9 дней в «Раю», или Тайна императорской броши

Часть I

Странная миссия в «Эдеме»

1

27 декабря 1916 года. Париж.

Таверна «Wepler»

Из воспоминаний графа П. А. Игнатьева:

"…Император был разгневан и возмущен. Предательство болгар, всем обязанных России, выводило его из себя. Однако он успокоился.

— Скажите мне, полковник, как вы организовали вашу разведслужбу во время пребывания во Франции?

Я назвал имена моих агентов-групповодов и перечислил их подвиги.

— Молодцы, — сделал вывод император, — вы делали и будете делать хорошую работу. Этот путь усеян многочисленными шипами, но я знаю, что вы не отступите ни перед какими препятствиями.

— Ваше величество мне льстит.

— Вы — Игнатьев, и этим все сказано. А какие чувства питают союзники к России?..

— … Франция, например, всем сердцем с нами; она оплакивала наше поражение под Танненбергом, и если бы она могла легко с нами сноситься, мы получали бы все, чего нам не хватало, а ей посылали все то, что она за столь дорогую цену покупает в Соединенных Штатах. Франция всегда вела себя по-рыцарски…

— То, что вы рассказываете, полковник, малоутешительно…"[1]

Было уже темно, когда такси — знаменитое со времени битвы под Марной «Renault AG1 Landault»[2] — въехало на площадь Клиши восемнадцатого округа Парижа, и, обогнув памятник маршалу Монсею, возвышавшемуся в центре, остановилось у дома 14, с широкой вывеской «Tavern Wepler», над освещенными витринами первого этажа.

Расплатившись и выйдя из автомобиля, коренастый мужчина — уже знакомый нам ротмистр Листок, ныне облаченный в штатское, — взглянул на вывеску, затем на витрину, сквозь которую сверкал переполненный людьми зал, и, обернувшись, обвел глазами освещенную огнями площадь.

«Однако гуляют, черти! — подумал он незлобно. — И зима не зима… Декабрь месяц, а лишь дожди да промозглый ветер. Как в дрянную осень!»

И все-таки это был Париж! После окопов Оберива, где проливала кровь его 1-я Особая пехотная бригада Русского экспедиционного корпуса, да военного госпиталя на окраине Реймса, на койках которого залечивал он второе ранение, все эти парижские улицы — пусть декабрьские и холодные, но полные мирной жизни, прекрасных женщин и беспечных мужчин — казались ему почти чудом! И чудо это явил штабс-капитан Иваницкий — в тот самый момент, когда он собирался уже отправиться в военный лагерь Майли, куда надлежало ему явиться по окончании излечения. Именно этот вдруг объявившийся в Реймсе тридцатилетний офицер привез, точно благовест, давно ожидаемое и все же неожиданное распоряжение самого представителя русского командования в Союзном совете во Франции генерала от инфантерии Палицына — откомандировать его, ротмистра Листка, в распоряжение Русской миссии при Межсоюзническом бюро в Париже. И когда штабс-капитан вновь повез его в Париж, да еще на свою квартиру на улице Полковника Ренара, 5, радости не было конца!

Несколько омрачало, правда, то обстоятельство, что его благодетель напрочь отказался что-либо объяснить — и относительно причин столь нежданного его перемещения, и сути служебных обязанностей, которые с этим перемещением наверняка были сопряжены. Выразительно поцокав языком, точно приструнивая чересчур любопытного ребенка, Иваницкий лишь покачал головой и, хитро сощурясь, заверил:

— Поверь слову — завтра все узнаешь! А пока отдыхай! Вот и средства на первое время!

И, вытащив из кармана пачку ассигнаций, игриво воскликнул:

— Даже завидую, твоему высокоблагородию! Штатское готово, отмоешь окопную пыль, гульнешь в приличном ресторане, подышишь парижским воздухом, а уж завтра и скажут, что делать!

Однако «завтра» ясности не принесло. Явившись к обеду, все тот же Иваницкий сообщил только следующее:

— Собирайся! В восемь надобно быть в таверне «Wepler»! Как доехать — таксисты знают. Столик заказан на имя мсье Истомина. Запомнишь?

— Запомнить-то запомню. Только кто он, мсье Истомин?

— Представится сам!

— Что за тайны, дьявол тебя побери! Неужто нельзя яснее?

— Яснее, Алексей Николаевич, сказать не могу — тороплюсь…

С этим чертов штабс-капитан и ушел.

Листок еще раз оглядел площадь, освещенные окна бутиков и ресторанчиков вокруг, мельком взглянул на бронзовый силуэт маршала Монсея — парижского героя 1814 года, проводил взглядом проходящих мимо элегантных мужчин в пальто и шляпах, статную даму, за которой потянулся шлейф тончайших духов… Невольно подумалось, что длиннополые расклешенные пальто с пелеринами да круглые шляпки на милых головках смотрятся не менее привлекательно, нежели роскошные дамские наряды довоенного времени…

Ротмистр прислушался: где-то на выходящем на площадь бульваре — вероятно, в квартале красных фонарей — звучала задорная мелодия канкана. Похоже, гудит «Мулен Руж» — славное кабаре со знаменитой красной мельницей.

Листок вновь взглянул на бордовую вывеску «Tavern Wepler».

И все же, какого черта, «Взвейтесь, соколы, орлами!», именно здесь назначена встреча с этим мсье Истоминым! В самом оживленном и злачном месте ночного Парижа! Если мсье — представитель Русской миссии, то почему его, ротмистра Листка, не вызвали на Любекскую улицу, в самую контору? Не доверяют? Желают проверить? А может, у русских агентов теперь так принято — встречаться в самых увеселительных местах Парижа? А впрочем, лучшего места для тайного свидания, вероятно, и не найти — можно сойти за обычного алчущего французишку…

Он достал из внутреннего кармана пиджака золотой «брегет» и, отвернув его в сторону освещенной витрины, посмотрел на стрелки — до назначенной встречи оставалось двадцать минут… Что ж, будет время врасти в обстановку!

Пока подавал пальто гардеробщику, подошел метрдотель — уже полнеющий, но безукоризненно выглядевший мужчина средних лет. Даже перевязанный на поясе серый фартук придавал ему некую пикантность и манерность. И обратился он как-то по-особенному — грациозно, с легким, полным благородства поклоном.

Во французском Листок силен не был, но сообразил — спросили, заказан ли столик. И почти наугад — ибо не вполне был уверен в правильном толковании вопроса — пробормотал:

— Мсье Истомин…

— Un instant…[3]

Метрдотель быстро взглянул в книжечку, движением мага извлеченную из кармана фартука, и, пробежав глазами по страницам, кивнул:

— S’il vous plait, monsieur! Je vous emmene a la table[4].

Таверна — шумная, переполненная посетителями обоего пола — представляла собой длинное помещение с высокими окнами-витринами, прикрытыми по сторонам бордовыми портьерами. Желтые стены его были расписаны какими-то фантастическими узорами, придававшими ему те легкость и беззаботность, которые вполне соответствовали общей атмосфере гудящего заведения.

Пять квадратных колонн по центру как бы делили ресторан на два зала. Правый, особенно шумный, был заставлен длинными рядами столов. Столы же левого от входа зала были уютно огорожены обитыми темно-красным бархатом перегородками, создающими впечатление какого-то замысловатого лабиринта. Здесь также стоял пьяный гомон, но скрывающихся за ними мадам и мсье, о которых издали можно было судить лишь по торчащим из-за перегородок головам, Листок разглядел, лишь ступив — вслед за метрдотелем — на дорожку петляющего прохода.

Импровизированные «кабинеты» были полны галдящими компаниями, влюбленными парочками, девицами, восседающими на коленях похотливых буржуа, подвыпившими завсегдатаями, что-то распевающими, раскачиваясь под мелодию заглушаемого общим кавардаком граммофона. И чем дальше он продвигался вглубь зала, тем более приходил к мысли, что мсье Истомин избрал место встречи неслучайно. Для тайных встреч этот вертеп был действительно подходящим — не привлекал излишнего внимания. И даже то, что заказанный столик оказался в стороне от шумного центра — за последней перегородкой в конце зала, — также было кстати; не надо было напрягать слух, чтобы быть услышанным.

Усадив клиента, метрдотель махнул кому-то рукой и, что-то проговорив — чего Листок, однако, по вышеуказанной причине не понял, — удалился. А через минуту перед ним вырос молодцеватый гарсон — в таком же сером фартуке, только до самых колен, — и, раскрыв на столе меню, спросил, что мсье будет пить. По крайней мере так ротмистру показалось, поскольку в вопросе различил два знакомых слова — «Monsieur»[5] и «Boire»[6].

Заказал так, как позволял ему выговорить имеющийся в наличие лексикон:

— Jusqu’a present, seul… le Bardo…[7]

Потом, предварительно сложив фразу в голове, добавил:

— J’attends un ami…[8]

Однако гарсон тупо выпучил глаза, словно разглядел в нем обезьяну.

Листок вытащил из кармана часы и, откинув золотую крышку, постучал по циферблату:

— J’attends un ami, дурак!

И произошло чудо! Опустив взгляд на «брегет», парень вдруг расплылся в улыбке на всю ширь здоровых зубов и воскликнул на чистейшем русском языке:

— Мсье из России!

Листок обалдело вскинул глаза:

— Ты, что же, русский?

— Ага, — добродушно кивнул тот.

— Так какого же шута! Неси бокал вина, паршивец!

— Сию минуту! — скороговоркой отреагировал гарсон, уже поворачиваясь, но ротмистр остановил его:

— Постой, чертова душа! Как ты здесь оказался?

— Волею судеб, ваше высокоблагородие! — опять же скороговоркой отрапортовал парень и, быстро отвернувшись, запетлял торопливо меж перегородками.

Листок проводил его изумленным взглядом. «Как прощелыга догадался про „высокоблагородие“? — промелькнуло в голове. — Оно — „благородие“, — что же, написано на моей морде? Или эта скотина так шутит?»

Он опустил глаза на все еще раскрытую крышку часов, на которой — о, ужас! — красовался императорский вензель. "Боже! Я осел! Сам себя выдал! И это перед самой встречей с секретным мсье! Уж не агент ли Второго бюро[9] этот пройдоха?

Часы показывали две минуты девятого. Листок захлопнул крышку и, приподняв голову над бархатной перегородкой, с тревогой оглядел зал.

«Однако пора бы тому явиться… Только кто он, этот загадочный „мистер Икс“?»

Неожиданно из-за колонн вновь выскочил его русский «паршивец» и, лавируя меж перегородок, понес над головами посетителей поднос с единственным бокалом красного вина. Взгляд ротмистра отчего-то привлекла именно эта прозрачная посудина на высокой ножке. Она парила, точно крохотная балерина, то опасно взлетая над плешью какого-нибудь мсье справа, то круто падая вниз, а то плавно облетая роскошную шляпку ничего не ведавшей мадемуазель слева. Казалось, вот сейчас, через мгновение, неизбежно повинуясь законам физики, соскользнет она с подноса на чью-нибудь обреченную голову, но нет же! Словно приклеенная, она ни на йоту не сдвигалась со своего плоского постамента, и только рубиново-красная жидкость в ней, точно платьице, взвивалась то на один край стекла, то на другой, не теряя тем не менее ни одной капли пьянительной влаги…

Но вот бокал опустился на белую салфетку, взмахом руки разложенную гарсоном перед Листком, и «циркач», только что свершивший свое чудное представление, с торжествующей улыбкой слегка поклонился:

— Vorte Bordeaux, Monsieur![10]

И вдруг, склонившись, по-русски прошептал:

— Мсье Истомин уже в гардеробной…

Листка словно пригвоздили к стулу. Он изумленно взметнул глаза на гарсона, но тот быстро выпрямился и, ловко повернувшись, тут же поплыл своей играющей походкой по лабиринту перегородок.

Листку оставалось только, вытянув шею, проводить его взглядом. «Кто же ты, сукин сын? Русский агент или дешевый провокатор? — вновь промелькнуло в голове. — Если последнее, то кто тогда мсье Истомин? Из той же породы?»

Он поморщился, как от дурной пилюли: «Брр… Этого не может быть! О встрече было объявлено Иваницким — не подозревать же, в конце концов, и его, „Взвейтесь, соколы, орлами!“. И как в противном случае быть с распоряжением Палицына о моем откомандировании в распоряжение Русской миссии?»

Мысли прервала сценка, неожиданно выхваченная им у дальней колонны. Навстречу уже поворачивающему в соседний зал гарсону неожиданно вышел широкоплечий, с короткими усиками мужчина в изящном, сразу бросающемся в глаза костюме. И как незамедлительно отметил глаз — ростом он был вровень с парнем-гарсоном, а значит, несколько выше его, Листка, — ростом не выше среднего. И хотя ротмистр во все глаза смотрел на вошедшего щеголя, он и потом не смог бы сказать, общался ли тот с гарсоном — казалось, он даже не заметил его.

Однако то, что общение все же имело место, выдал короткий кивок парня в конец зала. В тот же момент голова незнакомца повернулась в указанную сторону, и Листка, точно молнией, пронзил острый, внимательный взор черных глаз, от которого что-то екнуло внутри Алексея Николаевича. И как это уже не раз бывало, по телу пробежал холодок неясного предчувствия: через минуту, уж в который раз за последние годы, судьба его резко изменится — теперь непредсказуемо и бесповоротно…

2

Накануне.

10 октября 1915 года. Тифлис.

Возвращение

"Приказ Армии и Флоту.

23 августа 1915 г.

Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими силами, находящимися на театре военных действий. С твердою верой в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской.

Николай".

Почти весь 15-й год ротмистр Алексей Николаевич Листок провалялся в госпиталях — сначала в Тифлисе, затем в Пятигорске. Выписался лишь в конце сентября по третьей категории — «поправившийся от тяжелого поражения, годный по состоянию здоровья продолжить службу на нестроевых или административных должностях». И все же он вернулся в Тифлис — за назначением. Тому были свои, личные причины.

На фронтах дела были хуже некуда. С весны по конец лета 1915 года на всех фронтах русские армии терпели одно поражение за другим. В конечном счете все превратилось в грандиозное отступление — позже названное «Великим», — в результате которого за пять месяцев тяжелейших сражений Россия потеряла огромную территорию, включавшую Галицию, Польшу и Литву.

Военные неудачи — вкупе с невероятно огромными на фронтах человеческими жертвами и падением морального духа армии — тяжело сказывались на всем обществе. Повсюду заговорили о бездарности военного командования, о наличии германофильской партии в верхах и повсеместном засилье немецких шпионов. Бурление в головах незамедлительно вылилось в отвратительные еврейские погромы, преследование этнических немцев и поиск внутренних врагов, в том числе внутри правящей династии. И как для многих тогда в России, все происходящее в это время на фронтах и тылу стало для ротмистра Листка немалым потрясением. Что-то для него было неправильным и противоестественным в том трагическом факте, что еще вчера блестящая Императорская армия великой, хранимой православным Богом страны ломается под натиском внешнего врага. По выписке решил твердо: на фронт, в действующую армию!

С приездом в Тифлис незамедлительно отправился в штаб Кавказской армии и был немало удивлен, когда, доложив дежурному штаб-офицеру о цели прибытия, был неожиданно представлен не своему прежнему начальнику разведывательного отделения подполковнику Драценко, а его превосходительству генерал-майору Болховитинову. Тому самому генералу, что в тифлисском госпитале вручал ему — едва успевшему прийти в сознание — орден Святого Георгия 4-й степени. И как оказалось, это был уже не генерал-квартирмейстер Кавказской армии, а исполняющий дела ее начальника штаба.

Вообще, за год в Кавказской армии произошло немало перемен. Из газет он знал, что граф Воронцов-Дашков — при нем исполнявший обязанности наместника Кавказа и главнокомандующего армией — в августе был отправлен на почетный отдых и что убеленный сединами старик принял отставку с огромной благодарностью. Знал также, что его место занял великий князь Николай Николаевич, смещенный своим племянником императором Николаем с поста Верховного главнокомандующего, и что государь самолично возглавил русскую армию. Но вот что его действительно удивило в пояснении дежурного офицера, так это то, что наряду с главнокомандующим Кавказской армией, коим теперь являлся великий князь Николай Николаевич, была введена должность командующего все той же армией. И что назначен на нее истинный герой Сарыкамыша — уже генерал от инфантерии — Николай Николаевич Юденич, оставивший прежний пост начальника штаба Кавказской армии в пользу своего генерал-квартирмейстера генерал-майора Болховитинова. Последний, однако, по каким-то неясным причинам оставался в Тифлисе, при новом наместнике Кавказа, а реальным управляющим делами генерал-квартирмейстера полевого штаба Юденича был поставлен полковник Драценко, в бытность ротмистра Листка — подполковник, начальник разведывательного отделения армии, некогда его непосредственный начальник.

Это последнее обстоятельство сначала немало огорчило ротмистра. Именно Драценко был свидетелем его, ротмистра Листка, ранения при раскрытии готовящегося теракта на его императорское величество в Сарыкамыше, и потому именно с ним ротмистр Листок и намеревался встретиться по своему делу.

Однако на удивление и генерал Болховитинов принял его весьма приветливо. Выйдя из-за стола — высокий, подтянутый, с лощеным, круглым, как луна лицом, — он прошел навстречу, протянул руку и, смешно причмокнув мясистыми губами, улыбнулся, растягивая генеральские усы в ровную линию.

— Как же, как же, помню героя, Алексей Николаевич! Никак встали в строй, спаситель Отечества?

— Благодарю, ваше превосходительство! — несколько смутившись от неожиданно теплого рукопожатия, произнес Листок. — К сожалению, выписан по третьей категории — «годен для нестроевой и административной». Признаться, Леонид Митрофанович… хотел бы остаться в строю. Затем и прибыл, чтобы просить!

Болховитинов, не дав договорить, жестом показал на кресла, стоящие подле стола:

— Присаживайтесь, Алексей Николаевич, в ногах правды нет!

Они сели. Закинув ногу на ногу и некоторое время помолчав, генерал попросил:

— Расскажите для начала о себе… Как жили после нашей последней встречи?

Листок сначала кивнул, затем пожал плечами:

— Особенно рассказывать нечего, ваше превосходительство. Семь месяцев в тифлисском госпитале, где имел честь получить из ваших рук Святого Георгия, затем три месяца на Кавказских водах подлатывался, да вот дали месяц побывки по ранению. Но прежде хотел встретиться с Драценко, поговорить о своей дальнейшей судьбе. Оказалось, в Тифлисе его нет, так что спасибо, что приняли…

Болховитинов отчего-то нахмурился:

— Драценко нынче в Карсе, Алексей Николаевич, в полевом штабе нового командующего генерала Юденича. Считайте, занял мою прежнюю должность, хотя по-прежнему числится начальником разведывательного отделения. Так что сейчас у него горячая пора — планируется брать Эрзерум!

И вдруг он стал говорить о том, о чем ротмистру Листку уже было известно, — об изменениях, какие произошли в армии за время его вынужденного отсутствия. Слушал, однако, не перебивая, мысленно соображая, для чего генерал вдруг пустился в этакие подробности: либо это было его личной болью, и, значит, он не вполне однозначно принял перемены в Кавказской армии, либо… Либо готовил его, Листка, к отказу в помощи. И похоже, последнее было ближе к истине, поскольку свои рассуждения Болховитинов закончил неожиданным вопросом:

— Теперь-то как думаете распорядиться собой, Алексей Николаевич? Быть может, на заслуженный покой? Это вполне возможно устроить.

Листок медленно помотал головой:

— На фронтах не все благополучно, ваше превосходительство. Этого уже не скрыть… А здесь, на Кавказе, как вы изволили упомянуть, готовится большое наступление. — Голос ротмистра неожиданно дрогнул. — Не могу я на покой, Леонид Митрофанович, сердце не велит! Убежден, еще мог бы принести пользу на прежнем, контрразведывательном поприще. Не знаю только, возможно ли? Потому и прибыл в Тифлис ходатайствовать…

Болховитинов внимательно посмотрел на ротмистра.

— Понимаю, Алексей Николаевич, даже очень хорошо понимаю… Что ж, коли так, постараюсь помочь. Тем более что Россия без преувеличения обязана вам жизнью своего государя!

С минуту он сидел, задумавшись.

— Вот что, милейший Алексей Николаевич, устрою-ка вам аудиенцию главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Где вы остановились?

— Еще не успел определиться — с вокзала, прямо сюда, в штаб…

— Хорошо, это поправимо, — мотнул головой Болховитинов, вставая. — Я распоряжусь.

И уже подавая руку вскочившему следом ротмистру, добавил:

— Прошу только пару дней не отлучаться — его высочество может вызвать в любую минуту. Хотя… — Генерал помедлил. — Завтра воскресенье, так что, скорее всего, аудиенция будет назначена на понедельник. Однако будьте готовы в любое время!

Листок с жаром пожал протянутую руку генерала:

— Благодарю, ваше превосходительство… За все…

* * *

Примерно через час адъютантом Болховитинова было объявлено, что за Алексеем Николаевичем забронирован номер в только что выстроенной Арамянцем — карабахским коммерсантом и кавказским нефтяным магнатом — роскошной, «а-ля Франц», гостинице «Мажестик». Пояснил, как найти: сравнительно недалеко от штаба Кавказской армии — на углу Головинского проспекта и Барятинской улицы. Ко всему прочему, ко входу в штаб подал под него коляску и выделил крепко сложенного казачьего приказного урядника из охранной роты.

Однако, выйдя на воздух, Листку ехать расхотелось. Несмотря на начало октября, стояла теплая погода. Ярко светило осеннее солнце, на близстоящих деревьях беззаботно щебетали птицы, густо пахло первыми опавшими листьями…

— Вот что, братец, пройдусь-ка, пожалуй, — сказал он рослому казаку. — Скарб мой невелик — один саквояж, — так что поезжай, любезный, без меня. Тифлиса не знаю, но по Головинскому хаживал — как-нибудь найду ваш хваленый «Мажестик». А ты, служивый, оформи квартиру да поджидай — надолго не задержу.

— Сделаю, ваше высокоблагородие! — оскалился детина и кивнул мохнатой шапкой.

Когда коляска тронулась, Листок вышел с дворика штаба на уютную Эриванскую площадь. Неторопливо прошелся по ее левой стороне, свернул на Дворцовую улицу, состоящую всего из нескольких помпезных зданий по обеим сторонам, и, пройдя мимо дома наместника, который ныне занимал вышеупомянутый дядя российского императора, вышел на главную тифлисскую артерию — Головинский проспект — прямой, как красавец Невский в Петрограде.

Здесь было оживленно. Катили многочисленные коляски с вальяжными пассажирами, по тротуарам прохаживалась разношерстная публика, преимущественно мужского пола. То там, то здесь, позвякивая шпорами, мелькали бравые военные, выделяющиеся серыми шинелями и высокими папахами. Гордо шествовали экзотичные горцы, покрытые серыми бурками. Меж ними сновали уличные торговцы с широкими латками, покрикивали зазывалы, приглашая прохожих в хлопающие дверями большие и малые магазины, дымили пряным запахом многочисленные кофейни…

Всей этой живой суеты большого города еще не было, когда ранним утром коляска везла его к штабу. И потому вдруг обрушившееся на ротмистра течение мирной жизни сначала радостно ошеломило его, так что невольная улыбка проступила на его лице, но уже в следующую минуту вызвало недоумение. Как-то не вязалась эта «мирная жизнь» с делами на фронте, с полмиллионом только что убитых и раненых в Польше да с миллионом оказавшихся в плену. А сколько потерь-то еще будет! И не где-нибудь, а здесь, на Кавказском фронте, в ходе готовящегося ныне сражения за Эрзерум!

Внезапно нахлынувшие было мрачные мысли развеялись милой дамочкой — судя по изысканному одеянию и сопровождению тетки с двумя джигитами — явно из какой-нибудь знатной кавказской семьи. Она гордо, точно пава, проплыла мимо, и хотя — не желая дать дурного повода для ее сопровождающих — он лишь мельком взглянул на прекрасный юный профиль, сердце Листка сладостно заныло под офицерской шинелью. Отчего-то сразу вспомнилась сестричка из тифлисского госпиталя, почти полгода выхаживавшая его. Наталья Ивановна… Наташа…

Последнее время он все чаще вспоминал о ней. Привык к нежным ручкам? Или здесь нечто большее чем привязанность? Эх, свидеться бы, да пока невозможно — госпиталь в Навтлуге, на окраине Тифлиса… Пока никак нельзя!

Оказавшись перед округлым фасадом «Мажестика», Листок замер в восхищении. Только что выстроенное, сверкающее белым камнем здание — пятиэтажное, с узорными карнизами между ярусами фасада, высокими окнами первого этажа, — действительно походило на кусочек Парижа, внезапно перенесенный сюда, за тридевять земель, в Тифлис. И вновь кольнуло сердце — отгрохать сейчас, во время Великой войны, столь дорогое чудо, когда на фронтах не хватает солдатских сапог! Эх ты, матушка Русь!

В покрытом мрамором фойе встретил казак-урядник.

— Все сформлено, вашсокбродь, как приказано! — скороговоркой доложил он ротмистру. — Нумер четыреста пятнадцать. Вот и ключики, пожалуйте!

Листок, позвякивая, потряс на ладони связкой из двух ключей с массивным медным номерком.

— Что ж, молодец, пойдем глянем на твои апартаменты!

Две просторные комнаты углового номера, выходящие окнами — одна на Головинский проспект, другая на Барятинскую улицу, — показались ротмистру шикарными. По крайней мере не хуже парижского «Мажестика» или «Европейской»! От этой мысли ротмистр даже рассмеялся: признаться, в лучшей петроградской гостинице «Европейская» никогда не проживал, Парижа в глаза не видел, но отчего-то всегда в воображении именно эти заведения казались ему эталонами гостиничного шика. И все же приятно — Болховитинов и впрямь по-товарищески отнесся к его появлению в штабе!

Повернувшись к уряднику, весело подмигнул:

— Вот тебе и «Взвейтесь, соколы, орлами!». Спасибо, казак, удружил! Ставь саквояж, и вот тебе рубль на водку!

— Премного благодарен, вашсокбродь! — лихо козырнул урядник, свободной рукой подхватывая подброшенную Листком монету.

Отобедал внизу, в просторном ресторане гостиницы. Выбрал русскую кухню:

"Борщокъ съ дьяблями — за 60 коп.

Стерлядь по-русски — за 3 ₽

Мясо холодное съ дичью — за 1 ₽ 25 коп.

Ризото куриные печенки — за 2 ₽".

К сему меню заказал два бокала грузинского красного вина, а на конец трапезы — рюмку коньяка братьев Форер.

Уже за коньяком Листок стал рассматривать немногочисленных посетителей — скорее от сытого самодовольства, нежели от какого-либо интереса.

Ресторан был полупустой — с десяток занятых столов. И среди присутствующих — лишь две дамы. Одна — почтенного возраста, в окружении мужчин, судя по чинности — членов одной армянской семьи. Вторая — довольно-таки хорошенькая барышня лет двадцати, очаровательно улыбающаяся двум раскрасневшимся от вина молоденьким офицерам, без умолку развлекающим свою юную подругу армейским вздором. Было нечто чарующее в ее лукавом взоре, с которым она посматривала на своих моложавых кавалеров, в милых ямочках на пурпурных щечках, которые делались еще милее и глубже от улыбки, отвечающей очередной шутке бравых ухажеров, в тонких пальцах, которыми она брала ножку бокала и не спеша подносила к кончикам губ…

Листок поймал себя на мысли, что завидует этим безусым подпоручикам, которые могут вот так беззаботно сидеть рядом с нежным существом, ощущать мягкий шорох ее девичьего платья, дышать ее ароматом… И наверное, впервые в жизни ему стало грустно оттого, что, имея за плечами уже сорок лет жизни, так и не познал радости человеческой любви — искренней, светлой, отчего-то олицетворяемой сейчас этой милой юной женщиной… Вернее не ею, а Натальей Ивановной — сестричкой из тифлисского госпиталя… Где ты сейчас, прекрасное дитя?

В фойе его поджидал все тот же казачий урядник.

— Ты, что же, вернулся, братец? — едва взглянув на него, рассеянно спросил Листок. — Забыл чего?

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — неуместно громко, по уставу, отчеканил казак. — Велели передать, чтобы завтра к десяти часам ваше высокоблагородие явились к его превосходительству генерал-майору Болховитинову. В одиннадцать часов они-с представят вас главнокомандующему!

3

27 декабря 1916 года. Париж.

Мсье Истомин

Из воспоминаний графа П. А. Игнатьева о встрече с императором Николаем II в Могилеве:

"… — Поговорим теперь на другую тему, которая сильно ранит мое сердце. Что вы думаете о слухах, циркулирующих в Париже, Лондоне, а также в иностранной печати, согласно которым я и императрица якобы хотим заключить сепаратный мир?

— Действительно, ваше величество, я слыхал об этом, не придавая большого значения слухам: мало ли какая ложь в ходу!

— Императрица очень задета подобными инсинуациями. Это гнусная клевета. Я позволяю повторить мои слова всем, кто будет заговаривать с вами на эту тему.

Очень возбужденный, охваченный сильным и глубоким гневом, император расхаживал по кабинету, чтобы успокоиться. Я также встал вместе с ним, поскольку никто не смеет сидеть, когда стоит император.

— Садитесь, полковник, — милостиво разрешил его величество, — а мне надо немного подвигаться.

Император долго ходил большими шагами по кабинету, куря папиросу за папиросой. Наконец, немного успокоившись, он возобновил беседу:

— Прошу вас, полковник, по возвращении во Францию провести глубокое расследование, чтобы узнать источник этих слухов. Используйте все ваши связи и не останавливайтесь перед расходами, чтобы добиться результата.

Император добавил несколько указаний политического и военного характера и отпустил меня, пожелав доброго пути.

Направляясь в ноябре в Париж, я сделал остановку в Лондоне, где в то время находился один из моих лучших агентов, человек очень способный и редкого ума. Я приказал ему провести тщательное расследование истоков клеветы, которая возмущала государя…"[11]

Незнакомец не спеша прошел меж шумными «кабинками», приблизился и, внимательно посмотрев в глаза ротмистра, улыбнулся:

— Алексей Николаевич?

Листок насторожился:

— С кем имею честь?

— Полковник Игнатьев Павел Алексеевич. Граф. С недавних пор — начальник Русской миссии в Межсоюзническом разведывательном бюро при военном министерстве Франции.

Листок поднялся.

— Весьма приятно, господин полковник… Признаться, ожидал видеть другого человека.

— Понимаю. Разрешите присесть?

Листок показал на свободный стул:

— Прошу…

Граф бесшумно отодвинул сиденье и, опустившись, откинулся на спинку.

— Я и есть мсье Истомин, Алексей Николаевич. Истомин — фамилия супруги. В некоторых случаях, когда нет нужды раскрывать свое истинное положение, пользуюсь этим невинным подлогом. Пусть же Истоминым я пока буду и для вас.

— Но здесь мсье Истомина, похоже, знают даже официанты.

