей части, я не понимал смысла прочитанных фраз, сам ритм их заставлял почувствовать, что хотел сказать автор. А еще мне очень нравился призыв к отстраненности от переживаний, превращающей их в вещь неважную, болтающуюся где-то на задворках такого же несущественного тебя самого. Нет, в этом явно что-то было, и буддизм представился мне набросанным несколькими штрихами полотном, незавершенным, со множеством белых пятен, уважительно оставленных для самостоятельного заполнения.

Но вот буддисты мне не понравились совсем. В 1991-м, кажется, году я встретился с ними впервые. Одна из моих приятельниц зазвала меня на лекцию буддийского ламы, датчанина по имени Оле Нидал. Я увидел крепко скроенного пятидесятилетнего человека с шварцнеггеровским ежиком на голове, белозубой улыбкой и довольно симпатичным лицом, хотя и больно уж голливудским и часто улыбающимся на мой русский вкус. Смысл лекции, который я частично уловил сквозь навеваемый на меня любыми многолюдными действами сон, плюс чудовищный перевод черноусого ученика (старательной, а потому комичной копии учителя) состоял в том, что в Тибете лектор научился действенным практикам, и может их передать, для чего ему необходимо срезать с новообращенных голов прядку волос (ух ты, вуду, сразу мелькнуло в моей ехидной голове) и приложить к макушке могущественный предмет, произнося несколько тибетских слов. После этого ученики могут научиться правильным медитациям, причем должны для начала совершить 111 111 «простираний» (поклонов с ритуальными жестами и пластанием по полу). По настоянию своей знакомой я подставил голову под щелк ножниц (вместе с половиной зала, отстояв двадцатиминутную очередь), получил оберегающую веревочку и имя, Карма Дордже, выведенное торопливым почерком на бумажке с красивой завитушкой (новообращенные дамы нарекались Кармами Пемами). Вся эта процедура называлась прибежищем, и произносимые тибетские слова означали «Я получаю прибежище в дхарме (буддийском учении), ламе (учителе) и сангхе (единоверцах)».

Но кое-что из сказанного было вполне нормальным, человеческим, особенно во вступительной части, когда еще не дошло до санскрита. Люди страдают, потому что сами порождают причины страдания, а они — в человеческих головах. Бесполезно добиваться жизненных благ, потому что скопленное не утащишь в могилу. Если ты боишься, злишься, ревнуешь, то стоит лишь перестать относиться к себе серьезно, и, сделав легкое усилие, перенести центр вселенной из себя куда-нибудь еще, как эти чувства сразу теряют свою важность. И так далее.

Поэтому я взялся за нидаловскую книжку «В поисках алмазного пути», (хороший образец приключенческой литературы, испорченный тем же черноусым переводчиком, про шестидесятые и путешествия датских хиппи-психоделиков в Индию и Непал за гашишем; далее ламы, монастыри и чудеса). Ух ты, подумал я.

В результате несколько раз я заявлял при случае: «я — буддист», испытывая при этом смущение самозванства, и, чтоб от него избавиться, попытался перейти на «серьезные» труды Нидала, но мне стало скучно — хотя я честно пытался пробудить в себе интерес к описаниям тибетских обрядов, а тут еще и санскрит с тибетским, и вся эта смешная арифметика (шестнадцатеричный путь… 60 условий способствующих и 78 препятствий и т. д.)… К тому же раздражало повальное буддийское помешательство многих, когда знакомый тебе живой человек вдруг теряет способность говорить незаученно, и просто озвучивает содержание прочитанного). Бездумная такая стадность в области, которая, вроде бы, должна быть внутренней тайной каждого, взятого по отдельности, выхваченного из толпы…

В общем-то, на этом все и кончилось. Про книжки Нидала я благополучно забыл, и даже любимые мной сутры были под этим неприятным впечатлением отложены. Дальше начались совсем другие времена, и меня интересовало другое. Хотя частенько кто-то из друзей начинал проявлять знакомые симптомы (нидаловский буддизм, тем временем, крепчал), я не обращал на это внимания, считая модной блажью, да и вообще было наплевать.

… а тут я угодил в самый что ни на есть разбуддизм, вот это да!

* * *

Утро спокойно и безветренно, ночные неудобства позади, и мы попиваем чаек сидя на своем возвышении и смотрим что там внизу. А там явное оживление — горластые человечки стучат молотками по колышкам своих палаток, мельтеша бледными северными коленями. Первые гости.

Зайдя в дом, мы узнаем что работы для нас нет и спускаемся на паркинг поискать машину до Торро-дель-Мар, искупаться, да и вообще оглядеться. Довольно скоро отыскивается едущая в Торро за продуктами немка, и мы петляем по извилистой дороге вниз, рассматриваем наконец-то окрестности (белая дорога, камни, несколько деревень). Но море разочаровывает: внизу дуют холодные ветра, что вместе с жарким солнцем оставляет странное ощущение контрастного душа. Мы бродим среди туристских многоэтажек, потом пересекаем пальмовую набережную и вязнем в глубоком песке, среди мертвых лежаков, кабинок для переодевания, одинокого зашторенного киоска с мороженым и колой, банок, бутылок и мусора, поднятый ветром песок повсюду, в волосах, в глазах, за шиворотом…

Находим открытый даже в сиесту супермаркет, и покупаем два картонных пакета вина “Don Simon”, и еще дешевые сандалии, тяжелые ботинки, в которых я приехал из слякотной России, уже тяжелы.

Немка наша уже уехала, и потому мы дожидаемся автобуса до Велеса, а потом идем пешком и лениво стопим, наверное, самый наш лучший день, когда мы просто идем и пьем из упаковки «Дона Симона» и смотрим по сторонам.

Добираемся уже к обеду.

… день этот заполнен суматохой встреч, народу все прибывает, причем самого разного: это и бодрого вида мужички с семьями (таких большинство), и престарелые хиппи, одетые разноцветно, какие-то безумные мотоциклисты, несмотря на жару, в кожаных доспехах, и просто люди непонятные. Появляется несколько польских автобусов, восточно-европейцы заметно моложе, раскованней и держатся веселыми стайками.

Вскорости мы встречаем приехавших из Фрайбурга Вику и Кирилла, они мечутся повсюду пытаясь что-то там важное разузнать, кого-то найти, застолбить место под палатку в стратегически важном месте, за ними, громко жалуясь, плетется плаксивый колобок — четырнадцатилетний отпрыск Вася, еще во Фрайбурге нареченный мною Васисуалием. Несмотря на поднятую ими (видимо, чтобы возместить долгое сидение в автобусе) головокружительную суету, я им рад, но пытаюсь уберечься от урагана бестолковой деятельности.

Повсюду идет обустройство — устанавливаются информационные палатки, метрах в трехстах от дома ставится на металлических распорках гигантский брезентовый тент для, собственно, Пховы; пару раз мелькают красные монашеские одежды и бритые смуглые головы тибетцев, привлекающих к себе любопытные или почтительные взгляды; один из монашков передвигается со свитой из двух красивых тибеток (фигурки из китайского календаря, но в обтягивающих джинсиках); и вот разносится жужжащий слух что приехал Сам, на своем мотоцикле BMW, на котором он любит гонять по горным серпантинам, кажется, никто его не видел, но сведения эти совершенно точные.

* * *

Следующее утро начинается деловито: Васисуалий отправляется поближе к полезной юному организму кухне, а мы идем договариваться о плате за просветление. За Пхову нужно платить, и для нас слишком много. Маша отложила на это пятьдесят долларов, нужно же по сотне на каждого, при том что я платить вообще не хочу.

Конечно же, если задуматься, все это стоит денег, ну, питание там, аренда, но все равно, представить себе мудрость, переданную не за просто так, я не могу.

Как всегда, из-за языковых трудностей договариваться обо всем приходится мне. Неподалеку от столовой стоят полотняные навесы с табличками "Взносы участников", отдельно для Западной и Восточной Европы.

Сбором денег с восточных европейцев руководит Жужа, громкая венгерка средних лет, с черными кудряшками на голове (позже выяснится, она хорошо знала Славу, моего старого друга и одного из первых русских учеников Нидала, и училась с ним вместе в буддийском KIBI в Индии(“Жужа меня как увидит, сразу кричать начинает: «Эй, Слава! Слава! Человеческий ум не имеет границ! Совершенно безграничен! Помни об этом, Слава![3]”)). В общем, она не казалась вредоносной, и не думаю, чтобы ей нравилось собирать деньги, но к задаче этой она отнеслась со всей серьезностью, как к работе на благо Дхармы.

Я начинаю объяснять что денег нам не хватает.

«Но если вы смогли доехать до Испании, значит, у вас есть деньги на путешествия, значит — вы можете и отдать что-то и своему учителю!»

«Да нет, денег у нас мало, мы проехали почти всю дорогу до Андалусии автостопом. Ну и ладно, если нельзя скидку, то ничего страшного, мы просто поедем дальше, и все…» (моя трусливая попытка выбраться из непонятного).

«Нет, вы обязательно должны пройти эту практику! Мы очень хотим видеть вас здесь! Но, понимаешь, учителю обязательно надо что-то отдавать, ведь это нехорошо, вы хотите взять, ничего не оставляя взамен. Тибетцы всегда несли подношения своим учителям! Они очень бедные, гораздо беднее вас, им иногда совсем нечего есть, но приходя к своему ламе, тибетец обязательно кладет что-то в чашу для подношений, хотя бы горсточку риса…»

«Но никто и никогда не говорил тибетцам сколько грамм риса они должны сдать в месяц за благословение… Да, все понятно, Жужа, спасибо, я думаю что меня это не интересует, я спрошу Машу, что она думает на эту тему, но мне лично ничего не надо!» Я чувствую нарастание гневного онемения, которое может выплеснуться в безобразную сцену, и мне хочется побыстрей уйти, я пытаюсь это сделать, но Жужа вскакивает:

«Нет, ты должен пройти Пхову! Это очень важно, поверь мне! Каждый пришедший вкусить Дхармы не уйдет с пустыми руками! Но мы Сангха[4], мы одно целое! Вы получите то, зачем приехали, но должны что-нибудь дать Сангхе и учителю… You should pay for your enlightenment! (за просветление надо платить)»

От последней фразы меня встряхивает.

"Нет, спасибо, лично я — как-нибудь без просветления. Больно оно у вас — дешевое!"

“Ah, you think we are commercial? Yes, we are that commercial, that we want all of you to attend Phova to learn the art of dying, to get enlightened, yes, that kind of merchants we are![5] И я была точно такой же как вы, я приехала первый раз на Пхову, это тоже дорого для нас, венгров, и я искала всякие лазейки, поэтому я понимаю вас, и я знаю что ты будешь на Пхове! Запомни мои слова! Я знаю, что ты будешь там!»

Бедная Жужа, она так и не поняла, в чем дело. А я ухожу очень злой.

… в общем, я объясняю Маше все это, она огорчается, но потом Вика находит немецкую подругу, готовую добавить полтинник, я иду опять к Жуже, подчеркнуто заявляю, что я только переводчик, меня тут вообще нет, такая ходячая человек-функция, и отдаю деньги (“А как насчет тебя?” — “Нет, спасибо” — “But do not forget my words… ”[6])

* * *

Ну вот и все, с делами покончено и можно расслабиться — мы решаем вместе с Викой и Кириллом поехать на море.

Спустившись к паркингу, мы слышим, как кто-то громко разговаривает по-русски, и, обернувшись, видим две фигурки, мужскую и женскую, пытающиеся протяжными перескоками с камня на камень срезать напрямую с холма. На обоих длинные узбекские халаты, подпоясанные кушаками.

«Эй, эй! У вас машина есть? Поехали на море купаться!»

Слаженными, одинаковыми прыжками они почти добрались до дороги, и оборачиваются на мой голос такими же одинаковыми головами. Вблизи девица (которой, несмотря на юную фигуру, явно за тридцатник) выглядит менее располагающей — тонко сжатые губы и московский холодок.

«Вообще-то неплохо вначале поздороваться, а с машиной мы уж разберемся»

«А, ну ладно, — привет!»

Ее спутник, сильно моложе, с клочком бородки на подбородке, взлохмаченными волосами и немного юношеской резкостью движений, маленький, худощавый, отрывистой скороговоркой спрашивает про нас, кто да откуда. Мы присаживаемся на два нагретых солнцем каменных валуна, друг напротив друга, и разговариваем. Маша и Женя. Маша из Москвы, и у нас находятся общие знакомые (напряженность пропадает), Женя же оказывается русским французом, живущим во Франции с трех лет и потому более французом, чем русским, конечно — но это никак не чувствуется по его русскому языку, совершенно правильному, да нет, скорей, неправильному, какой и должна быть нормальная речь. Вообще, он мне понравился. Понравилось наблюдать за ним и ловить волны взбалмошной энергии, устремленной в неинтересном мне направлении. Вот и сейчас, на море они не хотят.

Так что ни на какое море мы так и не попали, а вернулись знакомиться с остальными русскими — скучным американским Женей в бейсболке, младым Чеховым в ялтинской панамке (Слава, Париж) и румяным округлым Лешей (Мурманск — Лондон), забавно тараторящим, пыхтящим (Винни-Пух!) и причмокивающим, особенно рассказывая анекдоты.

А еще был Петька, скрипач из Барнаула, невысокий крепыш лет тридцати, шальной и говорящий на удивительном сибирском языке, быстром и неторопливом одновременно, когда часты раздумчивые паузы, но слова обрываются резко, с подпрыгивающей интонацией. Позже мы прожили с Петей неделю в одном доме, и он нам совсем понравился.

Итак, все в сборе. Пхова начнется завтра утром.

* * *

У буддистов Пхова считается практикой закрытой, и рассказывать о ней посторонним не разрешается — ну, и я не буду, а то нехорошо. Скажу лишь то, о чем и так можно прочитать в любой нидаловской книжке.

Во время смерти ты видишь различные картинки, цвета и т. д., и от твоего поведения, а также от накопленной во время жизни кармы зависит куда ты попадешь, будешь ли всю жизнь гавкать собачкой, родишься ли в бедной стране, где живется плохо и тебя бомбят американцы, или попадешь в Чистую Страну (Дэвачен), где отсутствуют тревожные чувства и бытовые сложности, и можно спокойно медитировать и достичь полного просветления. Пхова дает возможность отрепетировать собственную смерть, проделать необходимые умственные действия (то есть произносить нужные мантры, воображать нужные картинки и направлять свое сознание среди разноцветных огней и пугающих или манящих картинок). От многократного их повторения возникает что-то вроде привычки, ты знаешь, что тебе надо делать, и, несмотря на ужас умирания, когда подойдет твое время, сможешь правильно повторить заученное, и, даже если тебе не удастся попасть в Дэвачен, хорошее перерождение в мягкой Европе или живой России тебе обеспечено. Вот так вот.

* * *

Первое утро Пховы: я просыпаюсь, Маша ушла, а я сижу один на нашем косогоре и думаю чем буду заниматься эти четыре дня. Казалось бы — вокруг прекрасные зовущие к прогулкам горы, недалеко море и пляж, а надоест можно и до Малаги доехать, город посмотреть — но почему-то мне тревожно. Как бы я ни садился, взгляд постоянно упирается в длинный тент, где происходит запретное для меня, он как назло виден отсюда так хорошо, что кажется средоточием пейзажа, и отвести глаза невозможно.

Когда я думаю о происходящем сейчас там, в четырехстах метрах от меня, мне мерещится странное: склоненные головы, остекленевшие взгляды разных людей, умников и глупцов, блондинов и черноволосых, южан и северян, слившихся сейчас в безликую массу, колышущуюся по указке злого дирижера, мерно поднимающуюся и опускающуюся в такт движениям сидящего на сцене зловещего паука в камуфляжных штанах, с седым бобриком и всегдашней улыбкой… Стоп. Что это я несу? И решаю что сегодня подходящий день сгонять в Малагу, посмотреть, что там, купить полюбившегося Дона Симона и вообще сменить картинку.

* * *

…Малага, скорее, разочаровала. Обычные для Испании красные многоэтажки, широкие улицы, забитые тараторящими в свои мобильники людьми и небольшой старинный центр, где, стоило присесть в тени единственного на каменной площади дерева, мне стали пытаться продать гашишу такие гнилостные личности, что я поднялся с испорченным настроением и ушел.

Но была здесь все же старая мавританская крепость на горе, куда я, обливаясь потом, залез и увидел море (красиво), и «всю Малагу» (ничего особенного), и старый собор, переделанный из мусульманской мечети, дворик которого, с узорчатыми беседками и плющевой тенью, выдавал магометанское происхождение; святотатственно (по отношению сразу к двум религиям) посидеть там с пивом помешала мне стайка бойких монашек.

Спустившись в парк, я сажусь на скамейку у небольшого брызгучего фонтана, вокруг которого собирается оркестрик, мальчишки в белых рубашках, шляпах с лентами и лампасами, девочки в затейливых платьях, все они начинают играть андалусийскую музыку, по краям двое парней с бандареттами (проворные пальцы). Я потягиваю пиво, слушаю, нравится.

Устав от Малаги, я сажусь на автобус, доезжаю до поворота, сажусь на ограждение и жду, дожидаюсь, и еду вверх в помятом немецком автобусе, с печкой, кухонькой и другими приспособлениями кочевой жизни. Водитель затянут в кожаные штаны, длинноволос, лицом ряб и на первый взгляд суров — до первой улыбки. Когда мы выходим, под одной из штанин у него обнаруживается ортопедический башмак, и он с трудом, хромая, поднимается в гору.

…как раз поспеваем к ужину.

* * *

Перед домом расставлены длинные столы, русские за одним из них, слышней и громогласней всех Женька-француз, и плещущий руками Леша. Талонов на питание у меня нет, но мне удается тихой сапой пробраться к раздаче и взять ужин без талона. Когда же я сажусь за столик, оказывается, что несколько человек проделали то же самое и заныкали талончики для меня. Особенно постарался Васисуалий, улыбающийся во все щекастое умильное личико и радостно поблескивающий очечками — волшебным образом невидимый взгляду раздатчиков, он уже совершил три захода к раздаче и потому совершенно доволен жизнью, здесь и сейчас, и тоже предлагает свой талон мне.

Поев, я отхожу в сторону, полежать на травке (она зеленая и не высушенная солнцем, потому что тут ее стригут и поливают) и вскорости наблюдаю сценку — неподалеку сидит окруженный толпою слушателей сорокалетний датчанин, одетый в длинные белые одежды библейского патриарха, но безбородый, с бритым черепом, весьма полоумного вида. Поверх балахона цветные бусы, разноцветные ленточки посвящения, которые обычно выдаются на нидаловских лекциях, и медальоны с буддийскими священностями; обут в добротные кожаные сандалии; память моя подсовывает ему причудливый посох, но это вряд ли.

Патриарх вещает.

«… Потому что мой Лама всегда со мной! Я всегда ношу Его около сердца, и все мои поступки направляются Им, благодаря существующей между нами крепкой связи! Сохраняйте связь со своим Учителем, и вы окажетесь неподвластным Мешающим Эмоциям…»

Теперь он хочет сообщить важное: Пхова эта для него духовное напутствие перед поездкой в Тибет. Причем сделать он хочет это через Индию, перейдя нелегально границу, потому что Тибет для иностранцев закрыт.

«А зачем тебе границу-то нелегально переходить», не выдерживаю я. «Езжай в Китай, купи тур в Тибет, а там и лазай себе по горам сколько хочешь?»

«О, друг мой, я вижу ты не понимаешь… Дело в том, что я буддист! А для буддиста нет ничего невозможного! Тибетцы, живущие на границе, увидят мои веревочки от ламы Оле и поймут что я — буддист, а значит — их брат! Они помогут мне. Они проведут меня повсюду! И, если мне встретится китайский патруль, они не увидят меня, потому что я превращусь в камень! Они пройдут в метре от меня, не узнанного, и я буду в такой же безопасности, как здесь, потому что для-буддиста-нет-ничего-невозможного!»

… позже я узнал, что в истинную веру святой муж обратился две недели назад.

После ужина мы с Машей спускаемся вниз, в сторону деревни, и бродим там среди оливковых и миндальных деревьев. Наученный неудачным опытом, оливки я не трогаю, но лежащие темной россыпью миндальные орешки оказываются вкусными; мы присаживаемся у плоского валуна и разбиваем их камнями. Солнце уже закатное, свет его отливает багрянцем, и то ли дело в этой звенящей подсветке, то ли в особой свежести вечернего воздуха после дневной иссушающей жары, но идется легко и радостно.

Мы идем к ступе. На подходе я начинаю смотреть прямо в глаза синему божку в каменной нише сверху, и вдруг меня охватывает злой задор померяться с ним силами, я смотрю в эти глаза (и мне кажется, они отвечают пристальностью), и говорю мысленно «Мне на тебя наплевать» и продолжаю идти прямо на него, и все время, пока мы обходим ступу, вместе с десятком молящихся с их четками, я твержу про себя этот вызов, а потом отхожу в сторону, сажусь, спиною к нему, лицом к горам, и смотрю вдаль. Но на душе у меня неспокойно.

После ступы мы возвращаемся на террасу, никого не находим, и идем наверх спать. Перед сном я начинаю расспрашивать о сегодняшних событиях, не удерживаюсь от замечаний, одно злее другого; чувствую, что все это бестолково и только во вред, но остановиться не могу. Маша почти плачет, и мы оба, усталые от отвращения, засыпаем.

* * *

Утро еще ужасней. Я сижу и неотрывно гляжу на зловещий тент, когда глаза устают от напряжения, я их закрываю, но и закрыв, все равно вижу тент, и еще какие-то багровые пятна, цвет моего сумасшествия. Сегодня тент звучит. Через равные промежутки, чередующиеся тишиной, раздается нарастающий из общего вздоха толпы рев «иииииееееее…»; потом звук утоньшается, распадаясь на голоса (взвизги, хрипы) — «иииииииииии-х!»; разноголосый выдох, опять тишина, мерное бормотание… Я не могу отвести глаз, мне надо знать, что там внутри, я понимаю, что отвлечься уже не удастся, бесполезно делать вид, что тента нет, и никакие горные прогулки не смогут отменить факта что — вот он, тент… Пытаюсь углубиться во взятый из Москвы учебник французского — между строчек вырастает «иииии..»; я не могу зажечь примус, вскипятить чаю, потому что каждый чирк спички вызывает немедленный отголосок оттуда. Со своей верхотуры мне видно идущую по террасе фигурку и поражаюсь, как это она может так спокойно расхаживать в близи ужаса.

Резко вскакиваю на ноги, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, обегаю нашу площадку, ложусь, вскакиваю, цепляю на голову наушники и ухожу по дорожке вниз в неизведанную еще сторону.

Музыка защищает. Уезжая из России, я взял с собой несколько кассет, записанных когда-то друзьями-музыкантами включив одну из них, я сразу оказываюсь в знакомом и уютном мире. Где я всех знаю, где меня знают все, где так понятно — и сейчас от этих звуков мне хочется туда, назад, под защиту привычки, чтобы не было всего этого злого и ненужного, карма-генского.

Найдя хилую дырчатую тень миндального орешника, в маленькой лощинке между холмов, я сажусь и слушаю музыку, курю самокрутку за самокруткой, и мне становится лучше. Я понимаю, что все мои беды от безделья в одиночестве, в жарком безлюдье горы, значит, на оставшиеся три дня надо найти себе занятие.

В Карма Гене время обеда. Разношерстная толпа вне своего тента кажется вполне обыденной, во многом смешной даже и я полностью прихожу себя, с удивлением вспоминая жуть и глубину утреннего кошмара. За русским столиком веселье, Леша рассказывает анекдоты, Вика ехидным родительским голосом дрючит Васисуалия.

Когда все начинают расходиться, готовясь к послеобеденной сессии, я подхожу к начальственному Хуану и объясняю, немного смущаясь:

«Знаешь, я приехал сюда просто за компанию и мне нечего делать. Если что надо, так я б помог»

Он внимательно смотрит на меня и говорит:

«О, отлично! Спасибо за предложение. Не мог бы ты, например, убраться здесь на террасе. Видишь, тут бумажек много разбросано под столиками»

Я медленно киваю, подавив взрывчик гнева. Видимо, представлялось мне это по-другому: вот сижу я за столиком при въезде на паркинг, например, и с важным видом раздаю распоряжения. Или чиню от неизвестной напасти все местные компьютеры, после чего на меня все посматривают с уважением! И тут уж сам Нидал …

Я не выдерживаю и смеюсь, что выглядит странно, потому что я как раз присел чтобы выгрести из-под стола закатившийся стаканчик, и несколько стоящих неподалеку людей удивленно оборачиваются. Я хожу, и собираю бумажки, старательно заглядывая под каждый стол.

Позже, посидев со стаканчиком кофе (и с чувством причастности, наконец-то), я возвращаюсь на гору и там засыпаю, сморенный полуденной жарой. А потом просыпаюсь, и вновь встречаюсь с бедой.

«Иииииийее-их!», «Иииииийее-их!», оно бьется у меня в голове, и мне нехорошо. Но, когда я пытаюсь вырваться из этой болезненной тупости, оказывается, что лучше б я этого не делал, потому что, начав думать, я уже неспособен остановиться.

Я вспоминаю друзей, превратившихся в вышколенных зомби заученных фраз и чужих мыслей, утерявших способность видеть радостное и совершать безумное, потому что если «ах, Самсара, все это Самсара, и бесконечные круги страдания и, в конечном счете, иллюзия», то совершенно неважны все те вещи, которые приносят радость: неважны трещины в древних камнях, и музыка, и язычки огня, пляшущие среди своих пламенных сокровищ, и звук моря, и тишина, и наслаждение первого кострового дымка после центрально отопленной зимы, и ни-с-чем-не-связанность бесцельной дороги, и шальное безумие полудетского взгляда, и чистота некнижных людей, и все, в чем нет смысла, что рассказывается взахлеб, что просто глупо, наконец; и то, о чем улыбчиво молчат, о чем намекают тихонечко, чтобы не спугнуть; и твердость, и радость, и печаль, и злость убогих и доброта добрых, и любовь, и радость возникновения точных и искренних слов — все те простые чувства, которые не могут быть подвергнуты изучению, препарированы и расставлены по полочкам «мешающие эмоции» и «привязанности», и объявлены неважными и вредными.

И все это происходит из-за одного человека, который сидит там, внизу, на помосте, над толпой одурманенных, это он заставляет их кричать каждые несколько минут то самое, страшное, а потом через пару часов они выйдут и начнут прикидываться, что ничего не произошло и они остались нормальными, безобидными людьми, будут смеяться, шутить и рассказывать анекдоты — но я то понимаю, что это не так!!!

И я не могу просто так просидеть эти оставшиеся дни, я должен сделать что-то, чтобы остановить этого улыбчивого паука, а это значит: отменить его существование вообще. Убить Оле Нидала.