Полковник на мгновение замер, словно соображая, что имеет в виду собеседник, и вдруг рассмеялся:

— Вероятно, вы о Серже, официанте? Да, иногда прибегаю к его услугам. Везде, знаете ли, нужны свои люди…

Неожиданно улыбка сошла с его лица, и Листок, не сводящий с графа глаз, с изумлением стал замечать, что взор Истомина становится каким-то отсутствующим. Словно на полуслове его настигла важная мысль, никак не относящаяся к разговору.

Подождав с минуту, Листок решился дать о себе знать:

— Павел Алексеевич, для чего вы желали встречи со мной?

Полковник рассеянно взглянул на него:

— Да, конечно… Сейчас принесут вина, и мы займемся нашими делами.

— Вина? — переспросил Листок.

— Я заказал Сержу то, что заказали и вы…

Однако бокал красного бордо принес не Серж, а отчего-то другой гарсон — лет сорока, но совершенно седой, с залысинами. Когда он удалился, Игнатьев в задумчивости отпил вина и, опустив бокал на салфетку, поднял глаза на ротмистра.

— Вас, вероятно, многое удивляет, Алексей Николаевич, — медленно, скорее размышляя, нежели вопрошая, произнес он. — К примеру, ваш нынешний отзыв в Русскую миссию…

— В общем-то да, но кое-что подозревал… — отозвался ротмистр. — Полгода назад, по приезде в Париж, один ваш человек уже объяснял мне, что кто-то порекомендовал меня для Русской миссии…

— … И этот человек объяснил вам, — прервал его Истомин, — что для решения в нужное время некоей проблемы нам понадобится надежный и опытный человек, которого, однако, нельзя было бы заподозрить в связях с русской разведкой во Франции. И время настало, Алексей Николаевич…

— Но этот человек не объяснил, кто именно указал на меня и с какой целью, — быстро возразил Листок.

Мсье Истомин внимательно посмотрел в глаза ротмистру:

— А сами вы этого не знаете?

Не отводя взгляда, Листок помотал головой.

— Вот как? — Истомин помолчал. — Впрочем, для нашего разговора это уже неважно… Мы достаточно хорошо изучили вас. И простите, как и было предписано, намеренно поспособствовали вашей отправке в Русский экспедиционный корпус. Вашему появлению во Франции необходима была надежная легенда. Именно потому мы и встречаемся с вами не в Русской миссии, а здесь, в «Веплере».

Листок хотел было возразить, что и здесь, в этой шумной таверне, могли быть глаза и уши недругов, но полковник, словно предвидя это, быстро добавил:

— Конечно, и здесь наверняка сидят агенты Второго бюро Сюрте Женераль, но это в конечном счете не шпионы Николаи[12], а какие-никакие союзники. И потом, это, вероятно, наша единственная встреча на публике…

Он замолчал, но, заговорив вновь, голос его больше походил уже на доверительный полушепот.

— Признаться, заполучив несколько месяцев назад вашу кандидатуру, мы еще не знали ни сути предстоящей миссии, ни как с наибольшей пользой использовать ваши возможности. Это время, не скрою, было использовано для большего изучения вашего потенциала. И теперь, когда мы знаем о вас почти все, когда после моей поездки в Петроград предельно определилось задание, в коем вы могли бы принести наибольшую пользу, пришло время раскрыть вам суть предлагаемой миссии…

Он замолчал, а помолчав, вновь испытующе посмотрел на ротмистра:

— Если, конечно, вы еще не знаете о ней…

Листок уже с раздражением заметил:

— Господин полковник! Вы как будто в чем-то меня подозреваете! Уже год, как вашего покорного слугу достают намеками об особой миссии, так уж будьте любезны — хотел бы наконец знать, чего вы все от меня хотите!

Взгляд Истомина, казалось, потеплел. Он отпил вина.

— Что ж, Алексей Николаевич, извольте… Дело непростое — деликатное, со многими неизвестными и, не скрою, опасное… Потому прежде должны знать: как только будете посвящены во все его детали, дороги назад не будет! Посему обязан спросить — готовы ли помочь нам?

Листок откинулся на спинку стула.

— Ваше право, господин полковник, посвящать или не посвящать меня неизвестно во что… Но если вы действительно хорошо меня изучили, то должны бы знать, что подобные сомнения могут быть для меня оскорбительными!

Граф улыбнулся:

— Что ж, другого не ожидал, Алексей Николаевич… Но с этой минуты, все, что услышите, должно умереть вместе с вами!

Он вновь пригубил бокал вина.

— Сначала об одной истории. А история такова… Совсем недавно, в конце октября сего года, высочайшим повелением я был назначен руководителем Русской миссии во Франции. Перед отъездом в Париж государь принял меня в Ставке, в Могилеве. Разговор состоялся при закрытых дверях, с глазу на глаз, в его рабочем кабинете…

Внутри Листка екнуло — кажется, судьба вновь пересекалась с судьбой самодержца. Невольно придвинулся ближе, дабы в кабацком шуме не пропустить ни единого слова полковника.

— … Беседа длилась около сорока минут, — продолжал Истомин. — Его величество интересовало мое мнение о союзниках и противниках России. Однако в конце беседы император задал вопрос, глубоко ранивший мое сердце: он спросил, что я думаю о слухах, имеющих хождение в печати Парижа и Лондона, согласно которым и он, и императрица Александра Федоровна — немка по происхождению — желают заключить сепаратный мир с Германией.

— Сепаратный мир? — не поверил своим ушам Листок. — Как же такое можно? Надеюсь, вы убедили его величество, что это не так?

Игнатьев покачал головой:

— По всему видно, Алексей Николаевич, до окопов Русского корпуса мировые сплетни не доходят… И слава богу! Однако лгать своему государю я не мог; ответил, что о них слышал, но никакого значения подобным пасквилям не придавал. И тогда государь с горечью изрек, что подобной клеветой особенно уязвлена императрица, и оттого он настоятельно требует доводить всем, кто заговорит во Франции о сепаратизме правящего Дома, что самая мысль о том есть мерзкая инсинуация. И к слову, только это дает мне сейчас право передать вам всю озабоченности нашего с вами императора.

Граф, помолчав, вздохнул:

— Но и это не все, Алексей Николаевич. Дело в том, что в конце разговора, его императорское величество высочайше повелели по возвращении во Францию провести глубокое расследование источников слухов, не останавливаясь ни перед чем!

Игнатьев уставился на ротмистра, словно вопрошая, понятна ли ему вся важность царского поручения.

— И вы желаете… чтобы этим занялся я? — не выдержав, спросил Листок.

На этот раз полковник ответил не сразу. Поднес к губам бокал, сделал несколько глотков и как-то нарочито медленно опустил бокал на салфетку.

— Не совсем так, Алексей Николаевич. Кое-что уже сделано без чьей-либо помощи. Направляясь в Париж, я совершил остановку в Лондоне и поручил двум своим лучшим агентам из высших лондонских кругов провести, как и требовал государь, тщательное расследование источников клеветы. Ими было установлено, что тенденциозные слухи исходят от ряда печатных органов Голландии и в большей степени — Швейцарии. Однако было неясно, кто конкретно инспирирует эту гнусную информацию, перепечатываемую во всех европейских изданиях…

Игнатьев, замолчав, поводил желваками.

— А тут, в середине ноября, в швейцарских органах социалистического толка — «Тагбкатт» и «Бернертагвахт» — один за другим выходят передовая статья «Слухи о мире» и заметка «К сепаратному миру», в которых с новой силой муссировалась прежняя мысль — русские за спиной союзников ведут переговоры о сепаратном мире. Вы, кстати, читали?

Листок поморщился:

— На передовой, знаете ли, не до того…

Игнатьев с пониманием кивнул.

— И вновь встал вопрос: с чьей подачи в столь серьезных газетах появились эти заведомо ложные инсинуации? И вот удача — один из моих швейцарских агентов оказался знакомым одного из редакторов «Тагбкатта»!

— И он, конечно же, установил причастность к этому немцев! — не выдержав, перебил Листок.

Граф одобрительно мотнул головой:

— В общем-то так и случилось. Агенту было позволено скрытно присутствовать при разговоре редактора с неким германским дипломатическим представителем в Швейцарии, и в ходе беседы господин редактор незаметно перевел разговор на интересующую нас тему — мол, неправильно публиковать «жареный» материал без ссылок на надежные источники, тем более если речь идет о сепаратных переговорах.

— И… что немец?

— Как и ожидалось, немец набросился на газетного господина, как бешеная собака. Это якобы ваша обязанность убеждать общественное мнение в достоверности слухов, а для того достаточно и простого намека на ваши чертовы официальные источники! Ни больше, ни меньше! В общем, и редактор — вероятно, не особенно вникавший до того в источники информации, — и мой агент — оба в одночасье убедились, что вся дезинформация целенаправленно исходила из германского посольства. А «пекли» ее либо в германском Генштабе, либо в недрах берлинского МИДа.

Игнатьев небольшими глотками допил вино и, промакнув салфеткой губы, вновь уставился на явно обескураженного Листка.

Алексей Николаевич хотел было что-то сказать, но ему не дала какая-то возня в центре зала, взорвавшаяся воплем нескольких луженых глоток: «Bonjour, Margot! Oui, vive l’amor!»[13] Он невольно посмотрел в сторону, откуда исходил истошный крик, но, ничего не разглядев, также допил свой бокал.

— Все это впечатляет, Павел Алексеевич, — негромко произнес он. — Но для чего вы мне это рассказали? Дело-то, выходит, сделано… Моя-то какая роль? Ведь для чего-то я вам нужен, коль пригласили на встречу…

Игнатьев улыбнулся:

— Нужны, Алексей Николаевич, даже очень… Я бы и рад доложить государю об исполнении его воли, да, к сожалению, не могу, не имею права… Дело в том, Алексей Николаевич, что вышеупомянутый германский дипломат в кураже выболтал еще кое-что, весьма нас насторожившее… И ведь всего одна фраза: «Погодите, и в начале января вы получите из Цюриха такой компромат на русскую кровь кайзера, что содрогнется весь мир!» Процитировал вам дословно, как было доложено…

До Листка не сразу дошел смысл сказанного графом, а когда дошел — кровь ударила в голову.

— И что означает, Павел Алексеевич, сей пассаж? — повысил он голос. — Намек на сепаратные…

— Тш…ш… — перебил его Игнатьев, приложив палец к губам. — Не так эмоционально, ротмистр…

И, склонившись над столом, в полголоса проговорил:

— Если только это не очередная «утка» германской разведки, то означать это может одно: в начале января тысяча девятьсот семнадцатого года в швейцарском Цюрихе неизвестным нам лицом или лицами — вероятнее всего, связанными с Россией — произойдет передача неких компрометирующих августейшую фамилию материалов. И нет сомнений, что принимающей стороной станет некто из подданных одной из стран Центрального союза — в любом случае работающий на Германскую империю. И так же нам неведомый…

Истомин откинулся на спинку, но продолжил говорить все так же вполголоса:

— Последние события, однако, показали, что это далеко не «утка», Алексей Николаевич… Нам стало известно, что из Дармштадтского замка — резиденции Эрнста Людвига, великого герцога Гессенского, — на пятое января семнадцатого года заказан номер в цюрихской гостинице «Eden au Lac». На чье имя — неизвестно…

— Откуда, из Дармштадта⁈ — перебил полковника Листок. — Из резиденции… родного брата императрицы?

Истомин многозначительно опустил и поднял веки — «да».

— Но это же означает, что все исходит из самого Дома Романовых!

Листок, выпучив глаза, уставился на графа.

Истомин ответил, не повышая голоса:

— Безусловно, все может оказаться простым совпадением, Алексей Николаевич. Но у нас нет права оставлять этот факт без внимания. И если «инкогнито» из Дармштадта все-таки окажется германским посланником, чего бы это ни стоило, мы не должны допустить его встречу с эмиссаром из России.

— Но кто — «мы»?

— «Мы» — это те, кто безгранично предан своему государю и государыне. Уверен, и вы из их числа…

Прием тонкий. Разве мог ротмистр Листок — грудью защитивший своего императора — этому возразить? И все же было что-то неприятное в том, во что его посвящали; ощущение, словно втягивали в неведомый ему заговор…

— В Ставке-то… знают? — помолчав, спросил он.

— Тот, кто знает, тот и санкционировал принятие мер, — уклончиво ответил Истомин. — Монарху же, как я уже имел честь упомянуть, пока не докладывали… Естественно, до установления истины.

— Но как вы ее установите, если не ведомо ни одно действующее лицо — ни из русских, ни из гессенцев. Да и гессенцы ли это вообще?

Граф задумчиво пригладил пальцем правый кончик усов.

— В этом, пожалуй, вся сложность, Алексей Николаевич. Возможно, все произойдет и не в цюрихском «Eden au Lac», а в любой другом месте. Это мы понимаем. Но вот близкое родство гессенского герцога с императрицей, вкупе с намеком германского дипломата на швейцарский компромат, — все это наводит на мысль, что именно цюрихская гостиница окажется наиболее вероятным местом компрометирующей встречи.

— Боже! Неужели все-таки тайный сговор, Павел Алексеевич? — в сердцах воскликнул Листок. — Как же в таком случае возмущение его императорского величества, о котором вы только что говорили? Это же непостижимо!

— О сговоре семьи речи не идет! — голосом, вдруг ставшим жестким, ответил Истомин. — Скорее источником предполагаемого компромата являются круги, близкие к Дому Романовых. Но это вы и должны будете прояснить.

— Я⁈

— Да, Алексей Николаевич, именно вы! И выбор на вас пал, вероятно, по ряду причин. Во-первых, вы человек, совершенно неизвестный германской разведке, агентами которой теперь кишит вся «нейтральная» Швейцария. А уж ей-то, судя по признанию немецкого дипломата, хорошо известно о предстоящей встрече! А во-вторых, вы сносно говорите по-немецки, что в Цюрихе немаловажно. И в-третьих, ваша кандидатура была предложена…

Истомин смолк, словно споткнулся о невидимый барьер.

Листок с изумлением посмотрел на графа:

— Кем? Неужели…

— Не будем называть имен, Алексей Николаевич, — не дал договорить Истомин. — Однако думаю, вас специально и держали здесь — до поры до времени, так сказать… Только времени-то на раскачку теперь нет — встреча может состояться уже пятого января. А посему выезжать, Алексей Николаевич, надлежит немедленно. Легенду вам предлагают простую и близкую к действительности: ротмистр Листок — офицер Русского экспедиционного корпуса во Франции — после тяжелого ранения получает отпуск для поправки здоровья в Швейцарии. Таких случаев нынче пруд пруди, так что это не вызовет особых подозрений у швейцарской полиции, сотрудничающей с секретными немецкими службами. И это, поверьте, лучше, нежели мы слепим из вас, за неимением времени, черт знает что — какого-нибудь шведского корреспондента или коммерсанта! А станут проверять — так и врать незачем. Ибо вы действительно с передовой, из состава 1-й Особой пехотной бригады генерала Лохвицкого. И ранены не понарошку — только что из госпиталя… В общем — герой, которому заслуженно предоставили фешенебельную гостиницу в самом сердце Цюриха! А соответствующие документы по ранению и отпуску завтра будут готовы. Как вам такая идея?

На скулах Листка выступили желваки. Поводив ими, он сдержанно, сквозь зубы выдавил:

— Идея, может, и неплохая… Только от такого ротмистра разбежится весь Цюрих, а не только русские да гессенские эмиссары.

Истомин покачал головой:

— Может, разбежится, а может, и нет… Видите ли, уважаемый Алексей Николаевич, какой бы реалистичной ни была ваша легенда, приезд русского офицера в ту самую гостиницу, где должна произойти упомянутая встреча — да еще накануне назначенной даты, — это не может не насторожить какую бы ни было разведку. Расчет на то, что именно ваш статус русского офицера заставит их самим выйти на вас и — хоть и слабая надежда — каким-то косвенным образом подсказать, кто есть кто. Оттого и появиться в Цюрихе желательно пораньше, чтобы германец успел вас «заглотить»!

— Сомневаюсь, однако, Павел Алексеевич, что этот расчет что-либо даст, — медленно произнес Листок. — Сдается, все выйдет как раз наоборот. По здравому смыслу — «русского офицера» всеми способами постараются изолировать от ваших «эмиссаров»…

— Наверняка постараются. Только здесь есть одна заковырка, Алексей Николаевич. Меня смущает, что германский дипломат, по сути, пообещал, что миру будет представлены доказательства о намерениях русских вести сепаратные переговоры. Согласитесь, подобные переговоры не ведутся для того, чтобы ознакомить с ними весь мир. Значит, не исключено, что великий герцог Гессенский действует по своей инициативе, без ведома дяди-кайзера. Неслучайно и дипломат намекал на «русскую кровь кайзера». А значит, германская разведка может знать о дате встречи, но ничего о ее конкретных участниках. И тогда ищейки Николаи будут пытаться одним выстрелом убить двух зайцев — и уличить в измене великого герцога, и объявить союзникам о закулисных переговорах русского двора! Если все обстоит именно таким образом, то появление в Цюрихе русского офицера непременно заставит их думать о нем — то есть о вас — как о непосредственном участнике секретной встречи, который и выведет их на гессенцев…

Брови Листка сдвинулись к переносице.

— И что это даст? Я отведу внимание от реальных посланников, но встреча-то все равно произойдет…

— Если встреча не предназначена для кайзера, то и это уже немало. По крайней мере у германского Генштаба не будет на руках козырей, а мир не получит лживую информацию о сепаратном сговоре. Если же все обстоит не так, если гессенский эмиссар окажется посланником Вильгельма, то вас, русского офицера, конечно же, постараются свести с ним, и, как вы понимаете, реальной встречи эмиссаров вообще не будет!

— А что в этом случае будет со мной? Я только дурная «обманка» для немца?

Истомин отчего усмехнулся:

— Думаю, с гессенским посланником вам встречаться не придется… Вам лишь необходимо будет его вычислить и через него выйти на русского мерзавца. Что делать с последним — о том вам позже будут даны инструкции, а вот как гессенца вычислить — у вас есть надежная подсказка.

— Подсказка?

— Да, «пятое января тысяча девятьсот семнадцатого года».

— Не понимаю, — мотнул головой Листок.

— Все просто, Алексей Николаевич. Кто в этот треклятый день заедет в забронированный номер — тот и будет гессенцем. Среди же остальных заехавших с большой вероятностью окажутся и наши русские. Конечно, это не предполагает, что ими будут предъявлены русские или германские паспорта, но разобраться, кто есть кто, вам помогут — в числе обслуживающего персонала гостиницы значится наш человек…

Истомин вдруг оборвал себя на полуслове и как-то испытующе посмотрел на ротмистра:

— Так вы справитесь, Алексей Николаевич?

Это «справитесь» явно прозвучало как требование подтвердить свое согласие на предложение главы Русской миссии. Листок ответил не сразу.

— Не имею права отказываться, Павел Алексеевич, — направлен в ваше распоряжение… Однако, признаться, ума не приложу, как вас не подвести. Все напоминает сказочное «Найди то, не зная чего»…

Истомин смотрел на него долго, не моргая. Наконец медленно произнес:

— Алексей Николаевич, надо сделать все, чтобы помешать врагам осквернить святое имя русского императора! Вы же понимаете, какой удар по самодержавию может нанести эта встреча! А там, в Сарыкамыше, вы уже доказали, что способны на многое! Не в малой степени этим предопределялась и наша надежда на вас — ротмистра Листка, георгиевского кавалера!

С минуту они смотрели друг на друга. Последние слова полковника Русской миссии во Франции тронули ротмистра за живое. Не понимая еще от чего, в груди его что-то сжалось, точно сдерживая вдруг заколотившееся сердце.

Наконец тихо, чтобы не выдать внутреннего волнения, но твердо сказал:

— Я готов…

Истомин кивнул:

— Не сомневался в вас, Алексей Николаевич! Теперь о деталях.

Он вновь склонился над столом, чтобы можно было говорить вполголоса:

— Выезд в Швейцарию послезавтра. Себе должны уяснить, что с приездом в Цюрих вы всегда в поле зрения германской разведки. Помните об этом, чтобы ни делали, с кем бы ни встречались и куда бы ни шли. Однако ведите себя непринужденно, как вел бы обычный русский ротмистр, по воле случая оказавшийся в Швейцарии, — гуляйте, осматривайте достопримечательности… В общем, посещайте те места, где всегда многолюдно. Это удобно и для встреч с вашим связным…

— Связным? — переспросил Листок, отчего-то даже не думавший о необходимости держать связь с Русской миссией.

Полковник вновь кивнул:

— Теперь о нем. Во избежание разоблачения связь с нашим портье в гостинице будете держать через агента, уже полгода работающего в Цюрихе. Через него же будет организована связь и с Русской миссией — любая информация, переданная вами, через шесть часов окажется у меня на столе. Места встреч определяйте по обстановке. Для экстренного же выезда из Швейцарии будет установлен переход на пограничном пункте Аннемаса, специально выделенном французами для наших агентов. Там организована служба представителей Второго бюро Сюрте Женераль — достаточно будет предъявить сиреневый жетон — что-то вроде пропуска.

— А как связаться с агентом? — поморщась от свалившегося на него потока информации, спросил Листок.

— Все необходимое — паспорт, отпускные документы, свидетельства по ранению, деньги, необходимые адреса, пароли и соответствующие инструкции — вы получите сегодня же по возвращении на свою квартиру. Вас там уже ждут. Все ли понятно, Алексей Николаевич?

Истомин замолчал, но продолжал внимательно смотреть на него. Листок ответил кивком. Внезапно, задумавшись, прошептал:

— Опять ваша тень, господин чиновник…

— Вы о чем? — не понял Истомин.

— Простите… я так… про себя. Вспомнил одну историю, связанную с поездкой в Могилев, в Ставку… В общем, я готов, Павел Алексеевич!

4

Накануне.

11 октября 1915 года. Тифлис.

Великий князь Николай Николаевич

Из дневника Николая II за 1915 год:

"24 — го августа. Понедельник.

Проснулся около 9 час. Утро было такое красивое в лесу. После чая поехал в Могилев в собор и оттуда в дом губ. правления, где помещаются ген. Алексеев, штаб и управление ген. — квартирм. После доклада перешел в дом губернатора, где живет Николаша[14] . Подписал ему рескрипт[15] и приказ по армии о принятии мною верховного командования со вчерашнего числа. Господи, помоги и вразуми меня!

Вернулся в Ставку перед самым завтраком. Днем сделал прогулку за Днепром по Гомельскому шоссе и погулял в хорошем лесу. К вечеру собрался дождь. Поиграл в кости".

В кабинет нового наместника его императорского величества на Кавказе — великого князя Николая Николаевича — ротмистр Листок вошел вслед за генералом Болховитиновым. Не сказать, что без волнения — о крутом нраве бывшего Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами Российской империи он был хорошо наслышан. Немалую долю в душевное смятение внес и Болховитинов, еще в приемной, за минуту до начала аудиенции, каким-то срывающимся шепотом предупредивший ни в коем случае не быть в беседе с царским наместником излишне многословным: мол, его высочество это выводит из себя.

Однако, переступив порог и на одном дыхании доложив о своем прибытии, внутренний трепет, еще секунду назад терзавший все его существо, сменился вдруг невольным любопытством. Ведь перед ним сам дядя императора — великий князь Николай Николаевич Романов! Сухощавый, подтянутый, в повседневной генеральской форме, он, по причине гигантского роста, настолько возвышался над массивным орехового дерева столом, что сам стол казался как бы «не по размеру». И практически невозможно было понять, какое впечатление произвело на него появление ротмистра: бледное, несколько вытянутое лицо с клинообразной седеющей бородкой, с немигающими прозрачными глазами, устремленными, казалось, сквозь вошедших офицеров, буквально придавало ему вид восковой фигуры. И это впечатление усиливалось отсутствием рук, сложенных не как обычно, на столе, а где-то под ним, и особенно — зловещим молчанием. Наместник так тягостно и грозно молчал, что Листку стало казаться, будто его появление пред очами могущественного царедворца было совершенно несвоевременным и он непременно будет выставлен за дверь.

Прошло не менее трех минут, прежде чем его высочество, ни одним членом не шелохнувшись, медленно, одними губами, произнес:

— Подойдите ближе, ротмистр…

Оттого что расстояние от двери до стола было значительным, это приглашение Листок скорее разобрал именно по губам, нежели услышал. Не печатая шага, как на плацу, но по-военному четко, он приблизился.

Болховитинов остался у дверей.

Еще с минуту великий князь не моргая смотрел на незнакомого офицера, словно определяя — тот ли это ротмистр Листок, коим он представился, — и от этого пронизывающего взгляда Алексею Николаевичу, признаться, стало не по себе. Однако взгляд надо было выдержать — это он понял каким-то пятым чувством. Иначе для наместника Кавказа ты не будешь стоить и ломаного гроша! И кажется, не ошибся. Великий князь вдруг удовлетворенно качнул головой и назидательно, но вместе с тем неожиданно благосклонно произнес:

— Леонид Митрофанович доложил мне о вашем подвиге, господин ротмистр. Россия нуждается в таких героях… Думаю, его императорскому величеству вы будете полезны. Ваше место в штабе Верховного главнокомандующего. Я позабочусь об этом. Однако выехать надлежит немедленно…

Он сделал паузу и совсем уже тихо добавил:

— Можете идти, господин ротмистр!

Разговор был окончен. Продолжать его смысла не было. Вытянувшись, Листок боднул головой воздух:

— Благодарю, ваше высочество! Доверие оправдаю!

Великий князь вновь пронзил его, как оказалось, бледно-карим взглядом и как-то загадочно произнес:

— Не сомневаюсь, ротмистр, что исполните свой долг, когда это потребуется Отчизне…

Размышлять, что означает «когда», времени не было. Листок отчего-то щелкнул каблуками — чего обычно старался не делать — и повернулся.

Уже у дверей услыхал за спиной громкое и волевое:

— А вы, Леонид Митрофанович, еще понадобитесь. Прошу задержаться.

* * *

В штабе Кавказской армии Алексей Николаевич пробыл еще три часа. Именно столько потребовалось, чтобы устроить срочный отъезд. Выезжать же надлежало на следующий день — сначала в Москву, затем в Могилев, в Ставку Верховного главнокомандующего. Причем толком ничего объяснено не было — ни отчего такая спешка, ни в чье распоряжение должен прибыть, ни на какую должность… В выданном ему странном документе за подписью начальника штаба Кавказской армии значилось лишь следующее:

«Податель сего, ротмистр Листок Алексей Николаевич, следует в штаб Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами Российской империи (г. Могилев) по личному распоряжению его высочества наместника ЕИВ на Кавказе великого князя Николая Николаевича Романова».

Сам же Болховитинов, при прощании, на все расспросы отвечал вежливо, но уклончиво:

— Необходимости беспокоиться нет, Алексей Николаевич. Пока доедете — его величество все устроит. По приезде обратитесь к генералу-квартирмейстеру Ставки — только что назначенному генерал-майору Пустовойтенко Михаилу Саввичу. Он будет о вас знать. Следуйте его указаниям, и все будет как того желает великий князь…

«Что ж, — думал Алексей Николаевич, выходя из штаба, — Могилев так Могилев, не боги горшки обжигают! Судьба, знать, такая — быть подле помазанника Божьего!»

Хотелось, правда, побывать прежде в Воронеже — два года прошло, как он покинул его после десяти лет службы в Губернском жандармском управлении. Да и по дороге вроде бы. Но, поразмыслив, решил не бередить прошлое. Что теперь ждет его там, в Воронеже, — товарищи по управлению да съемная квартира в доходном доме? Так ведь наверняка на той службе уже другие люди, а с квартиры уж два года как съехал…

Стало отчего-то тоскливо. Беда, да и только! Жил бобылем, да, видать, бобылем и помирать придется! Неужто так и не встретится ему на жизненном пути такая вот девица, как Наталья Ивановна, сестричка из тифлисского госпиталя?

От этой мысли откуда-то из глубин подсознания сладостно выплыл милый образ его светлокосой сестры милосердия. Да! Вот единственное на земле живое существо, что заставляет трепетать его сердце! И неужели вот так, не свидевшись, придется навсегда расстаться?

Ротмистр мысленно хлопнул себя по лбу: «Дурак ты, Алексей Николаевич! Ну уж дудки — просто так не уедешь!»

— А ну-ка, служивый, вот тебе ключи от номера и серебряный на проезд — словишь себе возницу! — прикрикнул он казаку-уряднику, что вновь был приставлен к его высокоблагородию. — А мне, братец, по важному делу надобно!

Уже вскакивая в поданную коляску, распорядился:

— Езжай в «Мажестик» — готовь вещи к отъезду! К пяти часам подъеду — к отправлению поспеем! А ты гони в Невтлуху, в военный госпиталь! — приказал грузину-извозчику.

Дорога заняла минут сорок. Когда въехали на госпитальную площадь, от вида лечебного корпуса — многострадального и до боли знакомого — даже затрясло. Сгорая от нетерпения, с коляски не сошел, а выпорхнул; рванул массивную дверь, промчал мимо каких-то лекарей в белом и уже вбежал было на лестницу, но остановил чей-то окрик снизу:

— Алексей Николаевич, голубчик! Не верю своим глазам! Вы ли это?

Листок обернулся. Из группы людей в белых халатах выделился некто, в ком он сразу узнал Бекетова — старого фельдшера, что некогда вместе с Натальей был приставлен к нему во времена тяжелого лечения. Старик, задрав очки, прошел к лестнице навстречу.

Листок, точно птица, слетел вниз.

— Боже! Вениамин Петрович, дорогой мой человек! Вы не представляете, как рад видеть! Нынче вы так нужны!

Он возбужденно стал трясти руку доброго старика.

— Отправляюсь в Могилев, сегодня же… Очень хотел увидеться с Егоровой, с Натальей Ивановной! Прошу, добрая душа, не откажите — просите ее выйти! Очень мне многое сказать ей надо!

Глаза старого фельдшера, радостно трясшего головой, отчего-то заслезились — не то от радости встречи со своим поправившимся подопечным, не то от неожиданной просьбы. Вызволив наконец руку из крепкого пожатия ротмистра, он растроганно снял с носа круглые очки и, вытянув одним движением из кармана огромный платок, стал подслеповато протирать стекла.

— Понимаю, Алексей Николаевич, голубчик, конечно же… И это правильно, это даже очень хорошо!

Закончив свое нервное дело, старик трясущимися пальцами водрузил очки на нос, заведя пружинистые душки за уши.

— Вы не представляете, Алексей Николаевич, как часто она вас вспоминала! Извелась даже, милая…

— Вспоминала⁈ — радостно вскрикнул Алексей Николаевич, не обращая внимания на все еще стоявших поодаль докторов. — Неужели помнила? — Он вновь схватил руку фельдшера. — Правда?

— Помнила, помнила, Алексей Николаевич, уж будьте уверены!

— Так вы позовете, Вениамин Петрович? Сейчас же, немедленно!

Лицо старика вдруг на глазах приняло какое-то изумленно-виноватое выражение, словно он только сейчас уразумел смысл взволновавшей его просьбы ротмистра. Он тихо, неловко отступив назад, прошептал:

— Не могу, Алексей Николаевич, не могу… Нет ее здесь, Натальи Ивановны… На фронт подалась. Нынче где-то под Карсом, в полевом лазарете…

Слова прозвучали подобно выстрелу в голову. Листок отшатнулся.