Тут же мой лихорадочный ум, изобретательный, как у всех сумасшедших, стал разрабатывать планы возмездия. Подойти и дать гаечным ключом по голове? может не сработать, он же боксер… Ага, гаечный ключ, вот — надо сломать ему мотоцикл, но чтобы незаметно! Нидал любит гонять, и если загнать пару мелких гвоздиков в шины BMW, чтобы проткнуло не сразу, а когда мотоцикл уже наберет скорость… Это может сработать! Все просто: пойти в гараж, как раз у парковки, а значит, и мотоцикла, попросить молоток с гвоздями, ночью спуститься на парковку…

Но принятое решение не могло успокоить меня, время шло, сгущались сумерки и сгущались тени в моей голове. Конечно, я знаю, как это лечится. Надо переключившись с себя на внешнее, уйти в зрение, в слух — просто стать перебирающим все солнечно-зеленые оттенки миганием листвы над головой, переполошным беспорядком электрических огоньков за окном электрички, неважно чем; или вслушаться в другого человека, попытаться понять, что скрыто за голосом собеседника (такие попытки интересны, но небезопасны: несколько раз мною улавливались тени будущего объекта моего нескромного внимания: всплески жизненной энергии, ее увядание, взросление и практичный семейный цинизм, под конец вялая старость с редкими проблесками былой живости). Короче, лучший способ избавления от психоза — перенесение центра мира из себя самого в более интересное место. Ну да, легко сказать…

Вместо этого я, не в силах держать все это в себе, ору вниз, во вражескую полутьму, дурным и ломающимся от волнения голосом:

“Ole Nydhal is shit! Ole Nydhal is a fucking useless shi-iit! ”[7]

И сам удивляюсь, как дико звучит в тишине мой сдавленный крик.

Ясное дело, никто не ответил, только что-то удивленно закопошилось внизу, и вроде раздался треск расстегиваемой палаточной молнии — а, может, и померещилось.

А мне полегчало, настолько, что я смог прилечь и попытаться заснуть. На ужин идти мне было страшно.

Позже, уже почти в темноте, пришла Маша, уставшая. О нашем разговоре рассказывать не хочется. В конце я сообщил о своем решении: Нидал, как средоточие мирового зла, должен быть уничтожен.

Маша отворачивается, плачет, а я смотрю на нее, потом молча ложусь на спальник. Лежу и бессонно смотрю в скрытое ветвями небо.

* * *

Больше Маша со мной не разговаривает. Молчаливое чаепитие длится минут двадцать, и прерывается вскарабкавшимся на наш косогор белобрысым и белокожим толстяком, с покрасневшими от непривычного солнца плечами. С харкающим немецким акцентом, он начинает мрачно зудеть:

«Я должен вас предупредить, что под стоянки практикующих выделена территория нижней поляны, и земли вокруг здания центра. Вы не можете здесь находиться!»

«Видишь — находимся», говорю я.

«Но этим вы нарушаете установленный порядок!»

«Нахуй пошел, а?» — мне правда хочется его ударить. На всякий случай, отворачиваюсь. Толстяк с кряхтением спускается.

… Маша уходит, я сижу недолго, а потом встаю и иду к страшному тенту.

… и сразу же, на входе, натыкаюсь на Жужу, которая воздымает руку к небесам, и говорит:

«Remember what I told you? I KNEW THAT! I knew the whole story from the very beginning!» (Помнишь, что я тебе говорила? С самого начала я знала, что так будет!)

Спорить глупо, я бессмысленно улыбаюсь и иду мимо.

При входе проверяют «билетики», но боковые стенки тента приподняты, от духоты. Я пробираюсь к русским, присаживаюсь около розовощекого Леши и жду, что будет. Мне очень не по себе.

Через какое-то время выходит Нидал, садится на помост, и все начинается. Леша дает мне текст, тройной: сверху тибетские закорючки, ниже русскими буквами, еще ниже — перевод. Все эти звуки ничего не значат, но, повторяя их, я чувствую себя спокойно, потому что голова занята чем-то внешним, глаза следят за текстом, губы бормочут несусветное, и оттого самого меня осталось не так уж и много. Бормочущая сомнамбула бесчувственна.

Вскоре был раскрыт секрет и пугавших меня вскриков.

* * *

Оставшиеся два дня прошли спокойно, мы старательно избегали тему моего внезапного «обращения» и, каждый раз, как только начиналась очередное действие в тенте, я сбегал от собственной чужеродности внутрь, раствориться в уютной толпе, и время проходило (проборматывалось, выкрикивалось) быстро и безболезненно.

Считалось, что после Пховы у прошедших ее остается отметина — дырочка в голове, отмеченная капельками спекшейся крови. Нидал самолично прощупывал склоненные головы, отмечая, есть ли знак (оказался у всех); но я к нему не пошел, отстаивая свою призрачную уже независимость. Вместо этого в голове у меня покопалась Маша, и дырку нашла. Увидев это, лучащийся участием Леша спросил:

«А к ламе-то ходил? Как нет? К ламе, к ламе сходить надо — лама все путём скажет!», сокрушенно покачивая головой, и я невольно рассмеялся, так уютно это было сказано.

Но к ламе не хотелось.

На следующий день проводилась прощальная лекция Нидала. Посвящена она была приезду его тибетского учителя, крошечного, морщинистого Лопена Чечу. Дедушка отличался традиционностью, и потому Нидал вкратце рассказал о правилах тибетской вежливости, обязательном сидении на полу ниже учителя, всех этих церемониях, поклонах и т. п. Потом очередь дошла до сути передаваемых Лопеном Чечу учений, и я, убаюканный санскритом, задумался о своем.

Манера Нидала-рассказчика очень продумана: требующее обдумывания, сложное чередуется шутками (чаще всего повторяющимися из лекции в лекцию), или историями из тибетских путешествий, или его соображениями из области геополитики, про мусульманскую опасность, расплодившихся арабов и негров. Но на этот раз лекция была прервана запиской. Нацепив очки, Нидал читает, сначала про себя, потом вслух, по-английски: потерялся мальчик из Велес-Малаги, не появляется и не звонит уже три дня, родители беспокоятся и просят его найти. Потом, запинаясь, повторяет по-испански: «Uno chico de Veles-Malaga… perdido…», что-то вроде. Я смотрю на его встревоженное лицо, и вдруг впервые чувствую к нему симпатию, из-за этой простой человеческой тревоги. Злой и самовлюбленный человек не стал бы прерывать свой ах какой важный монолог о духовном ради потерявшегося мальчишки.

Остаток лекции я просидел в радостном возбуждении от этого своего открытия. Потому что ненавидеть неприятно, а освобождаться от этого — облегчение.

После лекции мы просидели около часа за столиком, с Викой, Кириллом, Женькой-французом и московской Машей, которые хотели остаться «на Лопена Чечу». Они рассказали, что старый Чечу известен шалостями — всякий раз после его учений, где бы они не происходили, вокруг солнца появляется круговая радуга. И «на этот раз тоже, наверное, будет».

Я начинаю потихоньку подумывать о том, как нам отсюда уехать. Ездить стопом по Испании мне больше не хочется. Я пытаюсь договориться с Женькой, не вывезут ли они нас хотя бы до севера Испании, он неуверенно мнется «Ну, знаешь, у нас машина старая, да мы и ехать-то собираемся не торопясь, медленно, и тут вроде одна австралийка есть, она за бензин обещала заплатить…». Я улавливаю в его словах замешательство и понимаю, что ехать с нами он не хочет.

Следующим утром начались занятия с Чечу. После обеда я заглянул туда, посмотреть. Нидал преобразился из восседающего гуру в почтительного ученика, бегающего по поручениям наставника. Это тоже как-то его очеловечило, хотя и показалось смешным.

* * *

В последнюю ночь, по Машиному предложению, мы идем спать под ступой, где полагались священные сны. Уже в темноте мы поднимаемся на вершину, со спальниками, и устраиваемся среди других, кому пришла в голову та же идея. Лежа перед сном, я рассматриваю растущий в небо, прямо из опрокинутой моей головы, конус ступы, подсвеченный прожектором, ярчайшей на фоне небесной черноты.

Наверное, я слишком устал от старого нашего места, или стал связывать с ним слишком много неприятного, потому что заснул я под ступой мгновенно, и увидел необычный яркий сон, который, конечно, сразу выскользнул из памяти, стоило только открыть глаза утром и забыть ночное, подводное, размазанное. Помню только странную историю о текущем вспять времени, и что связано это было с какой-то несусветной лошадиной головой, существующей отдельно, вне тела, и пятящейся вместе со временем к собственному жеребячеству. И что оказался я в результате в громадном наглухо закрытом амфитеатре, почему-то из красного кирпича, стоящим посреди него вместе с неизвестным другом, и открытым взглядам невидимых врагов, оттуда, сверху…

* * *

Утром Маша пошла в столовую, разузнать что-то свое; я же решил завернуть на стоянку переобуться из тяжелых ботинок в сандалии.

Сандалии эти я нашел сразу, раскромсанные на мелкие кусочки — одна подошва валялась у рюкзака, другая ниже по склону, со свисающими кожаными ошметками, и несколько полосок, яростно отхваченных моим валяющимся рядом ножом, были разбросаны по всей терраске. Вот мои демоны и вернулись.

Я сидел, привалившись спиной к рюкзаку, вертел в руках лохматые останки обуви, и пытался это понять. Даже попробовал отрезать кожаную полоску сам: было нелегко. Кто-то, пыхтя от злобы, кромсал принадлежащий мне предмет, ночью, тайком, долго, потому что быстро не получилось бы; и это было так же дико, как обнаружить негритянку с окровавленной куриной лапкой в зубах, тычущую иголками в мою фигурку, слепленную из воска и волос. Дело не сандалиях; то, что я чувствовал, очень отличалось от раздражения из-за утери нужной вещи; но что было мне делать с этой ясно выраженной неизвестной волей: уходи отсюда, этим выплеском необъяснимой злобы?

Сейчас-то я думаю, что все просто: обруганный мною немец (видимо, услышавший мои проклятия Нидалу) решил обеспечить упорядочивание незаконно расположившихся граждан, но, испугавшись агрессивной реакции, решил напакостить по мелочи. Все равно, странно как-то…

Вниз я спустился уже с рюкзаком. Мне надоело все это обдумывать и хотелось одного: убраться из населенного зловещими духами места сейчас же. Недалеко от паркинга я встретил Машу и сказал ей:

«Я уезжаю»

«А что случилось?»

Я рассказал, вертя в руках сандалий трупик.

«Хорошо», сказала она. «Пойду вещи соберу».

* * *

Выяснилось, что как раз сейчас русское сообщество едет на озера, пьянствовать по случаю окончания Пховы, и Женька может подбросить нас до Торро-дель-Мара. Вика с Кириллом тоже хотели бы уехать сейчас, они разузнали у местных про какое-то местечко возле Нерхи, где можно жить на море…

Я сижу возле автобуса, на рюкзаке, вокруг стоит толпа отъезжающих, все что-то кричат и перешучиваются, но для меня их голоса сливаются в резкий чаячий клекот, каждый взрыв смеха рвет нервы, сбивает дыхание, и мне кажется, что всем это заметно, и так продолжается всю дорогу, пока я пытаюсь под взрывы ненавистного хохота забиться в самый дальний уголок, притворяюсь спящим, и даже прикрываю лицо уголком болтающейся на ветру из окна занавески.

Женька высаживает нас на набережной, потом начинается долгое совместное фотографирование с помощью пьяного бомжа, притянутого энергией громких тарабарских голосов, с помахиванием бутылками и громкими воплями; наконец, все уезжают, и мы остаемся вчетвером. Я оглядываюсь, смотрю на море, на ряд прибрежных пансионатов, и вздыхаю с облегчением: не в Карма Гене. Но несмотря на радость освобождения, чувствую странную слабость. Больше всего мне хочется сейчас подойти к морю и спокойно посидеть у прибоя, но Вика с Кириллом спешат. Мы садимся в автобус и доезжаем до приморской деревни с обещающим названием Маро (Море), проходим единственной улочкой (два магазинчика, сувенирная лавка) мимо помидорных парников, развалин стены, домика с закрытыми ставнями, и находим крутой и малозаметный спуск к пляжу.

* * *

Это было именно такое, очень нужное мне место. Вика с Кириллом, из деликатности, или самодостаточности, не замечали моего странного состояния, к тому же, по природной болтливости, не требовали от меня усилий для поддержания разговора. Узкая полоса пляжа затаилась под крутым берегом, скалами и бесконечными парниками, единственный домик возле тропы пустовал, и в конце пляжа обнаружился малозаметная пещерка, укрепленная прежними Робинзонами бамбуком из растущей рядом (звездопад косых китайских штрихов) рощицы и сухой соломы. И еще море. Оно шумело, накатывалось и откатывалось, вечно.

Оно было холодным еще, море, но мы все же поплавали недолго, и стали обустраиваться.

Сначала ложиться в пещере нам не хотелось — она была неприятна следами чужого присутствия (несколько картофелин, пластиковая бутылка, обожженные ракушки), и мы расстелили коврики на прибрежном песке.

Я взялся готовить еду, в нашей маленькой кастрюльке. Газ в баллончике закончился, и мне пришлось собирать единственные здесь дрова — бамбук, а потом узнать, как быстро и бестолково он вспыхивает, с присвистом крошечной реактивной турбины, и сразу тухнет, едва успев лизнуть котелок. Настоящее мучение готовить на таком; но минут через сорок мне удается сварить макароны, и мы садимся есть, с сыром, персиками и пакетами вина из местной лавки. Потом начинается разговор о буддийских событиях («а Чечу… А Оле… А Ханна…»). А я смотрю на пенящиеся перекаты: каждые несколько секунд море обрушивается на мои ушные раковины.

Так что мне не сразу удается выйти из этого морского оцепенения, когда я слышу: «Смотрите! Смотрите!»

Я поднимаю глаза и вижу радугу вокруг солнца.

* * *

Ночью я просыпаюсь оттого, что Маша встает и неподвижно застывает, обернув к морю бледное в лунном свете искривленное ужасом лицо. Ночью начался прилив, и море, плескавшееся вечером метрах в тридцати от нас, подступило совсем близко.

«Что случилось?»

«Оно нас… накроет!»

«Не бойся, я смотрел днем, по засохшим водорослям, выше не поднимется. Видно же, линию прилива».

«Я… не могу… Меня все детство такой кошмар мучил… Там было именно такое море, и именно такое место, где никуда не спастись, где наверх нельзя!!!»

Я пытаюсь успокоить ее, но это ужас настоящий, невыдуманный, и никакими разумными соображениями не лечится. Мы перебираемся под защиту пещеры (очень сомнительную, потому что расстояние до пугающего прибоя здесь такое же, разве что волны не видны за тонкой бамбуковой стенкой), и нам удается уснуть.

* * *

Вечером Вика с Кириллом уезжают и мы остаемся одни. Первый вечер мы почти не говорим. Я сижу на небольшой песчаной дюне, лицом к морю, и слушаю. Маша сидит и медитирует неподалеку, а иногда ходит вдоль грани прибоя, задумчиво ковыряя ногой песок, или вбегает в воду (холодную) и плывет далеко, потом возвращается и садится возле меня. Так же молча мы пьем вино, говорить не только не хочется, но уже и трудно: к ночи поднимается ветер, море мрачнеет, волны уже большие, сильные, злые, ревут. Я сижу, оглушенный этим грохотом, Маша уходит спать, и я начинаю тихонечко подвывать в тон морю.

Ночью начинается дождь. Пещера спасает нас от воды.

* * *

Утро ясное и жаркое. Мы раздеваемся догола и валяемся на расстеленных для просушки спальниках. Часа через два появляются первые туристы, немцы и англичане, с плетеными циновками из местной лавки, белыми контейнерами-холодильниками с холодными напитками и крикливыми детьми. Глядя на нас, они тоже раздеваются, подставляя солнцу обмазанные загарными кремами белые полоски на бедрах и грудях.

К вечером густеющий вечерними красками пляж опять пуст, опять наш. Еще позже сверху спускается бородатый человек, ставит палатку на самом удаленном от нас краю пляжа, купается, жжет костерок, и, на закате, начинает жонглировать шариками. Мы смотрим на него и лениво предполагаем познакомиться, но идти не хочется; он, кажется, тоже не жаждет общества.

Назавтра мы едем в Нерху погулять, неожиданно напиваемся одной бутылкой сангрии на двоих, до шума в голове: я иду среди толпы торговой улочки и мне кажется, что меня несет, разметая прохожих, шальная сила. На обратном пути мы находим у парника кучу отбракованных помидоров, вполне хороших, они горячие от нескольких часов под солнцем, чуть не лопающиеся от разогретого сока, матовые и немного прозрачные.

Через несколько дней мы решаем возвращаться домой; но посмотрев сначала какой-нибудь старый испанский город.

И едем в Гренаду.

Сакрамонте, или Пещерные Жители

Все это произошло в Гренаде, куда мы приехали, не представляя себе, что мы будем там делать и где спать, но с желанием побывать в настоящем старинном испанском городе. И Гренада не подвела, оказавшись древней, испано-мавританской, бирюзово-мозаичной, с испанским променадом (Paseo de los Tristes, улицей Печалей) под мавританской Альгамброй, литыми решетками с причудливыми мусульманскими орнаментами и прочей старинной красотой. На длинной Пласа Нуэва в самом центре толпилась кучка разномастных бродяг, к которой мы и прибились.

Дорогу на Сакрамонте нам показал итальянский наркоман, только что вернувшийся с опийного дербана под Севильей, и подаривший нам маслянистый катышек опиума. Когда мы поинтересовались, где тут ночевать, он спросил: «Вам что больше нравится, сквот или пещеры?» Со сквотом все было понятно, опять захламленный полный народу дом, а вот пещеры — это что-то интересное. И он провел нас вдоль Альгамбры, потом маленькими улочками в гору, где домики стали называться куэвас (пещерами), и действительно, были наполовину вмурованы в скалу. Дальше улица кончилась и перешла в тропинку, ведущую вверх, мимо пещер уже настоящих, но необитаемых, и привела на вершину. Пещеры здесь были живописно разбросаны по нескольким ярусам вдоль склона, над ними из толщи горы торчали обмазанные глиной дымоходы, перед входами иногда встречались площадки с навесами от солнца, выложенные камнями очаги со старыми креслами вокруг, а в одну пещеру даже вмазана цементом самая настоящая дверь с замком. И, самое главное, эти пещеры были заселены. Населением, примерно тем же, что на Пласа Нуэва, только почти совсем раздетым.

В общем, на Сакрамонте нам понравилось, потому что горы до горизонта, свежий ветер и вообще как-то волшебно. Да и пешком от Альгамбры 20 минут. Мы немного болтаем с итальянцами и спешим обратно, на станцию, забрать рюкзаки из камеры хранения. Кстати, нам рассказывают, что здесь есть некий русский Саша, отличный парень, играющий на саксофоне — но Сашу мы оставляем на потом, а то темнеет.

* * *

Почти бегом добравшись до вокзала, мы оказываемся перед запертыми дверьми — оказывается, на ночь он закрывается. Вот это да. Гренада в горах и ночи тут холодные, без спальника плохо, поэтому я обхожу ограду до места поукромней и перемахиваю через нее на вокзал. И, вынимая из ячейки рюкзаки, чувствую как мне под лопатку упирается что-то твердое.

«Буэнос ночас, сеньор!»

Медленно поворачиваясь к полицейскому, я изображаю самое широкозубое дружелюбие и безобидность. Но есть еще языковая проблема.

«Пор фавор!" (это, я точно знаю, дружелюбно, и означает «Пожалуйста!») "Йо пердидо мон… ээээ… багажо! Эстансия э ферма! Проблема! Йо нон э-э-э sleeping bag. Sleeping bag нессесито мучо. Пара дормир э-э-э дормар. Экскьюза, сеньор!»

Похоже, дружелюбность доведена до сведения охранника убедительно, потому что он посмеивается, но значительно постукивает дубинкой по ладони, чтобы я боялся. И говорит что-то ехидное, в чем я улавливаю «ta casa» (твой дом), вроде: а к себе домой ты тоже так заходишь? Нет, нет, не хожу и всячески сожалею. Он доводит меня до дверей, открывает их и желает спокойной ночи.

* * *

И мы мчимся назад. Темнота уже сгустилась, поэтому мы без остановок пролетаем мы мимо карнавальных сценок гренадской ночной жизни, и я успеваю удивиться, неужели здесь так всегда (потом узнаю, что не совсем, мы попали на неделю «фиесты»). Поблуждав немного (в темноте путь стал неузнаваемым), добираемся до вершины. И стоим в растерянности — потому что темно, кое-где в дальних пещерах мерцают огоньки, а здесь ничего не видно и непонятно. Я пробую сунуться в ближнюю пещеру и оказываюсь забористо послан по-английски сварливым женским голосом.

«Надо искать Сашу», говорю я, и начинаю громко орать «Саша! Саша!». Бесполезно. И мы начинаем искать ровное местечко, чтобы лечь спать и разбираться уже утром. По тропе кто-то идет, напевая себе под нос.

«Привет, ты отсюда? Знаешь, где Саша живет?»

«Сашу? Хе, знаю ли я Сашу?!? Конечно, я знаю Сашу! Я покажу вам сашину пещеру!» Радостно улыбающееся упыханное негритянское лицо. «Вы сашины друзья?»

«Мы его не знаем, просто мы из России, нам негде ночевать, и нам сказали, что он русский»

«Так вы русские? Конечно, вам надо идти к Саше! Он русский, вы русские — значит, вы братья! Саша будет рад, он скажет: спасибо что ты привел моих братьев! Если бы сюда приехали мои братья из Анголы, они жили бы в моей пещере, ели бы мою еду, курили бы мою марихуану. Саша будет очень рад!»

Пока все складывается неплохо, кажется, нам есть где спать, а уж завтра поглядим на брата и решим, станем ли мы жить в его пещере, есть его еду и курить его марихуану.

Он подводит нас к одному из неприметных отверстий в склоне горы, и кричит по-испански. Пещера заставлена какой-то мебелью, в потемках не разберешь.

«Кажется, его нет дома» — но тут из-за занавески раздается сонное бормотание. Анголец пытается объяснить про «амигос руссос», но я, наклонившись над кроватью, быстро говорю по-русски: «Слышишь, ты спи, нам тут переночевать негде, утром поговорим» и, истолковав ответный всхрап как согласие, стелю на полу коврик. Перед сном мы кипятим на своем примусе чай, закусываем печеньем, и засыпаем, подивившись заранее тому, что ждет нас утром.

* * *

А утром нас ждет удивленный взгляд хозяина, страхолюдного громилы лет тридцати, дочерна загорелого, бородатого моджахеда. Недовольно спрашивающего по-испански, кто мы вообще, на хрен, такие.

На первую русскую фразу моджахедское лицо расплывается в улыбке и мы сразу перестаем быть врагами Аллаха: «Ох и не хрена ж себе! Полгода русских не видел. Сейчас, сейчас, ребята, чайку сделаю, угощу вас. Хлеба вот немного осталось, правда, старый, сухой. А хотите мяса?». И он вытаскивает из под кровати копченую баранью ногу. Сверху она немного пованивает (как мы позже узнали, раздобыл он ее в мусорном контейнере за супермаркетом «Каса Инглес», где мы позже тоже находили много вполне съедобной еды) — но, если срезать корочку, очень вкусная.

Вначале я его немного сторонюсь, такой от него прет свирепой южно-русской мощью, но уже через несколько минут разговора понимаю, что все в порядке — а нам, кажется, повезло. Лучшего проводника в мир Сакрамонте, чем Саша — не придумаешь.

Родом Саша из Керчи. Про свою юность он рассказывал много, но я мало чего помню — кажется, что-то полу-тусовочное, полу-бандитское. Носило его по всему тогда еще Союзу, пока на пути в Индию (!) он не застрял в Ташкенте, где, в компании какого-то голландца, пытался украсть из музея ценную картину, был пойман, и менты, отпустив голландца, решили повесить на него нераскрытое убийство. За немалый выкуп он был выпущен и сбежал вначале домой в Керчь, а оттуда через границу в Чехию. Там вместе с русской бандой они воровали из машин магнитолы и продавали их потом за полцены. Потом перешел австрийскую границу, бродяжничал в Вене, в вагоне-ресторане уехал в Зальцбург, жил около Парижа в найденной (!) в Булонском лесу хижине, потом Германия, где, наконец, его арестовывает полиция. В тюрьме, ожидая депортации и боясь возвращения в Россию к ждущему его уголовному делу, он объявил голодовку: «Вообще доходить начал, совсем. Двадцать дней ничего не ел, совсем слабый стал — думаю, лучше уж здесь подохну, ментам в руки не дамся — больше всего наших ментов боюсь, зверье же. И, в конце концов, они испугались и отпустили меня, просто так, безо всяких документов. Выхожу я из этой тюрьмы не когда-нибудь, а Девятого Мая — иду, перед глазами все плывет, от слабости качаюсь, но настроение такое, что петь хочется, знаешь, и в голове вертится: «Победа! День Победы!"»

Ну а потом много чего произошло, кажется, жил он от одной запавшей на русскую первобытность девицы до другой, так находились жилье, еда и какие-то деньги. Длилось все это семь лет, и вот — Гренада, Сакрамонте, небольшая пещера, обмазанная белой известкой, топчан, несколько ковров, стульев, саксофон в углу, на котором он иногда играет у входа в пещеру, несколько книг и ежевечерняя закатная панорама гор…

* * *

«Мне, ребята, все эти деньги неинтересны. Ерунда все это, мне здесь спокойно, знаешь, я сижу тут старые книги читаю, Коран, Библию — меня это успокаивает. А все эти хиппаны сакрамонтские… у них один гашиш в голове. Гашиш этот — самый страшный наркотик, хуже героина, я это недавно понял»

«Прямо хуже героина?»

«Хуже, серьезно!» Такой певучий южный говор, сразу напоминает мою украинскую родню. «Он из тебя все мысли высасывает, ходишь потом отмороженный. Нет, правда, ребята, я со всеми этими делами завязал, ни дудок, ни бухла. Книги старинные читать — это прикольно». Саша по своему красив, здоровенный статный мужик, нос горбинкой, короткая борода на загорелом лице, никаких следов московско-питерской малахольности и двоедушия — чувствуется, что говорит он то, что на уме, и ссориться с ним мне, пожалуй, не хотелось бы.

«Я тут с пакистанцами познакомился, они мне про свой Ислам объяснили. Читаю Коран, успокаивает» повторил он с нажимом, видимо, для него это было важно. «Я с ними закорефанился, они обещали за пять тысяч песет пакистанский паспорт сделать».

«Пакистанский-то зачем, какой с него толк?»

«Так у меня ж никакого нет. А будет пакистанский, сделаю резиденцию[8], и тогда мне полиция не страшна. Могу хоть куда тогда. Хочу вот в Африку, в Марокко, там жизнь правильная, найду себе оазис в пустыне, буду сидеть, книги читать. Жить на что? Да, народ там с понятием, поможет, если увидят, что человек правильный» (Чуть позже: «Или в Россию, буду плоты по сибирским рекам гонять!»)

«А я про Марокко другие вещи слышал»

«Да ладно, это все газеты, им завидно, что в Европе вся жизнь на деньгах построена, а там у людей денег нет, а они за ними и не гонятся, живут неторопливо».

«А потом ломятся в Европу за пособием»

«Так это ж те, у кого зависти много. Здесь люди меняются, вообще другие тут люди, я-то, знаешь, такой, необщительный, ни с кем тут не общаюсь, не о чем с ними разговаривать. Стоишь, говоришь, потом думаешь — о чем говорю-то? Получается, о ерунде. Вот и сижу в пещере. А еще, я считаю, голодать надо, я уже пробовал несколько дней не есть — тоже голову прочищает, успокаивает».