— Однако ж не горюйте так, Алексей Николаевич, — испуганно прошептал фельдшер. — Главное, что искали! Напишите ей через меня… Адресок свой сейчас чиркну… А уж через первую оказию и передам. Найдете еще свою Наталью Ивановну, даст бог — свидитесь!

Ротмистр лишь отрешенно посмотрел в глаза пожилого лекаря.

5

30 декабря 1916 г. Цюрих.

«Eden au Lac»

Из воспоминаний дворцового коменданта генерал-майора Свиты В. Н. Воейкова:

"…Летом 1915 года стали выявляться симптомы массового гипноза, постепенно овладевавшего людьми; из штабов фронта стали исходить пускавшиеся какими-то безответственными анонимными личностями слухи о том, что императрица служит главной причиной всех наших неурядиц, что ей, как урожденной немецкой принцессе, ближе интересы Германии, чем России, и что она искренне радуется всякому успеху германского оружия.

Вырабатывалось даже несколько планов спасения Родины: одни видели исход в заточении государыни в монастырь и аресте Распутина, якобы занимающегося шпионажем в пользу Германии; другие считали необходимым выслать государыню за границу. Амбициозные политиканы искали для совершения переворота подходящих начальников отдельных частей; не обходилось дело и без титулованных приверженцев революции, имевших непосредственные сношения с замышлявшими дворцовый переворот…

…В Москве под председательством князя Г. Е. Львова «земгор» (земский городской союз) начал свои крамольные тайные совещания на предмет спасения Родины путем переворота. На них поднимался вопрос о высылке государя с семьей за границу, выработке нового строя государственного управления и венчании на царство Николая III[16] , в то время популярного Верховного главнокомандующего…"[17]

Как ни странно, переход границы через Аннемас затруднений не вызвал — ни с французской стороны, ни со швейцарской. Только обычные формальности — паспортный контроль да небрежный досмотр багажа.

Для ротмистра стало открытием, что французский Аннемас, по сути, представлял собой пригород швейцарской Женевы. Он без труда добрался до железнодорожного вокзала «Корнавен» и уже через два часа выехал поездом в Цюрих.

Вопреки напряжению, которое не покидало Листка с момента пересечения границы, в полупустом купе он не сводил глаз c вагонного окна. За стеклом, испещренным мелким инеем, сменяли друг друга высокие холмы с заснеженными лугами, темные зеркала округлых озер, длинные туннели и высокие мосты над узкими ущельями, аккуратные, с цветными крышами домики… Он смотрел на пробегающие мимо незнакомые пейзажи и думал. Ведь как неожиданно и каким странным образом судьба привела его на французский фронт, затем в Париж — мечту каждого русского, — теперь вот сюда, в Швейцарию, в диковинный край сытого благополучия и делового порядка! Что ждет его здесь, к каким испытаниям мчит его этот уютный швейцарский поезд, к каким опасностям?

Не меньшее восхищение вызвал и Цюрих. Большой и совершенно нерусский… Казалось бы, те же дома, те же люди, ан нет же — нечто другое, не наше! Улицы нарядные, уютные, до приторности чистые и украшенные всюду рождественскими елками и бутафорскими коровами. Разноцветные здания тянутся по сторонам сплошной стеной и пестреют отчего-то всевозможными флагами — кантонов и бог знает чего еще, — что в России, пожалуй, возможно лишь по причине приезда какой-либо августейшей особы… А цюрихцы! От одного только внешнего вида этих «шпрехающих» швейцарцев исходил необъяснимый шарм достатка и размеренности. И все же… не было в них ни грамма широты и беспечности славянской души, а за подчеркнутой вежливостью сквозят бюргерский холодок и какая-то скрытая надменность людей, знающих, в отличие от тебя, истинную цену жизни…

Гостиницу «Eden au Lac» Листок нашел рядом с историческим центром Цюриха. Это было роскошное пятиэтажное здание в стиле «необарокко», реконструированное — как следовало из рекламного проспекта — всего семь лет назад, в 1909 году. Его парадный фасад выходил прямо на набережную живописного Цюрихского озера с несколькими рядами припорошенных снегом пирсов. Из окон его номера, что располагался на четвертом этаже гостиницы, пирсы казались гигантскими зубьями, вонзающимися в иссиня-черное тело все еще не скованного льдом водоема, а над всем этим, отражаясь в водной глади, нависали заснеженной тенью покатые вершины высоких холмов.

У окна, выходящего на балкон с голубым навесом, он стоял долго. Уже вечерело, но погода была тихая, ясная. В свете заходящего зимнего солнца возвышенности напротив окрасились в какие-то изумительные оранжево-желтые тона. Внизу, за решеткой балконного ограждения, чернело холодной синевой все то же Цюрихское озеро, обрамленное каменной набережной. И вдруг — вот чудо! — посреди озера бесшумно прошлепал беленький пароходик, лениво вертя по бортам огромными колесами и беспечно попыхивая едва заметным матовым паром.

Отчего-то подумалось: «Неужто целый год мотается? Не замерзает, что ли, озерцо? Хотя что это за зима — одно баловство…»

Отчего-то восторженное настроение сменилось неясной тревогой — все здесь не так, все чуждо, непривычно, а поди, и враждебно. И надо с чего-то начинать… Через шесть дней явятся чертовы эмиссары, и первый вопрос — для чего? Опорочить Семью очередной клеветой, как утверждал Истомин? Но какой? Если отбросить мысль о реальных сепаратных переговорах, то это далеко не словесная клевета — слова донесли бы и без тайной встречи. Нет, здесь нечто другое, что-то вещественное, весомое… Скорее порочащие улики — документы, письма, дневники… И значит, все в конечном счете сводится к предотвращению передачи…

Листок прошел вглубь комнаты и, развернув кресло в сторону окна, в задумчивости сел.

Легко сказать «не допустить передачу улик». Для того как минимум необходимо знать, кто они, эти таинственные сволочи! И где вообще должна произойти встреча — не факт, что здесь, в гостинице… Да и сколько их вообще прибудет в Цюрих — двое, четверо? Неизвестно…

Чиркнув спичкой, Листок поднес пламя к папиросе и глубоко затянулся.

«Найди то, не зная чего»… Что ж, надо начать с того, что известно… А известно немногое… По данным Истомина, в гостиницу явится кто-то из окружения великого герцога Гессенского, то бишь родного брата ее императорского величества Александры Федоровны. Это раз… Номер заказан на пятое января сего года на якобы неизвестное лицо… Это два. Что еще? Предположительно в это же время в Цюрих — или даже в самую гостиницу — должен заехать и некто, кто, судя по всему, напрямую или опосредованно связан с Домом Романовых или самой императрицей. И если мерзавец заедет пятого же числа в эту же гостиницу, то, значит, и ему был заказан номер… Только вряд ли это было сделано из России — он, конечно же, явится под каким-нибудь иностранным паспортом. А это означает, что вычислить его возможно лишь по непосредственному контакту с гессенским эмиссаром…

Листок встал и, подойдя к столу, воткнул дымящуюся папиросу в пепельницу.

Германца с помощью упомянутого Истоминым «сотрудника гостиницы» еще можно вычислить — для того, по инструкции, он должен через некоего «Часовщика» с улицы Дуфуштрассе, 11 установить связь с неизвестным ему агентом. А уж тот свяжется с сотрудником «Eden». Витиевато, да бог с этим — из Русской миссии виднее. Но вот как проследить его контакт с русским! Не ходить же по пятам — слишком откровенно для германцев. А уж те своего посланника наверняка будут опекать! Хотя…

Алексей Николаевич вновь плюхнулся в кресло.

…Хотя, если немцам, как предполагал Павел Алексеевич, гессенский посланник неизвестен, то почему бы слежку и не организовать? «Сотрудник», скажем, в фойе; он, Листок, — в гостинице, «Агент» от «Часовщика» — в городе…

Листок сжал кулаки на подлокотниках кресла — чушь! Это мало что даст — встреча может занять минуту и только пятого числа!

Некоторое время он тупо смотрел в окно.

Все к черту! Первое, что необходимо, — это вычислить гессенца… Плясать от него, а там — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — как карта ляжет! Так что к пятому числу января — кровь из носу — надо наладить всю цепочку: «Часовщик» — «Агент» — «Сотрудник гостиницы»… И начать с первого — «Часовщика»!

Листку стало душно сидеть в номере. На воздух, осмотреться! Хоть и темнеет, но времени не более пяти часов. В конце концов — это естественное желание иностранца, только что прибывшего в Швейцарию…

Он встал, прошел в прихожую и, накинув пальто, уставился в зеркало; быстро скривил рожицу и, отвернувшись, вышел из номера.

В фойе прошел к стойке. Худощавый, высокого роста портье встретил его дежурной улыбкой:

— Чем могу помочь?

Листок с облегчением услышал немецкую речь; взглянул на табличку слева — написано так же по-немецки: «Pförtner Martin Eisenberg»[18].

— Хочу пройтись, дружище. Впервые в Цюрихе, — сказал на том же языке и с удовольствием отметил, что его поняли, — портье, кивнув, поинтересовался:

— Вызвать такси?

— Не стоит… Похожу по улицам…

— Рекомендую посетить Старый город; как выйдите на набережную Утоквай — направо. Это рядом, за мостом Квайбрюкке через Лиммат. Думаю, для вас будет интересно — старые церкви Фрумюнтер, Гроссмюнтер, Святого Петра… Кстати, там же, на восточном берегу, — наша мэрия. Недалеко и новый художественный музей Кунстхауз, если интересуетесь живописью. И городской театр рядом — если свернете с Утоквайя на Зекселойтенплац… Чуть дальше — Банхофштрассе — пожалуй, самая цюрихская улица. На всякий случай возьмите схему ближайших улиц — для удобства…

Он протянул Листку буклет.

— А утром можно будет сходить в Ботанический сад. Это от гостиницы налево…

Ротмистр улыбнулся:

— Благодарю, пока достаточно Старого города. Надеюсь, найду там какое-нибудь уютное кафе?

— В этом не сомневайтесь, герр…

— Листок, — подсказал Алексей Николаевич.

Портье почтительно кивнул.

— Однако хочу напомнить, герр Листок, что обед в гостинице с семи вечера. И замечу — ресторан «Eden» славится в Цюрихе прекрасной кухней! — Он показал рукой куда-то за спину Листка. — Для постояльцев вход с фойе — по коридору направо, для гостей — со стороны набережной. А вот завтра столы будут накрыты к девяти часам, и ужин продолжится до утра: как-никак — «Сильвестр» — Новый год! Будем рады вас видеть…

— Спасибо, Мартин! Непременно воспользуюсь приглашением, — пообещал Алексей Николаевич, протягивая портье ключи от номера. — И все же в мертвый сезон забот у вас должно быть меньше — вероятно, зимой всех тянет в Альпы?

— Когда как, герр Листок. На сегодня в гостинице около сорока семей, половина из которых — постоянные клиенты.

— Вот как? Вероятно, из поправляющих здоровье аристократов?

Листок почувствовал, что вопрос был задан не вполне корректно: Мартин Айзенберг снисходительно улыбнулся, давая понять, что здесь «неаристократов» не бывает.

— Что ж, пойду, — несколько смутившись, сказал Листок и неуклюже приподнял непривычное для офицерской головы штатское кепи.

— Доброго вечера! — пожелал учтиво портье.

О мертвом сезоне Алексей Николаевич спросил неслучайно. Ему вдруг пришла в голову мысль, что если постояльцев в гостинице немного и за каждым закреплен свой стол, то за оставшееся время именно в ресторане можно будет визуально ознакомиться со всеми. А значит, не составит труда определить новое лицо, явившееся к обеду 5 либо к завтраку 6 января. Однако все надежды развеялись, едва портье намекнул на «аристократичность» заведения — половине аристократов завтраки разносят в номера, а к обеду вся эта братия выходит, когда кому вздумается. Так что маловероятно увидеть всех разом, а полдня просиживать в ресторане «Eden» — пусть и лучшем в Цюрихе — более чем подозрительно…

Выйдя из гостиницы, Листок прошел на набережную и, конечно же, прильнул к парапету, нависавшему над озером. Теперь берега были обрамлены светящимися фонарями, и несколько минут он зачарованно всматривался в темные воды, полные таинственности и вселенского умиротворения.

Мимо неспешно прошла пожилая пара. Проводив их взглядом, он повернулся лицом к гостинице — помпезное здание обдало ярким сиянием огней. Отчего-то беззлобно подумал: «Чертова Швейцария! Островок беззаботности… Ей-богу, "Рай у озера»![19]

Мысленно решил, что до семи вечера ознакомится с окрестностями, а за обедом примется за постояльцев. А решив, не спеша зашагал вдоль набережной в сторону чернеющего вдалеке моста.

Прошел мимо влюбленной парочки и коренастого мужчины, из-за свисающих массивных щек похожего на бульдога. Перегнувшись через перила, мужчина, как и минуту назад он сам, всматривался в озерную гладь…

Через квартал остановился, разглядывая мост Квайбрюкке. По мосту, позванивая и светясь окнами, тащились трамваи, двигались тени пешеходов… Но сам мост не впечатлил — показался низким, невзрачным. Зато справа, через набережную улицу, сверкала огнями площадь, полная людей и повозок. Вероятно, подсказанный портье Зекселойтенплац с городским оперным театром, догадался он и, не раздумывая, перешел улицу.

По размерам зданию театра, конечно же, было далеко до Мариинки. И все же этот богато декорированный «храм Мельпомены» не мог не быть гордостью цюрихцев. Из белого и серого камня… В архитектуре фасада явно присутствовали нотки классицизма — строгая симметрия, двухъярусные колонны и что-то еще, чего Листок не мог вспомнить, как признаки пришедшего на ум направления в искусстве. И в то же время они гармонично сочетались и с некоторыми барочными деталями. Особенно бюстами известных деятелей, в которых он предположил облики композиторов Вебера, Вагнера, Моцарта и почему-то поэтов — Шиллера, Шекспира, Гёте… Театр-то был оперный!

Разглядывая их, с тоской подумал, что лет сто не был в опере. Интересно, что дают сегодня — «Мейстерзигеров» Вагнера, «Травиату» Верди?

Машинально посмотрел на афишную тумбу справа от здания и…

Что-то неприятное резануло внутри ротмистра — у тумбы, полубоком, стоял все тот же мужчина в сером пальто, которого он только что видел на набережной. Ошибиться было трудно — все тот же угрюмый тупой взгляд, теперь упершийся в афишу, все те же бульдожьи щеки… В мозгу пронеслось: «Слежка или случайность? Не рано ли — в первый же день!»

Рядом с театром — прямо за тумбой, на первом этаже небольшого здания, — разглядел вывеску кафетерия: «Theater». Что ж, весьма кстати!

К кафетерию прошел намеренно мимо тумбы. Незнакомец не шелохнулся. Дойдя до стеклянных дверей, на мгновение приостановился, дабы его могли заметить, и потянул на себя ручку.

В уютном, ярко освещенном помещении пахнуло сдобой и кофе. За столиками сидело четверо: молодая пара, о чем-то мило беседующая в центре зала, и по углам — мужчина средних лет, уткнувшийся в газету, и пожилая фрау, мелкими глотками попивающая кофе из крохотной чашечки.

Листок выбрал столик у окна, рядом с воркующей парой, но сел лицом к дверям, чтобы видеть входящих. Если у тумбы мнется наружный агент, то либо он войдет следом — что маловероятно, поскольку кафетерий слишком малое заведение для тайной слежки, — либо терпеливо будет ждать его выхода.

Подошедшему официанту — пареньку в черном жилете и с «бабочкой» на вороте белой рубашки — заказал чашку кофе. Когда же дымящаяся чашка была водружена перед ним, произошло нечто неожиданное — за окном, в свете фонарей, он различил серую тень, отделившуюся от афиш и не спеша смешавшуюся в толпе прогуливающихся перед театром людей. Кто же он — обычный зритель, пришедший на спектакль, или опытный агент, решивший убраться с поля зрения объекта? Наблюдать-то из толпы сподручнее… К тому же он мог передать наблюдение другому наружному филеру. В любом случае прогулка окончена — надо возвращаться в свой «Рай».

Листок допил кофе и, расплатившись, вышел. Никого подозрительного больше видел.

6

Накануне.

15 октября 1915 года. Могилев.

Приезд

Из дневника Николая II за 1915 год:

"15 — го октября. Четверг.

К часу ночи прибыл в Могилев. В 9.20 вышли из вагонов к подходу поезда Аликс[20] и дочерей, приехавших из поездки по некоторым городам. Привез их в наш дом. Зашли к д. Павлу, кот. еще не может поправиться. Показал Аликс помещения и пошел к докладу в свое время. Завтракали и обедали за общим столом. Покатались по Бобруйскому шоссе. Пили чай в поезде и обошли санитарный поезд имени Аликс — с 320 ранеными. После обеда принял Мамонтова. Вечер провели в поезде. Вернулся в 12 ч.".

Переезд в Москву в желтом вагоне второго класса занял три дня. Всю дорогу думал о последней встрече со стариком Бекетовым, вспоминал его неожиданное и радостное: «Помнила, помнила, Алексей Николаевич, уж будьте уверены!»

Промелькнули Дербент, Грозный, Владикавказ, Ростов… Отъезжая от Воронежа, слегка взгрустнул: здесь начиналась его служба — от делопроизводителя Губернского жандармского управления до помощника начальника. Отсюда в 14-м получил назначение в Кавказскую армию начальником контрразведывательного пункта Сарыкамышского гарнизона, чтобы через три месяца получить под сердце пулю, предназначавшуюся русскому императору…

Поезд помчал его дальше в Москву, чтобы, сделав пересадку, отправиться затем в Могилев, в Ставку Верховного главнокомандующего. И теперь это было не столь тяжело — теперь он знал, что есть на свете родная душа, его помнившая, а во внутреннем кармане кителя грела сердце крохотная бумажка с адресом доброго фельдшера. «Наталья Ивановна, милая, дождешься ли? Обязательно напишу при первой же возможности! Найду, разыщу!»

Он был приятно удивлен, когда в Москве, на перроне Рязанского, или, как теперь называли, Казанского, вокзала, его встретил щеголеватый офицер московской комендатуры с худощавым нижним чином. Офицер представился подпоручиком Валеновым, назначенным по телефонограмме штаба Кавказской армии сопроводить ротмистра Листка на Александровский вокзал[21].

— Билеты заказаны, господин ротмистр. Отправление на Могилев через два с половиной часа! — отрапортовал он.

На перроне царила обычная вокзальная суета — крики, баулы, груженые тележки, люди, сошедшие с поезда и спешащие к выходу, встречающие, пробивающиеся к вагонам противоположным потоком, — и все это неприятно толкается, мешает идти… Спасает небритый носильщик в грязном фартуке, упрямо толкающий перед собой скрежещущую тележку с офицерскими чемоданами. Да еще бойкий солдатик подпоручика, сердито покрикивающий на нерасторопных обывателей. До слуха офицеров, шагающих позади, то и дело доносились его: «Посторонись, ваше благородие!», «Дорогу, шельма!!», «Куда прешь, чертова баба!»

Чем ближе они протискивались к тому, что называлось «Казанским вокзалом», тем больше у ротмистра росло недоумение — неужто это и есть «Южные ворота» Первопрестольной⁈ Не вокзал, а какая-то грязная халабуда — барак, да и только!

Неприятное впечатление всеобщего бардака усиливалось и от ощетинившейся лесами стройки, что стучала и гремела поодаль, в левой стороне от железнодорожных путей.

Перехватив взгляд ротмистра, Валенов, точно извиняясь, на ходу пояснил:

— Не удивляйтесь, ваше высокоблагородие, барак — временно! Новое здание вокзала строится — вон оно где будет! — Он махнул в сторону стройки. — Еще до четырнадцатого года начали… Только когда еще достроят, теперь-то!

«Да, теперь-то когда… — невесело подумал Листок. — Война, а они все строят — и в Тифлисе строят, и в Москве строят…»

На выходе из вокзального «барака» их ожидала двуколка с рядовым-возничим. Быстро погрузились и тронулись. С Рязанской улицы выехали на Домнинскую, затем на Спасскую-Садовую…

По Садовому кольцу тряслись около часа. Добравшись до Тверской, ехали по ней еще минут двадцать и к вокзалу подкатили аккурат к моменту подачи состава на Минск. Так что повидать толком старую столицу, в которой, к стыду, никогда не был, не удалось и на этот раз…

* * *

Попутчиком по купе оказался сорокапятилетний чиновник в штатском костюме, внешним видом больше походивший на директора реального училища. И сходство это, вероятно, исходило от сытого круглого лица с тщательно подстриженной бородкой, закрученными кверху усами, да еще пробивавшейся лысиной и какой-то особенной осанкой. Последняя была настолько важной, что голова его неизменно оказывалась несколько откинутой назад, клинообразная бородка то и дело нацеливалась на собеседника, а густые брови непременно сводились к переносице. Все это одновременно и придавало ему надлежащий директору вид — надменный и строгий. И говорил он соответствующим образом — нарочито отчетливо выделяя каждое слово, будто изрекая непреложную и не терпящую возражения истину. Привыкнуть к этому было, вероятно, трудно, но причина столь откровенной напыщенности довольно-таки скоро объяснилась. Когда состав, тяжело пыхтя, тронулся, чиновник не без важности представился:

— Надворный советник Лимке, Эдуард Феликсович, по финансовой части… Направляюсь в Могилев по приглашению своего старинного товарища его превосходительства генерала Пустовойтенко Михаила Саввича. Знакомы с ним?

«Вот, значит, откуда спесь твоя, господин надворный советник! — пронеслось в голове Листка. — Чиновник седьмого класса едет в Могилев по приглашению самого генерал-квартирмейстера Ставки! Только для чего ты ему понадобилась, конторская крыса, в такое-то время?»

Вслух ответил медленно и уклончиво:

— Нет, пока не имел удовольствия быть представленным…

— А с кем имею честь коротать, так сказать, время поездки? Вы также в Могилев? Или на фронт?

— Листок Алексей Николаевич, — через губу представился ротмистр. — Еду по назначению в Могилев…

Лимке вонзил в него свои темно-карие глазки:

— Вот как? Что ж, очень может статься, будем служить вместе…

— Служить? — быстро переспросил Листок.

Попутчик, кажется, смутился:

— Возможно, что и так… Поскольку еще не знаю, по какой части меня пригласили. Так что непременно следует подружиться! И лучше всего за чашкой крепкого чая и рюмкой коньяка! Я как раз запасся прекраснейшим коньяком!

Подружиться, однако, не получилось. Не помог и французский коньяк, который, впрочем, обошелся двумя рюмками, — между ними как-то сразу выросла стена отчуждения. Говорили мало и только самыми ничего не значащими фразами.

Не менее прохладно простились. Наутро, уже подъезжая к Могилеву, Лимке — как показалось Алексею Николаевичу — скорее подчеркивая значимость собственной персоны, нежели из вежливости, поинтересовался:

— Вас встречают?

— Думаю, что нет.

— А мне обещали подать автомобиль его превосходительства…

Отчего-то, не договорив, надворный чиновник смолк. В обычных обстоятельствах за этой фразой следовало бы вежливое: «…так что, без церемоний, коллега, поедем вместе!» Но нет, надворный советник промолчал.

Ухмыльнувшись, Листок произнес:

— За меня не беспокойтесь, Эдуард Феликсович, — найму извозчика…

Лимке лишь искоса взглянул на него, но так ничего и не сказал.

И действительно, вагон еще только, скрежеща, подходил к заснеженной платформе, как в дверь купе постучали и перед ними предстал могучий усач. По выправке, ни дать ни взять — гвардеец, но, что было удивительным для «автомобиля его превосходительства», отчего-то в штатском. Когда же этот бравый мужлан открыл рот, то оказалось, что он еще и с манерами околодочного: даже не удостоив взглядом старшего офицера, он сразу и в бесцеремонной форме обратился к надворному советнику:

— За вами! Где вещи?

Уже накинув пальто, Лимке обернулся и как-то обреченно произнес:

— Прощайте, Алексей Николаевич… Бог даст, еще свидимся!

— До свидания, Эдуард Феликсович! — холодно произнес Листок.

Трудно сказать по какой причине, но вдруг у него возникло странное чувство, что с этим спесивым чиновником они действительно встретятся и встреча эта будет неприятной. Странное чувство, конечно…

Когда они вышли, Листок даже потряс головой, дабы сбросить наваждение — что за чушь!

Однако он ошибался, говоря, что в Могилеве его никто не встречает: едва облачился в шинель, в дверь вновь постучали. Он даже подумал, что вернулся усач за оставленной надворным советником вещью, но дверь широко распахнулась, и чей-то звонкий голос спросил:

— Простите, ваше высокоблагородие, вы ротмистр Листок?

Алексей Николаевич повернулся и с удивлением уставился на молоденького офицера:

— Чем могу служить?

Лихо козырнув под щелчок каблуков, офицер представился:

— Прапорщик Беляев, господин ротмистр! Приказано сопроводить в гостиницу!

— Кем приказано?

— Дежурным генералом, господин ротмистр! Позвольте багаж!

— Что ж вы так кричите, любезный, не на плацу же… — поморщился Листок и кивнул на чемоданы. — Тащите уж, коль велено…

Прапорщик в полуобороте склонился над порогом и жестом подозвал кого-то из прохода. Тут же в двери просунулась голова великовозрастного нижнего чина, по погонам — младшего унтера-офицера.

— Выноси! — нарочито строго прозвенел прапорщик. И уже обращаясь к Листку: — Пройдемте к коляске, господин ротмистр! Здесь рядом!

«Ай да Болховитинов! — глядя на их возню, мысленно похвалил Листок начальника штаба Кавказской армии. — Все устроил — и в Москве, и здесь, в Могилеве! С чего бы это? Не такая уж я великая птица, чтобы так опекать…»

Уже в повозке спросил усевшегося рядом прапорщика:

— Правильно ли поняли приказ, молодой человек, вести меня в гостиницу? Прежде мне следовало бы представиться генералу Пустовойтенко.

— Все так, господин ротмистр, но его превосходительство до обеда заняты, — невозмутимо ответил Беляев. — Распорядились прежде разместить в гостинице и доставить на аудиенцию по команде.

Сказал и коснулся плеча унтер-офицера, только что вскочившего на место возницы:

— В «Метрополь», Семеныч!

— И что за гостиница? — поинтересовался Листок, отваливаясь на спинку сиденья. — Далеко ли от Ставки Верховного?

— А здесь все близко! — охотно отозвался Беляев. — Верховный главнокомандующий — его императорское величество — в губернаторском дворце расположились, а самая Ставка — в зданиях на Губернаторской площади. Так что для чинов Свиты и Ставки отвели самые ближайшие к ним гостиницы. Да вы и сами все увидите! Конечно, не парижский «Сен-Жермен», но вполне приличные.

Некоторое время ехали молча. Но Беляев оказался человеком словоохотливым. Едва выехали на широкую улицу, упирающуюся вдалеке в какие-то красные постройки, он с видом старожила вдруг принялся объяснять:

— Местная достопримечательность, господин ротмистр, — главная улица губернского города, Днепровский проспект. Прямой что ваш Невский — версты на четыре. Тянется до самой Губернаторской площади, о которой я говорил… Да вы можете сориентироваться по ратуше — вон она торчит вдали… Там площадь и есть. Там же и дом Верховного… А гостиницы, значит, чуть ближе, не доезжая. А дальше дороги уж нет — крутой берег Днепра. Оттого и назвали проспект Днепровским, что ведет к Днепру. Парк там красивый, над рекой самой. Только нашему брату вход запрещен — там место царское, для его величества прогулок. Говорят, каждый день гуляет с цесаревичем. При нем он. И супруга его, императрица Александра Федоровна, с царевнами сегодня прибыли…

Беляев смолк и искоса глянул на ротмистра, будто желая понять, какое впечатление произвели его слова. Но Листок в задумчивости молчал, рассеянно разглядывая серые строения, проплывающие по сторонам улицы. Словно заподозрив, что наговорил офицеру лишнего — не дай бог из важных особ, — Беляев кашлянул и осторожно поинтересовался:

— А вы сюда с какой целью, господин ротмистр? С поручением или для дальнейшей службы?

Листок ответил, не глядя на вопрошавшего:

— Пожалуй, что не знаю. Как прикажут…

Кажется, прапорщик расценил ответ по-своему — важная шишка, коль не может сказать прямо! И предосудительно замолчал.

Расхотелось говорить и Алексею Николаевичу. Вопрос, заданный говорливым прапорщиком, задел отчего-то за живое. Действительно, для чего он послан сюда, в Ставку Верховного, на какое поприще, отчего так скоро? И ведь даже не интрига назначения в самые «сердце и мозг» русской армии смущала его, а скорее слова великого князя Николая Николаевича, сказанные как-то загадочно твердо: «…Ваше место рядом с ним, в штабе Верховного главнокомандующего… Однако выехать надлежит немедленно…» Что означало быть рядом с императором и отчего следовало выезжать немедленно? И что за такая «срочная должность»? Нет, ответственности он не боялся, но сумеет ли быть полезным на столь высоком уровне, справится ли? А может, «быть рядом» — лишь оборот речи? В Ставке все «рядом» с императором… Тогда хорошо бы попасть на контрразведку — все-таки дело знакомое. К тому же и явиться приказано к генквару Ставки! Впрочем, и с разведкой справился бы… А вдруг — «мальчиком на побегушках», вот как этого юнца Беляева? Тьфу! Все к дьяволу! Судьбу не обманешь, а до приговора — всего ничего, одна верста осталась!

Гостиница «Метрополь» находилась на том же Днепровском проспекте, в нескольких кварталах от Губернаторской площади, где размещался штаб Верховного главнокомандующего русской армии. Как разъяснил при подъезде Беляев — под сотрудников штаба, числом более двух тысяч, были подряжены все гостиницы Могилева. И только две из них — гостиницы «Метрополь» и «Бристоль» — под наиболее важных особ. Причем последнюю — гостиницу «Бристоль» — занимали в том числе и находящиеся при Ставке представители союзнических армий, а потому при ней, в кафешантане гостиницы, установили штабное собрание, в котором в две смены принимали завтраки и обеды генералы и отдельные штаб-офицеры Ставки.

Разъяснения вновь заставили задуматься — по какой причине его, только что прибывшего ротмистра, да еще без какой-либо должности, размещают в особой гостинице? Что это могло означать? Только ли важность той персоны, коей он был направлен в Ставку? Или здесь что-то еще?

Так или иначе, Алексей Николаевич Листок благодаря неожиданной расторопности Беляева без особых церемоний был устроен в небольшой одноместный номер третьего этажа с окнами на проспект. По роскоши и уюту он разительно уступал апартаментам тифлисского «Мажестика», но ротмистр был рад и этому — тряска в поездах и повозках вдруг напомнила о себе смертельной усталостью. К тому же необходимо было привести себя в порядок перед тем, как предстать перед генерал-квартирмейстером Ставки, и в этом смысле он благодарил фортуну, что его превосходительство оказались занятыми.