В сашину необщительность поверить было трудно: через пару часов, когда сакрамонтцы повылезали из своих пещер, не менее десятка человек зашли к Саше поболтать, и вряд ли не о «ерунде». Ходить по городу с ним тоже оказалось непросто — каждые двести метров мы натыкались на чье-нибудь: «Ола, Саш-шаа!», и застревали, иногда надолго, слушать непонятную испанскую трескотню. Через пару дней нас тоже стали узнавать, а торчавший у канала возле Альгамбры араб с сувенирным лотком, завидев нас, начинал радостно вопить: «Саш-шаа, Миш-шаа и Маш-шаа!», видимо, впечатленный разнообразием русских имен. Короче, более болтливого «необщительного» типа я еще не встречал.

«Классно, ребята, что вы приехали, а че — оставайтесь тут, пещеру вам подыщем, тут я знаю одну, уже 2 недели пустая стоит, надо только расчистить немного»

«Спасибо, может останемся ненадолго».

«Давайте-давайте, тут жизнь легкая, с едой проблем нет, я вас научу что да как».

И, действительно, научил.

* * *

Вечер, мы идем на бокадилью. Вообще-то бокадильей называются длинные сэндвичи с ветчиной, сыром и зеленью. Но еще и — благотворительная раздача еды для бедных. Происходит она каждый вечер, на площади Пласа де Грасия (Площадь Милосердия) около памятника. Подъезжает машина и несколько мужчин в белых рубашках (волонтеров-христиан) раздают собравшейся толпе еду — сначала это бульон из пластмассовых стаканчиков, собственно бокадилья, потом чай из термосов, к нему пирожное или печенье. Благотворители доброжелательны и разговорчивы, видно, что занимаются этим от чистого сердца. А из собравшихся примерно треть тусовщиков, другая треть давно и безнадежны пьяны, и даже здесь продолжают прикладываться к картонкам дешевого вина, оставшиеся — безлики и грустны.

Через несколько дней я стал замечать, что после еды меня охватывает какое-то оцепенение, и даже подумал, не подливают ли чего в чаек, но потом понял, что так влияют общее нездоровье и пьяные крики… В общем, этой еды хватало на полдня, а учитывая подобранное после рынка и в контейнерах у супермаркетов, с пропитанием проблем, действительно, не было.

На обратном пути Саша повел нас не узкими мавританскими улочками, как раньше, а по сверкающим, заставленным столиками и заполненным карнавальной толпой центральным бульварам.

«Хочется иногда знаешь такого чего-то… Пройтись вот так вот!» И он вдруг зашагал, уморительно выбрасывая ноги в разные стороны, грудь колесом, засунув большие пальцы обеих рук за лямки комбинезона, одетого на щегольски белую рубаху.

И, следующая сцена: Саша с Машей стоят, рассматривая в витрине розовый манекен, одетый в облегающее вечернее платье и какую-то жакетку. «Ах, смотри какой фасончик! Ну, не мило ли!» Остаток пути до Сакрамонте они увлеченно болтают о тряпках, предварительно казнив меня презрением за робкое упоминание о стиле «секонд хенд + рабочая одежда».

* * *

На следующий день мы разгребаем нашу пещеру. Она завалена тряпками, железяками и прочей дрянью, и дело затягивается до вечера. Утащить все это на помойку нереально, далеко, и в каменной нише я устраиваю костер, куда мы кидаем весь этот хлам, и он горит, дымя липким черным чадом, к неудовольствию соседей — к тому же, предупредивших нас, что сейчас это особенно опасно, трава выгорела до состояния соломы, и на Сакрамонте уже было несколько пожаров (это не считая тех раз, когда приходила полиция и выжигала несколько пещер со всем их содержимым).

Двигаться, пробиваясь сквозь стену вязкой жары, нелегко, каждый шаг дается с трудом, но к вечеру пещера готова — теперь у нас есть две комнаты, диван, столик, камин с решеткой для стряпни, котлы, посуда, и куча книжек, включая Ошо по-русски (оставшиеся от одного из прежних хозяев, израильтянина Юлика, с которым я чудесным образом встретился потом в Венгрии), и самое прекрасное — кресло и шезлонг на небольшой площадке перед входом, над которыми я растянул на металлических палках старое одеяло, для защиты от свирепого солнца, и этим же вечером мы уселись там, у входа в нашу пещеру, выше всех на Сакрамонте, и, развалившись в креслах, стали смотреть на закатное солнце над ломаной расческой гор, и свыкаться с мыслью, что теперь у нас есть дом.

* * *

На Пласа Нуэва и бокадилье мы знакомимся с еще несколькими гренадскими персонажами: жонглером Полако, высоким испанцем, ладным и мускулистым, с живыми умными глазами; австралийцем — саксофонистом Джоном, про него позже; и чешской студенточкой Терезой, безнадежно влюбленной в Сашу. Тереза выглядела в толпе бродяг и тусовщиков очень странно — такая домашняя чистенькая девочка, робко поглядывающая на, наверное, кажущихся ей романтичными старших друзей, ходящая за Сашей по пятам. Вряд ли ей была нужна бесплатная еда, скорее, это было маленьким ежедневным приключением.

«Да сдуру связался, не знаю че теперь делать, ребенок же ж», объяснил нам про нее Саша.

Разговаривал с ней он резковато и чуть пренебрежительно, и проводив нас до начала подъема на гору, она обычно говорила, что ей пора и никогда не поднималась наверх, видимо, это ей не позволялось. Но, все же, обижать ее он не хотел, мы почувствовали это, когда Тереза предложила сходить с утра в какой-то сад за персиками (услышав от меня, что я их люблю), часов в десять, потому что позже ей надо было на занятия — а мы в это время только-только продрали глаза, и именно Саша потащился один на другой конец города по начинавшейся уже жаре, чтобы встретиться с ней: «Ведь ждет же девчонка…»

* * *

«Смотри, Джон, у нас маленький дракон»

Джон (темные дреды, бритое лицо, по пояс голый, шорты, тяжелые ботинки, саксофон. Сыграв разок с Сашей на улице, он переселился к нему, и теперь они иногда по утрам играют перед пещерой) смотрит на меня недоуменно.

«А вон, смотри», — внизу под пещерой тропа, идущая между каменных стен, и в нише одной из них виднеется совершенно неподвижная точеная фигурка. Когда я увидел ее впервые, мне показалось, что это оставленная кем-то шутки ради резиновая игрушка, но брошенный камешек шуганул зверька и он убрался в нору. Мы привыкли к нему и, в конце концов, это даже льстит, когда у тебя есть собственный сторожевой дракон, пусть даже и мелкоскопический.

«Ух ты, классно!»

Мы сидим под нашим тентом и не спеша готовим еду. Совершенно не понимаю, как умудряются работать в Испании по такой жаре. Наше обычное дневное занятие — валяться в пещерной прохладе и болтать с гостями, готовить еду, иногда подвиг: принести воды, для чего надо полчаса карабкаться по выжженной горе до старой церквушки на вершине, из стены которой торчит медный кран. Вода из него течет в каменную ванну, из которой мы обычно и моемся, голышом, невзирая на изредка забредающих сюда степенных пожилых испанцев, которым, впрочем, наплевать. Как-то раз, когда я пришел за водой, там плескалась цыганская семья, на мое «Ола!» ответившая презрительными взглядами. На полпути к вершине тропинка подходила вплотную к развалинам, в тени которых я обычно отдыхал по пути от зноя. Однажды, сидя там, я увидел удивительное: валяющийся на земле полиэтиленовый пакет взметнулся с облачком пыли, подхваченный ветром, неуверенно покружил в паре метров от земли, и плавно взмыл в небеса. Я провожал его взглядом, пока он не превратился в трудноразличимую точку в небе. Когда я рассказал об этом Джону, он решил, что я угостился каким-то свирепым психоделиком.

Еда готова. Джон принес из своей пещеры приготовленный отдельно соус и мы садимся в кресла на террасе. Настал прекраснейший момент…

На гребне горы показываются фигурки трех подростков-цыган, они приближаются, и мы видим в руке одного пистолет. «Игрушка?» говорит Джон. «Похоже, это к нам». У второго в руках монтировка. Они спускаются к нашей пещере, перепрыгивают через узкий каньон тропы на нашу террасу, и тот, кто с пистолетом выставляет свое оружие вперед и резко кричит по-испански. Подростковый ломающийся голос, лицо кривится от злости, глаза опиумные. Я разбираю «из нашей пещеры», «опиум», остальные слова, кажется, нехорошие. Пистолет, к сожалению, на игрушку не похож: тяжелое, вороненое оружие. Джон отвечает примиряюще, что-то вроде: успокойся, hombre, мы тут целый день сидим, ничего не знаем, вот видишь, кушать собираемся. Ствол нервно покачивается от Джона ко мне, интересное ощущение, никогда еще не смотрел я в эту дырочку так близко. Что делать непонятно, по-испански я не умею, остается ждать, чем все кончится и надеяться успеть ударить стоящей у ноги бутылкой, если дела пойдут плохо.

… боюсь, в затылке оцепенение. Маша внутри пещеры, слава богу, еще ничего не поняла. Опять кричат. Джон мягко отвечает. Они поворачиваются, и спускаются вниз, к другим пещерам.

«Посмотри-ка на них — слишком много американских фильмов», говорит Джон, и рассказывает, что они из цыганских пещер с той стороны Сакрамонте (цыгане с остальными не смешиваются никогда) и у них кто-то украл запас опиума. «Лишь бы они к Саше не сунулись, тогда точно дело плохо кончится».

Мы смотрим вниз, чтобы в случае чего подоспеть на помощь и видим, как после долгих препирательств с итальянцами и ангольцем они поворачиваются и уходят прочь.

Позже англичанин Том говорит нам «А, эти… Они ко мне тоже сунулись, а я им: «What? Fuck off my cave!» Больше я их не видел». Так что, либо они успели поостыть, либо мы зря перепугались.

* * *

Такие события, конечно, запоминаются надолго, но совершенно забываются бесконечные часы, когда просто лежишь в пещере, обливаясь потом, в тоске бездействия… Но потом наступает вечер, и можно спуститься в город.

Любой город становится другим, когда в нем есть место, где лежат твои вещи. Конечно, я тут по-прежнему чужой — но уже чуть по другому. Можно, например, бродить по крутым гренадским переулкам и ловить кусочки жизни, мелькающие в приоткрытых окнах, за занавесками, запутаться взглядом в переплетениях мавританского орнамента, или поймать отблеск солнца на небесно-бирюзовой мозаике.

Иногда незатронутость заботами благо — взгляд не скользит на поверхности, а становится неторопливым и позволяет городу подцепить тебя на крючок причудливой тени, отражения, узора осыпавшейся штукатурки, обрывка непонятной речи… Конечно, это проще в далеком и древнем городе, но все то же самое есть во дворе любой многоэтажки, стоит только перестать идти и присесть. Иногда, когда я вижу бомжей, мне приходит в голову, может, они тоже как-то решили присесть — и толком встать уже не смогли? может, увиденное оказалось настолько интересным, что на остальное стало наплевать… Тьфу, ерунда — бомжу, в основном, хочется в тепло, есть и спать. Ну, и выпить еще. Лучше позавидовать тем, кто обладает спокойствием, необходимым, чтобы разглядеть мир, "по роду службы" — художникам, фотографам, или ремесленникам, например.

В Альгамбру мы так и не зашли, потому что за вход надо было платить, но первым вечером посидели на парапете канала внизу, глядя на двойной ряд древних стен над головой, и там Маша рассказала мне сказку про Альгамбру, прочитанную в одной книге, про трех султанских дочерей и трех пленных христианских рыцарей, работавших у них под окнами.

Сестры полюбили рыцарей, и собрались с ними бежать, хотя для этого им пришлось бы отказаться от своей веры. Рыцари подкупили надсмотрщика, сестры — дуэнью, и однажды ночью собрались перебраться через крепостной ров, за которым их ждали лошади для побега в испанские земли. Но одна из них, которая очень любила своего отца, боялась неизвестности и чужой христианской веры, долго колебалась, и, в конце концов, вернулась в свои покои, хотя любимый долго звал ее и умолял спуститься. Когда наутро отец узнал про все это, он очень разгневался, и с тех пор стал держать ее в еще большей строгости, заперев в одну из башен Альгамбры («Скажем, вот в эту!», говорит Маша, и я задираю голову) где она и умерла от тоски…

Все-таки совсем другое дело слушать подобные истории, сидя под Альгамброй и попивая «Сангрию"…

* * *

Через несколько дней на Сакрамонте появился Диан. Позже мы найдем с ним много общих знакомых, но приметил я его, даже на фоне весьма причудливой сакрамонтской общины, сразу: нелепейшая длинная фигура, напоминающая жюль-верновского Паганеля, яйцеобразная голова на тощем туловище, сутулость, тонкие запястья и длинные пальцы. Скрипка очень подходила к нему, когда он прижимал ее к подбородку и, выгибая руку под странным углом, начинал наяривать ирландские рилы и джиги. Впрочем, сейчас скрипки у него не было, отняли в Марокко, вместо нее был раздолбанный потрескавшийся уд (арабская лютня) и вистл (ирландская дудочка). В Гренаде он пытался заработать денег на новую скрипку, но, при обилии там уличных музыкантов, денег едва хватало на жизнь.

В Марокко он ездил (помимо дешевизны и впечатлений), чтобы поучиться арабской музыке. Отчасти ему это удалось, но однажды, увидев за околицей арабской деревни сидящих на пригорке арабов, наигрывающих что-то вполне традиционное на уде, дарабуке и флейте, он пристроился к ним со своей скрипочкой, и они с удовольствием с ним помузицировали, но потом скрипку отобрали, оставив взамен и в ответ на попытку робкого возражения фингал под глазом. Позже он все таки раздобыл где-то этот паршивый уд, лучше чем ничего, и с превеликими трудностями вернулся в Испанию. В общем, отзывы о Марокко и арабах у него были довольно болезненными. На свою беду он рассказал эту историю в сашином присутствии.

«Как так забрали скрипку?!? А ты им, значит, взял и отдал? А почему не сказал: «Пошли на хер, ребята!» и не вломил как следует хотя б одному? Они бы увидели, что ты не плаксивый шотландский хмырь, зауважали тебя, ты бы стал их другом! Они подарили бы тебе все, что попросишь!»

«Но их было трое, что я мог? Я сказал им, что скрипка мне очень нужна…»

«Ты им сказал? А в полицию звонить или домой мамочке не пробовал? Это Марокко, парень, это тебе не снулая Шотландия, где люди сидят вечерами по домам и нос на улицу боятся высунуть!»

«Откуда тебе знать как живут в Шотландии?!? Ты сам-то был там, что ли?!» (тут, кстати, он прав, про боевитость шотландцев я слышал от англичан). Лицо его покрывается красными пятнами, как все физические слабые и неуверенные в себе люди он очень нервен и ужасно болтлив.

«Не был! Но я видел одну и то же хрень в долбаной Германии и долбаной Австрии — везде люди сидят по нычкам, боятся посмотреть друг другу в глаза и стучат чуть что в полицию!»

Мне немного жалко Диана, но все же я говорю Саше по-русски, смеясь (и с ощущением некоторого паскудства): «Сдать его на воспитание в армию, пусть жизнь узнает, сукин кот!»

Идея понравилось:

«Во, точно! Тебе нужно в армию, парень, тебе нужно в русскую армию! М-да, могут быть сложности… Тогда тебе нужно во Французский Иностранный Легион! Там тебя научат ушлости, малыш!»

(теперь уже половина присутствующих заходится в хохоте).

«Но… но я не хочу в армию!» теряется Диан.

Тут, видимо, Саша вспоминает мои рассказы о якутской экспедиции в Якутии:

«Или в экспедицию, в Сибирь! Поезжай в Россию, парень, и устройся работать в экспедицию!»

Дело сделано. Теперь не только Саша, но и многие другие начинали при виде Диана вопить: «Hey, Dian! You should join Russian Army, man! You should go to Siberia!»

Все это было довольно жестоко, Диан же был, в общем, неплохой парень, и хороший музыкант к тому же, хотя и надоедливый из-за болтливости и тяги к отвлеченным рассуждениям. Но когда мы с ним вдвоем стали обсуждать Марокко и плохих арабов, и Диан сказал, что в мирной Шотландии у него тоже девять раз воровали спальный мешок, тогда даже миролюбивый я заорал: «Fucking hell, Dian, what the fuck you are talking about?!?[9]»

Венгрия, open-air фестиваль, через три месяца: мы приехали из Боснии и привезли с собой бутыль сербской сливовицы, которой напоили ирландцев со стоянки Шарпи, здоровенного, дикого и свирепого ирландца, большого любителя подраться. Там же появляется и Диан, которого Шарпи позвал играть ирландскую музыку. Диан уже обзавелся скрипкой, и, видимо, как-то выбрался из полного гренадского безденежья. Несколько пьяный, я отхожу проветриться, и, вернувшись, слышу вопли и звуки пощечин.

Там стоит горестный Диан, вопящий «Don`t be violent to me![10]» и пытающийся удариться в объяснения по поводу своей родословной. Пьяный краснорожий Шарпи рычит: «You fucking Englishman pretending to be Scottish![11]» и через слово хлещет его по лицу. Началось все, как бывает в таких случаях, непонятно с чего, а потом перешло на дианову биографию. «Это правда, что я родился в Новой Зеландии, но мой дядюшка перевез меня в Шотландию, когда мне было пять лет… (хрясь) И вообще ты сам позвал меня сюда…» (хрясь) — ох, лучше б ему помолчать. Позже мы, чувствуя некоторую вину за всю эту историю, пытаемся Диана подбодрить, но он быстро забыл об этом, видимо привык…

Бедный Диан.

* * *

Кончилось это тем же, что и всегда — стало скучно. Нет, в Гренаде хорошо! Это я не люблю долго оставаться в одном месте.

Вечерние вылазки на бокадилью перестали быть исследованием загадочных переулков, и начали напоминать походы за едой. Стали надоедать остекленевшие опиумные глаза некоторых соседей (одного из них еще в первую ночь пришлось долго выгонять из нашей пещеры, после того, как он зашел внутрь, уселся на диванчике и начал громко, долго и на двух однообразных дурашливых нотах распевать что-то свое, наркоманское — а утром с этого дивана вскочила образовавшаяся за ночь собака, мы смеялись еще, что ночью к нам приходили духи этого места). Думаю, найдись там какое-то занятие, я б остался на Сакрамонте надолго. Теперь могу только догадываться, какая в Гренаде осень, и весна, (ветви голых деревьев на фоне рыжеватых каменных стен, птицы и прозрачность?), и мне очень хочется побывать в этих местах еще, но я знаю, что если и окажусь там когда-нибудь, повторения не случится, не будет мне своей пещеры выше всех на Сакрамонте…

Саша на полном серьёзе не хотел нас отпускать. К своим трогательным заботам он добавил еще одну: «Классная пещера, ребята, надо только вход во вторую комнату чуть расширить, чтоб свету побольше было, и стены побелить посветлей. Я тут одно местечко знаю, где можно мешок известки раздобыть, притащу, а потом вместе и побелим, будет конфетка, а не пещера!». Он уже знал, что мы собираемся уезжать, но пытался нас приворожить: «А что — купим Машке швейную машинку, сделаем тут модную мастерскую, будет «Показ мод от Сакрамонте!» Оставайтесь, ну куда вам ехать!»

Но движение уже началось — несколько последних дней я бродил по Гренаде прощаясь и жадно пытался зацепить взглядом с собой побольше. Впереди нас ждало Бенефисио — деревня-коммуна в горах недалеко от Гренады, где мы надеялись найти машину на север, к менее яростному солнцу. И вот, мы оставляем пещеру Джону, который уже начал строить планы, что и как он в ней переоборудует под себя, и, попрощавшись с Сашей, спускаемся по каменистой тропе вниз, последний раз. На другой стороне стоят Джон, Том и Диан и машут на прощание.

Последние вести от Саши дошли до нас неожиданным образом — Маша, уже из Франции, позвонила домой, и узнала, что ей звонил кто-то ночью, и на возмущенный вопрос разбуженных родственников радостно завопил: «Да вы чо? Знаете откуда я звоню? Из Испании! Передайте им, что звонил Саша, Саша из Гренады!» Узнав, что мы застряли надолго во Франции, он, похоже, огорчился — кажется, ему запали в душу наши рассказы про Россию, и я сейчас думаю — а вдруг он все же хотел вернуться? (гонять плоты по сибирским рекам?) Ведь убеждали же мы его, что срок давности его дела закончился… И услышав, что мы на Западе, махнул на это рукой? Хотя, может, это для него и к лучшему, не знаю…

… кстати, Сакарамонте по-испански — Святая Гора, и когда-то на ней жили цыгане и строившие Альгамбру рабы.

Бенефисио, или Стыдный Рай

Очень здесь жарко, в Испании…

За окном автобуса проплывают корявые андалусийские городишки, совсем не такие, как на курортном побережье, непохожие и на древнюю мавританскую Гренаду. Здесь, на маленьких автостанциях, сидят дубленые солнцем андалусийские деды и — транкилло — смотрят на кусочки мимоезжей жизни. И иногда подходят перекинуться парой слов с проезжими, спросив (скорее, как повод) сигарету. А сами курят “Дукадос”, крепкий, как смола, выступившая на солнце. И смотрят. Везде на Юге и Востоке одинаковые деды смотрят одинаково.

Автобус сворачивает с трассы на узкую дорогу и серпантинит по ней, ввинчиваясь в небеса, все выше. Вокруг леса и террасные сады. Красиво, все же, звучит — Сьерра-Невада… Как из детской книжки. Мы едем в Бенефисио, потому что в Испании автостопа нет, а там, гляди, кто-нибудь и увезет нас на север от всей этой жарищи. Ну, и из любопытства тоже, конечно. Хочется в лес. Чтобы глаза отдохнули на зелени. Чтоб хоть чуть-чуть вечерней свежести…

Испания — жаркий и вялый сон, поворачиваешь голову, и мир запаздывает и краешком все время там, за гранью зрения и, по контрасту с его неторопливостью испанцы все тараторят и тараторят без умолку, очень быстро, и я все пытаюсь их понять, получается плохо, и потому злюсь, что за глупость, жара лишает сил, остается вялое безволие… Устали мы, в общем, немножечко.

Я прошу остановить автобус у кафе “Санта-Ана”, отсюда — пешком. Крошечная придорожная деревушка, на улицах — пустота. Хочется пить, но на кафешке висит табличка vacaciones, а других магазинов, кроме керамической лавки (чаши и кувшины с синей росписью), тут нет. Несколько замерших улочек, домики с плоскими крышами-патио, безлюдие… И вдруг резко отозвавшийся эхом по гулким горам барабанный перестук из одного из домишек. Мы присаживаемся в тени, отдохнуть перед подъемом, и Маша собирает под деревом сливы, уже немного подвяленные…

… поднимаемся в гору, вокруг все красивее и красивее, с одной стороны сады с домиками, переходящие в развалины, с другой высохшее речное русло, поросшее цветущими кактусами (маленькие желтые цветы на зеленых шипастых бутонах) и еще какие-то кусты, цветущие так южно и багрово, что режет глаза и в голову лезут какие-то оренбургские шали с розами и огненные петухи. Но вообще-то меня так замучил рюкзак по 35-градусной жаре, что не до красот. По дороге встречается местный дед, мы здороваемся “Ола!” и он в ответ “Ола …”, но как-то так сквозь зубы — кажется, хиппи-коммунары тут надоели.

Под ногами темно-желтый утрамбованный песок, выжженная солнцем земля… В начале июня! Мне кажется что это шутка, которую играет со нами Испания, подсовывая — зрелые апельсины в середине мая, август в начале лета… Дорога резко взмывает, в русле начинает сочиться вода — крепчает до потока — и вот, над головою журчит водопадик. Залезаем на укрепленную камнями площадку.

Табличка “Parque Nacional”. Несколько машин, в основном английских, два микроавтобуса. На крыше одного из них сидит дотуземна загорелый человек, с пучком на макушке, увешанный браслетами, и с изумлением смотрит на нас — чудных, со здоровенными рюкзаками, ошалевших от солнца. Язык еле ворочается у меня во рту: “Привет! Далеко еще?”

“Смотря куда. До Big Lodge[12] минут двадцать — вон, видишь типи?” — поднимаю глаза и вижу белый конус на зеленом склоне.

“Вообще нам бы пока найти место в лесу, куда кинуть рюкзаки да заночевать” — “Тогда пять минут ходу, идите вон в тот лес”

Пауза. Она заполняется необязательным “Where are you from?”[13].

Со вздохом влезаем в рюкзаки и идем дальше, в сторону густого, тенистого эвкалиптового леса (эх, равнинная выжженная Андалусия, это конечно очень романтично, пыльное коричневое донкихотство, но я хочу леса!).

Расслабляющий полумрак, эвкалипты, сосны, шелушащиеся платаны, журчит налившаяся здесь водой река. Вдоль реки мы поднимаемся по тропинке, неожиданно дачной и подмосковной. Начинает накрапывать дождь, и мы пытаемся спрятаться под каким-то деревом, понимаем, что это бесполезно и торопимся дальше, дождь крепчает, и вот, наконец — поляна, какие-то курятники, странные предметы, шланги, деревянные штуковины и прочие признаки жизни. Посередине — типи. А в типи сидит чумазая деваха немецкого вида

берлинской его разновидности — внешняя резкость, скрывающая доброту и наивность, анархия, экология, феминизм, рваная одежда из секонда, красные волосы, кольца в ушах, носу, губах, языке, сосках, пупке — лет через пять лет они закончат учиться и разбредутся по офисам (иногда, впрочем, забредая на какие-нибудь демонстрации), или превратятся в тихо стареющих тусовщиков, застрявших в 1990-м — таких я видел однажды в берлинском супермаркете Kaiser`s, с коляской, помятых, но бесстрашно, со старым вызовом смотревших на берлинских обывателей, не обращавших на этот вызов никакого внимания — тогда-то я и задумался о том, что прошлого, по сути, просто нет. Не должно быть.

Позднее, накурившись до онемения гашиша, глядя в огонь и попадая в ловушку заемной мудрости, эта же мысль продолжилась у меня в другую сторону — “Сегодня ничем не хуже и не лучше, чем вчера”. Что долго стучало в моей голове, очаровывая своей маятниковой природой — “не лучше — не хуже”…

… загорелая, ноги по колено в глине, застывший взгляд. Неподвижна.

“Можно у тебя дождь переждать?”

Молчит и смотрит. Мы — чужие.

“Habla ingles?”[14], спрашиваю на всякий случай.

“Would you mind to take your shoes off?”[15]

“Sure”, и мы снимаем ботинки. Я вспоминаю, как, живя подолгу в лесу, так же сторонился приезжих из города, с их неловкими движениями, громким голосом и матовым поблескиванием мытых шампунем волос, и решаю не приставать с разговорами. А все-таки, в глазах у нее какой-то непонятный страх…

… дождь перестает и мы выходим наружу. После дождя веет прохладцей. Мы поднимаемся в гору, между мощных оплетенных лианами деревьев. Метров через триста лес заканчивается опушкой, где несколько типи, одно из которых окружено подобием забора, дальше — два домика с облупившейся штукатуркой. Никого не видно, мы стоим в нерешительности и разглядываем окружающие нас причудливые конструкции из раскрашенных веток, железяк и камней.

В дверях сидит усач лет сорока, я подхожу, чуть настороженно.

«Привет! Если у вас нет палатки, идите ночевать в Communal House наверху, там куча места… Здесь вообще хорошо, в Испании» — это уж для завязки разговора.