Беляев ушел, как только его Семеныч занес чемоданы. Однако условились, что тот явится за ним по готовности генквара принять.

Не мешкая Листок разложил вещи, принял туалет и, спустившись вниз, перекусил в ресторане гостиницы. Но, возвратившись в номер, не растянулся на кровати, как желал до того, а неожиданно для себя достал тетрадь, подсел к столу и, макнув перо в чернильницу, быстро вывел: «Дорогая Наталья Ивановна!..»

Он писал долго и с трепетом, но так и не закончил своего послания — помешал вернувшийся за ним Беляев…

7

31 декабря 1916 г. Цюрих.

«Часовщик»

Из стенограммы речи П. Н. Милютина на заседания Государственной думы 1 ноября 1916 года:

«…На берегах Женевского озера, в Берне, я не мог уйти от прежнего ведомства Штюрмера — от Министерства внутренних дел и Департамента полиции. Конечно, Швейцария есть место, где скрещиваются всевозможные пропаганды, где особенно удобно можно следить за махинациями наших врагов. И понятно, что здесь особенно должна быть развита система "особых поручений», но среди них развита система особого рода, которая привлекает наше внимание. Ко мне приходили и говорили: «Скажите, пожалуйста, там, в Петрограде, чем занимается известный Ратаев?» Спрашивали, зачем сюда приехал какой-то неизвестный мне чиновник Лебедев. Спросили, зачем эти чиновники Департамента полиции оказываются посетителями салонов русских дам, известных своим германофильством…

…Это та притворная партия, победою которой, по словам «Нейе фрейе прессе», было назначение Штюрмера: «Победа притворной партии, которая группируется вокруг молодой Царицы»…

…Я нисколько не был удивлен, когда из уст британского посла выслушал тяжеловесное обвинение против того же круга лиц в желании подготовить путь сепаратному миру…"

Утро Алексея Николаевича началось с неприятного инцидента. Так случилось, что соседями по столу, предложенному метрдотелем для завтраков, оказалась весьма странная чета — седовласый толстячок лет пятидесяти, в коричневом костюме, и его миловидная, тридцати либо тридцати пяти лет супруга, с колечками локонов «буби-копф» на припудренном лбу. И все поначалу шло в рамках обычного приличия — обменялись любезностями, перекинулись фразами о погоде… Однако любезности на том и закончились. Случилось это после того, как седовласый, лилейно улыбнувшись, представился:

— Шимон Гараками, из Праги, служу по почтовой части…

И, счастливо посмотрев на даму, добавил:

— Моя супруга — Катарина. Она родом из Вены…

Последняя фраза прозвучала так, как если бы он сообщал о своем особом отличии.

И вот тогда, как ни хотелось Листку, приличие потребовало представиться и ему. Однако едва он произнес — «Алексей Листок, офицер, в отпуске по ранению», — улыбка с лиц милых австрийцев мигом слетела. Они изумленно переглянулись, и дама, сверкнув очами, тут же уткнула их в тарелку. Чертов же Шимон из Праги недоверчиво, точно ослышавшись, уточнил:

— Вы, что же… русский?

Листок, вдруг уязвленный реакцией австрийских обывателей — в общем-то ожидаемой и все же обидной, — ответил жестко, через губу:

— Русский и, слава богу, в нейтральной Швейцарии!

За столом воцарилась тишина.

Через минуту женщина взяла в руки нож и вилку и, поковыряв ими в тарелке, внезапно отбросила приборы и поднялась. Уже поворачиваясь в сторону выхода, бросила мужу:

— Жду тебя в номере!

Мужчины молча проводили возмущенную даму взглядами.

— Вы должны извинить ее, герр Листок, — негромко произнес Шимон, не глядя на русского ротмистра. — Я чех и еще могу понять вас, но брат Катарины — также офицер — сейчас на русском фронте…

— Я понимаю, — примирительно ответил Листок. — К сожалению, война…

Шимон с какой-то кислой благодарностью посмотрел на русского офицера.

— Простите, вынужден присоединиться к супруге.

Проводив взглядом и его, Алексей Николаевич мысленно посетовал: «Черт бы их побрал — и эту войну, и этих людей! Точно звери! Дурной идеей было посылать меня под своим именем! В сем иноземном скотнике русское звание — точно красная тряпка для быков! И как можно исполнять порученное дело, если на тебя тычут со всех сторон пальцем! А сегодня встреча с „Часовщиком“…»

Да, именно сегодня — в последний день шестнадцатого года, в двенадцать часов дня, по инструкции, выданной в Париже, ему надлежало встречаться со связным. Необходимо было подтвердить свое благополучное прибытие в Цюрих и готовность к встрече со вторым агентом.

Он вынул из нагрудного кармана часы и, открыв крышку, сверил время — двенадцать десятого. Непроизвольно подкрутил пружину на случай, если в зале были агенты, — демонстративно потряс часы перед ухом, вновь посмотрел на циферблат и, щелкнув крышкой, вложил часы в карман. Потом, подозвав кельнера, заказал кофе.

Неспешно отхлебывая напиток, Алексей Николаевич стал осматривать присутствующих в зале. Их было немного.

В центре зала расположилась громко и шумно разговаривающая по-итальянски чета с тремя вертлявыми мальчуганами — от трех до шести лет. У окна, за одним столом, — две пожилые пары, степенно беседующие за все тем же утренним кофе; не то немцы, не то австрийцы; а может, швейцарцы. По углам зала — двое мужчин. Один — слева — среднего возраста, отчего-то в вечернем костюме, торопливо уплетал свой завтрак; второй — справа — вальяжный, лет пятидесяти, с короткой щеточкой усов и бросающимся в глаза ярко-красным платком, торчащим из нагрудного кармана. Этот, уже позавтракав, теперь с важным видом попыхивал длинной сигарой.

«Негусто, однако, — подытожил свое наблюдение Листок. — Этак со всеми обывателями не познакомишься…»

И тут Листку пришла на ум неплохая, как ему показалось, мысль: сделать это возможно сегодня вечером, на объявленном новогоднем обеде. Уж на него-то, пожалуй, явится вся гостиничная аристократия!

Когда вышел из гостиницы, ярко светило солнце, хотя было значительно морознее. Вышел за час до назначенного часа. Не то чтобы боялся опоздать — мастерская «Часовщика» находилась всего в десяти минутах ходьбы — за гостиницей, на улице, параллельной набережной. Но утренний инцидент с австрийской четой вдруг наглядно подтвердил верность назиданий Истомина — даже здесь, в нейтральной от враждующих союзов Швейцарии, у него будет немало врагов. И если уж обыватели ведут себя откровенно враждебно, то местная полиция, связь которой с германской разведкой даже не скрывается, по определению не могла оставить русского офицера без присмотра. Так что, отправляясь на встречу с цюрихским связным, ухо надо было держать востро!

Вероятно, под воздействием этих соображений, выйдя на набережную, он впервые подумал, что было неправильным назначать встречу с «Часовщиком» сразу по прибытии. Разумнее было бы выждать несколько дней, пока швейцарские ищейки не убедятся в его благонадежности. Хотя Истомина можно было понять — до пятого января не так уж много времени. Так что остается одно — быть предельно осторожным и, прежде чем войти в мастерскую связного, трижды убедиться, что не подвергает его опасности. А уж этому его учить не надо — опыта по службе в Воронежском губернском жандармском управлении было не занимать! Оттого-то и вышел на встречу на час раньше. Оттого, постояв за оградой гостиничного двора, свернул не налево, за угол «Eden», за которым до Дуфуштрассе с мастерской «Часовщика» было ближе всего, а направо, в сторону театра. И пошел по уже знакомой ему набережной Утоквай, теперь пестревшей разноцветьем флажков и фонарей — город приготовился к встрече Нового года.

Шел не торопясь, как обычный прогуливающийся турист. К счастью, в отличие от вчерашней прогулки, на набережной было немноголюдно, и он с уверенностью мог сказать, что «хвоста» за собой не вел.

Минут через двадцать дошел до Зекселойтенплац, по которому, в окружении зевак, разгуливали странные ряженые, называемые бегавшими за ними мальчишками «Silvesterklaus». Вспомнил, что 31 декабря у католиков и протестантов празднуется как день святого Сильвестра — канун Нового года.

Вновь искренне полюбовался видом городского театра, неприметно поглядывая по сторонам. И хотя у театра было значительно оживленнее, но и здесь ничего подозрительного не усмотрел. Убедившись в том, прошел дальше — в проулок за театром, выходящим на перекресток с Дуфуштрассе.

Это была одна из тихих, уютных улиц Цюриха рядом с историческим центром. Опрятные двухэтажные дома, примыкающие друг к другу, редкие прохожие, одинокие экипажи, гулко цокающие по каменной мостовой…

Листок намеренно пошел по четной стороне, чтобы издали разглядеть вывеску на первом этаже дома 11 — «Uhrmacherwerkstatt von Hans Müller»[22]. Заметил ее сразу. На всей улице она была наиболее примечательной — красная, вытянутая узкой полосой, с буквами, аккуратно выведенными белой краской.

Не доходя до здания напротив, остановился. Похоже, слежки не было. Но если за мастерской и следили — то, вероятнее всего, из окон этого дома напротив.

По инструкции оставалось последнее — разглядеть знак безопасности в витрине мастерской.

Как и в ресторане гостиницы, демонстративно достал часы — без пяти двенадцать. Постучал по циферблату, встряхнул, поднес к уху. Затем огляделся по сторонам и словно бы невзначай уставился в витрину мастерской Ганса Мюллера. За стеклом висело трое настенных часов — значит, все в порядке. При опасности одни из них отсутствовали бы… Пропустил мимо себя молодую пару, державшую друг друга под руку и куда-то спешившую, и перешел улицу.

Остекленная дверь мастерской натужно отворилась под звон колокольчика и тут же захлопнулась от сжавшейся пружины.

Сначала показалось, что внутри небольшого помещения никого не было. Слева стена с образцами настенных часов, раскачивающих вразнобой свои круглые маятники; вдоль правой и передней стен — Г-образный прилавок. И только присмотревшись, заметил за ним — прямо напротив входа — плешивую макушку пожилого мужчины, склонившегося над каким-то механизмом. На звон колокольчика тот поднял гладко выбритое лицо, откинул на лоб темный цилиндрик с лупой, не спеша водрузил на их место массивные линзы очков и, уставившись через них на вошедшего, поднялся. А поднявшись, оказался невысокого роста полноватым стариком лет шестидесяти, в черной бюргерской жилетке и с темными нарукавниками, натянутыми до самых плеч. И отчего-то — вероятно, из-за выразительно торчавшего носа — он напомнил ему знакомого бердичевского еврея…

— Доброе утро… — произнес мужчина мягко и в то же время с легкой настороженностью в голосе. — Чем могу служить?

Почему-то в голове Листка пронеслось подозрительное — тот ли? Что, если напарник или обычный мюллеровский подмастерье?

И все же приподнял кепи в знак приветствия и, вынимая из кармана золотой «брегет», прошел к прилавку.

— Что-то стали отставать… Не посмотрите?

Старик взял в руки протянутые часы и, не глядя на них, медленно, заученно произнес:

— Часы дорогие, хорошего качества. Не думаю, что с ними что-то серьезное…

— И все же я хотел, чтобы вы их посмотрели.

— Безусловно, мы их посмотрим. Приходите за ними послезавтра…

Весь это безобидный диалог был условленным паролем. Оба удовлетворительно кивнули друг другу. Но в ту же минуту мужчина совершил нечто странное — отложив в сторону часы, он молча, прихрамывая, прошел на угол прилавка и, откинув треугольную крышку, кивнул: проходите!

Листок помедлил. Насколько он помнил, такое инструкцией не предусматривалось. Но хозяин вновь мотнул головой, явно указывая на висевшую за прилавком бархатную штору, скрывавшую, вероятно, дверь в подсобную комнату.

Так на самом деле и оказалось. Однако, распахнув штору и пропустив гостя в раскрытую им дверь, часовщик, казалось, и не думал следовать за Листком. Любезно улыбнувшись, он выждал, когда русский переступит порог потаенной комнаты, и осторожно, как бы извиняясь, прикрыл за ним дверь.

Алексею Николаевичу эта выходка не понравилась. Он стоял в полумраке узкого помещения, больше похожего на каземат. Единственное окно отчего-то занавешено полупрозрачной тряпкой, из мебели, как можно было различить в полутьме, — только диван вдоль правой стены да заставленный какими-то предметами — не то часами, не то инструментами — широкий стол, придвинутый к подоконнику… Не западня ли?

Он уже взялся было за ручку, чтобы отворить дверь или вышибить ее, если окажется запертой, и… замер. Показалось, что в дальнем углу дивана что-то шевельнулось. От неожиданности стал вглядываться в темноту и, к своему ужасу, понял — на диване кто-то сидит! Не раздумывая, надавил на дверь, но в тот же миг слух резанула русская речь:

— Наконец-то, Алексей Николаевич! С приездом!

У Листка забилось сердце — до боли знакомый голос…

— Да вы прикройте дверь, господин ротмистр! И включите свет. Выключатель справа, — послышалось полунасмешливое со стороны дивана.

Листок потянул ручку на себя и нащупал выключатель.

Когда на потолке вспыхнула лампа, Листок чуть не задохнулся: он, прапорщик Росляков, — слух не обманул! Боже! Родная душа! Единственный, кто выжил в сарыкамышской мясорубке из его контрразведывательной команды! Тот самый Росляков, что, отправляясь в штаб Юго-Западного фронта, не преминул проститься с ним в тифлисском госпитале и следы которого на том и потерялись!

Растерянно прошептал:

— Алешка, ты ли, прапорщик? Как здесь оказался…

Росляков, счастливо улыбаясь, поднялся.

— Я это, Алексей Николаевич, я! Вас дожидаюсь! Только уже не прапорщик, а поручик… Может, обнимемся?

Они сошлись в крепком объятии.

— Боже, Алешка! Почти два года минуло! Думал, и не встречу уж! — запричитал Алексей Николаевич, похлопывая боевого товарища по спине. — В штаб приехал Юго-Западного, а тебя там нет, и никто сказать не может, куда делся! Со званием поздравляю!

Он вдруг оттолкнул новоиспеченного поручика и, держа его за плечи на расстоянии вытянутой руки, глянул ему в глаза:

— Здесь-то, как оказался, бестия? Уж не по моему ли делу?

Росляков усмехнулся:

— По нашему с вами, Алексей Николаевич… Все расскажу, только давайте присядем!

Они плюхнулись на диван. Некоторое время молчали, счастливо рассматривая друг друга.

— Что ж, Алексей Николаевич… — первым заговорил Росляков. — Про вас я, кажется, все знаю — и про Ставку, и про прием государя, и про Бердичев с Русским корпусом…

— Вот как? Разведка, значит, доложила? А про себя что скажешь?

— А про себя скажу коротко. В штабе Юго-Западного с год исполнял службу в Управлении генерал-квартирмейстера, работал в основном по Австро-Венгрии. С полгода как здесь, в Швейцарии. И теперь я иммигрировавший прибалтийский немец — Волтер Шеффер, коммивояжер по часовым делам, специалист по «брегетам», «тиссотам» и всякой попутной дряни. Так что разъезжаю на собственном моторе по Швейцарии, по соседним странам, что весьма удобно…

Улыбка с лица Рослякова внезапно пропала.

— Я ведь, Алексей Николаевич, в действительности «вербовщик», а еще «почтальон» — принимаю от агентов информацию и довожу ее до Русской миссии… А недели три назад получил команду переключиться на ваше дело — подготовить двух надежных помощников да организовать передачу ваших депеш во Францию, а из Франции — указания для вас.

— Двое помощников — это «Часовщик» и «Портье»? — переспросил Листок.

— Они самые. Но о них позже…

— Погоди, Алешка, — перебил его Листок. — Если уж ты ко мне приставлен, то поясни кое-что. По инструкции сегодня я должен был только передать «Часовщику» свой «брегет» — дать знак, что прибыл и начал работу. А уж встреча с тобой предполагалась только послезавтра, как твой Мюллер только что определил. Ты же встретился со мной сегодня… Отчего? Что-то пошло не так?

Росляков помедлил.

— В общем-то ничего особенного, командир, но вчера пришло распоряжение до пятого января в обязательном порядке посетить цюрихский «Кредит Суисс» — частный банк на Парадеплац, отсюда недалеко. И думаю, лучше это сделать сразу после Нового года, числа третьего…

— Какого черта? — не понял ротмистр.

— Только для того, чтобы представиться его коммерческому управляющему и от имени неизвестного лица передать ему вот это…

Росляков вытащил из внутреннего кармана запечатанный конверт и протянул его Листку.

— Вы только «почтальон» — передали, подождали, пока прочтут, и получили устный ответ. Это все. Вечером, часов в пятнадцать, придете сюда же за своим хронометром, и мы встретимся.

Листок повертел конверт в руках и медленно откинулся на спинку дивана.

— Я считал, что главная моя забота — встреча визитеров из Германии и России… Не помешает ли этот конверт основной миссии? Сам посуди — русский офицер, прибывший по ранению в отпуск, и вдруг на глазах у всех тайных служб двигает в цюрихский банк… Да еще для встречи с коммерческим управляющим! — Алексей Николаевич искоса посмотрел на Рослякова. — Не подозрительно ли? И не расколется ли все тот же управляющий по первому требованию швейцарской полиции?

Росляков как-то неуверенно помотал головой.

— То, что не «расколется», не сомневаюсь… Здесь банковская тайна — закон. Тем более в банке частном. Но, признаться, с конвертом самому не все понятно. Добавить что-либо еще не могу — не знаю.

— Ставке известно о миссии? — не без удивления спросил Листок. — Истомин говорил как-то неопределенно…

— Возможно, известно только то, что в Цюрихе наш человек — ротмистр Листок… К тому же это распоряжение я получил от Истомина.

— Вот как? — недоуменно протянул Листок. — Это странно…

Росляков быстро взглянул на ротмистра:

— Однако, Алексей Николаевич, здесь задерживаться вам ни к чему — клиенты в часовых мастерских долго не засиживаются. Так что теперь о наших контактах… Прежде всего в мастерскую больше двух раз приходить не стоит. Зайдете третьего числа за часами и больше у Мюллера не появляйтесь — частая починка «брегетов» — дело подозрительное. После третьего января приход сюда только в исключительных случаях. Встречаться же будем в основном по договоренности.

— А если понадобиться срочная встреча?

— В этом случае и вы, и я будем уведомлять друг друга через портье вашей гостиницы. Имя запомните — Мартин Айзенберг.

— Ба! — негромко воскликнул Листок. — Да я, кажется, парня знаю, имел честь беседовать…

Росляков, мельком глянув на ротмистра, кивнул:

— Что ж, тем лучше… При необходимости меня видеть — закажите через него такси. Через него же узнаем и о вновь прибывших пятого числа. Сами по этому поводу не подходите, информацию получите через меня…

И вдруг, задумавшись, произнес:

— И кажется, другого способа понять, кто есть кто, у нас с вами нет…

Листок вздохнул:

— Похоже на то… А судя по озабоченности Истомина, их приезд есть нечто чрезвычайно опасное… Алешка, а если мы не поймем, кто есть кто? Или ошибемся? Что тогда?

— Не знаю, — негромко отозвался Росляков. — Уж вам-то, опытному сыщику, известно, Алексей Николаевич, что не все приказы исполняются, как хотелось бы…

С минуту они молчали.

Росляков неожиданно стал подниматься:

— Ну, командир, для первого раза — все! Вам пора…

Скрипя пружинами дивана, поднялся и Листок.

Они обнялись.

— С Новым годом, Алексей Николаевич!

— С Новым, Алешка! Рад, что снова вместе!

Уже у дверей Листок услыхал за спиной:

— Не забудьте у Мюллера квитанцию…

8

Накануне.

15 октября 1915 года. Могилев.

Пустовойтенко

Из воспоминаний начальника Дворцовой охраны генерал-майора А. И. Спиридовича:

"Утром 15 — го прибыла с дочерьми царица Александра Федоровна. Выехав из Царского 12 вечером, Государыня посетила Тверь, Ржев, Лихославль, Великие Луки и Оршу, где и осматривала лазареты, госпитали, перевязочные и питательные пункты. Государь с наследником встретили приехавших. В 12 ч. все проехали в дом его величества, но жить царица с дочерьми остались в поезде. Приезд государыни внес какое-то беспокойство и в свите, и в штабных. Приходится сказать, что вообще государыню не любили. Такова была судьба этой, бесспорно, хорошей по душе, больной императрицы, так полюбившей Россию и русский народ, так старавшейся от всего сердца принести им пользу и достигшей в последние годы лишь обратных результатов. Трагически сложилась ее судьба еще при старом режиме, до революции.

В этот приезд ее величества не могли укрыться ее холодность к генералу Воейкову и очень немилостивое отношение к генералу Поливанову, приезжавшего в Ставку с докладом…"[23]

Проехав несколько кордонов жандармов, общей и дворцовой полиции, коляска, прибывшая за ротмистром в гостиницу, въехала на Губернаторскую площадь и, свернув налево, подкатила к парадному входу ближайшего двухэтажного здания. Именно здесь — в здании Губернского правления, как следовало из описания Ставки говорливым Беляевым, — располагалось Управление генерал-квартирмейстера. Собственно, здесь же находился и сам штаб Верховного главнокомандующего с квартирами его начальника — генерала от инфантерии Алексеева, исполняющего дела генерал-квартирмейстера Ставки генерал-майора Пустовойтенко и нескольких Генерального штаба полковников, ведающих различными делопроизводствами обоих ведомств.

Имея только умозрительное представление о Ставке, полученное от прапорщика, Алексей Николаевич, сойдя с коляски, невольно помедлил, чтобы осмотреться.

Все строения площади, включая башню старинной городской ратуши, были выстроены по своеобразной окружности, придающей самой площади вид более или менее правильного круга. В центре площади раскинулся той же округлой формы сквер с густыми зарослями кустов и деревьев, запорошенных снегом. Сквозь их чащу проступали очертания трехэтажного окружного суда, с переездом Ставки в Могилев занятого управлениями дежурного генерала, начальника военных сообщений, военно-морским управлением, а также квартирой директора дипломатической канцелярии.

Но истинный трепет в груди ротмистра вызвал вид здания, примыкавшего к Губернскому правлению через арку, ведущую во внутренний двор с садом. Сейчас это была «святая святых» русской армии — дом губернатора, отведенный еще при великом князе Николае Николаевиче для Верховного главнокомандующего Вооруженными силами России. И значит, здесь находилась штаб-квартира русского императора Николая Александровича, а также размещалась его ближайшая Свита — министр императорского Двора, гофмейстер, дворцовый комендант генерал-майор Свиты Воейков и дежурный флигель-адьютант!

Прежде чем Листок попал на прием к генерал-квартирмейстеру, прошло минут сорок. Сначала на входе в управление его встретил сурового вида полевой жандарм. Молча просмотрев предписание штаба Кавказской армии и личные документы, он жестом показал, где можно снять шинель, и двумя фразами объяснил, как пройти к дежурному по управлению штаб-офицеру.

Дежуривший Генерального штаба подполковник, вероятно уже предупрежденный о прибытии на аудиенцию ротмистра, выслушав цель его прибытия и также проверив документы, отправил его в сопровождении помощника в приемную генерал-квартирмейстера. Но и в приемной комнате Алексей Николаевич ожидал аудиенции минут пятнадцать. Прошел в кабинет, когда на адъютантском столе коротко стрекотнул звонок и хозяин стола — увешанный аксельбантами штабс-капитан — бесстрастно кивнул:

— Господин ротмистр, его превосходительство готовы принять…

Как ни странно, Пустовойтенко встретил его не за столом, что было бы вполне естественно, но стоя в полуобороте посреди просторного, хотя и мрачноватого из-за темно-бордовых обоев кабинета. На «Разрешите!» вошедшего офицера быстро повернул голову и холодно, точно пикой, пронзил взглядом.

В глаза бросилось, что в облике пятидесятилетнего генерала все было как бы «заострено» — худощавое вытянутое лицо с короткой бородкой, загнутые кверху остроконечные усы, прямой узкий нос, образующий классический острый угол на кончике, и даже свисающий к поясу металлический наконечник серебряных аксельбантов на правой груди его генеральского кителя. Квадратная же прическа на голове, выстриженная словно бы для того, чтобы сглаживать впечатление общей «остроты», лишь усиливала подобное впечатление. Неудивительно, что по ассоциации с этой внешней особенностью в голове ротмистра в одно мгновение сложился приговор: «Штабной сухарь!»

Но уже в следующую минуту этот нелестный для его превосходительства вывод был поколеблен: выслушав доклад, Пустовойтенко жестом приказал подойти ближе и, вдруг протянув руку, подчеркнуто дружелюбно пригласил к столу:

— Прошу, ротмистр…

Алексей Николаевич сел лишь после того, как исполнявший дела генерал-квартирмейстер Ставки, зайдя за стол, занял свое место в кресле. Однако разговор начался не сразу. Вновь взглянув на ротмистра — на этот раз не холодными, как прежде, а скорее отсутствующими очами, — Пустовойтенко некоторое время молчал. И это уже напоминало прием великого князя Николая Николаевича — такой же надменный и тягостный. И заговорил он так же, как наместник Кавказа, — неожиданно, негромко, продолжая смотреть на ротмистра:

— Мне сообщили о вас… Наслышан и о вашем подвиге, Алексей Николаевич. Завтра доложу государю императору.

Тут он отчего-то сделал странный жест — коротко мотнул головой в сторону, как если бы ему жал стоячий воротник кителя, и вновь вернул глаза на Листка.

— Не буду скрывать — за вас просили… — Он сделал паузу, точно продолжать дальше ему было неприятно. — Хотел бы спросить — каково ваше нынешнее самочувствие?

Алексей Николаевич вновь ощутил холодок в груди — кажется, генерал-квартирмейстер сомневался в его способности нести службу. Ответил как можно спокойнее:

— Готов к исполнению прежних обязанностей, ваше превосходительство!

— То есть служить в контрразведке? — переспросил Пустовойтенко.

Листок кивнул:

— Так точно! Под вашим началом…

Генерал откинулся на спинку кресла, продолжая касаться стола уже вытянутыми руками, и неслышно постучал по крышке подушечками растопыренных пальцев.

— Что ж, проект высочайшего указа о введении контрразведывательного отделения Ставки в штат вверенного мне управления уже подготовлен. Бог даст, в декабре — январе будет принят. Пока же, увы, с этим, Алексей Николаевич, придется повременить. Однако до того, думаю, ваши способности и опыт вполне могут пригодиться на поприще разведки. При утреннем докладе его императорскому величеству соответствующие предложения я доведу. Не исключено, что завтра же государь соизволит пообщаться лично. О том вы будете своевременно осведомлены. Кстати, успели разместиться?

— Благодарю, в «Метрополе»…

— Ну и отлично.

Пустовойтенко — похоже, посчитав свои обязательства на этом исполненными — оперся на подлокотники кресла, готовясь подняться, и скорее по инерции, нежели по необходимости поинтересовался:

— А доехали как?

— Вполне комфортно…

Уже вставая, стараясь предупредить то же намерение начальника, Алексей Николаевич добавил:

— Поездку скрасил ваш знакомый — Лимке Эдуард Феликсович, надворный советник…

И тут по вдруг изменившемуся лицу генерал-квартирмейстера он понял, что ляпнул нечто лишнее. Пустовойтенко, так и не поднявшись, снял с подлокотников руки и, вновь перенеся их на стол, медленно, точно коршун, склонился над столом.

— Вы, верно, ошибаетесь, господин ротмистр… — выдавил он. — Подобного надворного советника я не имел и не имею чести знать! С чего вы решили, что это именно мой знакомый?

Листок опустился на стул:

— С его слов, ваше превосходительство…

— Однако странно, что ваш попутчик столь безответственно записался ко мне в друзья!

Листок с изумлением уставился на генерала — это обвинение его во лжи или розыгрыш? И кто — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — в действительности лгал ему? Надворный советник Лимке — в поезде — или генерал-квартирмейстер Ставки — здесь и сейчас, сидя в собственном кабинете? И главное — зачем?

— Прошу прощения, ваше превосходительство… Этот господин так убедительно утверждал, что якобы лично вами приглашен для прохождения службы…

— Повторяю, господин ротмистр! — грубо оборвал его Пустовойтенко. — Никакого Лимке чести знать не имею и покончим с этим!

Наступила тишина. Однако через минуту сам же генерал ее и нарушил.

— Этот тип разместился с вами в «Метрополе»? — спросил он.

Листок жестом головы показал, что нет.

— Надворного встретил водитель мотора, присланного, с его слов, лично вами… Куда убыли — не знаю…

Кулаки Пустовойтенко сжались.

— Вы автомобиль запомнили?

— Нет. Шофер явился в купе.

Генерал вновь откинулся от стола. Вид его теперь был чрезвычайно озабоченным. Листок мысленно недоумевал — что в этой истории задело генерала? Обида, что кто-то прикрылся его именем? Возможно, что и обида… И надворный советник хорош — набивал себе цену столь шулерским способом!

Внезапно его осенило:

— Быть может… шпион?

Пустовойтенко, скосив на него глаз, мотнул головой:

— Не думаю… Шпион не плел бы первому встречному о знакомстве с генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего… И о якобы выделенном им моторе не стал бы…

— Тогда он сумасшедший!

— Сумасшедших не встречают на авто… — Генерал исподлобья глянул на Листка. — Можете его описать?

— Могу.

— Поступим, Алексей Николаевич, так — сейчас встретитесь с начальником моего восьмого — общего — делопроизводства полковником Ассановичем. Опишите ему этого мерзавца и расскажите все, что с вами произошло. Ясно?

— Ясно, ваше превосходительство! Быть может, мне принять участие в расследовании? Могу обойти все гостиницы…

— Нет! — оборвал его Пустовойтенко. — Вам никуда не лезть! Сделаете только то, о чем вас просят! И не вздумайте обязывать полевую жандармерию… — Он вдруг обдал ротмистра злым взглядом. — Мы еще не знаем, что это за штучка — в Могилеве не столь много автомобилей, чтобы встречать на моторе каждого приезжающего в город…

* * *

С момента, как он покинул Губернаторскую площадь, последние слова генерал-квартирмейстера не давали покоя. Что Пустовойтенко хотел ими сказать? То, что надворный советник Лимке мог действительно прибыть по приглашению кого-либо из особ Ставки, кто имел возможность выделить ему автомобиль? Если это и так, то что в этом пустяковом факте могло вызвать негодование у столь влиятельной фигуры штаба Верховного, каким является генерал-квартирмейстер? То обстоятельство, что надворный советник назвался его другом? Признаться, в этом действительно могло быть нечто обидное — выходило, что пустышка Лимке, ссылаясь на имя его превосходительства, прикрывал по каким-то причинам некое лицо… Лицо, которое уважал или боялся больше, чем самого генерал-квартирмейстера! Хотя какого черта этому Лимке понадобилось вообще болтать о том незнакомому ротмистру? Он же не тянул его за язык! Загадка? Но если дело только в нанесенной враньем обиде, то эту загадку генерал, обладающий всеми возможностями секретных служб Ставки, разгадает, пожалуй, скоро…

Однако после обеда все это отошло на второй план — в «Метрополь» примчался Беляев и, выпучив глаза, передал письменное распоряжение адъютанта Пустовойтенко:

«В связи с предполагаемым приемом его императорского величества, ротмистру Листку прибыть в приемную генерал-квартирмейстера завтра, к одиннадцати часам»…

9

31 декабря 1916 г. Цюрих.

Лотта Баккер

Из воспоминаний Дворцового коменданта генерал-майора Свиты Воейкова Владимира Николаевича:

«…1 ноября открылась сессия Государственной думы; П. Н. Милюков своей речью привел в полный восторг как членов Государственной думы, так и восседавшую на хорах публику. Он дошел до такой неслыханной дерзости, что заявил, будто имеет неопровержимые доказательства тайных сношений царского правительства и высочайшего двора с Германией, и спросил: "Что это? Глупость или измена?» На что аудитория ответила: «Измена». Самым вопиющим в этой гнуснейшей, небывалой в летописях истории клевете было то, что она базировалась на немецких газетах, из которых Милюков прочел следующую фразу: «Das ist der Sieg der Hofpartei, die sich um die junge Zarin gruppiert» («Это победа притворной партии, группирующейся вокруг молодой царицы»).

Для находившейся с нами в войне Германии было, конечно, необходимо накануне возможной победы России и союзников употребить все усилия и средства на то, чтобы каким бы то ни было способом подорвать мощь России.

Граф П. А. Игнатьев, работавший в нашей контрразведке за границей, приводит слышанные его сотрудником слова немецкого дипломата: «Нас нисколько не интересует, желает ли русский император заключить сепаратный мир, — нам важно, чтобы верили этому слуху, который ослабляет положение России и союзников»…

…Одним из примеров может служить факт, что нашими общественными деятелями распространялся исходивший из думских сфер слух, будто бы 15 сентября 1915 года гроссгерцог Эрнст Людвиг Гессенский, родной брат императрицы, тайно посетил Царское Село. Возражавшим на эту небылицу отвечали, что если это был и не гроссгерцог, то, во всяком случае, лицо его свиты; таинственный приезд этот приписывался желанию Германии при содействии императрицы добиться заключения Россией сепаратного мира…"[24]

В гостинице Листок заказал у портье столик на объявленный праздничный обед в ресторане «Eden». То, что Новый год он встретит в ресторане, решил еще утром. Обедать все одно где-то было необходимо, а новогодний вечер позволял еще изучить максимально большее число постояльцев «Рая». Он был наслышан, что, в отличие от Рождества, Новый год швейцарцы стремятся встречать вне домашних стен, а значит, аристократы гостиницы непременно повалят в этот день в ресторан. И чем черт не шутит! — вдруг именно это обстоятельство и поможет пятого числа 1917 года выявить среди новых лиц ожидаемых особ! К тому же — чего уж скрывать! — чертовски хотелось полюбопытствовать, как чопорные швейцарцы празднуют свой день святого Сильвестра, традиционно олицетворяемый здесь с приходом Нового года.

Еще утром, идя на встречу с агентом, он отмечал приподнятый настрой города. Но когда оказался на Зекселойтенплац — феерический дух праздника буквально захватил его. Площадь оглушила звоном коровьих колокольчиков, запахами горячего шоколада и пряников, задорными мелодиями уличных музыкантов с толпами ряженых Сильвестрклаусов, флагами и гирляндами, развешенными на зданиях, деревьях и фонарях… В гостиницу, признаться, вернулся не только в приподнятом настроении от встречи с Росляковым, но и с легкомысленным желанием окунуться в атмосферу бюргерского праздника.

Так или иначе, облачившись в вечерний костюм, предусмотрительно предоставленный ему Русской миссией, Листок спустился в ресторан без четверти восемь вечера. И дело было не в боязни опоздать. Как он понимал, «Сильвестр» в «Eden» могли встречать не только постояльцы гостиницы, но и обычные цюрихцы. И в отличие от последних, которые входили бы в ресторан со стороны набережной, постояльцы непременно должны были появляться из дверей гостиничного фойе. И тем необходимо было воспользоваться, чтобы понять, кто именно проживает в «Eden au Lac». Для того достаточно было занять столик, с которого просматривался бы вход из внутренних апартаментов гостиницы — о чем Алексей Николаевич побеспокоился заранее, — да занять его пораньше, дабы по возможности не пропустить никого из входящих с этой стороны.

В зале, как и ожидалось, действительно было еще немноголюдно. Его проводили к столу. По приборам и выставленным закускам с напитками понял, что его соседями должны стать как минимум двое. Заняв свое место напротив дверей фойе, попросил налить вина.

За спиной неожиданно послышалась трогательная мелодия. Листок с изумлением обернулся: в центре зала, на небольшой эстраде, семеро музыкантов во фраках старательно выводили рождественскую «Stille Nacht, Heilige Nacht…»[25].

Однако аристократы не торопились. Первые пары, сверкая лоском вечерних туалетов, потянулись с этажей гостиницы лишь минут через сорок. Но потянулись потоком, словно по команде. Листок едва успевал всматриваться в лица входящих, стараясь отложить в памяти каждую новую физиономию и узнавая уже встречавшихся. Среди последних оказались и его утренние знакомые по завтраку.

Из них первыми прошла в зал «шумная» итальянская чета, правда, без своих неугомонных мальчуганов, и почти следом — две пожилые немецкоговорящие пары, вновь оказавшиеся за одним столом и совсем рядом, через стол от Алексея Николаевича. А через некоторое время Листок узнал и вальяжного бюргера. Того самого — с пикантной щеточкой усов и сигарой во рту, но теперь обращавшего на себя внимание не только ярко-красным платком, торчащим из нагрудного кармана черного смокинга, но и того же цвета галстуком-«бабочкой» на жилистой, как у борца, шее.

И все же один посетитель особенно привлек его внимание. Случилось это неожиданно. Когда загудевший зал, казалось, был уже полон, матовая дверь со стороны фойе внезапно распахнулась, человек, отворивший ее, посторонился, и на пороге, точно по мановению палочки, предстала дама… Да, это была дама — привлекательная, лет тридцати. В глаза бросились правильные черты лица, жгуче-черная прическа «а-ля гарсон», томный взгляд, утопающий в тенях длинных ресниц, и восхитительное, почти до пола, вечернее платье, отливающее темной синевой, с пикантным V-образным вырезом, прикрытым золотистым воротником типа «фишю»…

И все же в ее облике было нечто такое, что диссонировало с ее женским шармом: красивое, несколько продолговатое лицо было чрезвычайно бледно, большие томные глаза печальны, а великолепное платье — прямое и узкое — придавало ей вид невыразимо трогательный — чего-то хрупкого и одинокого. На мгновение застыв у дверей, она в задумчивости прошла в зал, что-то отсутствующе сказала обратившемуся к ней тучному метрдотелю — даже не взглянув на него, — и тот, кивнув, повел даму меж рядами столов.

Листок, молча наблюдавший за ними, был немало удивлен, когда подведена она была к столу его пожилых знакомцев. И только тогда он заметил, что стол их был накрыт на пять персон. Значит, незнакомка была либо близко знакома кому-либо из стариков, либо находилась с кем-нибудь из них в родстве. Мужчины поднялись, приветствуя опоздавшую даму, и метрдотель, извинившись, галантно усадил ее между ними, лицом к наблюдавшему за ней ротмистру.

Однако долго рассматривать загадочную женщину ему не довелось. Неожиданно входная дверь вновь отворилась, и в зал вошли те, кого он меньше всего ожидал, — чета Гараками, Катарина и плетущийся за ней Шимон… Что-то засосало под ложечкой — его стол все еще не был занят! Неужели… Дьявол! Похоже, так оно и есть — кельнер вел чертовых австрияков в его сторону!

Листок поднялся и, с поклоном поздоровавшись, поспешил отодвинуть стул, к которому решительно подошла Катарина. На удивление она приняла его ухаживание как должное и, уже присаживаясь — пусть и не глядя на него, — едва заметно кивнула:

— Добрый вечер, герр Листок…

Вот так! Словно и не было между ними инцидента за завтраком!

Шимон улыбнулся:

— Рады видеть вас, герр Листок. Славно, что мы вновь за одним столом…

На эстраде заиграла музыка. Уже обращаясь к кельнеру, Шимон распорядился:

— Налейте-ка шампанского, милейший! И примите, пожалуй, заказ! Вы же не будете возражать, герр Листок?

Они подняли бокалы.

— С «Сильвестром»! — провозгласил Шимон.

— С «Сильвестром», герр Гараками! — Листок взглянул на даму. — С «Сильвестром», фрау Катарина!

Она только кивнула, однако бокал пригубила.

— Вы впервые в Швейцарии, герр Листок? — поинтересовался Шимон.

— Впервые…

— И как вам Цюрих? Неправда ли, весьма интересное место? Хорошо успокаивает нервы… Надолго сюда?

Листок, отчего-то покосившись на фрау Гараками, неуверенно произнес:

— У меня месяц отпуска…

Шимон быстро взглянул на жену и, словно предупреждая ее реакцию, торопливо сказал:

— Что ж, этого достаточно, чтобы полюбить Швейцарию. Мы с супругой здесь часто… Где-то успели побывать?

Листок насторожился — для чего спрашивает?

— Только на окрестных улицах да на Зекселойтенплац… Я ведь вчера только заехал…

Шимон добродушно улыбнулся:

— Не беда! За месяц будете знать все цюрихские тупики и пригороды… За ваш отпуск, герр Листок!

Постепенно они разговорились. И трудно сказать, что тому способствовало — изысканные блюда, распитая бутылка шампанского или непринужденная болтовня седовласого толстячка Шимона. Говорил тот действительно без умолку, но, искусно избегая проблем, способных ранить патриотическое сердце супруги да поставить в неловкое положение русского офицера. За это Листок был ему искренне благодарен. Хотя одно обстоятельство все же не давало ему ответить той же непринужденностью. Слишком уж спокойно австрийская чета восприняла неожиданно обнаруженное соседство с ним — с тем, кого еще утром откровенно ненавидела. Как будто заведомо знала, с кем предстояло встречать новый, 1917 год…

Особенно удивляла фрау Катарина, которая не смогла перенести и пяти минут с «врагом» своего воюющего брата, а сейчас — пусть и отмалчиваясь — сидела рядом битых два часа и, казалось, с интересом внимала болтовне мужчин, поглядывая то на одного, то на другого. Что было причиной подобной перемены? Непонятно… Уж не было ли все намеренно устроено — и это неожиданное соседство, и эта непринужденное общение? Тогда — для чего?

Но ничего предосудительного Алексей Николаевич не находил. Оркестр гремел, Шимон по-прежнему нес всякую чепуху, заставляя в том же духе болтать ротмистра, а Катарина, раскрасневшаяся от заказанного мужем кирша, уже позволяла себе одаривать русского очаровательной улыбкой. И даже, отпив крепкий вишневый напиток, огорошила его неожиданным вопросом:

— А… герр офицер женат?

Листок чуть не поперхнулся.

— Нет, фрау Катарина… Еще никем не осчастливлен. Отчего, однако, спросили?

Фрау прищурилась:

— Вы постоянно смотрите на ту прелестную даму за соседним столом. Могу познакомить, если угодно…

Шимон беззвучно хихикнул, а Листок вдруг почувствовал, что натурально заливается краской — он и в самом деле невольно посматривал на вошедшую перед Гараками женщину, становившуюся, кажется, все печальней по мере того, как веселели ее соседи по столу.

— Знакомить, думаю, не стоит, фрау Катарина, — смущенно пробормотал он. — Простите, если дал повод так думать…

В это время с эстрады спасительно запели на французском задорную «La Mattchiche». На небольшую площадку перед оркестром потянулись со всех сторон пары. Шимон весело подмигнул супруге:

— Дорогая, не пригласить ли тебя на танец?

Фрау Катарина только фыркнула:

— Не сейчас!

И вдруг, отодвинув стул, поднялась:

— Мне необходимо в дамскую…

— Я провожу, милая! — засуетился Шимон, вставая следом.

Супруга остановила мужа жестом:

— Нехорошо оставлять нашего друга в одиночестве! Герр Листок может бог знает что подумать!

В голосе дамы Листок уловил нотки сарказма. С видом, полным достоинства, она повернулась, и тут Алексей Николаевич заметил, что дама на ходу кому-то кивнула, как бы приветствуя. Посмотрев по направлению женского взгляда, он с удивлением разглядел за соседним столом все ту же сидящую меж пожилыми людьми незнакомку. Она также смотрела на кивнувшую ей австриячку и сделала ответный жест головой.

«Ба! Да они и вправду знакомы! — пронеслось в голове ротмистра. — Очередная случайность или одна шайка?»

Подозрение развеял вкрадчивый голос Шимона:

— Не правда ли, прекрасная женщина? Вы с ней еще не знакомы?

Листок с удивлением покосился на соседа:

— Нет… А вы?

Шимон, крякнув, склонился над столом, дабы его шепот был лучше слышан:

— Недавно познакомились. Наша соседка по этажу… Это Лотта, фрау Баккер, голландка. И надо сказать — так же богата, как и прекрасна! Муж ее был преуспевающим торговцем, но, к сожалению, скончался от неведомых мне причин полгода назад… Приехала по совету докторов, дабы развеяться и избежать неминуемого срыва…

Листок сочувственно посмотрел в сторону соседнего стола и вдруг с ужасом понял, что прекрасная вдова уже некоторое время наблюдает за ним. Глаза их встретились, и она, также смутившись, быстро перевела взгляд на пожилого соседа, в это время обратившегося к ней. Листок посмотрел на старика, и внутри неприятно кольнуло: не среди этих ли бурбонов находится тот, кто должен встретиться с русским посланником?

— А эти люди за ее столом — кто они? — медленно спросил Листок. — Знакомые или родственники? Кажется, они немцы…

Шимон наполнил обе рюмки очередными порциями кирша и, ничего не говоря, сделал глоток. Промокнув губы салфеткой, небрежно проговорил:

— Немцы, конечно, — голландские… Как и ее муж. Вместе приехали в Цюрих из Амстердама. Так что это скорее попутчики, нежели давние знакомые или родственники.

— И когда заехали? — осторожно спросил Листок.

— Недели две назад…

Алексей Николаевич отчего-то мысленно выдохнул; взглянув на Шимона, быстро поднял рюмку, произнес традиционное — «Prost!»[26] — и одним глотком осушил ее.

В это время со сцены раздались первые аккорды чего-то, что по ритму напоминало медленный вальс. Площадка перед оркестром вновь стала наполняться кружащими в танце парами.

Заслышав музыку, Шимон во второй раз склонился над столом.

— Герр Листок, сделайте милость, пригласите фрау Лотту на танец… — вдруг попросил он.

Листок машинально взглянул на соседний стол, потом на соседа напротив:

— Признаться, я не готов… Да и уместно ли?

— Конечно же уместно! — воскликнул Шимон. — Вы только посмотрите на нее — она же просто страдает от скуки среди этих безмозглых стариков! До двенадцати осталось полчаса — успеете! Потом, поверьте, будет не до того!

И Алексей Николаевич пошел. Трудно сказать почему, но если отбросить желание угодить толстячку Шимону и навеянное им же сочувствие к трауру молодой женщины, то, признаться, оставалось только одно объяснение — его влекло к этой печальной, но невероятно обаятельной женщине. И похоже, это было то, что жаждала и она сама. Он понял это, уже подходя к столу: вдова подняла голову, и в блеске ее темных глаз, устремленных на него, он вдруг прочел одновременно и настороженность, и интерес, и тайную надежду на спасение от скуки. За столом, словно по команде, все замолчали и также воззрились на приблизившегося мужчину. Несколько смутившись, Листок легкими кивками поприветствовал обе стороны стола.

— Meine Herren![27] Разрешите пригласить вашу прекрасную даму на танец…

Последние слова он произносил, уже глядя на фрау Баккер. Изумленные взоры ее соплеменников немедленно обратились на женщину, а их «прекрасная дама», лишь секунду помешкав, поднялась и, не испрашивая ничьего позволения, молча вышла из-за стола.

Она прошла мимо него, обдав шлейфом тонких духов, и, только вдохнув аромат прелестной женщины, Алексей Николаевич вдруг понял всю нелепость своего благородного порыва — как можно было приглашать на танец само совершенство, если уже лет пять не вальсировал ни с одной дамой!

Слава богу, она остановилась не в центре кружащихся пар, а на краю танцевальной площадки. Повернулась, приблизилась, и в следующую минуту он почувствовал на плече легкое прикосновение ее левой руки; это означало одно — готовность женщины подчиниться своему партнеру. Листок машинально коснулся правой рукой ее спины, но… не сдвинулся с места. Ресницы дамы вспорхнули вверх, и на него вопросительно взглянули красивые темно-карие глаза. Да, теперь он отчетливо видел, что они темно-карие…

Алексей Николаевич слегка склонился над ней и горячо прошептал:

— Я давно не танцевал, но вы были столь очаровательны…

Он запнулся, но, кажется, даже сквозь звуки оркестра партнерша его услышала. Она несколько отстранилась, чтобы вновь пронзить его теперь удивленным взглядом, но вдруг в глазах блеснули задорные искорки.

— Мое узкое платье также не для вальса! — неожиданно весело и без сарказма проговорила она. — Будем же этот медленный танец танцевать еще медленнее! Ну же, смелее!

Ее удивительно мягкий, добродушный и в то же время уверенный для печальной вдовы голос словно преобразил его. Их руки переплелись. Поймав такт, он сделал первый шаг, она послушно последовала его движению, и они закружились — сначала медленно, неуверенно, но все более ускоряясь и вскоре уже кружась по всей площадке, сливаясь в танце с другими вальсирующими парами…

Музыка оборвалась внезапно, и мужчина во фраке с эстрады весело объявил:

— Дамы и господа! Шампанское! До нового, тысяча девятьсот семнадцатого года осталось десять минут!

Раскрасневшаяся фрау Баккер счастливо посмотрела на Листка.

— Однако… вы оказались большим обманщиком! — сквозь заходившееся дыхание произнесла она. — Вы прекрасно вальсируете! А я даже не знаю вашего имени! У вас славянский акцент…

Алексей Николаевич, у которого также радостно колотилось сердце, ответил с придыханием;

— Вы прекрасны! Простите… Алексей Листок… Русский…

— Вот как? — не скрывая изумления, произнесла женщина.

Они уже проходили меж столами.

— Да, фрау Баккер, русский… И как видите, ваше имя мне известно!

Лотта приостановилась и вновь с изумлением взглянула в глаза ротмистра; но в ту же минуту расплылась в улыбке:

— Ах да, наши общие знакомые! Бьюсь об заклад, это они надоумили пригласить меня!

— Скорее помогли преодолеть робость…

— Вот как?

Они вновь запетляли меж столами.

— Не знала, что русские столь искусно танцуют… Вы остановились в «Eden»?

— Да.

— И как в эти ужасные времена вы оказались в Швейцарии?

— Думаю, все мы здесь по какой-то причине. К тому же я не выбирал — меня послали в отпуск… По ранению…

Лотта на ходу внимательно посмотрела на него:

— Бедняжка, вы воевали? И на чьей же стороне?

Листок промолчал, не найдя что ответить. Кажется, он и без того наговорил много лишнего этой прекрасной незнакомке. Но и та, похоже, поняла всю бессмысленность своего вопроса — торопливо сказала:

— Кажется, пришли, русский Алексей Листок! Надеюсь, мы еще встретимся…

Возвратившись к своему столу, Листок застал чету Гараками в полном составе. Катарина не без иронии заметила:

— Герр Листок, похоже, даром время не теряет…

— Прекрати, душа моя! — недовольно воскликнул Шимон. — Осталась минута!

И действительно, зал неожиданно притих, так что можно было слышать дыхание соседей; кельнеры с бутылками шампанского в руках застыли, словно статуи, меж столами; мужчины дружно прильнули глазами к своим часам, женщины — к своим мужчинам, и вдруг зал хором стал отсчитывать:

— Пять… Четыре… Три… Два… Один…

Ресторан оглушили залпы откупоренных бутылок, пробки дружно взлетели к потолку, и все в одно мгновение потонуло в восторженном реве.

— С «Сильвестром»! — воскликнул Шимон, протягивая бокал.

— С Новым годом! — вторила ему Катарина.

— С новым счастьем! — не удержался Листок.

Со звоном их бокалы сомкнулись в центре стола.

В каком-то возбужденном предчувствии Алексей Николаевич посмотрел в сторону соседнего стола — Лотта Баккер приветствовала его поднятым бокалом. Он также сделал ей знак бокалом, но в ту же минуту со стороны набережной улицы раздался оглушительный треск, окна осветились разноцветными огнями, и новый взрыв восторга поглотил ресторан.

— Что это? — изумленно спросил Листок.

— Фейерверк! — воскликнул Шимон. — Теперь до утра! Весь Цюрих будет здесь, на озере!

Словно в подтверждение его слов, ресторан вдруг задвигался, загудел, как растревоженный улей. Все с шумом повскакивали с мест и сбивающимися потоками ринулись в противоположные стороны — одни к окнам, другие к выходу, третьи к эстраде, с которой уже неслась развеселая мазурка…

— Я же говорил, что потом будет не до того! — сквозь беспорядочный шум, донеся голос Шимона. Он заговорщицки подморгнул Листку. —  Предлагаю выйти на набережную!

— Только надо зайти в номер одеться! — живо откликнулась Катарина. — И возьми шампанского!

— Вы с нами? — спросил Шимон, уже отодвигая стул супруги.

Листок быстро окинул взглядом соседний стол — Лотта со стариками поднялась с явным намерением подойти к окнам. Он замотал головой:

— Пожалуй, останусь…

Потом все было как во сне. Он прошел к широкому окну, встал, протиснувшись сквозь людскую стену, позади Лотты, и она, точно почувствовав это, не оборачиваясь, тяжело задышала.

А там, за окном, берег озера сверкал огнями. Набережная, точно живое существо, волновалась толпами возбужденных людей, приходящих в восторг при каждой вспышке на темном небосклоне, когда миллиарды цветных искр зажигали вдруг зеркальную поверхность швейцарского озера. Но Алексей Николаевич почти не видел этого. Аромат, исходящий от стоявшей перед ним женщины, кружил ему голову, выстриженный под «каре» затылок затмевал яркие огни фейерверка, а лебединая шея заставляла дышать в унисон с ней — тяжело и часто…

Сколько времени продолжалась эта странная нега — сказать трудно. Только вдруг Лотта обернулась и, не глядя на него, едва слышно прошептала:

— Хочу на воздух… Проводите меня в номер… Одеться…

Они молчали в лифте; молчали, проходя по коридору второго этажа. Лишь открыв дверь номера, она едва слышно произнесла:

— Можете войти… Надолго не задержусь…

Богато убранный номер был в несколько комнат. Листок остался дожидаться в зале, она же удалилась в гардеробную. Через некоторое время послышался ее голос:

— На столе «Клико» — откройте!

Алексей Николаевич послушно выполнил просьбу и разлил вспенившее вино в бокалы.

Через минуту она вышла. Листок, потянувшийся, было к бокалам, поднял глаза и… замер от восхищения. В темной шляпке, больше напоминающей высокий берет, в изящном однобортном пальто с шалевым воротником и меховыми обшлагами, она казалась еще очаровательней… И вероятно, изумление его было настолько откровенным, что прекрасная вдова улыбнулась и кокетливо показала глазами на бокалы:

— Надеюсь, один из них предназначается мне?

Листок бестолково кивнул и протянул шампанское. Она приблизилась.

— С Новым годом, русский Алексей Листок… — не то насмешливо, не то искренне нежно произнесла она.

— С Новым годом, Лотта Баккер…

Теперь они стояли так близко друг к другу, а чары ее карих глаз стали столь гипнотическими, что Алексей Николаевич, точно впав в транс, вдруг потянулся к ее холодным губам…

Женщина не шелохнулась. Не отнимая губ, он на мгновение замер. Что-то было не так в этом поцелуе. Словно целовал мраморную статую.

Он отшатнулся, изумленно посмотрел в ее глаза, и поразился — они были холодны, как и мертвенные губы. И взгляд этих холодных глаз не был взглядом оскорбленной вдовы; скорее это был взгляд надменной победительницы… Боже! Как же это не было похоже на образ милой Натальи Ивановны! Но что с ним? Он же потерял голову! Забыл, для чего оказался в этом треклятом Цюрихе!

Он медленно опустил бокал на стол и, отвернув взгляд, едва слышно прошептал:

— Простите… Думаю, мне надо уйти…

Фрау Баккер не ответила.

10

Накануне.

16 октября 1915 года. Могилев.

Государь

Из дневника Николая II за 1915 год:

"16 — го октября. Пятница.

Утро прошло, по обыкновению, в Ставке.

Перед докладом снялся с Алексеем общей группой с чинами штаба на дворе. В 12 час. принял англ. генерала Мюррея и двух офицеров англ. миссии. Аликс и дети завтракали (и) обедали с нами. За ночь выпало порядочно снега и вид города и окрестностей сделался скучный.

В 2 1/ 2 отправились вместе по дороге на Оршу, затем через д. Мосток и Днепр; вылезли из моторов и пришли пешком к поезду Аликс, где пили чай. До обеда принимал Барка. Весь вечер читал. Аликс уехала в 11 ч.'.

Этот день запомнился ротмистру Листку на всю оставшуюся жизнь. Ночь почти не спал. Было и волнительно, и как-то неспокойно. Все думал, как это могло случиться: неведомо как попал в самую Ставку Верховного, а по приезде, на следующий же день, удостоился высочайшего приема! И что это — шанс судьбы или злой рок? Что ожидает его после этой встречи — государева милость или царская опала?

И странное предчувствие чего-то непредвиденного и нехорошего все более и более наполняло его сердце…

Ровно в одиннадцать следующего дня, отутюженный и начищенный, как кавалергард перед плац-парадом, с Георгиевским орденом четвертой степени на груди он предстал перед генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего генерал-майором Пустовойтенко.

Генерал выглядел озабоченным. Он явно куда-то торопился. Вероятно, по этой причине разговор получился коротким.

— Сегодня, Алексей Николаевич, на утреннем докладе я вновь напомнил о вас его императорскому величеству! — объявил он. — Вчера государь были чрезвычайно взволнованны, узнав, что его офицер, грудью защитивший своего императора, находится в Ставке. Пожелали непременно встретиться с вами. Время и место сегодня были уточнены. В связи с тем что в Ставке гостит императрица Александра Федоровна с великими княжнами, государь пожелал своего героя представить им и наследнику по завершении совместного завтрака. В час дня вам надлежит находиться подле дверей государевой гостиной…

Пустовойтенко сделал паузу, чтобы просмотреть бумаги и нужные отложить в папку.

— Сейчас должен быть у начальника штаба генерала Алексеева. Посему уделить внимание больше не могу. До назначенного времени можете подождать либо здесь, в штабе, либо прогуляться по скверу. Однако к половине первого находитесь ближе к дому Верховного — вас позовут. И не робейте! Я также приглашен на завтрак и буду рядом. Разговор с государем ведите достойно, отвечайте коротко и просто. А теперь, ротмистр, больше времени не имею! Можете идти!

Вот и все, что было сказано, — коротко и ясно. Хотя Алексея Николаевича так и подмывало расспросить, что от государя следовало ожидать, дабы хоть как-то быть готовым, но, понятно, на это он уже не решился.

Однако что было делать предстоящие полтора часа?

Неожиданно Листок вспомнил рассказ Беляева о Ставке — с Губернаторской площади можно пройти к высокому берегу Днепра. Что ж, Днепр он не видел, можно совместить приятное с полезным. И гоголевской рекой полюбоваться, и в одиночестве все обдумать. Если, конечно, дозволят пройти…

Он вышел на площадь с уже описанным сквером по центру и осмотрелся. Наметанный глаз жандарма сразу определил особ по охранной части. По периметру площади маялись общая полиция и жандармерия; между ними, точно прогуливаясь, хаживали невзрачные с виду лица в штатском — «ботаники», как их назвал вчера Беляев, из-за постоянного кружения вокруг сквера; у входа в губернаторский дом, ныне занимаемый Верховным главнокомандующим, несли службу полевые жандармы.

Умозрительно сообразил, что выход к Днепру был где-то за сквером, сразу за углом дома губернатора. И все же стоило у кого-нибудь справиться, чтобы не попасть в нелепую историю с охраной. О, если бы только он знал, что за этим может последовать и как одно случайное событие способно изменить всю последующую жизнь!

А произошло то, чего он не мог даже предположить: как раз в эту минуту проходил мимо жандармский старший унтер-офицер, небрежно козырнувший его высокоблагородию, и Листок, как-то машинально, без особой нужды, остановил его вопросом:

— Не подскажешь ли, любезный, как пройти к Днепру? Уж не в той ли стороне?

Унтер, точно споткнувшись, остановился, помедлив, повернулся и… Листок от неожиданности оторопел — перед ним стоял тот самый могучий усач, что встречал на станции его загадочного попутчика Лимке.

— Ты? — задохнувшись, протянул он.

Похоже, унтер также узнал его — глаза жандарма забегали по сторонам и вдруг зло остановились на ротмистре.

— Обознались, вашсокбродь!

— Обознался? Ну, ты и мерзавец! — искренне изумился Листок от наглого вранья нижнего чина. — Думаешь, не запомнил? Кто таков?

— Старший унтер-офицер Хромов… — вызывающе процедил сквозь зубы наглец. — Императорская дворцовая охрана его превосходительства генерал-майора Спиридовича…

Алексея Николаевича словно обожгло — неужто того самого Спиридовича, коего, еще полковником, имел честь лицезреть в свите императора? Тогда, в декабре 14-го года, в Сарыкамыше, когда государь прибыл для встречи с воющими войсками Кавказской армии! А теперь, значит, генерал-майор, «ваше превосходительство»? Черт бы их побрал! Начальник Императорской дворцовой охраны!

Вероятно, внезапное замешательство ротмистра было расценено унтером по-своему: силясь скрыть набежавшую улыбку, его «гусарские» усы едва заметно дернулись, и, махнув головой в сторону сквера, он нарочито услужливо выдавил:

— А к реке, ваше высокоблагородие, в ту сторону… Только туда вам нельзя — его императорское величество собираются прогуливаться! Разрешите идти, ваше высокоблагородие?

И, не дожидаясь позволения офицера, унтер повернулся и небрежно зашагал в сторону сквера.

От неслыханной дерзости нижнего чина Листок оцепенел. Хотел было вернуть мерзавца и заслуженно привести в чувство, да вовремя спохватился — не хватало еще перед самой царской аудиенцией ввязаться в скандал с охранником Спиридовича! Да еще на виду у всей полицейской и жандармской братии, которая и без того уже с любопытством наблюдала за странной беседой развязного унтера с незнакомым ротмистром!

В каком-то постыдном бессилии Листок только и выкрикнул вслед удалявшемуся хаму:

— Доложите начальнику о замечании, сделанном офицером!

— Так точно-с, вашсокбродь, всенепременно! — не останавливаясь, на ходу бросил каналья через плечо.