«Я как-то, пару лет назад, пытался домой в Голландию уехать (пауза), отъехал стопом от Мадрида за три дня 50 километров, и вернулся» (новая пауза). «Зачем это все? Хорошо здесь, спокойно…».

«Жарковато только. Шевелиться лень…»

«А мне нравится», смеется он.

… подходит какой-то англичанин: «А я читал русскую книгу «Life of the Insects[16]», написал какой-то Бебебин…» Надо же…

… медленные тягучие голоса, медленная тягучая жара, и у меня язык тоже начинает заплетаться, хочется присесть с ними на ступеньку на несколько сотен лет.

Встряхиваюсь: «Ну мы пойдем, осмотримся»

Вначале заходим в Communal House, где грязно и грустно, куча мусора на полу, зато на стене громадный индейский орнамент, и идем дальше к Big Lodge.

* * *

… Тропинка петляет и вскарабкивается с террасы на террасу, иногда ныряя в туннели из сплетшихся кронами деревьев, иногда прижимаясь к скале. На террасах стоят типи, рядом с ними огородики, к которым протянуты поливочные шланги; где-то наверху конец шланга засунут в родник, откуда вода стекает вниз, к каждой грядке… На крутых участках подъема вбиты дощечки-ступеньки. Ближе к вершине, несколько ящиков со сваленной для общего пользования одеждой.

Последний поворот выводит нас к Big Lodge — на горной террасе в тени раскидистых деревьев расстелены ковры. на которых валяются несколько книжек — нью-эйдж, Индия… Тут же кухня с припасами. Мы находим остатки еды, помидоры, дыни…

«Привет. Вы только приехали?»

Потешнейшая парочка: цыплячьего телосложения девчушка, коротко стриженая, с бельевой прищепкой на макушке, и ладный шведский мальчик; воодушевленные.

«Тогда вам нужно обязательно почитать эту книжку, это очень важно!»

Рукописная тетрадка «правил жизни в Бенефисио», с картой: Храм Богини, Храм Медитационного Отдыха и т. п. Из полезного: территория разделена на «общинную» (выкупленную) и «squatted» (самовольно захваченную) землю. Отдельно отмечен соседский лес, куда лучше не соваться, чтоб не получить по шее, и лес лесничества, где можно собирать дрова. По краям карты типи, омы и прочие украшательства.

Ко мне ковыляет светловолосый 4–5 летний детеныш, чумазый, но жизнью довольный. Протягивает дыню и лепечет что-то, в чем я с трудом узнаю просьбу ее разрезать (вот каждый раз, встречая англичанят, удивляюсь — как, такой маленький, и по-английски умеет!?!). Достаю нож, разрезаю, и мы едим ее втроем с малолетним бенефицианцем.

Разобравшись с картой, мы спускаемся вниз, ища, где искупаться. Бетонный бассейн оказался непригодным, потому что в нем, белесым пузом кверху агонизировала лягушка. Я сижу на краю, наблюдая, как она умирает там, в метре от моих глаз, и думаю непонятное. В любом случае, купаться там не захотелось.

И мы спускаемся ниже, к речной запруде в лесу. Маленькая запруда с обрывистыми берегами, — но тень! прохладная вода! сидишь в ней по горло, а бешеное солнце печет голову.

Над речкой стоит самодельная из пластика и тряпок хибарка, перед ней дедок, одетый в полосатые узкие штаны, кепку-нахлобучку, и майку радужных цветов с надписью Rasta-Hobbit («Потому что я люблю рэгги, и у меня есть дом-нора в лесу!»). Седые длинные волосы негритянской шапкой на голове, нехватка зубов…

Он-то и показал нам оставленную какой-то японкой (как мы поняли, изучив содержание выброшенной сумки) палатку, прямо под его «норой»…

Мы перетащили туда рюкзаки, выложили камнями очаг…

Ну, вот, теперь у нас есть дом.

* * *

Мммм, а ведь там было неплохо. Отличное местечко, чтобы отдохнуть пару недель, вроде курорта. Когда есть от чего отдыхать, конечно.

Быстрый утренний костерок из вкусно пахнущих эвкалиптовых щепок, кипящий котелок, и кружка чаю в тени ближайшего деревца. Блаженство по горло в прохладной речной воде. Дальше — бесцельные, но очаровательные прогулки по горным тропинкам, иногда обрывающиеся долгими посиделками на случайно обнаруженных стоянках.

… люди, много разных людей. Некоторые приехали ненадолго и восторженны. Другие живут тут годами, пригвозженные к этим прекрасным горам ленью, наркотиками или просто никчемностью — эти вялы, но очень общительны. Старожилы-основатели держатся обособленно и заняты хозяйством: благоустройство (верней, борьба с наползающей разрухой): огороды, полив. К проезжающим интереса особого интереса не испытывают, но и против ничего не имеют.

да, в общем, разные все люди, на самом деле, чего это я их по полочкам разложил?

Коммунальный же дух истово блюдется в Бенефисио! Перед общей едой совместное, взявшись за руки, распевание и серьезность в лицах.

… вечером — костер, разговоры, барабаны, гашиш.

Жители окрестных деревень замкнуты, и признаков восторга от присутствия пришельцев — не обнаруживают.

* * *

Несколько страничек из блокнотика, в который я иногда записывал всякое:

В первый же день нам рассказали, что здесь есть еще один русский, Андрей (Andrew). Но встретили мы его не сразу, по горам в Бенефисио народу рассеяно много.

Наконец, когда я пошёл прогуляться в Орхиву, на тропе меня догнал дочерна загорелый парнишка с короткими дредами и бороденкой.

«Are you looking for someone called Andrew?»[17]

«Ну да», говорю, «Здорово!»

Родом он из Минска и давно не говорил по-русски.

«Белоруссия — фашизм, знаешь. Никогда туда не вернусь, меня там менты сразу убьют. Хочу в Сенегал, там жизнь кайфовая, а Европа — лажа. Я — растаман, мне в Африке надо жить».

"Нууу, я про Африку всякое слышал!"

«Да ты что! Это все в вавилонских газетах врут, там еды — во, по горло, знаешь какая в Марокко еда? Там люди спокойно живут, гашиш курят, все расслабленные, не то что в этом Вавилоне! У, Вавилонище! И хиппи эти английские — тот же Вавилонище! У каждого VISA-карточка, на нее пособие получают, так и живут!»

Несколько ошалев от напора, я начинаю подумывать о спасении. Но деваться некуда, тропа вниз до Орхивы — одна… И вдруг, проблеск:

«Слушай, пойдём быстрее, а? Я тут котёнка нашел маленького, у него хвост переломанный, и вообще он прибитый такой, знаешь, без меня долго не может, надо ему еды купить, побыстрей бы».

И мы спешим.

«Тут в Бенефисио рай, знаешь! Я тут как в раю живу, чистейшую еду ем, какой в России нет, ганджу курю без проблем, пью самую чистую воду в Испании, ее в бутылках продают, а я ее пью и ею умываюсь. Тут — рай, транкилло!» — и тут же: «Но все равно хочу в Африку!» — зло, отрывисто, по-пацански.

К счастью, мы уже спустились.

«Ну ладно, Андрюха, пока, вечерком увидимся, винца попьем (он пакет вина купил), а я тут пока поброжу».

Покупаю пива, сажусь на скамейку на орхивской окраине, чтобы все это записать, а потом сижу и смотрю на горы. На соседней скамейке пара испанских бабусь, тараторящие на испанском. Хорошо…

* * *

Вечером, мы поднимаемся в горы, в дремучую чащу («Тут меня никакая полиция не поймает! Они иногда приезжают в Бенефисио с проверками документов, а сюда им лезть неохота. А паспорт я свой разорвал, документы — Вавилон!»). Попадаем под тенистый древесный свод, где палатка, навес, полочки, котелки-чайнички, на земле ковры, очаг… И, действительно — маленький дрожащий котенок с переломленным хвостом. Андрей берет его на руки, и они прильнув друг к другу, затихают.

Он рассказывает, как попал на Запад. Как переходил границу горами из Чехии, вместе с подружкой Леной, как они добрались до Берлина, с адресом знакомой немки, застряли у нее на несколько месяцев («Мы холодильник открыли, а там!»). Потом Лену поймали и депортировали, и теперь он хочет ее разыскать и вытащить в Испанию.

через три месяца я встретил ее в Венгрии, оказалось, что она снова в Берлине. Поняв, кто это, я стал рассказывать про Андрея, но она спросила равнодушно: «Ну, и как он там? Нормально? Ну, привет, если увидишь…».

Вообще, выяснилось, что у нас много общих знакомых…

«Может тебе чего из России прислать? Ну книжку там?»

«Да ну их, эти книжки… Хотя нет… Пришлите Льва Николаевича Толстого! Настоящий растаман был, землю чувствовал!»

Тут-то мы и не выдержали… Навсегда определив себя в ряды приверженцев Вавилона и презренной цивилизации. И заодно обнаружив действенный способ борьбы с нудными дураками — ну нельзя ничем таким нахлобучить человека, которому смешно!

Потому что, цитирую:

«Знаешь, откуда дреды у растаманов? Если гашиш курить, дреды из головы сами растут!»

«Что? В России барабаны? Да — ты — че? Какие в России могут быть барабаны? Вот у нас здесь барабаны! Каждый вечер я иду на Big Lodge, беру в руки джамбей и играю с друзьями! А духи этого места слышат и радуются!»

Сказка о Смешном Злом Растамане закончена.

* * *

Вечером на Big Lodge нам сообщают, что завтра в Орхиве рынок, и все идут за едой. В Испании с этим легко, после рынка остается много овощей и фруктов, которые на следующий день не продать, а хозяева, если спросить, часто дают в придачу много свежего. Утром на парковке собираются коммунары…

Лезть в машину нам неохота, к тому же я уже знаю короткий путь, через фруктовую рощицу, где можно набрать отличных, лопающихся от спелости и солнца апельсинов и лимонов.

Когда мы добираемся до рыночной площади, уже явно пора — цветастая кучка бенефицианцев стоит наготове у микроавтобусов, собирающих нераспроданный товар. Андрей уже бегает, помогая грузить — потом за работу ему дадут пару ящиков свежака. Иногда кто-нибудь из грузчиков кричит «Эй, Family!», и кивает на ящик ненужного — забирайте.

Подбегает юный бельгиец, с которым мы вчера перебросились парой слов за общим костром, глаза — сияют. Показывает пакет с рыбой, объясняя: «Прикинь, чувак, я не покупал эту рыбу! Я ее нашел! Она досталась мне бесплатно! Понимаешь, иду я, смотрю под ноги, а там — пакет с рыбой! Понимаешь, совсем ничего за нее не заплатил!». Вчера я видел на его рюкзаке бирку авиакомпании…

«Классно, чувак!»

Мы взяли брошенных сладких булочек к чаю, и пакет персиков. Постояли немножко со всей толпой (все оживленно делятся добычей и загружают машину припасами на общую кухню) и пошли в el supermercado купить мороженого (прекрасного, орехового, самое то по жаре) и посидеть около памятника героям, падшим в бою то ли за, то ли против Франко.

… стайка школьниц, белое на смуглом. Мамы с колясками, красивые, но с лицами, отмеченными заботами. Подростки в спортивных костюмах (Восток, Африка, Андалусия). Старики, неподвижные…

Пешком назад лень, стоим, стопим, и нас довозит почти до Бенефисио микроавтобус английской пары (здесь много англичан, купивших землю в горах, чтобы поселиться около Бенефисио). Громко стучит движок раздолбанной машины, и мы едем молча, обменявшись лишь парой улыбок.

* * *

гораздо более поздняя запись, уже из французского Нанта, где мы тогда жили:

Оля: «А, Бенефисио, заезжали мы туда, два раза. Последний раз даже хотели немного пожить, а там как раз какая-то зараза распространилась, все болели… Сидим как-то в Big Lodge, и вдруг вбегает старуха английская, такаа-ая страшная, все растрепанная, глаза безумные, с дымящейся палкой, и начинает махать ей над головами и орать «Go sickness! Go!» (Изыди, болезнь!), мы посмотрели друг на друга, поднялись и как ломанулись из этого Бенефисио, решили, ну, на фиг надо, вообще»

* * *

Андрей немного рассказал об истории Бенефисио — оказывается, раньше все держалось на паре старых английских хиппи, которые все местное хозяйство и завели. Причем, в начале было оптимистично — все работали, обустраивались, строили водопроводы-бассейны-огороды, приехала куча народу, родились первые дети, но потом «хозяйка горы» отчего-то умерла, ее друг загрустил и уехал — и дальше все пошло, как идет.

Матерей с детьми мы действительно видели много, шайки беспризорных детишек носились по всей долине, тараторя на всех языках одновременно — иногда по-настоящему диких, некоторые любили, подкравшись, отвесить мощного пинка с разбегу, просто так, для смеху; или перегородить дорогу, заявив «Проход закрыт! Дай мне cientos pesetas (сто песет)!», и тыкать угрожающе палками. Однажды, чтобы пройти, мне пришлось поднять одного такого засранца за шиворот и дать повисеть в воздухе — видевшие это взрослые сильно всполошились и долго объясняли мне, что «насилие — это нехорошо".

* * *

На самом деле, вот оно и все.

Мы пробыли в Бенефисио дней десять, за это время походили по очень красивым горам, поговорили с жителями рассеянных по склонам типи, они были разные, неплохие, в общем-то, но ни чем особым не запомнились. Машину на север найти так и не удалось.

И когда нам надоело, мы выбрались на дорогу, на развилку, где в одну сторону Мадрид, Галисия и Страна Басков, в другую — Валенсия и Барселона, откуда мы приехали в Андалусию два месяца назад.

Ждать пришлось долго, но, в конце концов, нас подобрал человек на машине с французскими номерами, на вопрос «Vous etez Francais?[18]» ответивший «Ohne pais»[19], но оказавшийся поляком, живущим по непонятным документам и, похоже, занимающимся в Испании чем-то мало легальным. Он-то и вывез нас на дорогу, идущую вдоль моря на север, в сторону Барселоны.

А дальше — другая история…

Город Нант и его обитатели (1999–2000)

… город Нант, 280 тыщ населенья, провинция Атлантическая Луара, и, действительно, до океана 50 километров — а там, за вересковыми пустошами с торчащими там-сям то ли менирами, то ли дольменами, все время путаю эту кельтскую древность, — скалистый спуск к океану, где можно купаться или жарить на железном листе собранных в камнях мидий, или заночевать в гроте, только осторожно, чтобы не захлестнул океанический прилив;

а еще можно сидеть на травке под стенами замка Анны Бретонской — вдыхая запах свежескошенной травы, с бутылкой пива — и, остро ощущая свою незаконность и призрачность, то, что меня здесь быть не должно — наблюдать людей, свет, дома;

или на велике вдоль Эрдра — жилые корблики-дома, навсегда пришвартованные к набережной — тихие пригороды — и, дальше, среди малоэтажной заселенности, уже прогалинки леса, подозрительно похожего на парк;

и всякое такое прочее;

— а главное, возможность вечерами сидеть спокойно дома и, не торопясь, переводить полюбившуюся книжку (интересно, куда она делась — эта счастливая способность работать в комнате, где находятся 5-10 человек?) — без которой все остальное быстро надоело бы.

… вот так вот мы жили.

* * *

Дома? Это у Алика с Олей — или на сквоту.

Алик и Оля жили в многоэтажке арабско-бедняцкого гетто, называвшегося Malakoff (в честь победы над нами под Севастополем — Малахов курган, да), и выглядевшего по нашим меркам достаточно благоустроенно, если б не растекшееся по улицам ощущение социального уныния.

— впрочем, арабы не унывали, и вечерами перед подъездами ошивались шайки приблатненного молодняка (раскручиваемая на пальце цепочка, пружинящая походка и местный шик — одна штанина навыпуск, вторая заправлена в белый носок), арабчата помладше тоже старались — и пятилетние пацаны кричали друг другу: «Э, брат! На Коране клянусь тебе, брат!»

— но «брат» это для своих, для «чужих» было: “Ecoute, cousin! ”, слышь, кузен, двоюродный братец — и, с арабским акцентом, это звучало (намеренно) — нагловато.

Сквот же (занятый выселенный дом) находился почти в центре, на улице, чье название, chaussee de la Madelaine, поначалу звучало для меня таким «французским», но скоро стало просто — названием.

Сквот достался нам по наследству от умершего от рака друга, Яна (мы были на похоронах, и я навсегда запомнил: вместо речей, траурного стеснения и тоски — юная сестра, неумело играющая на флейте — потом друзья-музыканты тоже играли ему музыку — веселую)…

* * *

Первый этаж сквота занимал вьетнамец Тай, который часто вопил. Причиной воплей было несовпадение музыкальных вкусов — Тай тоже был музыкантом, играл добропорядочный блюз, сверху же звучали сплошные Балканы… «La musique — c` est bon, la musique!», орал Тай. — «А вот это вот ваше — бум-бум-бум, да топ-топ-топ — c`est pas bon!». Очень старательно орал… правда, никто не обращал на него внимания.

второй и третий этажи были завалены мусором и жить там было нельзя.

а последний был полностью наш. Большая комната с камином (топившемся ящиками с помойки), кухня с газом и водопроводом, и даже электричество, по непонятным причинам не отключенное, и совершенно бесплатное — как и все остальное.

В общем, ценное было место, сквот — и как-то прознавшие про него арабы попытались вломиться туда в шесть утра с воплями «Откройте, полиция!» — видимо, в расчете на общую сонность — потому что какая к аллаху полиция с такими-то рожами. К тому же полиция камнями по окнам не швыряется.

* * *

И все же сквот был утерян.

Случилось это, когда из Нанта все разъехались на несколько месяцев — прокатиться по Испании, играя музыку в барах и на улице, да так и застряли там в мягкой андалусской зиме — оставив сквот под присмотром знакомого молдаванина, который иногда заходил в гости поговорить, и говорил больше неинтересное.

весною на сквоту было обнаружено обильное и смачное население, занявшее собою все пространство и наладившее крепкий малороссийский быт. Население встретило бывших хозяев приветливо, и даже предложило потесниться, помочь расчистить от мусора еще пару комнат (та не журитеся, хлопцi, мiсця всiм хватит) — но сквот был признан к жизни более непригодным.

приехав в Нант в гости (к тому времени я жил уже на юге), интереса ради я зашел, посмотреть, и попал на обед.

посреди комнаты стоял длинный стол, за которым сидело человек двадцать, в основном полуголых распаренных парней, и парочка сильно крашеных девиц. На столе присутствовали борщ и горилка. В углу валялись груды одежды и каких-то свертков в магазинной упаковке — хохлы промышляли кражей из магазинов.

«Заходьте, хлопцi! Борщу хочете?» — и мы отведали борщу, и выпили горилки, оказавшейся разведенным медицинским спиртом. С отвычки было даже прикольно.

Забавно, что за старшого у них был единственный русский, из-под Курска, здоровенный ворчливый дядя лет сорока, которого прозвали Батяня-Комбат. По-французски Батяня-Комбат знал слово «катрован-диз-уит!» (девяносто восемь), очень полезное — потому что если прийти в аптеку, опереться кулаком о прилавок, и сказать «катровандизуит!» — то подадут медицинского спирта. Скоро девушки в ближайшей pharmacie догадались предложить Батяне сразу литровую канистру катровандизуита, и он вернулся домой, чрезвычайно довольный проявленной французами смекалкой.

… спускаясь вниз, я столкнулся с Таем и поздоровался. Тай подавленно молчал. Говорят, орать он перестал, потому что однажды, отчаявшись понять, чего он хочет, хохлы надавали ему на всякий случай по ушам.

* * *

Это было затянувшееся вступление к истории про грузин и Рене.

Грузины, на самом деле, никакими грузинами не были, а даже напротив — беженцами от грузинского бесчинства (Бесо — осетин, а Виктор — абхаз), просто говорили друг с другом по-грузински, да так и повелось: «грузины». Французского они не знали, в Нанте им было скучно, и потому иногда они заходили к нам.

… забавно, что они были такие разные.

Виктор, маленький и юркий, говорил много и с сильным акцентом — то есть, когда приходил Виктор, это значило, что сейчас все будут сидеть и слушать Виктора — и с удовольствием, потому что ну очень уж смешно.

еще смешнее было с Виктором выпивать (а грузины без бутылки вина не приходили никогда), потому что Виктор произносил тосты. Тосты были прямо как из грузинского кино, длинные и замысловатые — к тостам Виктор относился серьезно.

однажды, на сквоту был устроен дружественный французский день рождения — вино-сыр-оливки были выставлены на столик в углу, косяки сворачивались обособленно — а так все сидели и болтали, ну, как обычно… И тут пришли грузины.

оценив положение вещей, Виктор (через переводчика) попросил «наполнить бокалы», и начал говорить, — про родителей, взрастивших и воспитавших, дедушек и бабушек, взрастивших родителей, древность рода и мать сыру-землю… Закончив, Виктор попросил:

«Гарик — пэрэвэди, ну!»

“C`etait… eh.. a la sante des parents!”, объяснил Гарик притихшим в недоумении французам.

«Слушай, ты как перевел, Гарик, а? Какой, оказывается, французский язык короткий!» — Виктор, похоже, немного обиделся.

… а еще Виктор был серьезным мужем и отцом, и именно он разруливал для них с Бесо нелегальные работы и разные полагающиеся беженцам бесплатные блага — не знаю, как у него это получилось без языка, наверное, земляки помогали. И, что интересно — приходил он всегда один, жену его мы не видели никогда. Видимо, боялся порчи, считая нас недостаточно приличным для абхазской женщины обществом.

Бесо, в противоположность Виктору, был высоким крепким молчуном, красивым той звериной кавказской мужской красотой, которая предполагает опасность. И неспроста — дома Бесо был бандитом.

Беженская жизнь оказалась для него непривычной. Поначалу он как-то пытался «делать дэла» — но дела во Франции делаются плохо; пособия не хватало; и Бесо с Виктором стали работать на виноградниках, и прочих «черных» работах (статус demandeur d`asile politique, «просителя политического убежища» права на работу не предполагает) — чего он, по старой памяти, несколько смущался.

… не знаю, ставил ли раньше Бесо раскаленные утюги на животы партнерам по бизнесу, но в отношении к «своим» он был крайне деликатен, в своем понимании, конечно; мозга окружающим своим богатым жизненным опытом не засорял, а больше помалкивал. А попросить Бесо помочь, если что, было — не вопрос.

А еще грузины не любили арабов, и называли их (восторг!) «черножопыми». И очень уважали русский язык, будучи уверены, что он является lingua franca не только бывшего СССР, но и всего мира.

(«Там араб один какую-то нэхорошую вещь мне сказал, я ему русским языком атвичаю: «Пошел на хуй!», а он глазами моргает, савсэм борзый, тварь!» — Бесо).

(«Слушай, захожу я в ASSEDIC, вижу там очередь, одни арабы — ну я бэз очередь иду, канешна — а адын совсем ничего такой нэ понимает, нэ пускает! Я ему говорю: «Слушай, уважаемый, если ты здесь — то, значит, или из Марок, или из Алжирии! Я что про Марок и Алжирию слышал? Что там живут балшой культуры и воспитанный люди! А ты почему так нэхорошо делаешь?» — Мы, давясь от хохота: «А ты на каком языке-то ему говорил, Виктор?» — «Как на каком? На русском!»)

В общем, грузины приносили нам чистую радость.

* * *

Ну, а большой друг грузин Рене тоже никаким грузином не был, а был чистейшим французом — только немного сумасшедшим и сильно одиноким. Рене любил читать книжки, в юности учил русский язык, и по городу ходил только в больших резиновых сапогах с болтающимися голенищами, которые вообще нигде не снимал (однажды, когда Рене пришел к нам в гости, я попросил его снять сапоги при входе, и увидел на его лице такую обиду, что мне стало стыдно).

с грузинами Рене познакомился в автобусе, и обрадованный возможностью применения своего невостребованного русского языка, подружился. Вскоре грузины стали обращаться к Рене с просьбами — «Рене, биджо, сходи с нами в префектуру (полицию, ASSEDIC, на ферму насчет работы), переведи, ну!». Безработному Рене делать особо было нечего, и он с радостью помогал, принимая грузинские проблемы близко к сердцу. Он вообще был очень добрый, Рене.

и вот, однажды, грузины снарядили Рене в префектуру, договориться, чтобы им разрешили работать. Дело совершенно безнадежное, потому что просителям убежища полагается смирно сидеть у себя в лагере, дохнуть от безделья с тоски и ждать решения по своему делу, рассмотрение которого может длиться годами.

(нет, ну в общем-то, работу найти моооожно — на виноградниках в урожай всегда не хватает рук, но оплата ее будет, понятно, так себе. Таджикская, как сказали бы сейчас, оплата).

что и объяснил Рене чиновник по делам иностранцев префектуры департамента Loire Atlantique.

«Но… моим друзьям необходимо работать. Им НУЖНО, понимаете?!?»

«Извините, мсье, ничем не можем вам помочь. Пригласите, пожалуйста, следующего…»

“ MAIS… IL FAUT QU` ILS TRAVAILLENT! ”, взревел Рене, вскочил, и с разбегу ударился головой о стену — бабах!

а потом еще раз!

IL FAUT — БУ-УХ!

QU`ILS — БАБАХ!

TRAVAILLENT! — ХРЯСЬ!

ИМ НАДО РАБОТАТЬ!!!!

Побелевший от ужаса мсье-чиновник вжался в кресло, глядя как окровавленный Рене разбивает себе голову, а потом, опомнившись, заверещал:

«Да! Да! Им надо работать! Они будут работать! Перестаньте, пожалуйста, пожалуйста, успокойтесь, мсье, я все сделаю, как вы хотите, пожалуйста!»

… не знаю, какие законодательные лазейки нашел перепуганный Monsieur le fonctionnaire, но грузины стали единственными, может, в истории Франции соискателями убежища с правом на работу.

* * *

Даже видавшие на нашей нескучной родине всякие чудеса грузины были впечатлены. И решили Рене отблагодарить.

… видимо, когда Рене заходил к ним в гости, его, бедолагу, тоже заставили снять сапоги — и обнаружилось: носков под сапогами Рене не носил. Видеть такое любому грузину очень больно и неприятно…

и Виктор с Бесо решили подарить Рене носки.

«Рене, по-братски прошу — возьми носки, да? Носи на здаровье!»

Но Рене подарка не оценил и почему-то обиделся. Мелко затрясшись, он с усилием выкрикнул:

«Н-н-но… почему… вы покупили это? Я тоже могу покупить свои носки!!! Если я их не еще покупил, это значится, что я их не нужен, носки!»

«Зачэм так не нужен? Как не нужен?!?»

«Так! Не нужен полностью, совсем!», зло и нервно крикнул Рене.

«Слушай, такой если гаварить, то скажешь — и трусы не нужен?!?»

«Да! И трусы, я их не нужен тоже!!! Я их не надеваю, трусы!!!»

«Ооох», сказали грузины, меняясь в лице.

* * *

Ай-ай, чудесен, однако, город Нант своею дивной фауной, повадки ее прелюбопытны; климат мягок; социальные службы работают исправно. И провели мы там чудеснейший почти что год –

… но наконец-то до меня дошло: для того, чтобы приятно проводить время в компании старых питерских друзей, не обязательно уезжать ни в какую Францию; и мы с Машей и Гариком уехали на Юг — где все было по-другому и тоже хорошо.