И это было последней каплей! Кровь ударила в голову Алексея Николаевича — здесь уже задета честь офицера! Рука потянулась к кобуре — остановил только внутренний голос, прозвучавший в голове, точно с небес: «…И это будет последнее, что ты сделаешь в жизни! Оголить оружие здесь, в Ставке императора! Да охрана пристрелит тебя раньше, чем ты успеешь расстегнуть кобуру! К тому же фамилия и место службы канальи тебе известны — достаточно доложить о случившемся Пустовойтенко, и мерзавец будет под военно-полевым…»

Рука медленно соскользнула с кобуры. Конечно же, он не оставит это дело! Он непременно разыщет подлеца, хотя бы для этого пришлось схлестнуться с самим Спиридовичем! Но откуда у его подчиненного столь редкостная наглость? Только ли дело в опеке всесильного царедворца? Может, здесь что-то еще? Ведь все началось с того…

Внезапно Алексей Николаевич вспомнил главное — то, что затмилось вызывающей выходкой жандармского унтера, — этот подонок верно знает, куда отвозил надворного советника на кем-то выделенном моторе!

От этой мысли Листок пришел в тревожное возбуждение — конечно же, этот мотор был автомобилем Спиридовича! И отвозил он его к его превосходительству, начальнику дворцовой охраны! Отсюда и эта самоуверенная наглость подчиненного: мол, если желаете что знать — обращайтесь к нему самому!

В раздумьях Листок не заметил, как приблизился к скверу и стал медленно обходить его по кругу.

Получалось, что Лимке лгал лишь отчасти — он действительно был приглашен в Ставку важной особой, но зачем ему понадобилось приплести генерал-квартирмейстера? Ведь Пустовойтенко и слыхом не слыхивал о нем… Уж не оттого ли, что необходимо было скрыть истинного виновника его появления в Ставке — Спиридовича? Тогда что это за необходимость? Какое-то секретное дело? Может, вообще, Лимке тайный агент? Неслучайно же на прощание надворный советник намекнул о возможности работать вместе! Однако агенты — это по части генквара Пустовойтенко! А он ничего не знал… Или знал? Только прикидывался, что не знает?

Алексей Николаевич достал часы — двадцать минут первого… Еще десять минут… Только как ему быть — докладывать ли о своих догадках Пустовойтенко? Черт возьми — обязан! Только не сейчас — после аудиенции; все одно — к генквару сейчас не пробиться, а через десять минут надобно стоять у дверей государева дома.

Он с беспокойством глянул на часовых, охранявших вход в святая святых Ставки. Что ж, пора становиться ближе, дабы не упустить момент…

Решение было своевременным — едва он приблизился к караульным, дверь распахнулась, и вышедший из нее дежурный адъютант кивком подозвал офицера.

— Ротмистр Листок? Ваши документы!

Его провели на второй этаж, ввели в первый от передней большой белый зал с окнами на площадь. В глаза бросились длинный стол, белые стулья с ярко-желтой штофной обивкой, такие же ярко-желтые портьеры, рояль в углу, царские портреты на стенах…

В зале кроме входной были еще двери. За дверью слева, вероятно, находилась столовая, ибо подле нее в тихом ожидании мялись люди; дверь же в конце зала, по логике, вела в кабинет императора…

Как он и предположил, адъютант подвел его к первой двери, у которой в полном, почти благоговейном, молчании, на расстоянии трех-четырех шагов от нее, находились дежурный урядник-конвоец и еще два Генерального штаба полковника. Не подходя к ним, сопровождавший Листка дежурный флигель-адъютант, склонившись, прошептал:

— Из-за присутствия ее величества и великих княжон завтрак начался несколько раньше, так что лучше вам подождать здесь. Войдете первым…

Но, прошептав, не удалился, а мягко, почти на цыпочках, проплыл к ближайшему полковнику и о чем-то стал с ним едва слышно переговариваться.

Трудно сказать от чего — то ли от благоговейной атмосферы, царившей в зале, то ли от того, что, оставшись один, он почувствовал себя беспомощным, — Листок вдруг впервые в жизни ощутил в ногах дрожь. И скорее причиной тому была все же торжественность момента. Только сейчас — когда он оказался перед дверями государевой столовой — к нему вдруг пришло осознание всей невероятности и величия предстоящего — через минуту он предстанет перед самим всероссийским самодержцем, Божьим помазанником, перед всей августейшей семьей! О небеса! Что за божественный дар! Какое счастье-то выпало!

Потом пришло опасение, что не сразу разглядит государя среди остальных, сидящих за столом генералов и доложит от волнения бог знает кому… Успокоил себя тем, что наверняка император сидит рядом с императрицей Александрой Федоровной, а ее-то, женщину, он выделит сразу.

Внутри тревожно екнуло, когда флигель-адъютант, оставив внезапно собеседника, приблизился осторожно к дверям, прислушался и вдруг, сделав несколько шагов вглубь зала, объявил:

— Господин ротмистр!

Еще не понимания, что означало это предупреждение, Листок машинально вытянулся во фрунт. Следом за дверью послышались чьи-то отчетливые шаги; сердце заколотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди… Еще мгновение — и на пороге выросла фигура Пустовойтенко. Отыскав глазами Листка, генерал отчего-то нахмурился и мотнул головой вглубь столовой:

— Алексей Николаевич, его императорское величество желают вашего присутствия!

В просторной столовой сделалось тихо, едва он переступил порог; все сидевшие за длинным обеденным столом одновременно повернули головы, и на какое-то мгновение Листок потерялся — дюжина пар глаз, точно раздевая, бесцеремонно ощупывали его с ног до головы. Он растерянно стал искать глазами императора и… не находил! Видел только юных особ в светлых платьях напротив — вероятно, великих княжон, — рядом дородную даму с красивыми, но надменными чертами лица. Ее темное платье с высоким, под самый подбородок, воротом казалось еще темнее от массивной серебристо-желтой броши…

Почему-то именно эта брошь буквально приковала к себе его взор — какой-то магический остролистный цветок, напоминавший эдельвейс, с желтым, вероятно, редким сапфировым камнем на месте соцветия… И вдруг — уже не оттого, что это была единственная за столом зрелая женщина с надменно-настороженным взглядом, а именно по этой царственной броши, похожей на миниатюрную корону над пышной женской грудью, — Алексей Николаевич понял: перед ним, в центре стола, — она, императрица Александра Федоровна! И значит, сидящий рядом полковник с элегантной бородкой — государь Николай Александрович! Да, он узнал! Вытянулся в его сторону и отточенным годами службы голосом отрапортовал:

— Ваше императорское величество, ротмистр Листок по вашему высочайшему велению!

Он не ошибся — в глубочайшей тишине все головы за столом повернулись в сторону «полковника». Но государь отчего-то молчал, все еще внимательно и даже как-то растерянно рассматривая незнакомого ротмистра. Наконец медленно, словно подбирая подходящие моменту слова, произнес:

— Генерал Пустовойтенко подробно описал ваш геройский поступок… Благодарю вас за все, что вы сделали для России! Благодарю и весьма сожалею, что не лично вручил вам заслуженного Георгия…

Сердце ротмистра вдруг наполнилось необъяснимой радостью — он узнал мягкий, бархатистый голос самодержца, который впервые слышал год назад, в Сарыкамыше. Но предаваться воспоминаниям времени не было — его величество неожиданно объявил:

— Хочу в присутствии всех исправить это недоразумение… Ротмистр, подойдите ближе…

Прошло несколько секунд, прежде чем до сознания Листка дошел смысл государева приказа. Он растерянно глянул на восторженное лицо наследника Алексея — сидевшего отчего-то во главе стола, — на порозовевшие лица великих княжон, на императрицу Александру Федоровну, важно, точно пава, восседавшую рядом с императором… Потом посмотрел на сидевшего напротив нее генерала, который, повернувшись, несколько раз нетерпеливо кивнул ему, словно что-то подсказывая…

Только легкий толчок Пустовойтенко, который все еще находился позади него, у дверей, привел ошеломленного ротмистра в чувство. Он встрепенулся и, как можно четче, по-военному, шагнул вперед; обошел торец стола, за которым сидел юный наследник престола, пронесся за спинами пахнущих французской водой великих княжон и — с вдруг охватившим его волнением — приблизился к августейшей чете.

Царь Николай, уже вышедший из-за стола, встретил его стоя; неспешно расстегнул левый нагрудной карман полевой косоворотки, запустил пальцы и, коротко глянув на одобрительно кивнувшую императрицу, выудил за цепочку массивные часы. Повисший на руке императора золотой «брегет» блеснул двуглавым орлом…

— От меня, лично… За проявленное мужество! Благодарю…

Сказал тепло, искренне.

Часы опустились в протянутую ладонь Листка.

— Ваше императорское величество… — произнес было ротмистр и смолк — ком подкатил к горлу. С усилием хотел довершить положенные слова благодарности, но губы задрожали, и он окончательно потерялся.

На помощь пришел сам государь.

— Полноте, ротмистр, заслужили! — мягко сказал он. — Носите и помните своего императора! Надеюсь в скором времени видеть вас в новом чине…

Вдоль стола пронесся одобрительный шепот. Николай повернулся к Пустовойтенко:

— Михаил Саввич, прошу побеспокоиться…

— Будет исполнено, ваше величество! — отозвался у дверей генерал.

11

3 января 1917 г. Цюрих.

«Кредит Суисс»

Из переписки Александры Федоровны с Николаем II:

"Ц. Село. 5 ноября 1916 г.

…Милый, остерегайся, чтобы Николаша[28] не вырвал у тебя какого-нибудь обещания или чего-нибудь подобного, — помни, что Гр.[29] спас тебя от него и от его дурных приближенных. Не позволяй ему ездить в деревню, а пусть едет обратно прямо на Кавказ, где он должен быть. Прости, что пишу тебе это, но я чувствую, что так надо. Будь холоден, не будь слишком добр с ним, с Орловым и Янушкевичем. Ради блага России помни, что они намеревались сделать — выгнать тебя (это не сплетня, — у Орл. уже все бумаги были заготовлены), а меня заточить в монастырь. Ты не касайся этого в разговоре, так как все это миновало, но дай им почувствовать, что ты не забыл и что они должны тебя бояться. Они должны дрожать перед своим государем, — будь более уверен в себе — Бог тебя поставил на это место (это не спесь), ты помазанник Божий, и они не смеют этого забывать. Они должны почувствовать твою власть — пора, ради спасения твоей родины и трона твоего сына…"

Первого января нового года Алексей Николаевич так и не заснул — мучили раскаяния. Как могло статься, что, подобно безусому кадету, повелся он на смазливую вдову, напрочь позабыв, для чего сюда послан? И как постыдно, не по-мужски все свершилось — соблазнил женщину, сбежал и даже не объяснил причину! Полный афронт! Нет сомнений, что вдовая голландка оскорблена — в течение дня так и не дала о себе знать!

Сутки просидел в номере, страшась случайной встречи с Баккер. Из гостиницы вышел лишь второго числа вечером — решил пройтись до проклятого «Кредит Суисс». Если за ним и установлена слежка, то пусть думают, что русскому потребовались наличные — не столь подозрительным будет его появление в банке на следующий день. Дьявол! И кому взбрело посылать его в этот банк, да еще встречаться с его управляющим! Если за ним следят — что весьма даже вероятно, — эта встреча непременно вызовет подозрение у всех цюрихских разведок и служб… Непременно!

С другой стороны, что странного в том, что иностранец зашел в банк — ему же надо на что-то жить в этой чопорной Швейцарии! В любом случае приказ есть приказ, его необходимо исполнять. Остается уповать, что там, наверху, ведают, что творят…

Парадеплац, как и утверждал Росляков — то бишь коммивояжер по часовым делам Волтер Шеффер, — действительно оказался от гостиницы в часе ходьбы. Банк «Кредит Суисс», являвшийся важной достопримечательностью площади, как и положено, был закрыт. Значит, Росляков неслучайно его посещение назначил на третье число — знал, что второго банк все еще будет на «Сильвестре»…

В «Eden» вернулся так же пешком и с тем же опасением, что встретит оскорбленную фрау Баккер. Вот что значит, тайному агенту связаться с женщиной — во всех отношениях дурные хлопоты! К счастью, этого не случилось. Вероятно, Лотта Баккер и сама не жаждала встречи…

В ресторан в этот день не спускался; обед заказал в номер. И все по той же причине — ни к чему было перед делом выяснять отношения с вдовами!

Однако встреча все-таки произошла. Это случилось на следующий день, в банке, при весьма странных обстоятельствах.

В тот день герр Х. — управляющий директор «Кредит Суисс» — принял его ближе к полудню, после едва ли не двухчасового ожидания. Это был породистый банкир с двойным подбородком, прилизанной в пробор шевелюрой цвета его строгого, но дорогого костюма, и что еще было в нем запоминающегося — так это золотое пенсне на мясистом носу и черные — вероятно, крашеные — усы, загибающиеся кончиками книзу. И говорил он по-особенному — кратко, но ясно формулируя мысль; вполне вежливо, но как-то свысока, словно давая понять, кто здесь хозяин.

Однако разговор случился весьма непродолжительным. После того как Алексей Николаевич представился, банкир спросил, чем может служить, на что получил ответ: он выполняет просьбу лица, желающего остаться неизвестным, и уполномочен лишь передать его личное предложение и выслушать мнение банка.

С этими словами вынул из внутреннего кармана конверт и протянул его через стол управляющему.

Послание банкир читал бесстрастно, по лицу его понять что-либо было невозможно, но читал внимательно и, похоже, несколько раз. Наконец отложил письмо в сторону и вдруг молча уставился на посетителя.

То, что он затем сказал, немало обескуражило ротмистра. С минуту, глядя прямо ему в глаза — отчего Листок даже почувствовал себя неуютно, — он вдруг отчетливо произнес:

— Предложение уполномочившего вас лица для банка весьма интересно, герр Листок… Дело, однако, в том, что с подобным предложением — различие лишь в незначительных деталях — к нам уже приходили. Мы готовы предоставить вашему, пожелавшему остаться неизвестным, лицу все требуемые услуги, но в связи с вышеуказанным обстоятельством — лишь после того, как оно даст недвусмысленное разъяснение, какому из предложений банку следует придерживаться.

И он протянул Листку визитную карточку.

— Благодарю вас, герр Листок… Звоните непосредственно мне, как только будете готовы что-либо сообщить.

Из кабинета Алексей Николаевич вышел в полном недоумении. Что за шутовство, что за игры! Неужто Истомин — или кто там повыше — свихнулись, посылая в известный швейцарский банк разных людей с одним и тем же посланием! И вообще, что за банковские махинации во время войны! Не хватало, чтобы все совершалось за спиной правительства и Ставки! Нет, сейчас же встретиться с Росляковым и передать в миссию решительный отказ от выполнения впредь подобных поручений!

Однако справедливое намерение оказалось не так-то просто исполнить. Он спустился на первый этаж, прошел многолюдный операционный зал и уже направлялся к выходу, как неожиданно, точно споткнувшись, замер. Сквозь огромное решетчатое окно банка он разглядел стоявшего у фонарного столба мужчину, отчего-то прямо на улице, напротив центрального входа, читавшего мятую газету. Ошибки быть не могло! Бульдогообразный тип, которого он заприметил еще в первый день приезда в Цюрих! Значит, без сомнения, это приставленный к нему наружный филер!

В голове сразу простучало — о встрече с Росляковым теперь нечего думать… Достаточно того, что они уже знают о посещении им управляющего «Кредит Суисс»! Однако, мало ли какое у него дело к руководству банка! Не заподозрят же, в самом деле, они самого управляющего в шпионаже! К тому же у магната прекрасная защита — непререкаемая банковская тайна! И все же как встретиться с Волтером Шеффером, если к нему, ротмистру Листку, привязали «хвост»? Как предупредить Алексея — через портье? Значит, ехать в гостиницу?

И тут его ожидал еще один сюрприз — за спиной чей-то женский голос окликнул его:

— Герр Листок? И вы здесь?

Алексей Николаевич быстро обернулся — дьявол! — поодаль, у окна, в кресле для клиентов, вальяжно восседала Лотта Баккер! Только ее сейчас и не хватало, «Взвейтесь, соколы, орлами!».

Листок натянуто улыбнулся, кивнул — в знак того, что узнал ее, — и прошел к некстати свалившейся на его голову вдове.

— Добрый день, фрау Баккер! Не ожидал встретить вас здесь, в банке… Но очень рад…

— Добрый день, герр Листок! Я также не предполагала. Какие-то денежные дела?

Листок поморщился:

— Незначительные…

— Надеюсь, успешно с ними справились?

Голос женщины прозвучал отчего-то насмешливо, но продолжение разговора о банковских делах могло завести слишком далеко; требовалось сменить тему. Он сказал первое, что пришло в голову:

— Хотел бы извиниться, фрау Баккер… Я вел себя слишком самонадеянно…

— Не стоит извиняться, герр Листок! — внезапно прервала его Лотта, нисколько, однако, не выглядев обиженной или смущенной. — Я все понимаю… Вероятно, я сама позволила себе слишком многое.

И вдруг кокетливо улыбнулась.

— Однако надеюсь, мы позавтракаем в каком-нибудь уютном месте. Должны же, в конце концов, вы реабилитироваться за несостоявшуюся прогулку!

Листок с удивлением посмотрел на вдову — этакое настойчивое кокетство как-то не вязалось с образом той печальной фрау Баккер, какой она выглядела в день их первой встречи. Однако во второй раз обмануть ожидания дамы — пожалуй, слишком даже для «шпиона»… Но и появиться с ней на глазах у шпика, подведя женщину под подозрение, — также не по-джентельменски! К тому же нечего думать тогда и о встрече с Росляковым!

Он непроизвольно покосился на окно; как ни странно, под фонарем уже никто не стоял. Либо филер сменил позицию, либо его место занял другой агент — прием в практике «наружки» обычный…

Он вновь посмотрел на Баккер, с лукавой улыбкой наблюдавшую за ним.

А если все-таки принять предложение ничего не подозревающей вдовы? Чем черт не шутит! Ведь мог же он, в конце концов, по каким-то причинам назначить здесь, в «Кредит Суисс», свидание женщине? И плевать, что в агентурных отчетах зафиксируют их милое времяпрепровождение в ближайшем ресторане — какое-никакое, а все-таки объяснение его появления в банке. Хотя… выглядит не вполне благородно — прикрываться наивным неведением дамы…

Сомнения разрешила настойчивость самой Лотты Баккер.

— Я вижу, предложение не согласуется с вашими планами? — смеясь, спросила она. — Ну же, герр офицер, решайтесь! Это всего лишь ничего не значащий завтрак!

Листок улыбнулся:

— Конечно же, да, фрау Баккер! Намеревался нынче забрать часы — по приезде отдал их в мастерскую, — но, думаю, это подождет! Прошу вас! В каком «уютном месте» вы желаете завтракать?

— Где-нибудь неподалеку, герр Листок. Хочу прогуляться…

Лотта сама выбрала ресторан на Банхофштрассе. Шли пешком. Она держалась его руки, без умолку болтала. И хотя все это время ротмистра мучило ощущение чьего-то сверлящего спину взгляда, он ловил себя на мысли, что ему приятны и прикосновение невесомой руки этой странной женщины, и ее невинная болтовня, и, вообще, ее близость, которая, как и в ту новогоднюю ночь, стала овладевать им…

Он шел рядом и думал, что она удивительная, непохожая ни на одну другую женщину, с которой ему когда-либо приходилось встречаться. С ней ему было отчего-то одновременно и легко, и непросто. Легко — оттого, что все у ней выходило естественно и искренне — так по крайней мере ему казалось; непросто — оттого, что перед глазами стояла и другая Лотта Баккер — только что вошедшая в зал «Eden», одинокая и печальная. И трудно было понять, как в ней все совмещалось — и личная трагедия, которую она явно тяжело переживала, и та кокетливая легкомысленность, с которой она общалась с ним в эти две встречи. Откуда эта противоречивость, что за ней скрывается?

Уже подходя к ресторану, решил для себя — простая женская попытка защититься от потери любимого человека…

Когда завтрак подходил к концу, Алексей все-таки не удержался и неожиданно для самого себя спросил:

— Я ведь, в сущности, ничего не знаю о вас, Лотта… Вы замужем?

В ту же минуту он понял, что делать этого не стоило — улыбка вмиг слетела с ее лица, и на него уже смотрели печальные и одновременно осуждающие карие глаза.

— Я вдова, герр Листок… — медленно произнесла она. — Но говорить об этом не хочу.

— Простите… — пробормотал Листок.

Они замолчали. Неловкую тишину нарушила Лотта. Подняв глаза — все еще печальные, но уже не осуждающие, — она осторожно спросила:

— Тогда, в номере, я вдруг поняла, что и у вас есть кто-то… Это так?

Листок внутренне напрягся; это было то, что ему также не хотелось ни с кем обсуждать. Но не отвечать означало вновь все испортить. Ответил уклончиво:

— Теперь не знаю, есть ли… Ни на одно письмо мне не ответили.

— С тех пор как уехали во Францию?

Видя, что ротмистр вопросительно уставился на нее, Лотта, словно извиняясь, пояснила:

— Ведь русский офицер мог получить ранение только во Франции, не так ли? Или вы прибыли в Цюрих прямо из России?

Листок ответил не сразу — в вопросе ему послышалась желание узнать нечто большее, чем отношения с другой дамой…

— Не совсем так, Лотта, — я не имею о ней сведений с тех самых пор, как получил новое назначение в России…

Кажется, женщина уловила настороженность офицера. Улыбнувшись, она мягко коснулась его руки:

— Теперь простите меня, Алексей Листок… Не будем говорить о неприятном.

Помолчав, с грустью добавила:

— И спасибо за прекрасно проведенное время!

Все было испорчено. До «Eden au Lac» ехали на такси молча, не глядя друг на друга, словно и не было той близости, которая влекла их друг к другу еще полчаса назад. Точно незримой стеной выросли между ними их прошлое и настоящее…

К счастью для обоих — не знавших, как деликатно завершить встречу, так внезапно ставшую бременем, — в гостинице фрау Баккер вручили конверт со вложенной в него запиской. Прочитав ее, она тут же распорядилась по прибытии некоего амстердамского поверенного провести его в номер, а затем, взглянув на Листка, сказала с видом сожаления, и — как тому показалось — весьма искренним:

— Признательна за прогулку, мой русский друг… Но, похоже, сегодня я буду занята. Не представляете, как мне жаль! Освобожусь — непременно дам знать. При первой же возможности! Прошу — не провожайте!

Листку оставалось лишь проводить ее взглядом. Черт знает что! Была ли записка лишь предлогом расстаться, или в самом деле у ней объявились дела — сказать трудно… Весьма странная дамочка!

Постояв, он прошел в холл, снял пальто и, расположившись в кресле у столика, заказал рюмку коньяка.

Да, странная женщина… Со странными перепадами настроения. И дернуло же его спрашивать о замужестве! Но отчего она так болезненно отреагировала? И этот ее вопрос о России… Однако все к дьяволу! Слава богу, расстались, главное сейчас встретиться с Росляковым! Волтер Шеффер ждет результатов его вояжа в «Кредит Суисс»! Если сегодня он их не дождется, то наверняка подумает о провале. К тому же необходимо предупредить о слежке… Кстати — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — как быть с филерами? Лотта, похоже, отвлекла их внимание — во все время нахождения с ней он так и не заметил явных признаков слежки. Но это еще не означало, что ее не было или что она вновь не обнаружится при выходе из гостиницы. Однако и ждать вечера не с руки — мастерская может закрыться. Так что надо идти! К тому же есть повод — отданные в починку часы. Тем более, как говорил Алексей, это будет его последнее посещение Мюллера…

Листок допил коньяк, бросил на стол мелочь и, подхватив пальто, прошел к стойке.

— Мой номер четыреста пятый, — небрежно бросил незнакомому портье. — Кто будет спрашивать, скажите, что герр Листок отправился в мастерскую, за часами, и скоро вернется.

— Вызвать такси, герр Листок? — поинтересовался портье.

— Нет, любезный, здесь рядом…

* * *

Росляков — Волтер Шеффер — встретил его озабоченно.

— Что-то случилось, Алексей Николаевич? Отчего задержались? Слежка? Присаживайтесь — пара минут у нас есть.

— Сюда шел, ничего не заметил, — устало ответил Листок, плюхаясь на диван. — Но утром слежка была — у «Кредит Суисс»…

Росляков помолчал.

— И как оторвались?

— Помогли обстоятельства… Но лучше по порядку. В банке был, с управляющим, как ни странно, встретился, послание от неизвестного лица передал. Только вот какая штука получается — с такой же бумажкой кто-то уже приходил!

Листок подробно рассказал обо всем, что произошло в банке, — о состоявшемся разговоре с управляющим директором, о бульдоголицем шпике, Лотте Баккер, с которой познакомился на праздновании «Сильвестра» и благодаря которой удалось утолить интерес наружки. Завершил вопросом, который за последние часы успел задать самому себе сотни раз:

— Что думаешь обо всем этом? Для чего надо было тащиться в банк и так рисковать делом?

Росляков, помолчав, вместо ответа спросил:

— Значит, банкир посоветовал «уполномочившему» вас лицу дать недвусмысленное разъяснение — какому из представленных банку предложений следует придерживаться? Так?

— Так…

— Получается, кто-то до вас приходил в банк… Либо с предложением, слишком отличающимся от вашего, но от того же самого лица, о чем, возможно, свидетельствовали подписи на обеих записках… Либо предложения были от разных лиц, но настолько схожи, что законно вызвали сомнение в подлинности одного из них. Оттого и было вам дипломатично предложено согласовать предложения с неизвестными субъектами предлагаемой сделки…

Росляков внимательно посмотрел на ротмистра.

— В любом случае, Алексей Николаевич, кое-что отсюда вытекает… Во-первых, ясно, что в Цюрихе есть некто еще, кому было поручено сделать финансовое предложение банку. Но если этого «некто» посылало то же лицо, что и вас, — то есть русская разведка, — то этот посланник, скорее всего, исчез по неизвестным нам причинам. Иначе трудно понять, зачем с измененными предложениями было посылать не его, заметьте, а вас. А объяснить это можно только одним…

— Необходимо было проверить, была ли вообще встреча этого посланника с банком, — предположил Листок.

— Возможно… Хотя… — Росляков почесал затылок. — Это вовсе не значит, что наши секретные службы хотели проверить того, кого послали до вас. Возможно, даже наоборот — кого не посылали, но хотели бы выяснить, состоялась ли у этого «чужого» встреча с банком…

Теперь Алексей походил на человека, рассуждающего вслух.

— А значит — и это во-вторых, — им было известно и о загадочном предшественнике, и о сути его предложений цюрихскому банку. Факт!

— А не связано ли это все с нашим делом? — задумчиво спросил Листок.

Они посмотрели друг на друга.

— Так или иначе, Алексей Николаевич, сегодня же выезжаю в Аннемас… — медленно произнес Росляков. — Передам информацию о результатах вашего посещения банка, заодно что-то и выясню… Кстати, запрошу сведения и о вашей случайной знакомой — фрау Баккер.

— При чем здесь Лотта? — встрепенулся Листок. — Это же никаким боком! Нет, братская душа, ты уж ее не впутывай!

Росляков с удивлением посмотрел на ротмистра:

— Я все понимаю, но в нашем деле, Алексей Николаевич, ничего просто так не происходит… Уже то, что она оказалась в банке в одно время с вами, вызывает подозрение. И в ресторан заманила не для того ли, чтобы поближе узнать вас?

Последняя фраза несколько кольнула ротмистра: в сегодняшней встрече с вдовой ему и самому показались подозрительными некоторые ее вопросы, но то, что они были заданы преднамеренно, — в это его сердце отказывалось верить. Слишком наивной и открытой казалась она ему. Видимо, оттого отреагировал несколько возбужденно.

— Брось, Алешка! В банке любой за деньгами приходит, тем более иностранец, а в ресторан не она меня утащила, а я ее, чтобы филеров запутать! И вообще — это не она со мной познакомилась, а я пригласил ее!

Росляков с каким-то сожалением взглянул на Листка и глубоко вздохнул:

— Ну, скажем, с филерами вы поторопились, командир. Если она из этой же братии, то другим идти за вами не было смысла — вы же были у нее на глазах. А насчет того что это вы пригласили ее на танец, то, простите, отчего-то вы ее выбрали! Чем-то она сумела вас заинтересовать. А что, если намеренно?

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул Листок. — Не знал, что ты стал такой занудой! Делай что знаешь, только — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — ты не прав! Вот увидишь, чертов психолог, — ни при чем она!

Росляков улыбнулся:

— Не кипятись, Алексей Николаевич, так нужно. Лучше перебдеть, чем оказаться в дураках, — в нашем деле это дорого стоит. И если французы наведут о твоей фрау справки, то с нее не убудет…

Он помолчал.

— И вот что еще… Коль за вами уже приставлены «хвосты», то завтра — то бишь четвертого января — из гостиницы никуда! И даже с вдовушкой контактов никаких! Сами понимаете, пятого числа дела будут серьезные — встреча посланников. И либо вы что-либо выясните, либо, простите, вынуждены будете ни с чем исчезнуть… До вечера же пятого ничего не предпринимайте. Утром, послезавтра, я вернусь, и портье даст знать, кто заехал в гостиницу. Я же найду способ сообщить вам. За кем-то — прежде всего за гессенцем — надо будет установить наблюдение. Если он выведет на русского — приказано брать подлеца любым способом и, кем бы он ни оказался, везти в Париж. Понятно ли, Алексей Николаевич? — вновь помолчав, спросил Росляков.

— Понятно-то понятно, — проворчал Листок. — Только все «если» да «если» — если заедут, если встретятся, если в гостинице… Туман!

— Другого варианта, к сожалению, нет.

— Это я понимаю…

— Часы у Мюллера взяли?

Листок отрешенно кивнул.

— Сюда больше не ходите. — Росляков поднялся. — Только в крайнем случае… Удачи, Алексей Николаевич!

— Что ж, удача не помешает… — буркнул Листок, вставая.

12

Накануне.

17 октября 1915 года. Могилев.

Неожиданное назначение

Из дневника Николая II за 1915 год:

"17 — го октября. Суббота.

Встал довольно поздно. Читал бумаги до 11 час. и тогда пошел к докладу с Алексеем. По ходатайству ген. — ад. Иванова пожаловал Алексею Георгиевскую медаль 4 — й степ. в память посещения армий Юго-Западного фронта вблизи боевых позиций. Приятно было видеть его радость. После завтрака принял одного из англ. офицеров с Алексеем и затем ген. фон Роппа. Отправились около 3 ч. по Гомельскому шоссе до второй станции и там погуляли на солнце по местам, напоминающим шхеры. В 6 1/ 4 поехали ко всенощной. После обеда долго принимал Поливанова. В 10 1/ 2 поехали с Аликс и дочерьми в поезде. Выпив чаю вернулся с Воейк(овым) и Сабл(иным) (деж.) в 11 1/ 2".

Проснулся Алексей Николаевич в прекрасном настроении. Было восемь утра. Каким бы ни был человек, он, в сущности, тщеславен, а все, что произошло вчера, не могло не тешить самолюбие. Аудиенция русского царя, императрица с сапфировой брошью, юный наследник с великими княжнами, золотые часы, дарованные из императорского кармана, да очередной чин, предрекаемый самим государем, — все это не могло не кружить голову, на которую столь неожиданным образом свалилась вся эта сказочная нереальность. И сегодня должна произойти кульминация всего этого чуда — назначение на должность при штабе Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами Российской империи! О том при выходе из государевой столовой предупредил Пустовойтенко, обязав явиться к нему, как и прежде, в одиннадцать часов до полудня.

Если бы только он знал, каким неожиданным разочарованием обернется эта встреча! И что предвестником его станет еще одно событие, которое при всей своей внешней незначительности окажется тесно связанным с тем поворотом судьбы, который уже произошел со встречи с ненавистным старшим унтер-офицером Хромовым…

Собрался скоро — надо было успеть позавтракать. И не то чтобы позавтракать, а скорее выпить легкого вина, дабы восстановиться после вчерашней посиделки с Беляевым — единственным, кто охотно согласился справить радость старшего по чину офицера, еще не имевшего в Могилеве другого товарища. Он уже собирался выходить, когда в дверь неожиданно постучал его вчерашний товарищ. Взъерошенный, с испуганными глазами, Беляев сбивчиво объявил, что высокоблагородию надлежит срочно спуститься в ресторан, ибо перед встречей с генкваром Ставки с ним желает переговорить начальник его первого делопроизводства полковник Щолоков.

— Стол заказан, они-с прибудут с минуты на минуту! — отдышавшись, добавил с каким-то облегчением, словно свалил с себя непосильный груз.

Листок, улыбнувшись, похлопал прапорщика по плечу:

— Хорошие известия, милейший! Спасибо! Значит, все будет как надо! А за встречу с полковником не беспокойся — я и без того собирался завтракать…

В ресторане его действительно усадили за назначенный стол. Он заказал вина и стал ждать. Душа торжествовала — судя по всему, уготовано ему назначение в первое оперативное делопроизводство управления генерал-квартирмейстера Ставки, коим начальствовал этот полковник Щолоков. Видать, хочет заранее подготовить к встрече с Пустовойтенко…

За радужными мыслями не сразу заметил довольно-таки привлекательную даму лет двадцати пяти, сидевшую за соседним столом. Обратил же внимание, когда женщина, сидевшая к нему спиной, вдруг мимолетным движением повернулась, продемонстрировав тонкий профиль.

С той минуты он уже не спускал с нее глаз. Но чем дольше смотрел, тем больше восхищение сменялось легким недоумением — прелестная дама отчего-то сидела одна и так же, как он сам, пила в столь раннее время белое вино! Как-то не вязалось это со светскими манерами и тем более с изысканной внешностью юной незнакомки… Словно почувствовав на себе его взгляд, она внезапно обернулась и, обдав ротмистра презрением, гордо отвела взор в сторону. И похоже, вид незнакомого офицера, беспардонно рассматривающего ее, настолько возмутил неприступное создание, что дернувшаяся брезгливо дамская ручка сбросила лежавшую на столе сумочку на паркетный пол.

Реакция ротмистра была незамедлительной. Вскочив, точно натасканный на сумочки доберман, он в два прыжка оказался подле пахнувшего духами женского аксессуара, быстро поднял его и протянул отпрянувшей от неожиданности даме.

— Простите, сударыня, ваша сумочка! Вы уронили…

И дабы вконец не напугать прелестницу, добавил, слегка прищелкнув каблуками:

— Ротмистр Листок, Алексей Николаевич!

Девица, обдав его любопытствующим на этот раз взглядом, осторожно приняла уроненный клатч и, вдруг улыбнувшись одними краями губ, мило произнесла:

— Merci, monsieur l’officier![30]

Ротмистр во французском был не столь силен, как, скажем, в немецком, но уловил сразу, что это «merci» могла произнести только француженка! Только как столь очаровательная мадемуазель могла оказаться здесь, в Могилеве, в Ставке русского командования? Что, если это и не мадемуазель вовсе, а жена какого-нибудь посланника одной из дружественных армии?

Пауза, однако, затягивалась, надо было что-то сказать или сделать, и тут Алексей Николаевич с ужасом понял, что от смущения, кроме «merci» и «bonjour», не может вспомнить ни одного нормального слова из родного языка красавицы. Результатом потуг стало нечто совершенно чудовищное: сердясь на собственную невежественность, он вслух выпалил то, о чем в сердцах мысленно в эту минуту сокрушался:

— Черт бы вас побрал, мадам! Отчего ж вы не говорите по-русски!

Сказал и вжал голову в плечи — француженка, уже открывая сумочку и не глядя на него, неожиданно по-кошачьи промурлыкала:

— Я говорить пльёхо, но вас понимай…

— Боже! — воскликнул уничтоженный Листок. — Я был введен в заблуждение… Прошу, бога ради, простить!

Но мадемуазель, казалось, уже потеряла интерес к происходящему — не спеша выложила на стол мелочь и, аккуратно защелкнув сумочку, стала подниматься.

— Нет! — взмолился Листок. — Вы не можете уйти вот так, не извинив меня!

— Это не вьяжно тепьер, monsieur l’officier!

— Назовите хотя бы ваше имя!

Незнакомка, уже направлявшаяся к выходу, кокетливо обернулась и на ходу бросила:

— При нов встреч, beau gosse![31]

Дурацкая сцена — дама вышла, а он, точно нашкодивший гимназист, остался стоять на глазах всего ресторана. Прошел к своему столу, сел. Сколько сидел — уже без всякого интереса к некстати заявленному полковнику, — сказать теперь невозможно. Только вдруг случайно брошенный на широкое ресторанное окно взгляд выхватил переходившую на противоположную сторону женщину в богатом меховом пальто. Мозг разорвало не то, что в ней он узнал свою строптивую незнакомку, а то, что мадемуазель направлялась к стоявшему напротив автомобилю, из которого неожиданно вышел гвардейского вида мужчина в штатском. И это был тот самый усатый старший унтер Хромов, который встречал несколько дней назад надворного советника Лимке и буквально вчера нахамил ему на Губернаторской площади! Мерзавец галантно открыл перед француженкой заднюю дверцу, помог взойти в авто и, закрыв дверь, прошел на переднее сиденье…

В глазах ротмистра потемнело. Не помня себя, он вскочил, путаясь в каких-то бумажках, вырвал из кармана кителя первую попавшуюся купюру, бросил ее на тарелку и стремглав вылетел из ресторана… Но было поздно — тарахтя по еще немноголюдной улице, мотор уже проезжал соседний квартал.

Черт возьми, что это все могло значить! Что за людей развозил охранник Спиридовича! Секретных людей дворцового коменданта? Тогда отчего о них неведомо Пустовойтенко? И что, если эта прелестная мадемуазель и чертов Лимке — одна компания? Ведь до чего странное совпадение: и надворный советник, и француженка — оба прибывают в Могилев в одно и то же время, и обоих встречает один и тот же человек… Не странно ли? Нет, пожалуй, обо всем следует доложить Пустовойтенко. Вчера не удалось, так это надо сделать сегодня!

Машинально достал подаренные государем часы — пора! Но как же полковник? К черту полковника! Надо немедленно обо всем доложить генквару — и о вчерашнем инциденте с унтером, и о сегодняшней встрече с разгуливающей по Могилеву француженке!

Но докладывать Алексею Николаевичу не пришлось. генквар, пригласив его за стол, долго молчал. И вообще, это был совершенно другой генерал Пустовойтенко. В отличие от того, что еще вчера жал ему руку после аудиенции с императором, этот был мрачен, хмурившийся, с раздражением поглядывающий то на него, то на окно, выходящее на Губернаторскую площадь. И чем дольше длилось тягостное молчание, тем стремительнее росло предчувствие чего-то неладного. Однако то, что случилось затем, не могло присниться даже в самом страшном сне…

Началось все с того, что генерал неожиданно встал и недовольно махнул рукой ротмистру, начавшему подниматься вслед за начальником:

— Сидите, черт бы вас побрал!

Алексей Николаевич, уже совершенно сбитый с толку, опустился на стул. Пустовойтенко вышел из-за стола, прошел к окну; с минуту угрюмо смотрел на черневший посреди заснеженной площади сквер и вдруг, резко повернувшись, прошагал к ротмистру. Склонившись над ним, скороговоркой, словно желая поскорее освободиться от тяжелого груза на душе, проговорил:

— Вам предписано завтра же отбыть в Бердичев, в распоряжение генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта генерал-майора Дитерихса! Решение со всеми согласовано. Вот так-то! Все! Можете идти!

Листка словно окатили ледяной водой. Некоторое время он с недоумением смотрел снизу вверх на генерал-квартирмейстера Ставки, но, когда тот, не выдержав взгляда, отвернулся, понял — это не обсуждается!

Он поднялся.

— Слушаюсь, ваше превосходительство… Честь имею!

Но уже у дверей замедлил шаг, остановился и круто повернулся.

— Ваше превосходительство! Считаю своим долгом доложить, что вчера здесь, в штабе, я встретил того, кто…

— Забудьте о нем! — резко оборвал его Пустовойтенко. — Я сам был инициатором вашего назначения к Михаилу Константиновичу и скажите спасибо, что все оборачивается именно таким образом! После того, что с вами произошло, вас бы все одно отправили какое-нибудь пекло, а вы нам еще будете нужны!

— Я не совсем понимаю вас, господин генерал! После аудиенции его императорского величества… — попытался было протестовать Листок, но его вновь оборвали.

— Повторяю, господин ротмистр, — забудьте обо всем, что с вами здесь произошло! — несколько повысив голос, напомнил Пустовойтенко. И, сделав многозначительную паузу, добавил нечто странное: — Мы сами напомним о себе, когда придет время… Вы свободны, ротмистр! — И следом — уже мягче: — Идите, Алексей Николаевич, так надо…

13

5 января 1917 г. Цюрих.

Эмиссары

Из воспоминаний начальника Дворцовой охраны А. И. Спиридовича:

"…С осени [1916 г.] либеральная оппозиция перешла в открытое наступление против правительства. Боролись за ответственное министерство, что в условиях режима означало государственный переворот. К нему и шли. На закрытых и конспиративных собраниях все чаще и чаще говорили о низвержении государя и передаче трона наследнику. За малолетством последнего намечали регента. Одни думали о вел. кн. Михаиле Александровиче, другие называли вел. кн. Николая Николаевича, третьи — вел. кн. Кирилла Владимировича. Говорили, что за первых двух старались представители общественности, а за последнего умно действовала вел. кн. Мария Павловна. Так говорили, так болтали и, главное, этому верили круги интеллигенции, и в этом было знамение времени. Создавалось впечатление, что против государя есть комплот даже среди династии…

…Некоторые говорили особенно доверительно, что во время посещения некоторых стран кое-кто из депутатов получил руководящие указания от масонского центра, с обещанием моральной поддержки. В качестве главного подготовительного средства выдвинули клевету.

Клеветали, что царица по своим симпатиям чистейшая немка и работает на Вильгельма. Клеветали, что с целью подчинения государя влиянию царицы его опаивают каким-то дурманом, что расслабляет ум и волю государя. Клеветали, что Распутин состоит в интимных отношениях с царицей, и не щадили клеветой даже чистых, как хрусталь, детей их величеств"[32].

Этот день не задался с самого утра. После завтрака, на котором отсутствовали и Лотта, и его австрийские соседи по столу, он вышел в холл и с облегчением разглядел за стойкой Айзенберга. Час назад, когда он проходил в ресторан, этого русского информатора не было, а ведь именно он должен был сыграть сегодня главную роль в выявлении таинственных посланников — передать сведения о заселившихся в гостиницу клиентах. Однако о том он прежде должен был известить Рослякова, а уж тот каким-то загадочным способом его — ротмистра Листка. Но если «коммивояжер по часовым делам» все еще не вышел на связь, то можно было предположить, что заехавших в «Eden au Lac» пока еще не было. Что ж, не вечер, надо ждать…

Подойдя к лифтам, нажал кнопку звонка и, ожидая спускавшуюся кабину, невольно посмотрелся в зеркало между двумя лифтовыми дверями. Взглянул и от неожиданности опешил: за его спиной сидел в кресле будьдогощекий филер! Сидел, не раздевшись, в верхней одежде, скинув лишь на стоявший подле столик шляпу и, как и прежде, уткнувшись в газету…

В номере Листок плюхнулся на кровать и лежа закурил. Надо было все обдумать. То, что за ним приставлен наружный агент, — это понятно. Все-таки русский офицер, в Цюрихе и так далее… Но вот то, что агент демонстративно приперся в гостиницу, да еще в день, когда должны прибыть таинственные эмиссары, — это наводило на мысль, что именно с ними и связано столь неотвязное наблюдение за русским ротмистром. А это означало, что приставленный шпик не агент швейцарской полиции, а, вероятнее всего, «наружник» германской разведки — швейцарцев вряд ли бы посвятили в столь щекотливое дело. К тому же, местная полиция не рискнула бы доверить слежку такому внешне колоритному и заметному шпику, каким являлся этот уродливый мужлан. Скорее тевтоны приставили того, кто оказался под рукой… А коль за ним следят немцы, то Росляков прав — его принимают за русского посланника. И следовательно, немцам ничего не известно о посланнике гессенском… Разве лишь то, что известно ему самому, — встреча эмиссаров должна произойти сегодня, пятого января…

Листок невесело ухмыльнулся: хорошенькое, однако, дело закрутилось: ему нужен гессенский посланник, чтобы выйти на русского, а немец желает выйти на того же через русского офицера! Чехарда, да и только!

Листок сбросил с себя пепел, вдруг свалившийся на грудь с докуренной папиросы, и, поднявшись, замял окурок в пепельнице.

И все-таки шутка шуткой, а дело может быть завалено. Как при такой слежке встретиться с Алешкой и узнать о заехавших в гостиницу? Без этого вычислить посланников не удастся!

Алексей Николаевич в раздумьях подошел к окну — красивое озеро, все те же запорошенные снегом пирсы, белые лодки…

Придется воспользоваться экстренным вариантом — вызвать такси. Подождать часов до четырех и вызвать… За полчаса, пока Волтер Шеффер будет катать его по Цюриху, они сумеют обо всем переговорить… Хотя… это означало бы и Алешку, как хозяина авто, подставить под наблюдение! Да, вариант не лучший… Что ж, в любом случае надо ждать до четырех. Возможно, к этому времени поручик найдет более приемлемый способ пообщаться…

Он словно предчувствовал, назначая себе срок: без двенадцати четыре в номере прозвучал звонок, заставивший ротмистра вздрогнуть: что, если звонила некстати соскучившаяся по нему Лотта Баккер?

Но звонили из фойе, из приемной; и, как он понял, Мартин Айзенберг. И узнал его не по голосу, а по тому, что голос произнес:

— Герр Листок, заказанное такси ожидает перед входом в гостиницу…

* * *

— Весьма рискуешь, Росляков. — Первое, что произнес Листок, едва мотор двинулся.

Говорить мешало тарахтение машины. Пришлось придвинуться к его спине и повысить голос:

— Утром в «Eden» объявился шпик. Все тот же, что дежурил у банка!

— Он еще в гостинице? — глядя на дорогу, прокричал Алексей.

— Не знаю… Но их могло быть и двое, и трое!

— За меня не беспокойтесь, Алексей Николаевич. Вы просто вызвали такси, чтобы отъехать за покупками. Заедем на Банхофштрассе, в каком-нибудь бутике сделаете покупку для приличия, и вернемся назад. А часу нам хватит, чтобы переговорить…

Листок поглядел вперед — машина двигалась в сторону Старого города.

— Ездил? — прокричал он.

— Час, как вернулся…

— И как?

— Информацию по банку передал в миссию, по проводу, по вашей голландской фрау — шифровкой. В обратку ничего не получил. Велели по истечении двух суток доложить по сегодняшнему дню, а в экстренном случае — немедленно…

— Что за экстренный случай?

Росляков бросил косой взгляд и вновь уставился на дорогу.

— Это, Алексей Николаевич, когда запахнет жаренным и придется мотать удочки… А в общем-то мотать, похоже, придется и без жареного. Портье передал — в забронированный из Дармштадта номер никто не заехал. В «Eden» заехали лишь некая многодетная семья банкира из Люксембурга да французская графиня — не то с компаньонкой, не то со служанкой…

— Ни русского, ни гессенца?

— Ни того ни другого!

— Может, еще подъедут?

Росляков помотал головой:

— Мартин считает, уже маловероятно.

— А если это они и есть, только под чужими паспортами? Люксембуржец, к примеру, от Людвига Гессенского…

— С детьми? — прокричал Алексей. — А вместо русского эмиссара парижская графиня?

— Да, не вяжется… — пробормотал Листок. И уже громче: — Получается, ошибся Истомин?

— Может, и нет… Может, встреча должна произойти где-то еще…

Росляков круто повернул автомобиль направо и, проехав некоторое время, оглянулся.

— «Хвоста» нет, однако…

Листок обернулся:

— Да, похоже… — Он вернул взгляд на дорогу. — И все же что предлагаешь?

Алексей сделал еще один поворот, прежде чем ответить:

— Если встреча произойдет или произошла где-то еще, то здесь ничего поделать нельзя. Придется вам возвращаться в Париж не солоно хлебавши, Алексей Николаевич… Хотя, возможно, еще и заедут — ближе к ночи, к примеру. — Он помолчал. — И все же за вновь прибывшими постояльцами надобно понаблюдать. И графиня, и люксембуржец подозрительно одинаково заказали на вечер столы в общем зале ресторана «Eden»… Чем черт не шутит! Вдруг эти оба и есть ожидаемые эмиссары!

— Или кто-то из них будет ожидать кого-то, кто войдет с общего входа… — крикнул Листок. — Только как пойму, кто из них кто?

— Мартин и вам заказал стол. Обедать будете в общем зале. Придите с некоторым опозданием. А как войдете, портье к обоим подошлет посыльных — по ним и распознаете, кто есть кто. Останется только понаблюдать, с кем будут общаться… Кстати, вот и Банхофштрассе. Остановлюсь у того бутика. Вам двадцать минут…

* * *

Алексей Николаевич намеренно спустился вниз на полчаса позднее заказанного времени. В фойе издали взглянул на стойку и, убедившись, что Айзенберг его заметил, направился было к дверям ресторана. Но, как говорится, коль утро не задалось, то и день не вышел! Парадная дверь внезапно распахнулась, и в фойе, раскрасневшись с легкого морозца, ворвалась Лотта Баккер. На ходу расплылась в улыбке, махнула издали и решительно зашагала навстречу.

Листок, несколько опешив, остановился. И не успел что-либо сообразить, как чертова вдова уже протянула ему ручку:

— Кажется, вы позабыли меня, герр Листок! Вот уже два дня, как от вас ни слуху ни духу!

«Как всегда, не вовремя!» — с горечью подумал Алексей Николаевич, но склонился и как можно галантнее коснулся губами протянутой ладони в узкой лайковой перчатке.

— Однако и милая фрау Баккер также где-то отсутствовала. Вы, как всегда, занимались делами?

Лотта рассмеялась:

— На этот раз нет, герр Листок! Сегодня, как ни странно, просто любовалась Цюрихом!

Лотта вдруг вырвала руку.

— Однако, герр офицер, вы полный невежа! Вы направляетесь в ресторан без меня! Только не смейте возражать — займите столик и закажите что-нибудь выпить! Я буду готова через двадцать минут — лишь приведу себя в порядок!

Алексей Николаевич только и успел, что раскрыть рот — вдова уже шуршала по направлению к лифтам. Вот бестия! Вновь некстати, вновь как ни в чем ни бывало, весела и кокетлива, а еще до неприличия безапелляционна! И все же — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — хороша!

Метрдотель провел его к столу, прежде спросив, будет ли герр Листок обедать один и не будет ли он возражать, если к нему подсядут другие посетители. Алексей Николаевич возразил — он будет с дамой.

Стол был заказан весьма удачно — почти в центре зала, с хорошим обзором двух входов — со стороны гостиничного фойе и со стороны набережной. Он заказал шампанского и с тревогой стал всматриваться — нет, не в окружающих его людей за столами, ибо вновь прибывших постояльцев «Eden au Lac» в лицо он все равно не знал, — а во входящих в зал. И не по причине боязни пропустить посланных Мартином посыльных, а от беспокойства, что вдруг объявившаяся Лотта помешает ему разглядеть, к кому из сидящих в зале они обратятся, если войдет одновременно с ними. Он всматривался и внутренне надеялся, что Бог услышит его и посыльные войдут либо до ее появления, либо после…

Он поморщился, когда в дверях показалась чета Шимонов. Но, похоже, его не заметили — заняли столик в зале постояльцев, ближе ко входу из фойе. И хотя они сели лицом к центру, Листок с облегчением выдохнул.

И тут произошло то, что стало началом череды невероятных совпадений, обрушившихся в этот вечер, точно снежный ком: сквозь легкую мелодию, несущуюся со все той же ресторанной эстрады, он вдруг различил французскую речь…

Французская речь в Швейцарии не была бог знает какой невидалью. Но здесь, в Цюрихе — городе, в котором Алексей Николаевич почти не слышал иной речи, кроме немецкой, — это резануло слух. Причем голос был женский, доносящийся откуда-то рядом, справа. И, несмотря на грубоватый прононс, голос женщины показался Листку приятным и почему-то знакомым. Он невольно оглянулся, но за каким столом сидит обладательница этого голоска сообразил не сразу. Оказалось — через стол, справа. Две молодые дамы в роскошных вечерних платьях, мило беседовали о чем-то, а вернее, одна из них слушала то, что говорила другая, сидевшая несколько полубоком к нему. Но именно изящный профиль последней и показался ему знакомым. Только где он мог встречать ее? Вероятно, в Париже, где же еще! Но когда?

И тут за первой неожиданностью последовала вторая: словно почувствовав на себе взгляд, мадам обернулась…

Это была та самая прелестная гордячка-француженка, некогда повстречавшаяся ему в ресторации могилевского «Метрополя» и укатившая затем, не назвавшись, с мерзавцем Хромовым — унтером, встреча с которым стоила ему, ротмистру Листку, службы в Ставке!

«Вот мы и встретились, однако!» — отчего-то злорадно подумал Листок, видя, как бледнеют ее ланиты и во взгляде появляется неподдельное изумление.

«Узнала, чертовка! Что ж, за вами должок, мадемуазель… К тому же не пора ли узнать, что вы делали в русской Ставке!»

Бог знает, что подняло ротмистра с места — желание ли поквитаться за могилевский позор или получить объяснения на мучивший его вопрос — какое отношение она имела к ненавистному унтеру, — только он поднялся и не спеша, глядя прямо в глаза строптивицы, направился к ее столу.

Он шел, с каким-то нездоровым наслаждением наблюдая, как при каждом его шаге менялось выражение ее милого лица — от еще непонятного ему нервного беспокойства до откровенной ненависти. Когда же, подойдя, он по-военному коротко кивнул — обе француженки, как по команде, вжались в спинки стульев.

— Алексей Листок, мадам! — представился он по-русски. — Если, конечно, помните… Однако уверен, что помните! А если нет, то напомню — Могилев, «Метрополь»…

Внезапно Алексей Николаевич осекся: взгляд его скользнул по платью француженки, и — о боже! — на ее левой груди желтым глазом блеснула дорогая брошь. Он сразу узнал ее — «эдельвейс» с крупным желтым сапфиром — такая же, какую видел на груди императрицы Александры Федоровны! Да, именно у нее на груди во время приема в столовой государя!

В голове сразу все смешалось — Могилев, императрица, француженка, брошь… Уж не подарок ли это августейшей особы? Дьявол! Тогда понятна ее вызывающая спесь и разъезды по Ставке — на моторе, да еще в сопровождении унтера императорской охраны! Неужто опять вляпался!

Он оторвал взгляд от броши и поднял глаза на француженку — она, как и ее соседка, по-прежнему сидела, вжавшись в спинку стула, испуганно глядя то на стоявшего перед ними русского, то почему-то на вход со стороны набережной…

— Que voulez-vous?[33] — едва слышно прошептали ее губы.

Алексей Николаевич не понял ее, а если бы и понял, то ответить не успел бы — его внимание отвлек неожиданно поднявшийся за ее спиной мужчина — уже знакомый ему постоялец отеля, всегда изумлявший ярким платком в нагрудном кармане и вечно дымящей сигарой во рту. И быть может, этот колоритный тип и не привлек бы внимания, если бы не одно сразу бросившееся в глаза обстоятельство. На этот раз его красный платок резко контрастировал с желтым камнем массивной броши, некстати нацепленной над карманом, — такой же самой, в виде горного цветка, что и у сидящей перед ним француженки! И более того, вальяжный бюргер, проходя, вынул изо рта сигару и явно кивнул ему. И это не было жестом приветствия — скорее это походило на некий многозначительный знак, какой подают, когда хотят выразить удовлетворенность…

Все это было настолько странным и настолько неожиданным, что в первую секунду Листок решил, что кивок предназначался вовсе не ему, а кому-то другому, сидящему рядом. Он машинально взглянул на француженку, но та по-прежнему сидела спиной к жестикулирующему бюргеру, и, значит, кивок не мог предназначаться ей. Однако теперь и она, глядя в сторону входной двери, подавала кому-то знаки — одними пальцами, словно отмахивая от себя что-то надоедливое. Листок быстро посмотрел по направлению ее взгляда и уже в четвертый раз за последние три минуты остолбенел: по проходу, со стороны дверей, выходящих на набережную, двигался… Но этого не могло быть — Лимке! Пропавший надворный советник, с которого и начались его беды в Могилеве! Взгляды их встретились, и произошло нечто невероятное — чиновник отшатнулся, точно на него плеснули чем-то жидким, и вдруг, повернувшись, как нашкодивший школяр бросился к выходу.

В ту же минуту за столом раздался стук отодвигающихся стульев — сначала обладательница броши, затем ее компаньонша с шумом поднялись и с той же скоростью ринулись к дверям, выходящим в фойе гостиницы. Успев лишь заметить, что бюргера с сигарой в зале уже не было, Листок под осуждающие взоры, казалось, всего ресторана бросился за дамами.

Но нагнать не успел — в дверях, нос к носу, столкнулся с вошедшей в зал Лоттой.

— Куда это вы, герр офицер? — смеясь, остановила его вдова. — Неужели за двадцать минут моего отсутствия вы успели приударить за другой женщиной? Конечно, графиня Венденская прекрасна, но нельзя же так обманывать тех, кому вы обещали столик!

— Графиня Венденская⁈ — вырвалось из груди Листка.

* * *

После того как, проводив Лотту, он поднялся в свой номер, произошло еще одно событие, окончательно запутавшее его, и без того сбитого с толку всем происшедшим в ресторане. Едва успел облачиться в халат, как в дверь постучали и посыльный — юноша с забавно скинутой набекрень шапочкой на макушке — вручил конверт для записок.

— От кого? — изумленно спросил Листок.

— Сказали, от господина из двести третьего номера, — отчего-то улыбнувшись, ответил юноша.

В записке, вложенной в конверт, прочел:

«Am 8., um 11 Uhr, an der Ecke Utokvai und Falkenstraße. Sie werden an etwas erkannt, das wir kennen»[34].

Быстро прошел к телефонному аппарату, попросил соединить с приемной стойкой. К счастью, трубку поднял Айзенберг. На вопрос, кто проживает в двести третьем номере, портье ответил:

— Отто Шлик — по паспорту люксембургский коммерсант. — Шепотом добавил: — Освободил номер в шесть часов… Выехал сразу, как вышел из ресторана. Думаю, был уже собран — внизу ожидал автомобиль… Графиня, что заселилась утром, съехала около пяти минут назад…

Листок едва слышно выдавил:

— Вызовите такси… На восемь вечера. Нет, лучше на восемь утра…

— Понял, герр Листок…

Часть II

Охота на эмиссаров

Накануне.

19 октября 1915 года. Бердичев.

Штаб Юго-Западного фронта

Из дневника Николая II за 1915 год:

"19 — го октября. Понедельник.

Приятное было сознание ехать вместе. Прибыли в Царское Село в 10 1/ 2 ч. Приведя вещи и бумаги в порядок, прогулялся с удовольствием в парке. Довольно много снега выпало и вообще вид зимний. В 12 ч. принял Григоровича. Завтракал Силаев (деж.). Погулял с Татьяной, Мари и Анастасией. Пили чай в большой комнате Аликс. Занимался до обеда. С нами обедали: Аня и Силаев. Вечером еще почитал'.

В этот день ротмистр Листок прибыл в штаб Юго-Западного фронта, располагавшийся в Бердичеве, на Лысой горе, в здании бывшего городского лицея. Добирался не в лучшем расположении духа. Трудно было поверить, что, вопреки прилюдно высказанному его императорским величеством пожеланию видеть подле себя героя Сарыкамыша, его выдворили из Ставки без какого-либо внятного объяснения. И это при том, что, выйдя с государевой трапезной, Пустовойтенко твердо сказал о уже имеющемся решении по назначению ротмистра в управление генерал-квартирмейстера с чином подполковника! Неужто столь могущественной оказалась дворцовая охрана, что даже ее зарвавшийся нижний чин способен был изменить мнение генквара Ставки и сломать судьбу офицера, обласканного самим императором? Похоже, так оно и было… И виноват в том он сам — по неведению влез в дела этой личной охраны, а возможно, и тех, кого они охраняют…

От этой мысли внутри ротмистра все холодело. Получалось, и пропавший надворный советник, и строптивая француженка, которых развозил на моторе каналья-унтер, — оба с этим делом как-то связаны! И в таком случае Пустовойтенко был прав — в Ставке ему все одно было не служить, хотя тот и пытался подбодрить: мол, напомнят о себе, «когда придет время». Да только одни лишь это слова — забудут, сволочи! Все канет в Лету! Одно радует — доведется встретиться с Алешкой Росляковым. Его — после расформирования их сарыкамышского контрразведывательного пункта — отправили из Кавказской армии именно сюда, в штаб Юго-Западного фронта.

Начальник штаба генерал-лейтенант Саввич Сергей Сергеевич, хотя и получил сообщение о ротмистре от своего предшественника по должности генерала Пустовойтенко, принял Листка сухо. Да и немудрено. С весны 15-го года положение на фронтах было безрадостным. Противник имел удручающие для русского командования успехи. После Горлицкого прорыва германо-австрийских армий в весенне-летней кампании и последующего стратегического отступления русских войск, в полосе Юго-Западного фронта были оставлены Перемышль и Львов, отвоеванные ценою огромных потерь еще в начале войны. Кроме того, в июне под угрозой германского удара в Польше из его состава в распоряжение Северо-Западного фронта была переброшена 3-я армия. В результате численность фронта уменьшилась до трех армий из одиннадцати — 8-й армии генерала от инфантерии Брусилова, 11-й генерала от инфантерии Щербачева и 9-й генерала от инфантерии Лечицкого. И все же перенос в Польшу основных усилий немца привел к тому, что против оставшихся армий фронта воевали в основном австро-венгры. И хотя в течение июня — августа противник в Галиции все еще теснил наши войска к линии предвоенной государственной границы, темпы отступления южнее Полесья замедлились, и русские стали наносить врагу ощутимые контрудары.