Касательно же упомянутых персонажей (in order of appearance) — со временем почти все вернулись в Россию, группа Dobranotch превратилась в "Добраночь" и играет себе в городе Петербурге (хоть и в другом уже составе, из нантских там и остался один Митя), Бесо с Виктором получили французские бумажки и трудятся, видать, в винодельческой области… Про Хохловъ же мне неведомо.

Вот только за старину Рене я чего-то опасаюсь — ему ж совсем некуда уехать.

Фотки тех времен, в основном, не мои:

замок герцогини Анны Бретонской, под его стенами — полезный парк.

мы с Машей на квартире Яна. Когда он умер, его сестра Анна разрешила нам пожить в яновой квартире (оплаченной до нового года), так что у нас три месяца было свое жилье на двоих, с маленьким с садиком.

а вот это точно моя, помню даже, как снимал и это ощущение прекрасной весенней солнечности. Снято на «Зенит», подаренный мне во Фрайбурге — я тогда увлекся новой игрушкой и и ходил щелкал все вокруг. Жаль, все это куда-то подевалось.

на сквоту.

Гарик с французской подругой Мэй, все пьяные. Французская подруга была хорошая, терпеливая — но только жуть какая романтичная. Мы с ней тоже дружили поначалу, но потом она на меня обиделась, за то, что потешался над нею излишне.

а это одна из фоток для записанного в Нанте диска "Добраночи", снята дружественным фотографом Лораном. Смешные черти, по-моему.

фотка с грузинами, слева Виктор, справа Бесо танцует лезгинку. А я, кстати, помню, как его в первый раз на это развели: он как-то обмолвился, что в детстве занимался в детском кружке народного танца, и все, конечно, стали просить: давай, Бесо, станцуй! он долго ломался, дабы не уронить мужественности, а потом встанцевал таки. Очень круто, кстати.

сзади Дима и Митя с Добраночи, австралиец Гриша (Грег), Гарик.

Домой! (Нант — Париж — Москва, 2001)

Ну вот я и собрался домой.

Все складывалось удачно. Из России приехал Алик, и потом собрался возвращаться в Питер на машине, в которой было место и для меня. Планы летних путешествий расстроились из-за безденежья, книга была переведена, и заняться мне было совершенно нечем, кроме велосипедных поездок по нантским пригородам, затаривания дважды в неделю бесплатной едой в Resto de Coeur и ежевечерних прогулок на сквот, где велись разговоры все с теми же и о том же — в общем, я начал лениться и перестал понимать зачем я здесь. Необходимо было движение — а что может быть неожиданней возвращения в начавшую уже бледнеть в моей памяти Россию, в которой я не был два года?

В общем, с Аликом мы договорились так: я иду в полицию и получаю бумажку об утере паспорта (способ проверенный), потом за ночь мы доезжаем до Парижа, где в русском посольстве я оформляю документ на возвращение, и ухожу от европейских бабушки с дедушкой без какого-либо зловещего штампика в паспорте.

День этот начался обычно и закончился странно: с утра вдруг набежала толпа: Гарик с Мэй, Мартин, Карин и Виктор, мы долго сидели и пили чай по неторопливому нантскому обыкновению, попутно я смастерил на компьютере Мартину удостоверение Demandeur d`Asile Territoriale для бесплатной езды на поезде, поговорил с Виктором (вернее, в основном выслушивал его многоречивые и смешные грузинские монологи), поискал в интернете виды его родного Сухуми, потом общая невнятная болтовня, кто-то куда-то звонит, кто-то пошел в душ, потом все идут курить на лестницу, вязкий и бестолковый кавардак — лишь вспоминается иногда пристыженно, что вот, неплохо бы упаковать вещички на дорогу, и в медиатеку, диски сдать… И, когда все наконец расходятся, я сажусь писать письма, которые задолжал уже всем недели две как, пытаясь усмирить копошащееся недовольство, тем, что вот ведь, все ушли, а у меня все равно нет уже сосредоточенности, чтобы вновь засесть за начатый и бормочущий внутри уже несколько дней рассказ — про Россию, стародавнее Токсово и шуршащую листвой короткую предотъездную осень.

И, раз уж день все равно пропал, решаю сделать сегодня хоть что-то, например, сходить в полицию — несколько дней уже откладываемое и тягостное дело. Сейчас, вспоминая, каждый шаг кажется исполненным значительности повторяемого в последний раз привычного действия — вот, я спускаюсь в подвал, беру велик, прохожу мимо арабских шаек у подъезда, выруливаю по узкому вывиху дорожки вдоль насыпи, и еду на другой берег Луары, по мосту, под накрапывающим атлантическим дождиком. По дороге вода из лужи плещет на желтый замшевый мокасин, и я задумчиво рассматриваю растопыренные по светлой коже щупальца темного влажного пятна, и запоминаю его надолго (что-то похожее произошло со мной однажды в детстве: стоя босиком на песчаном речном берегу (в байдарочном походе), я стал вглядываться в отпечаток собственной босой ступни, оттиснувшийся в плотном песке, и вдруг понял, что еще мал, и что буду жить долго-долго, и когда-нибудь умру (и это меня конечно поразило, причем вовсе не неизбежность смерти, а безумная продолжительность жизни, шестьдесят ждущих меня лет по сравнению с моими семью-восемью), и что за свою долгую жизнь я, конечно же, забуду этот день, речку, и себя нынешнего, и тотчас из чувства противоречия решил этого не допустить и запомнить, что? да вот например этот отпечаток ноги, и принялся всматриваться в него, пытаясь отчеканить в своей памяти навсегда. И сейчас, почти тридцать лет спустя я помню его все так же отчетливо). Почему-то мне хочется продолжить эту велосипедную прогулку и не спешить в полицию, где надо уныло врать, изображая испуганного туриста, оказавшегося без документов, ах какой ужас (знаем, знаем этих «туристов» из России, подумает полицейский). Но — вот они, двери участка.

Кажется, я все-таки переигрываю и неприятно взволнован. «Добрый день, мсье, не могли бы вы мне помочь? (Двое молодых полицейских за стойкой дежурного с изумлением пялятся на меня). У меня украдены документы! Я зашел в табачную лавку купить табака! Положил на стойку ma petite poche, toute noire, petite comme ça (от волнения я забываю слово бумажник и говорю карман, мой маленький карман, черный такой). В этом моем маленьком кармане был паспорт и немного денег. Я отвернулся на несколько минут, посмотреть журнал на стойке, поворачиваюсь — а маленького кармана—то и нет. Украден!» Полицейские продолжают недоуменно смотреть на меня, явно не зная, что делать, и я объясняю, что мне нужна справка, обычная, неважная такая бумажка, с печатью, об утере паспорта, и она, несомненно, поможет мне выбраться из того чудовищного положения, в котором я очутился. Из соседнего помещения выходит пузатый седой ветеран с хмурым недобрым лицом, знаток человеческих душ, прибывших из подозрительных стран. «Какие документы? Паспорт? Где это произошло? Когда? Почему не сразу явились?» Я, пытаясь изобразить убедительность, бормочу. «Ваши имя, фамилия, дата рождения, мсье?» Записываю на листочке, и он поднимается куда-то по лестнице.

Обреченно сажусь на стул у стены и думаю: «Ну вот». Но надолго этой мысли не хватает, и я беру со столика журнал («А может и ничего, сейчас отпечатает там наверху справочку, возьму я ее, да и пойду себе. Может, еще в Medecins du Monde успею, зубы залечить на халяву»). Журнал называется «Equipe» («Команда»), спорт, регби, крепкие парни, автохром и дезодорант «Sportif». Ну да, конечно, полиция, мускулы… Разглядывание развешанных по стенам полицейских плакатиков тоже не очень помогает скрасить уныние ожидания в неприятном месте, так что когда, в конце концов, торжествующий комиссар Мегрэ спускается вниз по лестнице с двумя крепкими парнями из «Equipe» за спиной («Ну, все понятно…») я уже рад определенности.

«Мсье Шараэв Микаиль? По какой визе вы прибыли во Францию? Туристической?», говорит один из спортсменов, невысокий блондин в очках и с выпяченными губами.

«Да»

«И когда вы въехали во Францию?»

«Ну… эээ… 28 апреля 2001 года!», ну так, для очистки совести, надо же быть достойным спортивного стиля!

«В наших данных нет никакого следа получения вами этой визы! Вы въехали во Францию в марте 1998 года, в 1999 году запросили политического убежища, в июне 2000 года вам было отказано и вы получили предписание в течение месяца покинуть территорию Франции, которому не подчинились!»

«Ну да», говорю я, и губы сами раздвигаются в дурацкой ухмылке.

Полицейские переглядываются, наверное я их разочаровал. Двое молодых дежурных с любопытством смотрят на меня. Ух ты, задержание!

«Понимаете, я хочу вернуться в Россию. Если вы дадите мне эту справку, в воскресенье вечером я уеду на машине моего друга»

«Ничего-ничего, мы вам все и так организуем»

Поднявшись наверх, я узнаю про свои права, отказываюсь от адвоката, дальше неинтересно: бесчисленные полицейские протоколы: «Прибыл в отделение полиции… показания показались сомнительными…». Иногда я подхожу к не зарешеченному еще окну, смотрю на такую обычную нантскую улочку, и впервые пробую взгляд изнутри на почему-то недоступное снаружи. Допрашивающий меня очкарик оказывается не злоблив, вначале он профессионально вежлив, но через некоторое время, кажется, проникается ко мне симпатией. «Первая ночь будет не особо приятной, потому что мы вынуждены поместить вас в городской КПЗ (garde a vue), к сожалению, таков порядок, зато потом мы отправим вас в специальное место, где у вас будет отдельная комната, душ, кухня, телевизор, и вы сможете спокойно отдыхать до отправки», объясняет он с искренним участием. Довольно добродушный, все-таки, народ, эти французы. За два года я не видел тут ни одной драки (но чувствовал иногда пренебрежение, скрытое за вежливыми словами и оттого более отвратительное), ругаясь, они громко кричат свои безобидные проклятия (и это немножко смешно), и только арабский приблатненный говор плюется ожесточением. Грациозные сухонькие старушки. Неторопливо беседующие люди за столиками сонных деревенских кафе. Мшистые каменные изгороди, осыпающиеся, потемневшие от времени стены домов. Стройные ряды виноградников Юга и светло-зеленые ошметки коры на пятнистых стволах придорожных платанов. Милая моя Франция — ах, расчувствовался.

Рабочий день подходит к концу, и меня везут в garde a vue. Машина переваливает через мост, заворачивает к chateau бретонских герцогов, здесь на лужайке у замкового рва мы часто пили пиво, и еще тут вечерами собираются поваляться на травке нантские музыканты, жонглеры и просто кто ни попадя (я даже выворачиваю шею, пытаясь разглядеть знакомые лица), потом мы едем по набережной Эрдра, где стоят на причале корабли, переделанные много лет назад в плавучие дома, возле каждого маленькая калитка в ограждении, сходни и даже почтовый ящик, сворачиваем налево — и вот самая что ни на есть тюрьмецкая тюрьма, с колючей проволокой и металлическими воротами.

«К сожалению, сегодня ночью вам не удастся хорошо выспаться, но завтра все будет по-другому», извиняющимся тоном говорит очкастый.

Дежурный офицер приказывает мне вытащить шнурки из ботинок, обыскивает, создает подробную опись содержимого сумки («Коробок спичечный, одна штука…») и отводит в камеру. Толстая решетка между камерой и коридором, обшарпанные стены, исписанные руготней («Франция — дерьмо»), узкая скамейка, шерстяное одеяло. Перед тем как закрыть замок, дежурный дает мне сэндвич с рыбой и бутылку воды. В общем, ничего страшного, конечно, но сам вид решеток, желтовато тусклый свет тюремной лампочки и полное безделье пробуждает мои старые кошмары — я всегда боялся тюрьмы, особенно после того как пару раз носил передачки в московский следственный изолятор, стоя в рассветной очереди притихших от горя женщин, где издали пахнуло тюремным воздухом — и мне хватило.

Я бессмысленно вышагиваю кругами по камере, пытаясь унять подергивание параноидальных мыслей. А вдруг они найдут подделанные документы? — да нет, ерунда — слушай, это ж всего на одну ночь, что ты — может зря я им сказал что мой паспорт у Алика, придут, а там куча нелегалов — да нет сейчас там никого — хрен еще когда буду по Москве с ганджибасом на кармане ходить — ну что за бред спать надо ложиться… А еще у меня включается чувство противоречия, заставляющее строить нелепые планы избежания депортации, так что мне даже пару раз приходится останавливаться и напоминать себе, постой, ты ведь сам хочешь вернуться, правда? Что помогает ненадолго, но потом металлическая очевидность решетки бесит вновь, и я даже высовываю из нее руку в коридор, по плечо окунаясь в недоступное. Вдобавок ко всему, проходящий мимо надзиратель усматривает нарушение порядков небесной канцелярии в факте ношения мною очков, и снимает их с меня, во избежание. И эта беспомощность лишенного опоры очкарика, унижение неожиданное, и потому самое действенное, окончательно приводит меня в отвратительное расположение духа, и я решаю — ну все к черту, и устраиваюсь на скамеечке, закутавшись в вонючее одеяло.

Но какое там. Начиная с одиннадцати вечера коридор то и дело взрывается пьяными воплями («Пидары, билядь, пи-да-расы!!! Я вашу маму ебал, козлы!») (вечер пятницы) и очередную порцию упирающихся пьяных арабов разводят по камерам.

Первого воина Аллаха в мою камеру впихивают, когда мне только-только удалось задремать.

Для начала он начинает дубасить ногой в дверь и орать про пидоров, и голосит так без передыху минут пятнадцать. Спать становится невозможно, но вставать и обсуждать сексуальную ориентацию французской полиции тоже неохота. И так всю ночь. Один раз к нам заталкивают пьяного деда-француза, который рассмешил меня тем, что на рассвете, когда его отпускали, гордо заявил: «Да, мсье, ici, c`est pas chez moi!» (я живу не здесь!) — потом появляется мрачный арабский подросток, усаживается в углу на корточках и каждые пять минут издает длинный разбойничий свист, и из другого конца коридора ему вторит приятель. Иногда они перекрикиваются. «Саид!» «Азиз!» «Саид!» «Ази-из»! Короче, надоел весь этот цирк ужасно, очень хотелось спать, и в попытках хоть как-то заснуть я домучился до рассвета.

Наконец, утром пришел дежурный надзиратель и вернул мне очки. Серая расплывчатость уступила мне очертания предметов, но картина не стала из-за этого привлекательней. За мной пришли двое полицейских, давешний очкарик и второй, представительный господин с бородкой, немного чеховского вида, но здоровый как лось.

«Здравствуйте, мой друг, как дела?» (ох уж это французское «Ça va?”). Отвечать было неохота и я пробурчал «угу», растирая заспанную рожу.

«Ну как, вы готовы ехать за паспортом?» (Еще вчера, чистосердечно признаваясь во всех грехах, я рассказал, что паспорт лежит дома, потому что это помогало ускорить отправку — не надо было устанавливать мою личность через посольство. К тому же надо было отдать Алику единственный ключ, и так непонятно, где он сегодня ночевал).

«Поехали»

«До свидания!» говорит мне по-русски дежурный, и на мой удивленный взгляд ухмыляется «Э, я много чего тут поднабрался!».

И мы прокручиваем тот же маршрут в обратном порядке, теперь уже по Нанту утреннему, залитому солнцем. Мимо проплывают картинки: девушка в мини, в дверях булочной, с длинной французской булкой в руках, старушка, остановившаяся поболтать с соседкой, школьницы, велосипедный кентавр-почтальон, утренние рабочие в синих комбинезонах. Я примеряю ко всему этому будущее расставание и решаю: нет, все-таки, не жаль.

Поднявшись по лестнице, мы заходим в квартиру, и мне очень странно видеть ее таким подневольным посетителем, нельзя сесть в привычное кресло с книжкой, нельзя включить газ под чайником, вместо обычного автоматизма действий порядок совсем другой — быстро сунуть в руки полицейским вытащенный из-под книг на полке паспорт (осторожно! на полке лежит моя подделка! задвинуть ее!), и быстро же, извинившись за задержку, покидать в одно место свои накопившиеся за два года вещи — Алик заберет в Россию. С собой я беру только привезенную недавно из Питера книгу, «Анну Каренину» (чтобы не скучать в тюрьме), ноутбук и плейер с парой компактов — в самолет).

В знакомой уже полицейской комнате Эрве (Эрве Дерво, так зовут очкастого — «Qui, je suis Breton, monsieur!»[20]) настукивает на компьютере очередные тома моего дела, я же в сотый раз разглядываю развешанных по стенкам девочек и изучаю памятку задержанному. Страшно надоела эта утомительная тягомотина, и я уже совсем-совсем не здесь, и даже мыслив голову лезут уже такие, московские, куда первым делом сходить и кого повидать.

«Может, вместо всей этой ерунды вы просто дадите мне справку об утере паспорта, и я завтра вечером спокойно поеду в Россию сам?»

«Нет, нет, что вы, дело в том что вы можете передумать!» ненатурально смеется он. «Поверьте мне, мсье, я человек с опытом!» Вот потеха.

Подходит время обеда, и, задумчиво переглянувшись и одобрив незначительность риска, полицейские зовут меня обедать в ресторан. Мы приезжаем в большой Carrefour, все остальное закрыто по случаю какого-то праздника, и я испытываю странное ощущение тайной подконвойности — никто не говорит, что мне не надо отставать, или уклоняться в сторону, но я и сам стараюсь идти вровень, чтобы не нарушить окриком благопристойности картины. Участвовать в застольном разговоре не хочется, и мои спутники долго обсуждают какие-то свои служебные новости. Встав из-за стола, я предупреждаю, «Пойду, кофе возьму», и прохожу тридцать метров до стойки, чувствуя спиной следящий искоса взгляд. Еще пять метров — и выход из кафешки, в голове проносятся голливудские кадры: внезапный рывок, бег по освещенным залам среди стеклянных стен-витрин, суматоха, шарахающиеся из-под ног люди, опрокинутая коляска; я беру свой кофе с булочкой, и возвращаюсь за столик.

* * *

«Вот, пожалуйста, — югослав… молдаванин… Румыния… Турция… Индия… Сенегал…» это меня знакомят с соседями по тюрьме гостиничного типа. Длинный разрисованный коридор казенно-светлой окраски, комнаты по сторонам, кухня с вечно орущим телевизором.

Для начала я обращаюсь к югославу:

«Здраво! Шта има? Како иде овде?” Но он смотрит на меня подозрительно набычившись, хоть и пожимает протянутую руку. «Албанец…» подсказывает мне кто-то, и я на всякий случай спешу отвернуться, да и вид у него больно страхолюдный,

Зато молдаванин мне рад («Иона… Ваня меня зовут», с трудом вспоминает он русские слова), и с ходу обрушивает на меня свою историю «Мне на волю надо… В Англию надо…» Впрочем, кажется, парень он славный. Полгода назад в руки ему попался рекламный проспект английского колледжа, и он уплатил даже вперед тысячу долларов за обучение. Но британское посольство отказало ему в визе, во французском было попроще, и он, уже во Франции, договорился с промышляющими переправкой нелегалов румынами, залез в грузовую фуру с цементными мешками, и поехал учиться. На границе фуру проверили (незадолго до того произошла история с десятком задохнувшихся в похожем контейнере китайцев) — и вот мы соседи.

«А чему учится-то хочешь?»

«Этому… маркетингу! И менеджменту! Слушай, а у тебя соседи есть?»

«Вроде нет пока» (комнаты на двоих).

«А можно я к тебе перейду? А то сосед мой… этот… индеец, заебал, сука. Постоянно ночью курит. Я ему говорю, а он дубовый, ничего не понимает. Боюсь, не выдержу, пришибу»

«Давай». Он бежит за своим барахлишком. Набор арестанта — две простыни, наволочка, зубная щетка, шампунь, мыло. По-армейски аккуратно стелит кровать и садится у окна.

«Мне бы только на волю выйти… Я тех румын опять найду и меня отправят.»

«А ты им бабки-то отдал? Э, так можешь о них забыть»

«Нет… никуда не уйдут. Они известные — я в Молдавии людей знаю, если че рыпнутся — пиздец им. Не, я нужных людей знаю»

Смотрю на него по-новому — ага, может и знает, на вид крепкий парень. По его рассказам, половина Молдавии сейчас в бегах по всей Европе, все уезжают, кто на Запад, кто в Россию. Мне его немного жалко — история эта попахивает кидаловом, тысяча долларов вперед… Вот доберется он до своей Англии, ни слова по-английски, без документов, кто и в какой колледж его возьмет? Но он рвется туда, и, похоже, действительно, учиться.

«Мне албанец говорил, зачем в Англию — там видеокамеры на каждом углу, дела не сделаешь — а мне-то что, я воровать не хочу. Он — мафия, албанец, героином торгует… я с ним говорил, он по-итальянски умеет».

«А итальянский откуда знаешь?»

«Да брат у меня там, ездил… И на молдавский похож. Э, ух, гляди какая!» Окно выходит на тюремный двор, на третьем этаже здания напротив девушка в синей полицейской форме, села на подоконник, спиною к нам.

«Да француженки некрасивые, наши лучше. Один плюс что к старости не толстеют»

«Ну как… все равно… нормально!» И он завороженно глядит на маячащий в окне зад.

«Не, если вышлют, все равно опять приеду, машину продам и поеду»

«Так у тебя все нормально в Молдавии, машина там, все дела?»

«У нас с батей три дома! Две машины! Я там знаешь какие дела делал, дома в каждой комнате по стереосистеме!»

«Так куда ты ломишься, думаешь, лучше будет?»

«Так все же едут, знаешь, один корефан, другой, звоню, спрашиваю — где? В Италию уехал! В Германию! А я дурак что ли, дома сидеть? А как ты говорил это… политическое просить? Тогда отпустят?»

«Отпустят, пока дело рассматривается, даже жить где дадут, даже общагу предоставят. Только не советую, с тоски сдохнешь, там куча арабов и делать нечего Я бы не пошел.»

«Не, мне только чтоб отпустили… Я тогда в Англию, учиться!»

Я смотрю на него и понимаю, что сколько ни объясняй ему несбыточность этого английского ученья, он все равно не поверит и будет рваться в свое чудесное где-то. И скорее всего застрянет в какой-нибудь беженской общаге, будет там маяться от безделья или бродить по ярко освещенным улицам, среди желанных побрякушек, среди непонятной и чужой жизни, и ловить на себе, чужаке, взгляды; первый, инстинктивный — брезгливая опаска; второй, осознавший и устыдившийся — вежливое сочувствие, ах, ведь это же нехорошо, думать плохо про этого несчастного, ведь, наверное, там у них тяжелая жизнь в этой Молдавии (Алжире, Марокко, Украине) — причем этот второй взгляд не врет, он действительно полон сочувствия (однажды контролер в поезде, выписывая мне штраф, который, как мы оба прекрасно знали, никогда не будет оплачен, сказал на прощанье «Bon courage! Надеюсь вскоре ваши дела уладятся и вы получите гражданство») — просто Франция может позволить себе быть человечной — но стены домов все равно исписаны надписями «France est la merde!», потому что делающих тебе добро обычно не любят.

Нет, чтобы жить в ином мире радостным чужаком, нужно либо полностью уйти в свое личное, не относящееся к окружающему занятие, либо на все наплевать и ни на что не рассчитывать, рассматривая с веселым любопытством показываемые картинки. Мне удавалось и то, и другое, до тех пор пока картинки не стали повторяться.

Поэтому, когда по ваниной просьбе я иду с ним к полицейским переводить, мне немного совестно. Ну ладно, пусть сам разбирается, вроде не маленький. На вахте сидит добродушный щекастый толстяк, и я говорю ему:

«Извините, вот тут мой друг желает сделать заявление: он хочет просить политического убежища во Франции. Его, знаете ли, преследуют!»

«Преследуют? Ну да, конечно, конечно», улыбается он и достает из ящика стола анкету и лист бумаги. «Пусть опишет, что с ним такое стряслось, а мы потом отправим все это в префектуру»

Так что Ванек оказался при деле, погрузившись в сочинение истории молдавских гонений, а я остановился в коридоре поболтать с румынкой Ириной, говорящей по-сербски, про которую румыны злобно шипели: «Путана! Путана!», что может и правда, но какая разница, приятная такая тетушка, по-деревенски неторопливая и с живым взглядом балканских темных глаз. Она рассказывает что у нее в Париже семнадцатилетний сын, который даже где-то учится, хоть и без документов. Пользуясь случаем, прошу у нее телефонную карточку, позвонить из коридорной кабинки.

Подходит Маша.

«Привет… ну как ты там?»

«Нормально, сижу. Да ты не беспокойся, тут забавно, только телевизор орет. Ты-то как, давно приехала?».

«Часа три назад… Я как зашла, смотрю — тебя нету, и тут Алик из кухни говорит: «А твоего-то, того, повязали!», и ржет. А у меня чуть голову не сорвало, такой флэшбек[21] накатил…»

«Это ты про Джона?»

«Ну да…»

Три года назад я увез из Москвы в Токсово Машу, находившуюся после джоновского ареста в состоянии активного безумия, в непрерывной лихорадке звонков адвокатам и собирания передач, в то время как в их чертановской квартире царили злые силы (она даже попросила меня переночевать там одного, "для очищения"); в киосках около метро сидели в засаде переодетые менты, они же были везде, замаскированные под любого, даже самого безобидного на вид прохожего; недавние друзья в панике бросали телефонную трубку, стоило позвонить с просьбой о помощи — трещина в недавней беззаботной жизни раззявилась очень наглядно. Через пару недель, вернувшись из Токсово, она немного пришла в себя, и мы просидели дней десять почти не вылезая из Чертаново, делали ремонт, чтобы сдать квартиру и добыть денег на адвокатов, ходили на рассвете гулять в лес по соседству, курили на кухне ненайденную ментами марихуану, спрятанную из страха перед повторным обыском в морозилке, в пакетах с замороженными овощами, и понемногу привыкали друг к другу.

Месяц назад в квартире постоянно толпилась уйма народа, теперь же мы были тут одни, потому что сейчас от этого дома шарахались как от зачумленного. И рассветы мы встречали радостно — окна кухни нашего 23-го этажа выходили на раскинувшуюся панораму почему-то совсем не уродливых здесь чертановских многоэтажек, подкрашенных рассветной розоватостью, за ними темно-зеленая кайма леса, а еще дальше над горизонтом волшебный газовый факел, то вспухавший пламенным бутоном, то опадавший совсем, источник наших мистических догадок. Потом слоистый рассвет разгорался ровно, наглея на глазах, и наблюдать его в хрустально звенящей тиши наших медленных, полоумных и бессонных голов было ах как хорошо.

Много позже, уже в Ле Босте[22], я повесил в нашем фургончике отсканированное и распечатанное фото чертановских видов, к недоумению нечастых туземных гостей, и лежа на кровати рассматривал знакомые очертания домов, удачно неясные из-за плохих красок принтера.

«Ладно, к вечеру ближе еще позвоню. А то заходите, если настроение будет, тут посещать можно свободно…»

Разговор этот ввел меня в беспокойство. Чтобы отвлечься, я начинаю во всех подробностях представлять себе послезавтрашний день, как это? Густая масса русской речи? Кириллица? Неяркость красок? Грубость пограничника? Запах метро и пиво из киоска? И намек тайного страха, а не стал ли я — другим.

Полчаса Толстого, расстеленные простыни, и — спать.

* * *

Утро начинается шумно. Свежее пополнение, румыны, находят не вполне проснувшегося земляка Ваню и начинают с ним оживленно трещать на румынской тарабарщине, я сбегаю в душ, потом пытаюсь спрятаться на кухне, но оказываюсь изгнан оттуда невыносимостью пронзительных голосов: придурковатого «индейца», оказавшегося индусом с комедийным именем Раджа-Ляля (жаль, а какой Чингачгук мне представлялся!) и мрачно гундосящего в мобильник турка.

Но румынское вторжение, к счастью, закончилось.

«Кто такие?», спрашиваю я Ванька.

«Да румыны… С паспортами их поймали, итальянскими. На границе. Прикинь, звонили в итальянскую… эту… амбассаду… как по-русски? Да, посольство. Те послушали по телефону как говорят, сказали: «Итальянцы!». А запалились на том что у одного при обыске нашли в кармане автобусный билетик, из Бухареста. Так и повязали»

На кухне начинается пищеварительное возбуждение. В центре пластмассовые судки с едой, и очередь на право поставить свою тарелку в микроволновку. Ляля щелкает переключателями каналов телевизора, под возмущенные вопли турка. Ванек с Ириной потешно заботятся обо мне, предлагая тюремные разносолы, но я отказываюсь, есть совсем не хочется, можно потом, когда будет спокойней.

Гримасничающий «индеец» носится повсюду и трещит без умолку всякие глупости, пихает в бок очень красивую, юную и очень черную сенегалку, с длинными тонкими косичками, немножко перепуганную.

«Да, Ляля-то конкретное ебанько», говорю я Ване по-русски.

«Теперь понимаешь, почему я от него ушел?» смеется он. И выдергивает стул из-под привставшего вертлявого беса. Тот замечает и тянет придурошным голосом:

«Э-э, you are crazy, man! You fucking crazy!»

«Эй! Ляля! Ляля!»

«А?»

«Хуй на!» И международный жест ребром ладони по сгибу руки. «Пришиб бы суку, да тут нельзя»

«Эээ! No good, no good, you fucking crazy, man!»

«Отпустят его скоро»

«Как так отпустят?»

«Да просто. Меня румыны учили. Если у тебя паспорта нет, говоришь любое левое имя, а они в посольстве смотрят и говорят, кого вы нам привели? нету такого. Нет никакого Раджи-Ляля в Бомбее. Тебя две недели держат, а потом отпускают, потому что непонятно что с тобой делать, куда высылать. Только мне раньше на свободу надо. Учиться надо.»

Начинаются возмущенные вопли турка, которого шаловливый Ляля походя хлопнул по макушке.

«Sorry man sorry! No problem — good?»

«Pourquoi tu fais comme ça, putain! Pourquoi?[23] oooooo!»

Все смеются, турок негодует.

Я ухожу к себе в комнату наблюдать в окне сине-рубашечную беготню полицейских в тюремном дворе.

И вдруг вспоминаю, как когда-то, когда мы только переехали к Алику из уютной квартирки с садиком на Дю Шаффо, доставшейся нам после смерти французского друга (квартира была оплачена до конца года и его сестра оставила нас доживать) и очень уставали от постоянных тусовок, мы пошли как-то побродить по центру города, запасшись бутылкой вина. Незнакомые двухэтажные улочки, рассматриваемые тогда с пристальным обожанием (теперь это все мое!) вывели к маленькому, заросшему вязами и каштанами до тенистой непрозрачности скверику, где было все нужное для тихого блаженного пьянства на осеннем солнышке: удобно выгнутая спинка скамейки, обращенная к стоящей отдельно от лиственного разностоя толстой сосне, неслышность редких проезжающей по горбатой улочке автомобилей, и старая мшистая стена, отделяющая нас от двора какого-то здания напротив. Сев на скамейку, я освободил плечо от оттягивающей сумки, и открыл бутылку дешевого Бордо, протолкнув пробку валявшейся неподалеку палочкой.

И вдруг заметил двойной ряд колючей проволоки, опоясывавший стену, решетки и темный арестантский силуэт в верхнем окне, кособоко облокотившийся на подоконник.

«Смотри! Это ж, кажется, тюрьма!»

«Эй! Ecoute toi! Bon courage!»[24] закричал я, приветственно взмахнув ладонью и мысленно ужасаясь ему, смотрящему сквозь решетку на тихий сквер и парочку на скамейке. Фигурка в окне слабо махнула в ответ.

Скудный мой французский того времени не дал мне возможности что-либо добавить. Возможно, расстояние сыграло со мной злую шутку и это была фигура охранника (вроде, припоминается синева рубашки), но тюрьма была точно та же, все сходится — неправдоподобное совпадение.

Дверь приоткрывается.

«Мсье Шараев, к вам посетительница»

Спешу на вахту и вижу Мэй, развязывающую для обыска принесенный ею мой рюкзак с вещами.

«Salut, Miсhka!» и она порывисто меня обнимает. «Как ты тут?»

Я улыбаюсь, ужасно приятно ее видеть.

«Нормально. Отдыхаю вот».

«Но все хорошо? Ты же хотел — домой?»

«Ну да… А где Маша?» спрашиваю я по-русски.

«Она ждет внаружи в машине. Хотеля сюда идти, но нужно документи»

Главный полицейский чин недоуменно вскидывает глаза на нее, потом смотрит в паспорт. Maiete de Poraj Madejski.

«Она француженка. Но говорит по-русски», объясняю я ему.

«Это хорошо, знать много языков», вежливо отвечает он.

Охранник находит в крышке рюкзака мой любимый нож, и откладывает его. Досмотр закончен.

«Пойдем ко мне?»

Ванек сидит у окна, погруженный в сочинительство. Мэй с любопытством осматривает исписанные стены и хихикает над рисунком, оставленным каким-то моим предшественником: фаллически поникшая вбок Эйфелева башня с русской подписью «Париж — хуйня» и горделивый серп-и-молот — «Россия всех ебала и ебать будет». Мне становится досадно.

«Извини, это не я»

«Я знаю. А тут нормально совсем, ничего страшного. К нам вчера на сквот прибежал Трэшер, говорит, вот Мишу арестовали, и все стали думать, как тебе помочь. А потом Машка объяснила. Что ты сам пошел и все в порядке».

«Да, конечно, только немножко обидно уезжать так неожиданно, хотелось со всеми нормально попрощаться, куда-нибудь загород что ли съездить. Я может приеду еще зимой, на пару месяцев. А вы как, решили ехать наконец?»

«Гарик, Олег и Мартин с Карин уезжают в Гренобль. А я хочу попутешествовать одна, наверное, по Бретани. Ведь у меня дедушка оттуда, и мне всегда туда хотелось. Я даже сказки все бретонские перечитала, очень красивые. И глупо — Нант так близко, двести километров всего, а мне никак до Бретани не добраться»

* * *

Мэй — наш ангел. По другому не скажешь: ничто лучше не подойдет бесхитростной прямизне ее детской души. Мэй — это миллион сделанных глупостей, миллиард забытых вещей (обычнейшая история — оставленные где ни попадя ключи от Бибики (так теперь по-русски она называет свой маленький «Рено»), «Ой, я опять все забиля!», и знаменитый мэевский petit sac violet[25] со всеми деньгами и бумажками («Ой! Где мой пти сак виоле? Потеряля…» — и неуверенная белокурая улыбка), и куча неоконченных бисерных побрякушек, книжек с бретонскими сказками, и серьезная скрипка в черном футляре, на которой она иногда, сморщив лоб, играет длинные грустные импровизации… Когда-то в Ольгино нашей любимой забавой было подсунуть Мэй книжку со стишками, для публичного зачитывания.

Коротышка биль голодний,

Проглотиль у-тюг холодний…

Общий хохот совершенно не обижал ее, когда ну совершенно невозможно было удержаться, слыша все эти ее одели (одеяла), выкатикот (подземный переход), у меня немножечко крышка улетеля или закройте пожалюста окошко, а то носик плячет (уменьшительно-ласкательные суффиксы — настоящая находка для Мэй), единственным ответом на что было огорченное: Я, наверное, совсем дуракая… и это при том что долгое время мой французский был не менее смешным, но я ни разу не слышал от нее такого унизительного смеха, а только долгие терпеливейшие объяснения.

(а бывало и так: «Мне кажется, это совсем хуйня…» — «Мэй! Ну кто тебя научил такому?» — и честный ответ: «Вы»)

Когда мы познакомились с Мэй, три года назад, ей было восемнадцать. Мама послала ее, совершенно безнадежную в смысле практических занятий, в Питер, в Институт имени Пушкина, учить русский — видимо, сыграла роль мамина сентиментальность по поводу польского происхождения дедушки, присоединившего к аристократическому de Poraj добавку Madejski (позже Мэй сходила в префектуру и переделала в паспорте Madejski на Madejska, "потому что Madejski — это мужский, я теперь знаю"). В Питере Мэй понравилось, а в институте нет, потому что комнату в общаге с нею делила гамбургерная американка, а учили русский язык в основном будущие коммерсанты, для успешного овладения новыми рынками сбыта. Прихватив с собой скрипку, Мэй отправилась за романтическими приключениями, и нашла их в подземном переходе на Невском. Первым русским, с которым она познакомилась, оказался суданский негр Хишам.

Хишам тоже был отослан богатыми родителями учиться в Питер, и перед отъездом мама торжественно отобрала у него скрипку, «чтоб не занимался ерундой», но заниматься ерундой он начал сразу же, стоило ему скопить денег на новую (кстати, играл он на этом не прощающем ошибок инструменте искренне, но плохо). Через питерских уличных музыкантов мы и познакомились с ним, и он сразу стал немало бодрить нашу по северному задумчивую компанию («В Судане законы мыняют часто, жыааарко очень!», или «А фыараон, Тутынхамон, был уууужыаааасный чылавек!»). Один раз он порадовал нас ящиком пива с пивзавода, на котором в свободное от учебы и ерунды время работал разгрузчиком запрещенного Аллахом напитка. («Тыпер ны знаю, то ли я мусулманин, то ли афрыканиц», говорил он, задумчиво поправляя растаманский берет).

Когда Мэй подошла в переходе к группе потрепанных музыкантов, единственным говорящим по-английски оказался именно Хишам. Потом она встретила Гарика, и вскорости Хишам стал немного на него обижаться, и не без причины. А Мэй «пропаля».

В это время я мотался между Москвой и Питером, где искал новый дом на зиму — и нашел, на станции Ольгино, недалеко от песчаного и соснового побережья Залива. Дом был двухэтажным, плюс старорежимная финская башенка, и нам был предложен выглядевший неправдоподобно барским первый этаж — здоровенный зал с камином, комната поменьше, большая кухня с угольным котлом отопления, и крохотная душевая комнатка с поместившейся в ней узкой кроватью и полкой. Хозяйка, приторно улыбающаяся тетка, начала разговор с декламирования стихотворения, посвященного Игорем Северянином ее дедушке и описаниями древности и почтенности сего дворянского гнезда, в ход пошли фотографии дам в кринолинах и офицеров в мундирах и при усах «в этой самой гостиной», и трагическая история семьи. «Но будучи в несколько стесненных обстоятельствах…». Как было непохоже это на наш токсовский домик с русской печуркой, зимним безлюдьем и тасканием воды на санях из далекого колодца! Дама была понятна, я включил механизм обольщения интеллигентных тетушек — и дом был снят.

Всего нас было там шестеро, комнат на всех не хватило, и Гарик с Мэй "въехали" в душевую, до сих пор не понимаю, как они втиснулись на эту узкую койку-кровать.

Начало нашей ольгинской жизни было чудесным, радостным обживанием новой территории, с долгими прогулками по берегу Залива, среди песчаных проплешин пляжей и лесных рощиц, блужданиями по финским улицам под осенний мокрый шелест, и вечерами в освещенной каминными отблесками гостиной. Мэй смотрела на все это широко открытыми счастливыми глазами. Потом в ноябре начались вдруг двадцатиградусные морозы, выпал снег, и Россия стала похожа на собственный образ в читанных когда-то в мамином доме сказках. Волшебной сказкой для выросшей в средиземноморской можжевеловой степи деревенской девочки.

На самом деле все было, конечно, не так уж безоблачно. Прошло время и начались внутренние разлады, о которых неинтересно, а еще очень уж фонило с верхнего хозяйского этажа, фальшивая умильность хозяйкиного голоса обернулась скандалами с пьяным мужем, «Сволочь! Сволочь!» орали они друг на друга наверху, а нам внизу становилось так себе — эх, наше токсовское снежное и нежное безлюдье…

Однажды Гарик и Мэй привели из перехода двух цыганских девочек-попрошаек. Они немедля устроили в доме сумасшедший кавардак, бегали по коридору, вопя на смеси цыганского, венгерского и русского, чему я был не особо рад. На самом деле, они были очень благодарны за невиданное прежде доверие, деловито принялись жарить на всех картошку и, когда кончились сигареты, побежали на станцию и настреляли целую пачку (сами они в свои двенадцать-тринадцать лет уже умело курили, пили и нюхали клей, о чем и принялись рассказывать с излишними подробностями). Мэй сияла. Девчонки висли на ней, не отпуская ни на минуту, и с заслуженным опасением косились на меня. Началась примерка мэевских платьев, и из душевой они вышли уже размалеванными косметикой (хоть и по-прежнему чумазыми) цыганскими принцессами, потом стали фотографироваться, и тут-то по лестнице спустилась хозяйка, с искривленными натужной улыбкой губами: «Что, Миша, УЖЕ ЦЫГАНЕ В ДОМЕ ПОЯВИЛИСЬ?». Я кое-как успокоил ее, но это было лишь началом мелочной войны.

Потом Мэй разыскала мама. В Питере оказалась у нее русская подруга, некая интеллигентная дама, знавшая, что Жоэль послала дочку учится в Питер, и увидевшая вдруг на Невском говорящую по-французски девушку со скрипкой, длинными светлыми волосами и в обществе каких-то отвратительных типов. О произошедшем несчастье немедленно было сообщено маме во Францию, все приметы сошлись, каким-то образом мама раздобыла ольгинский телефон и начались ежедневные звонки. Трубку обычно поднимала хозяйка и немедленно расцветала, услышав «Bon soir!» (иметь в доме постоялицей француженку было лестно, и укрепляло аристократическую репутацию). «Бон суар, мадам!», гордо отвечала Marina Igorevna, и кричала вниз: «Мэй! МАМАН!».

Следствием маминого недовольства стало отсутствие денег (что было не так уж страшно, жили мы вместе и недорого), но более серьезным препятствием стало окончание учебной визы. В какой-то момент Мэй вполне серьезно думала остаться в России нелегально, но мы уговорили ее не рисковать, обрадованная мама с облегчением выслала денег на авиаперелет Хельсинки-Париж, и в начале января Мэй с очень улетевшей после новогодних празднеств крышкой села на автобус в Финляндию, причем напоследок забиля свой паспорт (переполошив всю таможню и найдя его на дне рюкзака), и уехала домой. А через месяц мы получили четыре приглашения во Францию, с чего, собственно, все и началось.

* * *

Гарик уехал в марте, мы с Машей отправились месяцем позже, и после полутора месяцев автостопного пути оказались на автозаправке в Безье, в семидесяти километрах от родной деревни Мэй Казавье (что на окситане, древнем лангедокском языке, означало Старый Дом).

Переночевав в кустах около заправки, мы наконец дозваниваемся, и через несколько часов они с Гариком приезжают в мэевском "рено". Смеющийся Гарик протягивает мне испанский бурдюк с вином и, непрерывно лихорадочно говоря, мы петляем по маленьким routes nationales[26], разглядывая виноградники вдоль обсаженной платанами дороги, проплывающие за окнами древние сказочные городки и зеленое марево холмов, выписанных округлой размашистой кистью. В мгновенных южных сумерках мы подъезжаем к дому, мотор замолкает, и в уставшие от многодневного рева моторов уши врывается внезапная выпуклая тишина, насыщенная ором лягушек и стрекотом цикад. Дом тонет во мраке неясным белым пятном, но уже видно, что он неправдоподобно стар и велик.

… ошеломляющ своей древностью, отполировавшей плиты пола до матовой гладкости, огромной каменной раковиной в стене (заваленной книжками, телефонными справочниками и карандашами), вмурованными в стены очага крючьями от исчезнувшего вертела (для жарки средневекового вепря), римской аркою очага в полтора человеческих роста (выложенной полторы тысячи лет назад), мушкетерскими сводчатыми подземельями. И я не мог не оробеть тут, чужак и пришелец из мира низких потолков, маленьких комнат и маленьких же, чтобы не допустить свирепый наружный мороз, окон.

«Ты знаешь, я редко звала сюда школьных друзей», говорит Мэй, видимо, понимая мое изумление, «А то они потом странно как-то ко мне относились, думали, я очень богатая».

Гарик разжигает на каменном помосте открытого очага пахучие можжевеловые ветки, мы садимся в кресла у огня, смотрим в скрещенье ровно горящих поленьев и, угостившись непривычно сильным самосадом, растущим тут же на кухне, окаменевшему (как это было б по-английски), мне с трудом дается шевеление одеревеневшими губами и поэтому мы больше молчим…

Чуть позже в каминную входит мама — Жоэль, воплотившийся телефонный Bon Soir, красивая высокая женщина лет пятидесяти, с картинной осанкой, какая бывает иногда у пожилых грузинок или армянок. Вначале я немного разговариваю с ней, но потом обострившимся от необычности происходящего чутьем чувствую в ней что-то пугающее, тихое напряжение безумия в глазах, и разговор иссякает. Позже Мэй рассказывает, что ощущение это меня не обмануло, Жоэль действительно провела долгое время в лечебнице, попав туда впервые после развода с мужем и, при всей твердости буржуазных (у себя на родине это слово лишается русских оттенков) принципов, склонна к периодическому сумасбродству, например, к ненужному (потому что денег у нее достаточно) воровству кока-колы из супермаркетов Кинет пару двухлитровых бутылок в низ тележки, сверху набросит пальто — кто ж заподозрит такую приличную даму? Или еще, не куря сама, она выращивала на кухне марихуану для детей (и заходящего иногда на косячок Жана, мэра Казавье), что для француженки поколения шестидесятых не так уж и необычно. Во всем остальном она была вполне традиционна, окутана коконом условностей, пробиться сквозь который невозможно — впрочем, Гарик рассказывал, что тетка она умная и иногда говорит интересные вещи.

На следующее утро мы почувствовали каково это. Мэй уехала «по делям» и мы не осмелились зайти на кухню — там сидела неподвижная Жоэль. Я попытался заслать внутрь Гарика, но тот, услышав что «она там какая-то странная», сам перепугался и сказал что лучше пойдет поработать вниз, к холстам и краскам, купленным той же Жоэль, в большую светлую мастерскую, с дверью выходящей прямо в гарригу (местную поросшую можжевельником и карликовыми дубами степь). Мы же с Машей решили углубиться в местные декорации поглубже, забравшись на ближайший холм. Вокруг раскинулись холмистые степи, пряно пахнущие крымской можжевелово-полынной смесью (и чем-то незнакомым), внизу осталась усадьба, а чуть подальше всеми своими светлыми морщинами вздымался Pic St. Loup — Святоволкова гора. По узкой дороге мы доходим до деревушки, старинных ее домов, по белым плитам единственной улицы минуем игрушечную коренастую церковь, и решаем немного подняться на гору, пока идется. Вначале ровная, тропа вскорости превращается в нагромождение слоистых изрезанных камней, по которым надо прыгать. Выбирая место для ступни, я смотрю на эти камни, и мне кажется, что вижу их на телеэкране. Минут через сорок мы устаем, и садимся на один из валунов, лицом к близлежащим горам. Мэй сказала, что с вершины видно море.

… так что позавтракать нам удалось не раньше пяти часов вечера, когда вернулась Мэй и спасла изголодавшихся.

Через два дня мы уехали в Испанию, Жоэль подвезла нас до первой заправки на автостраде, и по дороге я так и не смог справиться с комком в горле, и тянущееся молчание напугало меня еще больше.

Мы расстались на много месяцев. Через несколько недель после нашего отъезда, после некрасивой сцены, Мэй и Гарик тоже уехали из Казавье. С этого началась для нее бродяжья жизнь, не всегда такая уж романтическая, как, наверное, казалось поначалу.

… палатка в раскаленной гарриге, где даже за водой приходилось ездить на машине, потом типи[27] на берегу горного озера (я видел фото — белый конус под скалистым боком горы, озеро, красная земля, очень красиво).

… зима в Нанте, всемером в одной квартире, благотворительная еда, сквот, эта наша очень стесненная русская резервация, из неплохих, но уже подуставших друг от друга людей, добровольное изгнание в своей собственной стране, и попытка найти себе семью среди чужаков.

Теперь Мэй устала. Она научилась довольно свободно, хотя и смешно, говорить по-русски, но как-бы переводя с французского (с французского ли? Со своего собственного. Я заметил, что многие наши французские друзья над ней подсмеиваются. Иногда мне думается, что может она отчасти достигла своей цели — стать не-француженкой, но поскольку не могла, конечно, стать русской, то и очутилась непонятно где. И с русскими ей уже стало тоже трудно. Люди на сквоту часто менялись, под конец, кроме старых ольгинских знакомцев, там появились грузины (забавные, но совсем не способные оценить серьезности горя, причиненного смертью попавшей под машину кошки), два новосибирских Сашка, один с сильно разбитой рожей (нарвался на чеченов в Бельгии), напористый москвич-жонглер Мартин с квебекской подружкой Карин, и все они смотрели на нее как на странную диковинку. И она собралась уезжать.

… а еще вдруг вспомнилось, как знакомый нантский пианист Данила рассказывал про нее:

«Я иду по улице, и вдруг вижу — Мэй идет. Я кричу: «Мэй!», а она не слышит, стоит, голову задрала, ты прикинь, на дереве листики смотрит! Смотрит, стоит неподвижно, минут пять. Ну я орал ей, орал, а потом пошел себе, пускай, думаю, смотрит…»

Ну что ж, похоже, пора мне обратно в тюрьму.

* * *

За последний вечер я просмотрел кусочек «Крепкого орешка» по телевизору, прочитал еще несколько толстовских страниц, переупаковал посноровистей рюкзак, и перевел Ирине полицейскую бумажку. Ляльского раджу, действительно, отпускают, и он, с сумкой через плечо, радостно сообщает «Yes! I go out, go free, man!». Подвернув поудобней край дурацкой поролоновой подушки, я ложусь спать.

Дежурный будит меня без пятнадцати пять утра. Борясь со злобным утренним криворожием, я прибираю постельное белье, кидаю пакетик в чашку, подтаскиваю рюкзак к выходу, и начинаю в ожидании курить одну сигарету за другой и, от нечего делать, читать распорядок дня на стене. А еще, пожалуй, прощаясь с латинскими очертаниями букв. Изящными французскими закорючками (скорпионьим ç, вьетнамцами ê и ô, близняшками à и á), придающими зрительному французскому привкус восемнадцатого века.

Хорошо возвращаться самолетом, мгновенно меняется не только алфавит, но и запахи, цвета, полупроницаемая перегородка, отделяющая от звуков чужого языка падает и русская речь захлестывает мозг, заставляя с отвычки съежиться, растопырить локти — и начать строить новую защиту собственного изготовления… — думаю я, чтобы скрасить ожидание.

Наконец дверь открывается, и я выхожу к двум сонным полицейским.

«Заведите, пожалуйста, руки за спину»

«Может, это необязательно, я не собираюсь особо нервничать». Но узкие металлические браслеты защелкиваются на запястьях.

«Извините, таков порядок»

Садиться в машину со скованными руками оказывается неудобно, я вспоминаю американские фильмы, где арестованного злодея в машину направляет суровая рука копа, нажатием на темя, чтоб не рыпался — но обходится без слепого следования искусству кино.

Двадцать минут на полицейской машине до аэропорта. Еще темно и здания фабрик и торговых складов окраины подсвечены жутким ультрафиолетовым неоном, жаль центр не по пути, обидно видеть напоследок эту американскую не-Францию.

Еще двадцать минут ожидания в заставленной мониторами полицейской комнате (мерещится притаившийся в темном уголке экрана негодяй, собирающийся кошачьим броском прошмыгнуть в самолет, тьфу, опять Голливуд, «Крепкий орешек»), в окне отблески ночного неона. Я, видимо, доказал свою беззлобность, и наручники с меня сняты. Немножко разговариваю с пожилым офицером, сказавшим, что был в России и понравилось, и рассматриваю второго, молодого, с нежной кожей и детским лицом, копающегося в бумажках.

В самолет меня сажают отдельно, раньше остальных пассажиров, по специально подкаченному трапу, и вышколенная стюардесса говорит неуместное в адрес арестанта «Bon jour». Она проводит меня в конец салона, и я довольно разваливаюсь в кресле — впереди, через сорок минут полета, пересадка в Париже, четыре часа ожидания, потом — все. Приятно остаться без присмотра, несмотря на иллюзорность этой недолгой свободы. Хочется спать, и я дремлю, открыв ненадолго глаза, чтобы увидеть удаляющиеся синие огни. «Это — Нант. Ну, пока».

И с трудом разлепляю глаза в Париже, аэропорт Шарль де Голль. Пассажиры собираются к выходу, «Вы — последним, пожалуйста», удерживает стюардесса. Я спускаюсь по трапу, ищу взглядом встречающих — вот они, двое в штатском, преграждают путь. И отводят в личный мой зал ожидания, зарешеченный обезьянник. Там сидит уже ожидающий самолета парнишка-тунисец в белом свитере, молчаливый и робкий. Чтобы скоротать время, я начинаю изучать географию настенных росписей, Румыния, Албания, Молдавия, арабские закорючки, Украина, Хорватия, ишь ты, Бразилия, Россия, Болгария, несколько польских («Третья депортация. Не теряю надежды» разбираю я, ага — а вот это было над кроватью в нантской тюрьме: «Polska, Punk, Kutnia Hora», и листик марихуаны). Тунисец предлагает пару бисквитов, но разговор особо не клеится. Ладно, говорю я себе, уже полчаса из четырех прошло, сворачиваю рубашку под голову, вытягиваюсь на скамейке и засыпаю. На полтора примерно часа, просыпаясь от табачного голода. Стучу в стеклянную дверь, и выхожу к дверям покурить в сопровождении полицейской тетушки лет сорока, с подведенными синим (навязчивый сегодняшний цвет) глазами, участливой и доброжелательной.

«Я надеюсь, вы сможете вернуться во Францию. Мы предпочитаем, чтобы к нам приезжали иммигранты из Восточной Европы, а не из других, более тяжелых стран».

«Да, мне французы тоже приятнее арабов»

«O, o-la-la», закатывает она глаза, еще одна смешная французская деталька, «Поверьте, и нам значительно проще с европейцами.»

«Только не думаю, что хочу быть иммигрантом. Но приехал бы еще с удовольствием.»

«А что вы тогда делали здесь?»

«Путешествовал. Мне Франция нравится. Красиво. Люди хорошие»

«Два года путешествовали?»

«Ну да. Еще книжку одну переводил, американскую. Тут было проще, спокойней. У друзей» Чувствую, что звучит неубедительно, но что ж поделать, раз правда.

«Да? Хм. Я бы тоже хотела съездить в Россию. Что бы вы могли посоветовать?»

«Петербург. Москва — как Париж, такой же дурдом», и испуганно на нее кошусь, она же парижанка наверное. «Или провинция, природа. Но там иностранцам трудней»

«Я была в Восточной Европе — Прага, Будапешт… очень приятно. А вот Бухарест мне не понравился. Слишком опасно»

«И мне не понравился. Но в России по-другому». И — рассказываю.

«Интересно. Может, этим летом… очень разные у вас типы лиц, у русских. Вас, например, я на улице приняла бы за англичанина, или немца. Но здесь одна девушка дожидается отправки, вместе с вами полетит, у нее лицо с явно азиатскими чертами. Бедняжка. Ей всего девятнадцать, и она полтора года пробыла в настоящем рабстве, в Испании, у какого-то албанца, который заставлял ее заниматься проституцией. И, знаете, если посмотреть ей в лицо, то это очень заметно, такой тяжелый отпечаток. Она хотела выбраться домой, но не знала как, в полицию идти боялась, но попала под случайный контроль на французско-испанской границе.»

Я возвращаюсь в свою камеру, пристраиваюсь на скамейке, и выжидаю оставшиеся… час… минуты…

У выхода уже ждет маленький автобус. В углу, съежившись, сидит девчушка, темнолицая, косоглазая, с исхудалым, обтянутым кожей лицом. «Тебя как зовут?» «Надя… Из Архангельска». В другое ухо трещит давешняя тетушка, она любит Солженицына и хочет о нем поговорить.

и пожимает руку напоследок, «Bon retour á Russie”

* * *

«Хочешь к окну?», говорю я, затаив надежду на отказ, очень уж не хочется, чтобы между мной и исчезающими полями Франции, и возникающими лесами России был кто-то другой. Но она соглашается.

Наклонившись, я смотрю в окно. Там — несколько служебных построек, рабочие в синем и в форменных кепках, взволнованная девушка. А на том конце небесной дуги, какие они будут? Оранжевые жилетки? Потрепанные рафики? Незлобно матерящиеся менты? Вдруг вспомнился якутский аэродром 1987 года, куда я летел в экспедицию, и аэродромные служители в собачьих унтах и подбитых мехом летных куртках, и ежащиеся серые дома на сваях.

Отлет почему-то тормозится. И я, обругав себя мысленно за бездушие, начинаю расспрашивать Надю, что да как. Про самые тяжелые подробности ее испанской жизни, случайно узнанные мной, она не упоминает, но чувствуется, что пришлось ей нелегко. Северный говор, неторопливый, но с болезненным подрагиванием в глубине.

«Приеду, надо домой позвонить в Архангельск. Вот они удивятся! А так любят они меня, так любят! Спросят где была, а я — в Испании, никто и не поверит», и вдруг — улыбка на мрачном напряженном лице. «А я никому и не скажу. Скажу — в деревню ездила»

«Так они что ж, ничего про тебя не знают?»

«Не-а. Я в 99-м поехала после школы в Москву, посмотреть. Познакомилась там с одним, он говорит — хочешь в Испанию, паспорт, все сделаем без проблем. Я говорю, давай. Ну и поехала через месяц. А там вначале хорошо было, потом всякие проблемы начались… А назад непонятно как, денег нет, виза кончилась».

«Так надо было просто в полицию пойти, тебя бы и отправили». Очкастый, похожий на состарившегося студента сосед спереди непроизвольно оборачивается, а потом старательно делает вид что ничего не понимает. Чтобы не подцепить заразу неблагополучия, видимо. Как ни смешно, меня это несколько задевает.

«Да я же не знала что к чему. А потом еще хуже. Лечиться мне надо. Я пробовала к врачу, но он сто-олько денег попросил… В общем, думаю, хватит, надо домой, там хоть есть кому помочь. Ну, нашла одного, он в Париж повез, обещал билет в Россию купить. А в Аэрофлоте билет не продают, говорят, с визой непорядок. И я попросила, отправь меня обратно в Испанию, а то во Франции я совсем ничего не понимаю. А в Перпиньяне пограничники…».

«Ну, ничего, теперь, считай, уже дома», и мы обсуждаем возможное расписание архангельских поездов и расположение московских вокзалов.

Я оглядываю салон в поисках русских лиц. Вроде нахожу, но сейчас они не так очевидны, как несколько лет назад. Вот излишне крашенная девушка через проход, с фиолетовыми длиннейшими ногтями, одетая явно из парижских бутиков, но с московской чрезмерностью. Брезгливый Шурик спереди. Несколько довольно приятных лиц европеизированных русских, хоть и принадлежащих душевно непонятной мне холеной породе (рейс «Air France», дорогой). Нарочито громко они говорят по-английски. Большинство же тут европейские туристы и транзитники, в том числе человек двадцать китайцев.

Самолет, наконец, трогается с места и, под радиобубнеж о ремнях безопасности, ровно набирает ход. Я выворачиваю шею, пытаясь не пропустить момент отрыва колес. И вот, корпус начинает дрожать тише и протяжней…

Склонившись над надиными коленями, я смотрю в окно. Прямоугольники черепичных крыш, уменьшаясь, обрастают рамкой заборов, потом становятся красной поблескивающей сыпью возле полосатых квадратиков полей. Серебристые, прихотливо изогнутые змейки рек. Через несколько минут, когда мы минуем густонаселенные парижские пригороды, поля увеличиваются в размерах, деревни чуть редеют, но все равно дома, дороги, поля до самого горизонта. И редкие клочки зелени на изнасилованной земле. Зато солнце становится близким сияющим золотым шаром, и солнечные зайчики удваиваются стеклами иллюминаторов. Потом первые перышки начинают оглаживать крыло нашего самолета, густеют, и мы оказываемся в неподвижности, в светоносном облачном мареве. И сразу возникает это чувство странности, прочти физического неудобства нахождения в призрачном между, где исчезают любые доказательства существования мест вылета и назначения.

Проходящая стюардесса, очередное доказательство неверности русского представления о красоте француженок, разносит напитки, и мне вдруг хочется напоследок вкуса французского вина, но рука стюардессы, протянувшая было мне бутылочку, испуганно отдергивается:

«Pas d`alcool pour vous! (алкоголь вам не положен)», что вдруг взбесило меня, как неожиданное унижение, не служебное полицейское — а просто так. Сконфуженно стараясь скрыть от соседки свою неудачу, я прошу стакан сока. Впереди торжествующий (в моем обиженном воображении) Шурик наливает себе из запретной для меня бутылки. А я надеваю на голову наушники и закрываю глаза под «Maluzerne» и, посреди тягучего забытья, заполненного покачивающейся музыкой и быстро пробегающими обрывками снов, слышу радио-объявление «Наш самолет пролетает над Варшавой»

* * *

И совсем скоро: «Самолет начинает снижение…» — я нагибаюсь к окну, в нетерпении ожидая просвета в облачной вате, распадающейся все заметней на всклокоченные быстрые обрывки, и

ух ты! вот и он, первый промельк огромного, густого, щетинистого, милого, не стиснутого людьми, не рассеченного дурной геометрией автострад, не оскорбленного аккуратностью изгородей леса! На горизонте поблескивает громадное озеро. Редкие проплешины деревень кажутся язвочками на ровной лесной поверхности, их соединяют бороздки петляющих неасфальтированных дорог с редкими ползущими машинами. Ближе к Москве появляются скопления серых некрасивых многоэтажек, с дворами, заставленными железными коробками гаражей, а один раз откуда-то сбоку вырастает столб черного жирного дыма, «Помойка горит», объясняет Надя, и я с отвычки удивлен. Странные и кажущиеся нереальными картинки, в особенности когда самолет западает на крыло и начинает кружить над посадочной полосой, а в окошке немым кинофильмом плывут подробности дворовой жизни поселка Шереметьево.

Самолет касается асфальта, дребезжит несколько минут и вкатывается в тишину. Цистерна с крупной надписью ВОДА. Пассажиры начинают копошиться, и половина из них вдруг обретает скрываемый ранее дар русской речи.

«Можно нам забрать паспорта?» спрашиваю я стюардессу.

«На выходе», отвечает она. Ну да, конечно, на руки российского правосудия.

В лице суроволикой тетушки в форме погранвойск, ожидающей нас у выхода.

«Добрый вечер», говорю я ей.

Она хмуро кивает и говорит «Следуйте за мной. Направо… Прямо…», управляя нашим продвижением по длинным переходам, до тесного кабинета со столом и компьютером.

«Ну и, в чем дело? Почему задержались?» спрашивает она, копаясь в увесистом пакете с французской документацией и делая вид, что понимает написанное.

«Да так, погулять решил. Мир посмотреть», улыбаюсь я самой лучезарной из доступных мне улыбок.

«И что денег не было, что ли, чтоб как люди поехать?»

«Не-а, не было!», еще радостнее.

Компьютер рассказывает, что я чист перед ним, и доходит черед до Нади.

«Подождите снаружи», для солидности.

Через двадцать минут мы получаем свободу ходить по земле без присмотра.

Центральный зал аэропорта бормочет (и часто рявкает) русскими звуками, стены его предлагают что-то купить, но мне некогда пока вникать во все это — багаж, поиски признающего французские франки обменника, перепуганная Надя, боящаяся отстать и потеряться. Больше всего мне сейчас охота выйти из терминала, дойти до ближайших сосен кинуть рюкзак под голову и завалиться на каком-нибудь засыпанном иглами пригорочке, и перестать спешить… Но маленьких обижать нехорошо.

«А испанские песеты тут поменять можно? А до вокзала как добраться?»

«Сейчас разберемся. Да расслабься ты, мы же дома. Слышишь, по-русски говорят, все понятно. Спросить можно»

Молчит и боится. Ну, куда ее такую.

Мы идем к выходу, и тут-то меня и накрывает первая волна радости, мне кажется, что теперь все легко и понятно, и так будет всегда. Пробравшись сквозь ряды настырных таксистов, мы садимся в забитую маршрутку, на единственное оставшееся свободным переднее сиденье, и трогаемся с места. Я приоткрываю окошко, и спрашиваю двух пухлых бабищ сзади:

«Вам не надует?»

«Ишь ты вежливый какой выискался! Лучше бы вез нас побыстрее»

«Так я не водитель. Вот он — везет.»

«Так скажи ему, пусть до «Сокола» довезет» (маршрутка до «Речного»).

«А он меня не послушает, у него тоже борода есть!», и смеюсь радостно, счастливый тем, что можно так незамысловато шутить. В блаженном возбуждении мне нравится все — и здоровенные русские рекламные щиты, и лес по бокам четырехполосной автострады, и дома, и даже эти громко, но беззлобно балаганящие тетушки. Я начинаю разговаривать с водилой:

«Прикинь, два года в России не был. А дорога (вспоминая, что состояние дорог выигрышная тема) такая же как там, один хрен».

«Ничего, скоро к «Речному» свернем, все нормально будет, потрясемся», смеется он, зараженный моей радостью.

Машина останавливается у метро, и я иду, жадно цепляясь глазами за мельчайшие подробности. Вот кучка подростков пьет пиво, присев на окрашенный блестящей черной краской железный заборчик, прямо у метро (немыслимо во Франции). Бабушки, стоящие со всякой китайской ерундой. Вызывающе красивые девушки в мини. Я все еще не вполне верю во все это, допущенный по чьему-то упущению в кино про Россию. Но на входе в метро включается старый автоматизм — движение в сторону кассы, карточку в щель аппарата, шаг на эскалатор (и охота за равновесием, преодоление рывка, инстинктивное для всякого, кто с детства ездит подземкой). Долго, минут двадцать мы раскачиваемся в голубом вагоне, и я разглядываю сидящих на противоположной скамейке людей…

Лет восемь назад я проработал месяц в Берлине, разносчиком рекламы по подъездам; вставал в шесть утра, грузил в тележку тяжеленную кипу плотной мелованной бумаги, и ехал на метро на другой конец города, чтоб ходить там между маленькими бюргерскими домиками по дубовой листве, шуршащей под ногами (так я исходил пол Берлина, каждый день новый район, и до сих пор та осень — берлинская), и тогда-то в берлинском метро, узнавая знакомое отвращение и протест на заспанных лицах сидящих и висящих в ремнях берлинцев, я впервые почувствовал по-настоящему, что под броской западной мишурой находятся все та же ерунда, обыденность и усталость, все то же железное надо, заставляющее людей заниматься нелюбимой дрянью и страдать от этого. И никакими отпусками ни на каких тропических островах делу не поможешь.

Здесь сейчас вечер, поэтому лица более спокойные, усталые, но радостные в предвкушении долгожданной свободы. Но вечер еще недостаточно поздний для того, чтобы вагон заполнился смеющейся пьяноватой толпой счастливцев. Разные лица, злые, расслабленные, добрые, потрепанные, и мне вспомнилось то, что написал Алик из Молдавии, где он очутился после четырех французских лет, что-то вроде: «Я шел по улице и смотрел на лица людей, и вдруг почувствовал, что очень их люблю, и дома развалившиеся эти, и заборы, и остановки». За эту фразу я сразу простил ему все накопившееся за месяцы жизни в одной квартире бытовое раздражение.

Ну а я? Если честно, не могу сказать что я прямо-таки люблю. Но видеть эти лица для меня — нормально. Люблю же я, ну да, леса, реки, деревья, округлость беленых железнодорожных станций, форму петербужских уличных табличек, русский язык, чай в поездах, деревянные дома, копченую рыбу, Россию, виды с невских мостов, подмосковные дачные песчаные дорожки, сосны и черные торфяные речки. И людей тоже. Но по отдельности.

Кстати, самое время эту самую отдельную любовь проявить на деле.

«Вот, смотри, мне сейчас в другую сторону. А тебе выходить на четвертой остановке, «Комсомольская». И если архангельского поезда не будет, садись в любой в твоем направлении, лучше уж в поезде спать, чем на вокзале болтаться до завтра. Выспишься спокойно, и ближе к дому подъедешь», так я задабриваю укоризненный внутренний бормоток, что стоило бы все-таки оставить ей телефон родителей.

Еще пересадка, «осторожно-двери-закрываются», и я иду по с детства знакомым улицам, испытывая вместо какой-то особой радости — раздражение из-за тяжести рюкзака и врезающейся в пальцы сумки.

«ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ, МАТЬ ВАШУ, А ТО СМЕРТЬ», написано на металлических дверях родного дома корявыми подростковыми буквами.

Вверх по лестнице, коричневая дверь, из-под которой потягивает кошачьей мочой, и я звоню, почему-то, хотя все эти два года в рюкзаке моем проболтались ключи от дома, попадаясь иногда на глаза и удивляя своей неуместностью.

«Кто там?»

Москва, 2001

Славины подвиги

Прихожу домой, и вижу приехавшего из Питера Голованова, сидящего с мрачным выражением лица, зажав между плечом и ухом телефонную трубку.

«…да… вот Шараев пришел, хочешь с ним поговорить?… А, ну ладно… В-общем, я тебе минут через двадцать перезвоню… Ага, давай»

Пока я раздевался в прихожей, разговор был завершен. Я спросил, кто звонил (Гоша), мы поговорили о чем-то несущественном (но я чувствовал какую-то нависшую странность, ладно, бывает, зимние перепады настроения), потом он сказал:

«Есть такая вот плохая новость — Слава Сухарев разбился на машине»

«Что, опять машину разгрохал? А сам как, нормально?» (чувствуя уже неладное, но пытаясь обыденностью тона отменить отвратительную, ненужную новость)

«И сам разбился»

«То есть как — совсем?»

«Совсем, насмерть».

Я что-то пробормотал там такое (но кажется все-таки, не «какой ужас»), потом понадеялся что это пущенный кем-то слух (но нет, «похороны в пятницу»). Разозлился на нелепость и бессмысленность всего, что бы я ни сказал. И попросил Голованова помочь нарезать лук (я — морковку) к готовящейся чечевице.

* * *

Слава Сухарев не был моим близким другом. Но он был другом некоторых моих друзей, и поэтому я часто с ним сталкивался. А потом и познакомился поближе.

* * *

Впервые я встречаю его на чешском Рэйнбоу 1996 года; мы сидим с Вероник около центрального круга, и разговариваем с каким-то русским: чисто выбритое (тогда) лицо, сияющие безумным и радостным (по всему судя, кислотным) блеском глаза; на заднем плане разноязыкий (в основном, коверканный английский) гомон, и сбивчивый ликующий рассказ (по-английски, для Вероник) про какой-то лес, какое-то место, куда он пошел и увидел такое… чудо… это было так прекрасно… Захлебывающиеся всхлипы простодушного восторга. Вероник посмотрела на него с легким недоумением и спросила что-то иронично-осаживающее.

Больше такого ангельского Сухарева я никогда в жизни не видел.

* * *

До каких-то пор я знал Славу понаслышке, как и многих других смутных знакомцев из питерской тусовки, иногда воплощавшихся в реальных людей, иногда нет. Но окончательно это имя обрело черты лица, голос, спутанные волосы и окладистую бороду через год, когда я зашел к Кате Балуевой и столкнулся с ним в прихожей. Лохматый взгляд исподлобья.

* * *

Поначалу он мне вообще не понравился — ну что за злобная рожа. Да и героические истории о сухаревских подвигах настораживали, какой-то в них чудился подвох, что ли. Но потом я почувствовал в нем и что-то притягательное. Ведь трудно не оценить красоту сильного, уверенного в себе человека, жадного до жизни и ее не боящегося. Редкость среди малахольных, в общем-то, питерских музыкантов.

Мне кажется, к людям вообще может быть только одна претензия по жизни — чтобы они были красивыми (во многих смыслах), и с этим у него был полный порядок. В конце концов, мало ведь кому удается обрасти самыми настоящими легендами?

Так значит, легенды:

Слава Сухарев объезжает всю Европу от Норвегии и Ирландии до Португалии.

Слава Сухарев вывозит из Киева в Питер группу «Зеленые Рукава», музыканты которой бросают консерватории с большими перспективами и все такое ради нищей сквоттерской жизни в Питере. На русско-украинской границе пограничники не разрешают провезти византийскую лютню — Слава Сухарев забирает ее, забирается на оледенелую крышу вагона (зимой!), и едет на ней до ближайшей русской станции много километров.

В Швеции, Слава Сухарев бьет морду какому-то привыкшему к безнаказанности негру, толкнувшему его при выходе из супермаркета и начавшему хамить вместо извинений; за угнетение меньшинств попадает в тюрьму, депортируется в Россию, и через месяц мистическим образом опять получает шведскую визу без проблем.

Слава Сухарев вообще часто бьет кому-нибудь морду.

Слава Сухарев вообще часто сидит в тюрьмах.

В Испании, Славе Сухареву вдруг предлагают сплавать в Аргентину на яхте. В британских, кажется, территориальных водах, их яхту обыскивает береговая охрана, Славу арестовывают, судят судом Европейского Сообщества в Брюсселе, сажают в тюрьму и депортируют в Россию. Через месяц мистическим образом он опять получает шенгенскую визу без проблем.

У Славы Сухарева вообще не бывает проблем.

Слава Сухарев месяцами живет в Европе без всяких виз, пересекает все границы горами и лесами, иногда бывает попадается, посидит в тюрьме; но это ничего.

Где-то в Пиренеях Слава случайно знакомится с человеком, который предлагает ему помочь в строительстве дома — Слава полностью строит ему дом.

Слава сам построил себе дом под Питером.

Однажды в Норвегии, на празднике в каком-то портовом городе, Слава Сухарев зарабатывает 7000 долларов, играя на улице на волынке. Он играет без остановки 10 часов, потом падает без сил.

Слава часто не спит много ночей подряд, и много часов играет музыку на улице, зарабатывая удивительные суммы денег.

Слава не пьет и не курит, и все время ест рис. Рис готовит он всегда только сам, очень вкусно, никому другому этого делать не дает, но с удовольствием угощает всех.

Слава часто и реально помогает друзьям.

Но иногда бьет им морду.

В Норвегии Слава покупает микроавтобус «Форд», старый и ржавый, который доезжает до Бордо и ломается. Слава бросает свой автобус, и покупает вторую машину.

Слава не умеет водить машину. Машину ведет его друг норвежец Эрик. Но уехав на купленном Рено, около Бордо Слава ругается с Эриком и бьет ему морду, Эрик обижается и бросает Славу. Слава звонит в Нант и просит прислать ему водителя. В Бордо приезжает девушка Саша, довозит Славу до Нанта, но в Россию с ним ехать не хочет. За неделю Слава обучается вождению машины, и ведет ее в Россию сам, через всю Европу, без документов.

Купив машину, Слава часто отправляется со своей группой Welladay в прогулки по Европе. Например, Норвегия — Португалия и обратно за две недели. По пути Слава предпочитает не спать много ночей подряд и играть много часов на улице, зарабатывая удивительные суммы денег.

В Питере у Славы есть семья, и дети. Мотаясь по Европе, он много работает чтобы они ни в чем не нуждались. Но видят они его редко. Иногда Слава берет с собой детей, и едет куда-нибудь, в Швецию например, никуда не торопясь, тихий семейный отдых.

Кстати, Слава флейтист и волынщик, играющий ренессансную и средневековую музыку, очень мощно и тонко.

И все такое прочее.

* * *

Более близко я познакомился со Славой благодаря Олегу Лисову, с которым мы несколько месяцев снимали дом в Ольгино. В первый же вечер, чтобы разъяснить что к чему живущей на втором этаже хозяйке, мы зовем кучу гостей, в том числе Славу с волынкой, и он играет на ней (волынка в доме — ревущее бедствие) до часу ночи. Наутро хозяйка приносит банку варенья.

* * *

В другой раз мы с Олегом опаздываем на последнюю маршрутку в Ольгино, и не знаем куда идти ночевать. «Пошли к Славе, Слава старый тусарь, он врубается», говорит Олег, и мы идем к Славе. По дороге мы встречаем его неподалеку от дома, и он рассказывает что только что дал в морды каким-то козлам у метро, которые докопались к нему из-за бороды. Попав к Славе домой, я очень удивляюсь, настолько это не вяжется с тем, что я знаю про Славу — везде ковры, стенки, хрустали и прочие побрякушки, телевизор, на полке фотография Славы с детьми, и жена Ольга, немногословная и тихая женщина средних лет. Кухонька, домашний уютный суп.

Поболтав пару часов на кухне, мы идем спать в гостиную, ложимся на полу, но желание спать почему-то проходит и мы начинаем разговаривать, видимо мешая спать Ольге и детям. Она встает и, без единого укоризненного слова, открывает дверь из спальни в гостиную, разрушая чувство отдельности. Мы замолкаем, а я уважаю Ольгу.

Утром Ольга будит нас и кормит завтраком.

* * *

В другой раз, Олег и Слава играют в Хельсинки. Славе резко приходит в голову что сейчас надо ехать в Норвегию и записывать альбом. У Олега нет дарабуки (барабана), и Слава решает за несколько часов съездить за ней в Питер и назад. Для этого он рано звонит в Ольгино и просит меня очень быстро отвезти дарабуку в город, Ольге, чтобы он успел. Я соглашаюсь, он говорит: «Ты реальный чувак». Я понимаю, что это серьезная похвала.

Правда, потом Олег все равно динамит Славу.

* * *

Следующий раз я встречаю Славу уже во Франции, на фестивале традиционной музыки в Сан-Шартье. Он приезжают на автобусе, забитом инструментами и людьми — Слава, скрипачка Welladay Катя, флейтист и лютнист Игорь, норвежец-волынщик Кристиан, какой-то англичанин, кажется клоун, симпатичный тип, которого не помню как зовут, пусть будет Томас, и двое норвежцев — сорокалетний Райдер, здоровенный верзила с покрытым красноватыми алкоголическими пятнами лицом и подозрительно сладковатыми манерами, и коротышка Эрик, водитель, тормознутый, застенчивый и заикающийся, но по всему видно, добродушный. Слишком много для микроавтобуса, и все они бледно-землистые от усталости. Но через пару часов они идут играть на забитую гуляющими и танцующими, гудящую от музыки с деревянных помостов площадь, собирают огромную толпу, к ним присоединяются еще несколько волынщиков, скрипачей и так далее (и парочка неизбежных хиппи с джамбеями), бородатый марионеточник в средневековой одежке выводит своих пляшущих кукол, все это время они играют одну бесконечную тему, что-то величественное-ренессансное, но с таким драйвом что рокеры отдыхают.

Когда мы возвращаемся в лагерь (здоровенный бесплатный кемпинг, на коровьем поле за речкой от городка), игорева лютня забрызгана кровью — он разбил себе о струны пальцы, но остановиться не мог.

* * *

Норвежцы собираются на машине в город, за покупками и пивом. Недавно Слава купил себе новый газовый примус, с двумя конфорками, удобный, но к нему нет запасных баллончиков, и Эрику с Райдером наказано их привезти (костры тут запрещены и варить рис, которого в автобусе целый мешок, не на чем). К вечеру ближе норвеги возвращаются пьяные и довольные, но привезенные ими баллончики к примусу не подходят. Слава в ярости. Назидательный палец почти касается норвежских носов:

«Every grown up person should be able to find the right kind of gas container in the shop! If the grown up person, after wasting half of the whole fucking day in the town, hanging around the pubs, with a lots of time for any kind of shopping, is not able to find the proper gas container, it means that person is nothing but fucking useless nut!"[28]

Ответное невнятное поскуливанье норвегов.

«Эй, Эрик! You were asking what does it mean — «жопа дело»? What you have done today, that is a good sample of «жопа дело»! Это просто КАРАУЛ! Now, repeat after me, Eric: «Ка-ра-ул!»[29]

«Cara-ool», лепечет Эрик. Потом, спохватываясь: «But, you know, Slava, it wasn`t really evident…»[30]

“Now shut up, Eric, do not make the whole thing worse… Now, I want two of you to come back to the town, and change back them fucking containers! NO! Do not interrupt me! You want to ask why? Well, you see there are many people here, all of them my old friends, and because of you being that kind of hopeless imbeciles, they will stay hungry tonight, IF you will not find the containers! You should learn responsibility, my friends! Is it clear?”[31]

Слава-шоу происходит прямо у нас на глазах, возле растянутого между двумя машинами брезентового тента, под которым мы сидим, и, ясное дело, угораем со смеху, хотя мне все же слегка не по себе. Больно уж армию напоминает. Слава возвращается к нам.

«Че-то ты, Слава, совсем их загнобил», говорю я.

«Ничего, пусть учатся ушлости!» Слава широко улыбается. «А то совсем тормозят последнее время».

Варяги отвязывают край тента, садятся в машину и уезжают. А я думаю, что наверное со Славой не так-то просто путешествовать.

* * *

На следующий день мы со Славой идем к замку в центре Сан-Шартье. Сегодня там какой-то хороший концерт, но все что внутри замковых стен — стоит денег. По дороге, обходя крепостную стену (по большей части замененную уже изгородью) в поисках доступного перелаза, беседуем за жизнь. Я говорю, что по Европе круто путешествовать на автобусе, никакого стопа не надо, удобно, ночуешь где поспокойней и красивей, и т. п., и если бы так можно было в России, путешествовать из города в город, сейшенить на бензин по дороге, кайф. У нас-то места поинтересней бывают. «Так я этого и хочу», говорит Слава. И добавляет вдруг:

«А че, у тебя классный вруб! Хочешь, будет нашим менеджером, когда в Россию вернешься? Ты в компьютерах разбираешься, язык у тебя нормально подвешен — давай!»

«Мне уже предлагали как-то, менеджером «Зеленых рукавов». И я себе представил — я, скажем, со всеми договорюсь — а тут Олег. И он спит. Будить нельзя, а то священность нарушится и чистота момента не настанет. Неее, думаю, лучше я к ним в гости ходить буду. Я как-то с друзьями пытаюсь серьезных дел не иметь»

«Ну, смотри. Хотя может ты и прав. Я когда шабашил, дома строил, набрал однажды бригаду из старых друзей, потом пришлось рассориться. Даешь человеку инструмент, а он его ломает. Приходится морду бить»

(«Ничего себе», думаю я).

Тут разговор прервался, потому что мы опять вышли к главному входу, прямо около касс, и я вдруг увидел, что, встав на каменный столбик возле шлагбаума, можно запросто перемахнуть через стену, прямо за спиной у охранников. Что я и сделал, с ненужной, наверное, внезапностью, успев только сказать Славе «Сюда!» — и, поставив уже ногу для упора, увидел как замедленные охранники повернулись к нам и округлили глаза. Так что Слава не успел перескочить, а я приземлился на противоположной стороне, слегка ободрав ногу, и в аккурат возле полицейского поста. Жандармы, стоящие спиной к этому месту, по непонятной причине меня не заметили.

* * *

Следующие несколько дней продолжается вялотекущее вздрючиванье викингов, Кристиан с Томасом появляются редко (и Томас безошибочно имитирует славины «жопа делы» и «караулы»), Слава варит рис, все играют музыку, или просто сидят под тентом и болтают, или переходят через речку в городок, где на улицах творится куча всего, вечерами тысячи людей танцуют около деревянных помостов с сотнями музыкантов, а потом уже совсем ночью толпа редеет, но оставшиеся очень пьяны, и даже иногда вспыхивают пьяные драки, редкость для Франции, но тут много ирландцев и англичан — фестиваль знаменитый.

* * *

Потом мы уехали домой, в Нант, а Слава отправился в Испанию. Но уехал недалеко, потому что уже через несколько дней вся их команда оказалась снова в Нанте, опять очень усталые и немытые, а старый и ржавый и так надежно выглядевший, округлый их «Форд», купленный за месяц до того в Норвегии, остался в безнадежном состоянии на обочине дороги возле Бордо. Приехали они уже на купленном на все заработанные в пути деньги «Рено», помоложе «Форда», но тоже в возрасте, чтобы его зарегистрировать и застраховать.

* * *

Через неделю мы уезжаем в Бретань, на фестиваль, и еще — к морским скалам, оставив Славу в Нанте. Когда мы возвращаемся, он опять на пути в Испанию.

* * *

Вскоре после этого мы с Аликом и Бабаджаном уезжаем на Балканы и, позвонив по дороге в Нант, узнаем что Слава с Катей опять вернулись, на этот раз вдвоем.

Где-то около все того же злосчастного Бордо начались разборки между Славой и норвежцами, Слава ударил Эрика, Эрик с Райдером уехали, и Слава, Игорь и Катя остались в машине, которую никто из них не умел водить. Им пришлось автостопом доехать до города и звонить в Нант, прося выслать хоть какого завалящего водителя, но все были в отъезде, и несколько дней они проводят в Бордо, ночуя в пригородном лесу. Игорь уезжает стопом непонятно куда.

* * *

Дальнейшее мне известно со слов оставшихся в Нанте.

В конце концов водитель нашелся — нантская студентка Саша, бойкая, простецкая и любвеобильная девица из Симферополя. Она и отвезла их до Нанта (всю дорогу Слава с умилением смотрел на нее и говорил: «Ну надо же… ну вообще… такая маленькая и все умеет!»).

Итак, жопа-дело. Слава слоняется по квартире, лежит на диване и читает невесть откуда взявшегося среди небогатого выбора русских книжек Островского, «Лес». И вдруг, просветлевший Слава вскакивает с дивана и кричит: «Ух ты! Так это про меня! Ну вообще, слышьте, это ж все про меня написано! А-фи-генная книга! Давайте поставим Островского на нантских улицах!». Еще они ходят сейшенить на Буффэ, нантскую пешеходку, Слава, Катя, Митя и Костя, волынка, две скрипки и контрабас.

«Ух ты, у нас обалденный групешник срастается! Поехали вместе в Испанию!»

«А кто машину поведет?»

«Да ничего! Я сейчас научусь!»

И пристает к Сашке: "Научи!". Через два дня:

«Ну все, я готов! Поехали!»

Катя нервно говорит, что в машину вместе с ним не сядет.

«Да ладно, пойдем вокруг дома покатаемся! Увидишь, я все уже умею!» они забирают со сквота Митю, катаются с десяток минут, потом Митя тоже говорит: «Не, Слава, не, как-то не очень. Нет, давай лучше кто-нибудь другой машину поведет»

Несколько дней Слава гипнотизирует Сашку, и в конце концов она соглашается.

* * *

Но вначале — затмение. То самое, знаменитое, 1999 года. Все бегают по квартире с закопченными согласно инструкции стеклышками (мы в это время коптим на костре свои, на хорватском острове Крк), смотреть на исчезающее солнце, а Слава играет на волынке что-то бодрое, галисийское, очень красивое и подходящее (самое удивительное в этом затмении для меня было не исчезновение солнца, а то как страшно за минуту за того умолкли все птицы. Даже дебелые немецкие туристы заткнулись. И еще стало холодно).

* * *

И они уезжают на несколько дней в Испанию, в Сан-Себастьян (наверное, проехав заколдованное Бордо, все вздохнули с облегчением).

* * *

По дороге Слава немножко учится водить.

* * *

И, вернувшись в Нант, с недельным опытом вождения, без прав, ведет машину через всю Францию и Германию, по скоростным автобанам до балтийского парома Росток-Петербург. До меня до сих пор загадка, как это он уговорил Катю.

* * *

Следующий раз я увидел Славу через год. Незадолго до того я приехал из Севенн на пару недель в Нант и погрузился в керуаковский перевод, и окружавшее казалось параллельным книжке вялотекущим действием, поэтому к разговорам я особо не стремился. Слава, уставший от дорожной гонки (очередной загон Норвегия-Нант дня за три, что ли) по-моему, тоже. Помню только, что он сказал, увидев мой свежебритый череп:

«О, ну ты вообще, прямо ринпоче какой-то», ухмыляясь в широкую бороду.

Потом мы с Катей стали говорить про книгу, начало которой она читала в Интернете и ей понравилось. Слава сказал:

«А по-моему, этот Керуак лажа. Идеологическая провокация!»

«Ну, ничего, бывает… Это ты «На дороге» читал, наверное. «На дороге» — лажа. Хочешь эту вот почитать?» кивая на распечатку первой части.

Слава с серьезным видом уселся в кресло, и минут на десять погрузился в текст.

«Ну я ж говорю, идеологическая провокация! Хуярить надо! Землю грызть! А это что? Вот у вас тут книжка путевая была, Островского…»

«Ну ладно, ладно…»

И Слава мрачно погрузился в другую книжку. А через несколько дней умчался в очередное сумасшедшее (можно ли сказать, керуаковское?) путешествие.

Пробыл он в Нанте пару дней, и больше я его уже не видел.

* * *

Некоторые Славу не любили. «А чего у него рожа все время кирпичом…» Рожа, действительно, была кирпичом часто. Но, как обычно бывает с такими людьми, иногда он впадал в состояния совершенно восторженные, начинал взахлеб что-то рассказывать, и лицо его преображалось совершенно, особой привлекательностью чистой радости. Всплеском радости, всплеском ярости. Сжатые зубы и терпение. И смеющиеся морщинки возле глаз. Хуярить надо. Вцепиться в жизнь обеими руками, в ее тяготы и ее радостное безумие. Без всяких самокопаний, утонченностей, скучного богемного цинизма и скучных богемных восторгов. Но — «средневековая» рубаха, прямая осанка, волынка надежно прижата рукой (желательно, на краю утеса над бушующем морем, но на крайняк и угол возле супермаркета сойдет). Реальный средневековый чувак.

И если бы мы путешествовали вместе, я думаю, скоро поругались бы.

* * *

Несколько раз, уже после возвращения в Россию, я спрашивал общих друзей как там Сухарев, и мне говорили что у него неприятности, нелады с группой, денег не хватает, что-то там такое еще, и Слава «хуярит» — ездит в Хельсинки играть по 10 часов подряд, почти не спит, нарезает сотни километров за рулем. Несколько месяцев назад он уже разбил машину, заснув за рулем и врезавшись в дерево.

* * *

Больше я его не видел, но за неделю до гибели говорил с ним по телефону.

Ко мне в Москву приехал живущий уже два года в Турции Олег Лисов, со своей подругой Невин. Несколько месяцев они прожили без денег в нелегком зимнем Питере, и когда, наконец, смогли достать денег на дорогу домой, виза у Невин была уже просрочена на два месяца. В аэропорту ее задержали, и послали разбираться. Олег улетел в Турцию, и разгребать эту историю пришлось мне (бесконечные походы в разные ОВИРы, трясущаяся от скрытой истерики Невин, испуганная турчанка, заброшенная в непонятную Россию, где люди «такие холодные»). Когда стало понятно, что без крупной взятки ничего не получится и нас вечно будут гонять из кабинета в кабинет, или пытаться послать в Питер, откуда ее приглашали, но где ей на самом деле никто не сможет помочь, мы стали разрабатывать планы героических переходов азербайджанской границы, и Невин вдруг сказала:

«Слава! Слава собирался ехать на машине в Стамбул. Все очень просто — я поеду со Славой!»

Я попытался объяснить что идея ехать две тысячи километров в машине русской зимой, когда не поспишь на улице, через Азербайджан и Армению, это полный бред, но потом подумал что это может быть вполне в духе Славы (почему бы не добавить к списку легенд еще одну?), и позвонил в Питер.

«Здорово! Как делишки?»

«Да ничего»

«Слава, мы тут недавно вспоминали это твое «жопа-дело», а оно взяло и само к нам пришло. У меня к тебе безумное дело»

«Ну чего еще от тебя ожидать»

И я объясняю.

«Это может реально помочь? А украинскую границу лесом пройти?»

Опять объясняю.

«Так, слушай, мне надо пятнадцать минут, чтобы все обдумать, потом я тебе перезвоню. Все, давай» — отбой.

Огонек, нет, пожар надежды в глазах у Невин. Магический Слава все устроит.

Звонок — «Я все обдумал: ехать в Турцию сейчас мне будет трудно. Но я готов, если Невин придется ехать в Питер, ходить с ней тут по ОВИРам. С удовольствием»

«Ну, это ты преувеличиваешь, насчет удовольствия»

«Да нет. Вот в Турцию сейчас — это без удовольствия. Но если выхода не будет, процентов пятьдесят, что поеду. А в ОВИР — нормально, возьму с собой первый том Толстого, и без проблем».

«Ну ладно, надеюсь, самому справиться»

«Если что — звони. И, если надо, я могу сейчас сесть в машину и приехать за ней, тем более что у меня в Москве дела»

«Спасибо. Я тебе перезвоню»

Так и не перезвонил, удалось обойтись взяткой.

Слава был одним из первых, кто прислал в помощь денег из Питера.

* * *

Слава умер так: видимо, опять заснув за рулем, врезался на полной скорости в мчащуюся в лоб фуру. Машина всмятку, мгновенная смерть.

Королева в восхищении…

Про Пияного Финна (Карелия, 2011)

«Слушай, спроси его по-иностранному, чего хочет», попросил Леха, протягивая мне телефон. «А то у меня мозг утомился».

я беру трубку и, на иностранном, как просили, спрашиваю: “Hi! Can I help you?”

долгое молчание… “Hello….. Tappani…… Here… Tappani….” — очень медленно, и очень по-фински… — и, задумчиво: “yes… “

тишина.

. .

«В общем, мыться приехать хочет, про баню спрашивает. Леха, ты вообще из какого анекдота его вытащил?!?».

«Слушай, ты это… поговори с ним немного, ладно? А то он сидит там на Ладоге один, совсем одичал. Это и мне лично надо — понимаешь, меня Юсси с работой нормально так подогревает…»

* * *

Таппани в любезное наше отечество вывез Юсси, хельсинкский журналист, специалист по России и пр. — которому Леха достраивал дом в нескольких километрах, на берегу Ладоги. Таппани ему потребовался, чтобы пристроить к дому баню, необычного устройства и удивительных качеств. Потому что Таппани славился в Суоми как магический архитектор и кудесник шаманского направления…

… а оказался весьма замызганным финским дедом в клетчатой рубахе, брезентовой спецовке и грязных штанах, заправленных в кирзовые сапоги, с ножом за голенищем. В чахлой бороденке пряталась несмелая улыбка — а в руке была сжата банка «Балтики»…

«Скажи ему, что вечером мы уйдем, но дом будет открыт (не закрываем), и машина тоже. У него там ящик пива и три пузыря водки, ему понадобится… А баня будет, я с соседями договорился, отведут… И ты — ну, это…»

«Ладно-ладно».

По-английски финн говорил очень плохо. К тому же соображал медленно, и делал между словами фирменные финские паузы в полкилометра. Когда я понял, что слишком быстр и он меня не понимает, я стал копировать его манеру, подтормаживать и иногда застывать с открытым ртом — Таппани стало полегче, а я почувствовал себя эдаким южным, средиземноморским балаболом (O, Cazzo Madonna!), потому что очень уж хотелось вскочить и в нетерпении бегать вокруг финна кругами, а то и пнуть его, мучительно продирающегося сквозь слова…

…как выяснилось, финн попал в непонятное. В доме Юсси не было еще ни окон, ни дверей (проемы затянуты пленкой), ни печки (и еду Таппани готовил на костре, сложив перед домом очаг — my fireplace!), шли дожди, помощников не было, машина с песком проехать не смогла, и ему пришлось ковыряться с фундаментом в одиночку, в размокшей глине, да еще с больной правой рукой…

«Рука… видишь, рука? Это я… в Индии… я там строил… баню…»

«В Индии!?! А зачем в Индии баня? Там и так баня везде!» — ностальгирующие финны? мощные холодильные установки в подвале финского посольства? — искусственный лед с прорубью?

еще он сообщил, что тут ему очень нравится, что он чувствует собратьев по духу и совершенно такой же, как мы. И что у них в финской коммуне он построил очень хорошую, очень шаманскую баню, но случился пожар, и баня сгорела, и это был такой жуткий стресс, что вся коммуна приходила в себя несколько лет. И что Финляндия очень, очень плохая, shit system, а Россия — страна свободы. Ну и еще всякого такого.

В конце концов, я с трудом отправил финна (сходившего сначала в машину за пивом) гулять по озеру, где красиво и совершеннейший шаманизм.

Вечером мы ушли за озеро, праздновать с приехавшими питерскими гостями (встретив по пути, возле машины, Таппани, и, чин-чинарем, позвав — приходи вот, после бани, дорогой финский друг).

и было нам там исключительно хорошо…

. . пока у Лехи не зазвонил телефон, в который он вслушивался, сморщив лоб — а потом сунул мне: «он там орет чего-то».

Таппани страдал.

«Кто-то ДОЛЖЕН придти ко мне и отвести меня в баню! Я ничего не понимаю, я в чужой стране, я старый человек и хочу мыться! Я пришел в дом Алекса, и там никого не было! Где? Где баня!» — и так далее.

идти никуда не хотелось, да и вообще, чувствовалось, что пьян наш финский гость чрезвычайно, поэтому вскоре я утомился его существованием, и сказал:

«Так, Таппани, спать иди! Спать! Все завтра! Баня завтра! Поговорить завтра! Ты — ходить домой — спать!»

— отбой.

… на всякий случай, Леха позвонил соседям — которые, оказалось, про финна и впрямь забыли, и обещали все исправить в ближайшее время –

которое мы потратили наилучшим образом: распивая вино, и купаясь пьяным туманным рассветом в озере. Неловко, конечно, получилось, но не мыть же нам финна, оставив все свои прекрасные занятия на потом, в конце-то концов.

Когда мы вернулись, Таппани спал в гостевой комнате, довольно-таки вымытый — ну и чудесно.

* * *

А с утра он исчез, и судьба его нам была неизвестна, пока питерский гость Боря не спросил:

«Леха, а чего у тебя в машине бомж какой-то сидит?»

Леха вздохнул и сказал мне: «Пойдем?»

… Таппани находился в финском раю. Около него стоял ящик пива, открытая бутылка водки, играла побулькивающая задумчивая музыка — и глаза его были стеклянны.

я наклонился к окну и произнес длинное: удобно ли, и не пойти ли в дом, и не хочет ли он супу. Таппани долго смотрел на меня, потом с усилием собрал разъезжающиеся губы, сказал «Sit!».

Ну, я и присел, только толку-то, все равно он ничего не понимал. Только моргал, глядя на меня с такой невысказанною мукою, что мне даже страшно стало.

Дома же происходило обсуждение судьбы финна, ставшего объектом женского сострадания. Юля рассказала, что вернувшись домой (позже нас), застала Таппани сидящим за столом и мрачно смотрящим в пространство. По сердобольности, попытавшись его разговорить, она выяснила, что финн переживает кризис и обдумывает свою, близкую уже к завершению, жизнь. Также, жаловался финн и на внешние обстоятельства: сидит он в доме Юсси один, без машины, ближайший магазин в 15 километрах, печки нет, помощников нет, и работать одному очень трудно (Леха обещался присоединиться только на деревянные работы, когда будет готов фундамент), потому что рука болит, а антибиотики кончаются. Попытавшись финна развеселить, Юля показала Таппани детский пистолетик, купленный мною на питерской барахолке для Тихона, что привело к очередному взрыву горя: схватив пестик, Таппани принялся целиться в пространство и делать «Кх! Кх!» — имея в виду ненавистную ему птицу-чайку с озера, похитившую последнюю буханку хлеба. «Эту птицу нужно убить!». Осознав тщетность, Юля ушла спать.

А Андрюха (сосед и местный деревенский эзотерик) рассказал, что дети отвели Таппани в баню, но стали его там бояться, потому что он сидел и мрачно молчал, отчего Андрюха сел с ним поговорить, и понял, что «человек он хороший — но совершенно сумасшедший!»

… Ксюша сидела и переживала.

«Думаю, надо звонить Юсси, и отвезти Таппани на финскую границу — там ему лучше будет! Чего он там сидит один, все равно, пока дожди, работы не будет. Да и вообще, жалко его, старый…»

«А головой думать надо было, или как? Нет, отвезти, конечно, неплохо бы, а то сопьется ведь…»

«Да… А вдруг он там в машине помрет, чего тогда?»

но Леха-то нервам не подверженный, и потому сказал дело:

«А чего его трогать? Ему же там ХОРОШО! Бухло, еда, музыка — да он в шоколаде!»

а и впрямь — чего это мы?

к тому же вскоре обнаружилось, что ночью финн выпил полбидона недобродившего яблочного вина (мутной неаппетитно пузырящейся жидкости, к употреблению вовсе негодной), и мы поняли, что финн — крепкий.

…

Так, скоро мы привыкли, что в машине у нас живет Пьяный Финн. Только Ксюша немного расстраивалась: «А если мне в Сортавалу поехать понадобиться — у меня что, финн на заднем сиденье так сидеть будет, да, Леша? Ты нахрена вообще его сюда притащил?» (узнав про вино, Ксюха в финне разочаровалась), да питерский гость Боря ходил на финна смотреть, и сильно недоумевал: «Так вас обманули, что это знаменитый финский архитектор? Это же просто финский бомж!»

А к вечеру про финна мы уже и забыли.

* * *

Утром, сквозь сон, я слышу невнятные англосаксонские звуки (нет-нет-нет, хватит с меня!) — а потом Леха начинает вопить по-фински…

«Пиздец», умозаключил я. «Надо вставать», и с кривой-косой невыспанной рожей выполз на крыльцо пить чай.

Таппани сидел за столом, кротко улыбаясь, а Леха, стоя возле дровяника, выкрикивал финские слова, написанные там на стене, и снабженные русским переводом (лес, дрова, дом, топор, картошка!) — видимо, какими-то гостями из недалекой (40 км) Финляндии.

«Леха, ты чего орешь-то?»

«Ну, а чего мне с ним еще делать?»

. .

“Hey, Tappani, man, seems you feel better? what was that?” (как дела — чо было-то?)

«Deep… alcoholic…. meditation… ”, ответил Таппани, по-прежнему улыбаясь. «Глубочайшая алкогольная медитация. Я… думал… о… жизни…»

И Таппани заговорил!

Also spracht Tappani:

«Мне все тут у вас очень нравится!… Я думал… и понял… что мы мыслим одинаково (same… mentality! Same…. thinking!). Впервые в России я встретил настолько родных людей… А у Юсси… мне очень… трудно… я не могу один строить сауну… я старый человек, у меня болит рука, я не могу работать один… Я должен говорить молодым людям, как им работать, вот так вот… потому что я старый человек, мне 59 лет… У Юсси я не могу даже рыбачить, я люблю рыбалку…а у него нет лодки… Пока идут дожди, я все равно никак не могу работать… В общем… я… ну…»

«Чего говорит-то?»

«Да жить у вас хочет. Потому что вы, прикинь, братья по духу.»

… округлившиеся ксюшины глаза:

«Ле-ша! Может, не надо нам финна?!? Вот только финна нам не хватало!!!»

«А чего — смотри какой, бодрячком, будто и не пил сутки… Все-все-все, шутка! Погодите, пойду-ка с Андрюхой потолкую…»

…

и возвращается минут через двадцать, с ключом от бани у озера, служащей, при надобности, и гостевым домиком.

«Андрюха говорит, он не против. К тому же, там помочь как раз надо — полянку расчистить, лодку починить… В общем, будет Таппани лодка, пусть отдохнет… и поработает!»

“The key to your happiness, Tappani!”

А пить горькую и предаваться медитации Протрезвевшему Финну было строжайше запрещено!

. .

Вскорости с озера стали доносится звуки необычайно активной деятельности; заливающийся счастливым смехом финн громко командовал приданными ему в помощь подростками (да-да, вот оно, счастие: старый Таппани наконец-то говорит молодым, как работать!), те в ответ тоже орали возбужденно: Зис гив! Зис! Йес! — и в поразительно короткие сроки полянка перед домиком была очищена от кустарника, нужник переставлен, и еще что-то полезное проделано — за чем мы с Лехой наблюдали с изумлением, присев на завалинку у мастерской — а мне в голову приходили мысли о крепости и незыблемости Чухонского Духа — потому как, доведись мне, например, уйти в подобный запой на сутки (впрочем, не приходилось), я б потом лежал дня три, нежный такой, и тихонечко постанывал — а этот, гляди-ка…

На следующий день мы уехали, и окончание этой истории мне, увы, неизвестно.

* * *

А все-таки, шаманский архитектор или финский бомж? Ответ таится в Интернете (Гугль: shaman architecture Tappani) — и, увы, мне совершенно непонятен. Ибо чухонским наречием я владею не преизрядно…Однако ж фотографии Таппани можно посмотреть, только он тут как-то…поухоженней.

http://www.pispala.fi/runolauteet/runotalvi/hietalahti.php

Примечания

1

Вы покидаете автодороги Юга Франции. Счастливого пути!

2

Во Франции большинство основных дорог платные, и на них устроены peage — места, где нужно взять билет на проезд, чтобы потом на выезде на другом «пеяже» («платилке» по-русски), заплатить по нему за проеденные километры.

3

так запомнилось мне, но потом, прочитав эту книжку, Слава мне написал: "Раз уж следующая цитата приписывается мне, должен восстановить историческую справедливость — видать ты подзабыл детали моего рассказа. Доставала Жужа с этими словами не меня, а канадца Брайана, которого я подцепил в Гоа и который вписался у нас в комнате. Жужа как встретит его, и без того офигевающего от всего происходящего вокруг, так строго и говорит: "Mind is limitless. Don't forget!". Так она надеялась заронить в его варварскую душонку семя Дхармы. Брайан же говорил, что видел это уже в рекламе, типа: "И папа должен купить Бэбилакс, don't forget! И мама должна купить Бэбилакс, don't forget! И дедушка должен купить Бэбилакс, don't forget! и т. д.

4

Сангха (санскрит) — община практикующих, буддийская община. А в общем смысле, как здесь, это такая духовная общность всех людей, придерживающихся учения Будды.

5

Ах, ты думаешь что мы обычные торгаши? Ну да, конечно, торгаши: ведь мы хотим чтобы каждый из вас прошел Пхову, научился искусству умирания, достиг просветления, вот какие мы торгаши!

6

Но не забудь что я тебе сказала…

7

Нидал дерьмо! Никчемное сраное дерьмо!

8

(исп.) — вид на жительство

9

Ты что, вообще, блядь, несешь, Диан?!?

10

Не применяй ко мне насилие!

11

Ты, ебаный англичанин, косящий под шотландца!

12

Большое жилище, большой типи — место общих собраний.

13

"Откуда вы?"

14

По английски говоришь? (исп.)

15

Не могли бы вы снять обувь? (англ.)

16

Жизнь насекомых

17

Вы ищите человека по имени Эндрю?

18

Вы француз? (франц.)

19

Без страны (на смеси немецкого и испанского)

20

Да, я бретонец, мсье!

21

Flashback — повторный приход-отголосок после ЛСД, на следующий день, когда первая волна уже сошла.

22

Буддийский монастырь, в котором мы прожили зиму.

23

Ты, билядь, зачэм так делаешь, а? Зачэм?

24

Эй, слышишь! Держись!

25

Маленькая фиолетовая сумочка.

26

Национальным дорогам, возле дорогой платной автострады всегда идут узенькие бесплатные.

27

индейское жилище из ткани, растянутой на шестах, у нас иногда ошибочно называется "вигвам".

28

Каждый взрослый человек должен быть способен отыскать в магазине подходящие газовые баллоны! Если же взрослый человек, полдня занимаясь хуй знает чем в городе, шатаясь по барам и имея при этом кучу времени чтобы купить все необходимое, неспособен эти баллоны отыскать, это означает что этот человек самый настоящий никчемный мудак!»

29

Ты спрашивал меня, что такое «жопа дело»? Так вот, то что вы сегодня отмочили — это самое настоящее «жопа дело»! Это просто караул! Ну-ка, повторяй за мной, Эрик «Караул!»

30

Ну ты знаешь Слава, это было не так-то просто…

31

Заткнись лучше Эрик, и не усложняй дело… Я хочу чтобы теперь вы оба опять поехали в город, и обменяли эти ебаные баллоны! НЕТ! Не надо меня прерывать. Может, вы хотите спросить, почему? Ладно, я объясню — смотрите, тут у нас много людей, наших старых друзей, и из-за того что вы такие никчемные придурки, сегодня вечером они останутся голодными, ЕСЛИ вы не найдете этих баллонов! Пора вам понять что такое ответственность, друзья мои! Вопросы есть?»

Content

Шараев Михаил Георгиевич Рассказики

Ой, а чево это у вас там? — Словакия и Австрия 1989

Берлин в 1990-м, или West is the Best, East is the Beast!

1991, или Паломничество к Римскому Папе, или как у Меня Спиздили Рюкзак!

Как я был поляком, или немного о маргинальном отребье

В чужой монастырь, или как я хотел убить Оле Нидала (весна 1999)

Сакрамонте, или Пещерные Жители

Бенефисио, или Стыдный Рай

Город Нант и его обитатели (1999–2000)

Домой! (Нант — Париж — Москва, 2001)

Славины подвиги

Про Пияного Финна (Карелия, 2011)

Примечания