Первое контрнаступление 11-й и 9-й армиями Юго-Западного фронта было предпринято в августе под Трембовлей, в результате чего две армии противника были опрокинуты и только пленными русские взяли почти 40 тысяч человек. Накануне же прибытия в Бердичев ротмистра Листка ситуация на фронте вновь резко обострилась. Внезапный фланговый удар противника со стороны Ковеля вынуждал Брусилова оставить Луцк, взятый 4-й стрелковой дивизией Деникина буквально перед появлением ротмистра в штабе — 10 октября 15-го года. Так что начальнику штаба фронта было не до прибывшего для продолжения службы офицера, даже если о нем предупреждала и сама Ставка. Он молча, с суровым видом — исходившим, вероятно, от нахмуренных бровей и стриженной квадратом бороды, напоминавшей бороду императора Александра III, — выслушал доклад Листка и, отделавшись ничего не значащим кивком, отправил его к генерал-квартирмейстеру штаба армий Юго-Западного фронта.

Последнего — генерала Дитерихса — Листок нашел в просторной классной комнате, о мирном прошлом которой все еще напоминали ученическая доска да наивные каракули двоечников на широких подоконниках. Михаил Константинович — будущий ярый монархист и один из руководителей Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке — в отличие от своего начальника, встретил его неожиданно любезно. Судя по всему, генералу также было известно о должном прибытии со Ставки ротмистра — с приветливой улыбкой из-под аккуратных черных усов, он вышел навстречу, справился о самочувствии после ранения, предложил сесть. Сам сел напротив, приговаривая:

— Ожидал вас, Алексей Николаевич… Ну что же вы стоите — присаживайтесь!

Однако дальнейшие расспросы Дитерихса заставили Листка насторожиться — генерал отчего-то настойчиво интересовался его пребыванием в Могилеве; словно хотел понять, отчего все-таки ротмистра выперли из Ставки. Очень походило на то, что генквара посвятили в истинную причину его отправки на Юго-Западный фронт — скандал с нижним чином дворцовой охраны. Но о том Листок промолчал, поскольку Дитерихс напрямую так и не спросил, а, словно удовлетворившись ответами, перешел к делу.

— Что ж, Алексей Николаевич, офицер вы, судя по всему, тертый, дважды отмеченный самим государем, так что вполне подходите для нашей работы. Обстановка на фронте — сами знаете — непростая. Все неудачи этого года исходили от одного — плохо знали противника. Макензен[35] со своей одиннадцатой армией был переброшен с Западного фронта для нас совершенно внезапно, и вот итог — случившееся отступление по всему фронту. Так что главное на сейчас — это стратегическая разведка, получение своевременной информации о передвижении войск неприятеля, особенно в полосе Юго-Западного фронта — Галиция, Австрия, Румыния и так далее. Этим до сих пор занимался ротмистр граф Игнатьев…

Дитерихс неожиданно сделал паузу — как показалось Листку, — обдумывая, стоит ли продолжать в этом духе. Но уже через секунду сам пояснил причину своей внезапной заминки. Отчего-то понизив голос, он медленно произнес:

— … Вскорости, однако, графу будет предложена особая миссия. Знаю, что на Кавказе вы геройски проявили себя на поприще контрразведки, но в нынешних условиях есть потребность использовать ваш опыт именно в том, в чем нуждается фронт, — в глубокой разведке. Хорошее владение немецким — только плюс… — Он помолчал. — Признаться, надеялся заменить вами графа, но…

Внезапно Дитерихс посмотрел прямо в глаза ротмистра, и столь пристально, что тот почти физически ощутил зуд в затылке.

— Алексей Николаевич, по отношению к вам пришла особая установка… Весьма, не скрою, обескураживающая — зачислить вас в разведотделение штаба фронта при сохранении полной секретности…

Листок изменился в лице.

— От кого?

— А вам что-либо известно о том? — вместо ответа жестко, в упор спросил Дитерихс.

Алексей Николаевич искренне мотнул головой:

— Совершенно ничего…

Генерал с минуту продолжал смотреть в глаза ротмистра, словно выискивая в них признаки фальши, но вскоре правый ус его мелко дернулся, точно досадуя на неправую подозрительность, и, смягчив тон, он произнес:

— Что ж, Алексей Николаевич, вероятно, в Ставке готовят вас для какого-то дела…

Он пробарабанил пальцами по столу.

— Посему поступим так. Игнатьев наладил весьма надежную работу агентурного центра в Бухаресте. Информация передается через Яссы и Одессу. Ротмистру в связи с этим регулярно приходилось отлучаться для встречи с агентами, так что именно эту часть работы теперь возьмете на себя. Завтра же состоится приказ по управлению о зачислении вас штаб-офицером, вторым помощником начальника разведывательного отделения штаба фронта, но работать будете не здесь, а в Одессе. Знакомиться ни с кем из сотрудников не стоит, коль на вас имеются особые виды. Кроме, пожалуй, начальника разведывательного отделения подполковника Бренделя. Он и введет вас в детали задания. Заодно познакомитесь с азами разведки, коль так предписывают верхи. Согласны?

Листок, напряженно слушавший генквара, неуверенно пожал плечами:

— Однако что за «виды» на меня, ваше превосходительство?

Дитерихс развел руками:

— Ну, батенька, коль о том неизвестно вам, то откуда же знать мне! Еще есть какие вопросы?

Листок кивнул:

— Михаил Константинович, после сарыкамышской бойни из состава моего контрразведывательного пункта остались в живых только я да прапорщик Росляков Алексей. Он был переведен к вам, в штаб Юго-Западного фронта. Могу ли я…

— Встретиться? — не дал договорить Дитерихс.

— Да. Хотелось бы.

Генквар задумчиво пригладил ус.

— И желал бы разрешить, Алексей Николаевич, да не смогу. Превосходный шифровальщик, владеет несметным — по моим меркам — количеством языков, но ныне в штабе его нет — на серьезном задании, у неприятеля… Большего, простите, сказать не могу!

Помолчав, Листок поднялся:

— Я понимаю, ваше превосходительство… Могу идти?

— Да, Алексей Николаевич. Но прошу находиться рядом — за вами зайдет подполковник Брендель.

6 января 1917 г. Цюрих.

Компаньонка графини

Из переписки Александры Федоровны с Николаем II:

"Царское Село. 16 — го декабря 1916 г.

…Н. П. пил чай, много рассказывал про Одессу и батальон, Ольгу Евг. etc. Он наслушался Петр(оградских) ужасов и в бешенстве оттого, что никто не защищает меня, что все могут говорить, писать, намекать на скверные вещи про свою государыню, и никто не заступается, не делает выговоров, не наказывает, не ссылает, не штрафует этих типов. Только кн. В. пострадала, остальные все, Милюков и т.д. остаются на свободе. Да, не полюбуешься на людей — трусы! Но многие будут вычеркнуты из будущих притворных списков — они узнают по заключении мира, что значило во время войны не стоять за своего государя! Зачем у нас такая тряпка вместо м(инистра) двора? Он бы должен был составить списки имен и предложить кары за оскорбление твоей супруги. В частной жизни муж не потерпел бы ни одного часа таких нападок на свою жену. Лично я ничуть не беспокоюсь об этом. Когда я была молода, я ужасно страдала от неправды, которую так часто говорили обо мне (о, как часто!), но теперь мирские дела не затрагивают меня глубоко, — я говорю о гнусностях — все это когда-нибудь разъясниться. Только мой муженек должен был бы немножко заступиться за меня, так как многие думают, что тебе это безразлично и что ты прячешься за меня. Ты не хочешь отвечать о Балаш(ове) — почему ты не приказал Фред(ериксу) написать ему построже? Я не подам ему руки, когда мы встретимся, предупреждаю тебя, — я с нетерпением жду случая высказать ему мое возмущение — маленькая змея! Я не взлюбила его с той минуты, как увидела его, и говорила тебе это. Он думает, что высокое придворное звание позволяет ему писать гнусности, — он совершенно не достоин его. Сказал ли ты, что надо лишить придворного звания кн. Галицина? Не мямли, милый, делай все скорее, это — датский пассажирский поезд (sic.) Будь живее в делах, вычеркивай виновных из придворных списков и не слушай возражений Фред(ерикса). Он запуган и не понимает, как обращаться с людьми в настоящий момент…"

Листок не спал до утра. Происшедшим в ресторане он был оглушен, раздавлен. Сколько ляпов за каких-то пару минут! Какой черт дернул его подойти к проклятой графине и стоять посреди ресторана, подобно верстовому столбу! Теперь будут хохотать все разведки Европы — наверняка «Eden» кишил агентами всех мастей! Да, в придачу — Лотта! Нет, надо все осмыслить. Слишком много совпадений в одном месте и в одно время!

Алексей Николаевич почувствовал острую потребность выпить. Вспомнил про все еще покоящийся на дне чемодана «Baron Otard», брошенный туда еще в Париже.

Расположился в кресле, придвинув его к столу; налил коньяк в рюмку и разом опрокинул ее. Налил еще, но лишь отпил и, опустив рюмку рядом с бутылкой, закурил. Почувствовал, как теплота медленно растекается по телу. Теперь необходимо прокрутить все происшедшее…

С чего начать? С его подхода к столу графини? Конечно, подойти к француженке было верхом идиотства! С другой стороны, не подошел бы — не разглядел бы брошь, дьявольски похожую на брошь Александры Федоровны… Однако не ошибся ли он? Что ж, мог и ошибиться, если бы не одно обстоятельство — и француженку, и государыню он видел в Ставке в одно и то же время! К тому же столь штучная вещица, как усыпанный камнями «эдельвейс», не могла быть продуктом творчества русских ювелиров. Скорее это мотивы тех краев, из каких происходила сама августейшая особа, — герцогства Гессенского… Умозаключение, однако, смелое… Но если предположить, что того же происхождения и брошь Отто Шлика — тотчас же съехавшего из гостиницы люксембургского коммерсанта, — то вырисовывается весьма правдоподобная картина. Что, если и графиня, и люксембургский коммерсант были удостоены некими родовыми брошами Гессенского дома? Графиня, к примеру, — Александрой Федоровной; коммерсант — ее братцем Эрнстом Людвигом, великим герцогом Гессенским?

Алексей Николаевич даже вспотел от вдруг выплывшей из этих предположений мысли: что, если оба — и французская графиня, и люксембуржец — это и есть эмиссары, которых они ждали!

Он нервно затушил папиросу и, схватив недопитую рюмку, одним глотком осушил ее.

Выходило, что сама августейшая семья налаживала тайные связи с ее злейшими врагами! Бред! Если это и были посланники двух противоборствующих дворов Европы, то какого черта надо было выдавать каждому по гессенской броши? Нет, это определенно случайность!

Листок решительно мотнул головой, но вдруг замер: а если все же не случайность? Если броши не что иное, как секретные знаки для опознавания друг друга? Ведь ни графиня, ни коммерсант наверняка знакомы не были!

От вдруг охватившего его возбуждения он поднялся и прошелся по номеру.

Отчего же тогда они оба вовсе не обращали друг на друга внимания? Графиня вообще сидела спиной к своему визави… Или это только казалось? В конце концов, они могли опознать друг друга до того, как он, Листок, вошел в зал. Ведь к тому времени они уже находились в ресторане… Иначе он видел бы, как кто-то из них вошел в дверь — с нее-то он глаз не спускал! Но если даже допустить, что так оно и было, почему они не предприняли ничего, чтобы пойти на контакт. Отчего? Француженка даже намеренно села спиной… Более того, она, казалось, ждала кого-то другого… И нетрудно догадаться, кого именно — надворного советника Лимке! А уж с этим-то она была знакома, коль обоих развозил по Могилеву один и тот же старший унтер Хромов! И уже одно то, что она разъезжала на авто дворцовой охраны, а скорее ее начальника — генерала Спиридовича, могло означать, что графиня имела возможность — открыто либо тайно — встречаться с императрицей и получить от нее фамильную брошь!

Листок подошел к окну и невидящим взором уставился на ленточки фонарей, светившихся вдоль берегов темного озера.

Получается, что и пресловутый надворный советник по той же причине мог удостоиться тайной аудиенции кого-либо из августейшей четы… И если дело, по которому прибыли и графиня, и Лимке, было действительно тайным, то понятны и выбранные время и место высочайшей аудиенции — во время пребывания в штабе Верховного главнокомандующего Александры Федоровны. И царская семья была в сборе, и встречи происходили вдали от столичной свиты с ее дворцовыми глазами и ушами… А вот от того, кто в Ставке оказался косвенным свидетелем их тайного дела — то есть от него, ротмистра Листка, — немедля отделались, «Взвейтесь, соколы, орлами!».

И вдруг чувства ротмистра ожесточенно запротивились его голове — замутило от одной только мысли, что всероссийские государь и государыня могли вести какие-то тайные шашни со злейшими врагами России! Он ехал в Цюрих, чтобы защитить честь императора, сорвать всякую возможность подозревать августейшую семью в причастности к тайным переговорам, а теперь, когда мысли его вдруг натолкнулись на косвенные подтверждения тому, ротмистр почувствовал одновременно и отвращение к себе, и острое желание опровергнуть все собственные доводы.

Отвернувшись от окна, он прошел к дверям, погасил свет и, не раздеваясь, растянулся на кровати.

О том, что все произошедшее в ресторане было лишь случайным стечением обстоятельств, не связанных с именем императрицы, мог свидетельствовать, к примеру, тот факт, что если господин Лимке и удостоился высочайшей аудиенции, то не был, подобно француженке, осчастливлен родовой брошью гессенцев. По крайней мере, в ресторане на груди надворного советника она не сверкала. А следовательно, непонятна и роль его во всем этом деле… А то, что мадам подавала ему знаки, так это вообще могло означать что угодно. Хотя бы то, что они тривиальные любовники, решившие встретиться вдали от всех. Кстати, почему бы и нет? Хотя…

Листок поморщился и вновь потянулся за портсигаром.

…Хотя что значит «не был осчастливлен брошью»? У Александры Федоровны не вагон подобных безделушек! Если брошь действительно была необходима для тайной встречи с посланником брата, то ее, конечно же, доверили графине, а не рядовому надворному советнику…

Лежа Алексей Николаевич закурил.

Но и в этом случае остается непонятной роль Лимке. И вообще, все здесь не клеится! Француженка с брошью на груди должна была встретиться с люксембуржцем — с той же диковиной штукой над карманом, — но вместо этого ждала черт знает какого Лимке!

Листок глубоко затянулся дымом и вдруг поперхнулся от внезапной мысли: что, если вся эта канитель с эмиссарами лишь для того, чтобы вывести гессенца на Лимке? Гессенец должен был узнать по броши француженку, а та — указать ему на того, кто должен к ней подойти, — на могилевского надворного советника! Но какого черта! Неужто дьявол Лимке и есть русский посланник, «Взвейтесь, соколы, орлами!». И для чего было городить такую сложность? Не легче ли было сразу нацепить на придурка царскую брошь?

От возбуждения ротмистр вновь вскочил и, пройдя к столу, с силой воткнул дымящуюся папиросу в пепельницу.

Может, для того и понадобилась француженка, чтобы избежать видимого для разведок контакта русского с германцем? Черт! Записка! Ведь вместо Лимке к графине подошел он, ничего не подозревающий ротмистр Листок! Гессенец, как пить дать, принял его за русского эмиссара и послал ему записку, немедленно съехав из гостиницы, — никакого контакта! Оттого и кивнул ему, выходя из ресторана: мол, понял, кому должен отправить наставление!

Листок схватил все еще лежавший на столе конверт и, вынув листок, быстрым шагом прошел к выключателю. Включив свет, вновь, шевеля губами, пробежал глазами по строчкам: «8 — го числа, в 11 ч., на углу Утоквай и Фалькенштрассе. Вас узнают по известной нам вещи».

«Узнают по известной вещи» — это, конечно же, по сапфировому «эдельвейсу»… Значит, после опознания француженка должна была передать брошь надворному советнику, дабы тот мог встретиться с кем-то, кто встретится с ним восьмого января… И это, похоже, будет уже другой человек, ибо узнавать по броши того, кого уже знаешь в лицо, конечно же, абсурдно! Но верны ли эти умозаключения? Трудно сказать… Убедиться в этом возможно, лишь проследив за самим Лимке, которого, однако, и след простыл! Либо установив восьмого числа факт его встречи на углу Утоквай и Фалькенштрассе. Однако и это возможно лишь при условии, если содержание записки будет ему известно… А это невозможно — конверт попал не в его руки…

Листок, выключив свет, вновь растянулся на кровати.

Есть еще вариант… До восьмого января выяснить, что представляет собой этот надворный советник. Особенно род занятий, которым он мог быть полезен императорской семье… Возможно, тогда и станет ясно, для чего этот тип понадобился в Цюрихе. Однако здесь имеется закавыка — графиня могла успеть предупредить Шлика об ошибке, и тогда о восьмом января Лимке уже все известно!

Лежа Листок отрицательно помотал головой, словно возражая самому себе.

Нет, пожалуй, не успела… Иначе германец позаботился бы, чтобы записка не попала в руки ошибочного адресата. Только как он успел передать ее, если съехал сразу? Заранее написал? Однако загадка… А главное — оба мгновенно из гостиницы смылись! Один — в полной уверенности, что встреча с русским состоялась; другая — в полном ужасе от встречи с тем же русским! Не печальное ли доказательство того, что здесь, в Цюрихе, тайно налаживается контакт между двумя воющими дворами? Эх, пропади все пропадом! Теперь уже сам бог велел докопаться до истины и не дать надворному советнику встретиться с немцем!

При этой мысли Алексей Николаевич невесело хмыкнул во тьму потолка — он и без того уже не позволил ему встретиться! Досточтимый чиновник ретировался, так и не засвидетельствовав свою физиономию гессенцу. И если Отто Шлик тут же съехал — да так скоро, что и графиня не успела с ним объясниться, — то Лимке наверняка остался с носом, ибо встреча его с гессенским эмиссаром никак уже не может состояться — записка-то у него, ротмистра Листка. Тогда что? Считать миссию исполненной?

Листок вновь помотал в темноте головой.

Нет, этого мало. Надо понять, от кого и с чем явился Иуда в Цюрих! Хотя бы для того, чтобы снять подозрения с Романовых! Для этого нужен Лимке… Но как его теперь найти, с чего начать? Прежде всего встретиться с Росляковым — срочно запросить информацию о Лимке и графине Венденской!

Мысль о графине неожиданно выудила из подсознания нечто его встревожившее. Его глупое дефиле к столу француженки могло иметь и более далеко идущие последствия. Тем самым он не только заставил гессенца Отто Шлика принять его, Листка, за русского посланника, но и германских агентов — непременно в ресторане следивших за ним — убедить, что именно графиня и есть посланница Эрнста Людвига! То, что она француженка, ничего не значит. В этом шпионском городе паспорта значения не имеют, а значит, за ней установится та же слежка, которая неизбежно выведет их на Лимке. Дьявол! Им обоим — и Лимке, и графине — грозит тайный вывоз в Германию и, черт бы их побрал, скандальное подтверждение якобы сепаратного сговора двух держав; то, чего больше всего опасался Истомин!

Алексей Николаевич включил прикроватную лампу и вытащил из кармана часы — двадцать минут шестого. Боже! Скорей бы увидеться с Алексеем! Надо действовать!

* * *

Долгожданный звонок Мартина, свидетельствующий о прибытии заказанного такси, прозвенел ровно в восемь часов. Листок был готов — уже час, как он ждал его, побрившись и переодевшись в новый костюм.

Вниз спустился с какой-то необъяснимой тревогой. Было странное предчувствие неясной опасности. Оно усилилось от встревоженного взгляда Айзенберга, которым он сопроводил появление Листка в фойе. Но подойти к нему Алексей Николаевич не решился — портье был занят стоявшей у стойки фрау Гараками, по какой-то нужде спустившейся вниз в столь ранний для нее час; он только кивком поздоровался с ней. Возможно, Мартин давал своим видом знак, что здесь вновь подозрительные особы, типа бульдогощекого шпика? Но в фойе кроме супруги австрийского чиновника Шимона находились только некая дама в зеленом пальто и того же цвета шляпке со свисающей на лицо вуалью да двое беседовавших на диване мужчин. Последние вполне могли оказаться новыми филерами, однако оба сидели без верхней одежды и оттого больше походили на спустивших из номеров постояльцев.

И все-таки предчувствия ротмистра не обманули. Он уже подходил к выходу, как его негромко окликнули на ломанном немецком языке:

— Герр Листок? Не уделить мне пару минут?

Алексей Николаевич остановился и с удивлением посмотрел на вставшую с кресла даму в вуали.

Дама приблизилась.

— Вы не прочь, если выйдем наружу?

Листок не успел ни разглядеть ее лица под мелкой сеткой, ни что-либо ответить, как незнакомка прошла к дверям. Невольно повинуясь ее решительности, последовал за ней.

Снаружи дама остановилась в нескольких шагах от входа и, внезапно повернувшись, резким движением руки откинула вуаль на шляпку. Листок изумленно уставился — вчерашняя компаньонка графини Венденской! Молодая женщина с правильными чертами лица и большими, такими же, как пальто, зелеными кошачьими глазами, полными животной решимости. Еще в большее изумление привело то, что, не давая ему опомниться, она заговорила на том корявом немецком, на котором скорее говорят нерадивые школяры в русских гимназиях, нежели французские вояжеры. И тон — надменный, вызывающий, с каким женщины света говорят с позволившими дерзость мужчинами.

— Конечно, вы узнал меня, герр Листок — кажется, так вы имел вчера наглость представиться! Я вынужден обратиться лишь затем, что о том просил графиня!

Ее зеленые глаза пронзили его.

— И для чего же… я понадобился ее сиятельству? — немало озадаченный неожиданным оборотом пробормотал Листок.

Ее ответ был подобен молниеносному удару шпаги:

— Вчера вы совершить непростительный бестактность! Вы подошел к незнакомой дам, вольно или невольно компрометировав ее перед тем, с кем она намерен связать свою жизнь!

— Вот как? — вырвалось почти саркастически из уст Листка. Но он тут же поправился: — Что ж, простите, коль все так неловко получилось. Того, с кем их сиятельство «намерены связать свою жизнь», я, признаться, не видел… Но что же теперь от меня требуется? Принести вашей госпоже личные извинения? Я готов!

— Нет, она не хотеть вас видеть, но требовать, чтобы вы встретить с тем, кто неправильно понял вашу бестактность, и объяснить с ним!

Листок не сумел сдержать улыбки.

— Нареченный графини столь ревнив? В таком случае я к его услугам… Он, кажется, подданный Российской империи?

— Это неважность! — холодно и быстро ответила незнакомка.

— Думаю, и вы русская, не так ли? Могу ли я хотя бы узнать ваше имя?

Зеленые глаза дамы по-кошачьи сузились.

— Мое им вас не касается! Я не знакомлюсь, а только выполнять просьбу уязвленной женщин! Вы готов встретиться?

— Хоть сегодня! Вечером, часов в шесть. Вот только где?

— Ни у вас, ни у них! Где-нибудь в город!

— В таком случае, прекрасная незнакомка, у входа в городской театр, на Зекселойтенплац, в восемнадцать часов. Устроит?

Женщина утвердительно кивнула.

Листок, с улыбкой посмотрев по сторонам, нарочито таинственно прошептал:

— Но как мы узнаем друг друга?

— Он сам подойти к вам! — бросила дама, скидывая вуаль на лицо. — Прощайтесь, герр Листок! Благодарю за понимай!

И, повернувшись, она торопливо засеменила к набережной; дошла до стоявшего у тротуара авто, юркнула на заднее сиденье, и, едва дверь захлопнулась, машина рванула с места в сторону Старого города.

«Вот он и объявился, надворный советник Лимке! — мысленно восторжествовал отчего-то Листок, провожая ее взглядом. — И кажется, я прав — с графиней Отто Шлик все же разминулся… И теперь им нужно содержание его записки! Что ж, похоже, игра продолжается, „Взвейтесь, соколы, орлами!“».

Выждав несколько минут, дабы унять нахлынувшее вдруг возбуждение, Листок зашагал навстречу уже въезжавшего в ворота гостиницы автомобиля Волтера Шеффера.

* * *

Через минуту они уже катили по набережной. На вопросительный взгляд Листка поручик прокричал:

— Едем к почтамту! Встречаться приказано либо в банке, либо на почтамте… Пройдете к отделу «До востребования», спросите почту на свое имя и вернетесь!

— Кем приказано? — помолчав, недовольно прокричал Листок.

— Сами знаете, Алексей Николаевич, — Истомин!

Листок негромко выругался.

— Такое впечатление, будто меня держат как приманку для германской разведки! Закинули как есть, в чине русского офицера, заставили ходить по банкам с идиотскими письмами, теперь вот — почта! «До востребования» — это же явный признак тайной переписки! Ей-богу, я чувствую себя красной мулетой, которой кто-то отвлекает внимание от своей более скрытой игры! Да и тебя — дьявол их побери! — подставляют заодно!

— Не будем это обсуждать, Алексей Николаевич! — выкрикнул в ответ Росляков. — В конце концов, опаснее встречаться где-то еще, нежели по дороге в банк, магазин либо почтамт… Однако, Алексей Николаевич, времени поносить начальство у нас нет! Думаю, коль вызвали по срочному, то вчера нечто произошло…

— Да уж, произошло! — пыхнул Листок. — Необходимо срочно получить информацию на следующих особ — запоминай! На некоего Отто Шлика — по паспорту люксембургского коммерсанта, а по факту — гессенского посланника; на графиню Венденскую — француженку, но которую я встречал некогда разъезжающей на моторе по Могилеву…

— Думаете, русский посланник она? — прокричал Росляков, не оборачиваясь.

— Не встревай — собьешь! — отмахнулся Листок. — … А также на некоего надворного советника Лимке — насколько помню — Эдуарда Феликсовича. С этим я также встречался в октябре пятнадцатого года — тогда же, когда и с француженкой. Ехал с ним до Могилева, где его встретило все то же авто дворцовой охраны, которое развозило и графиню. Под каким именем сей господин в Швейцарии и с каким паспортом — не знаю. Но, думаю, именно этот субъект и есть русский эмиссар, которого мы выслеживали!

Росляков на мгновение обернулся:

— Тому есть подтверждения?

Листок кивнул:

— Есть, Алексей…

Листку потребовалось двадцать минут, чтобы рассказать поручику кратко, но обо всем — и о встречах с графиней и Лимке в Могилеве, и о приеме в государевой столовой Ставки, и сапфировом «эдельвейсе» на груди государыни Александры Федоровны, невероятно схожем с брошами француженки и люксембургского коммерсанта, о всем происшедшем в ресторане, включая появление и позорное бегство надворного советника Лимке, о странной записке, появившейся следом за всей этой чехардой, и, наконец, о тех выводах, к которым он пришел в результате ночных раздумий. Последние свелись у него к следующему.

Действительные эмиссары — люксембургский коммерсант Отто Шлик и надворный советник Лимке.

Судя по записке, встреча эмиссаров должна произойти восьмого января.

В ресторане гостиницы имела место не встреча, а только визуальное знакомство визитеров по условленным знакам.

Гессенцу на русского посланника должна была указать француженка, предварительно определив его по сапфировой броши.

Броши, вероятно, принадлежали гессенским брату и сестре — Эрнсту Людвигу Гессенскому и императрице российской Александре Федоровне.

Его — ротмистра Листка — подход к столу графини спутал все карты: гессенец принял его за русского посланника и, передав записку, съехал с гостиницы, не дав француженке возможность исправить досадную ошибку.

Записка была передана именно ему по одной причине — он оказался постояльцем «Eden au Lac»; в противном случае инструкция Отто Шлика непременно оказалась бы в номере графини.

Именно записка, а также незамедлительный отъезд гессенца и подтверждают правильность его догадок. А также то, что произошло буквально несколько минут назад, — требование компаньонки графини встретиться с неким господином, которым наверняка окажется все тот же надворный советник Лимке.

Этому чиновнику теперь необходимо одно — содержание переданной люксембуржцем записки.

Место и время встречи оговорены — в шесть часов вечера у цюрихского театра.

Росляков долго молчал. Заговорил с тревогой в голосе:

— Однако, невероятно!

— Что именно?

— Невероятно, что именно те, кого вы год назад встречали в Могилеве, оказались здесь, в Цюрихе! Да еще в одном клубке! Словно вас специально подослали к ним… И брошь! Неужто и впрямь здесь замешана царица?

Листок поморщился.

— Сам-то что думаешь?

— Даже не знаю, что сказать, Алексей Николаевич! — крикнул отрывисто поручик. — Такую кучу вывалили, что помозговать надо! К тому же подъезжаем…

Машина уже сворачивала на площадь перед зданием почтамта.

— Вот что, ваше высокоблагородие! Потолкайтесь на почте минут двадцать. Тем временем помозгую. Договорим на обратном пути, если не помешают…

Накануне.

Конец 1915 — первая половина 1916 года.

Одесса

Из дневника Николая II за 1916 год:

"1 апреля. Пятница.

В 10 час. Утра началось совещание с главнокомандующими; присутствовали Сергей и Н. И. Иванов. Перерыв был сделан для завтрака и заседание возобновилось в 2 1/ 4 и продолжалось до 5 1/ 2. День стоял теплый, выйти на воздух хотелось ужасно. В 6 ч. выехал на моторе и прогулялся вдоль сильно разлившегося Днепра. После обеда простился с Куропаткиным, Эвертом и Брусиловым. Почитал и усталый лег пораньше'.

Подполковник Виктор Александрович Брендель, начальник разведывательного отделения штаба армий Юго-Западного фронта, ротмистру Листку определенно понравился. При всей своей занятости он лично вводил его несколько дней в курс предстоящего дела в Одессе и, несмотря на внешнюю угрюмость, показался Алексею Николаевичу человеком весьма обстоятельным и сведущим в своем деле. В три дня он каким-то удивительным образом сумел не только до мелочей разъяснить суть работы с румынской агентурой, но и вызвать интерес к той сфере его новых обязанностей, которую еще при беседе с Дитерихсом считал далекой от своих профессиональных наклонностей.

И все же намеки генквара о странной протекции Ставки не давали покоя. Что могли означать «…зачислить в разведотделение штаба фронта при сохранении полной секретности» и «…вероятно, в Ставке готовят вас для какого-то дела»? Какой дьявол мог такую «протекцию» организовать? Только Пустовойтенко! И вот результат — подальше от штаба да в качестве разъездного агента! И это уже какой-то рок! Великий князь Николай Николаевич — со словами, что он, ротмистр Листок, будет полезен государю, — отправил подальше от Кавказской армии; Пустовойтенко, намекая, что он еще понадобится, вышвырнул из Ставки, а теперь вот Дитерихс, предполагая какое-то загадочное назначение, отправляет в Одессу! Куда же после?

С подобными раздумьями трудно было не отнестись к предложенным обязанностям более чем скептически. И все же, вопреки всем сомнениям, мрачный Брендель сумел-таки внушить ему важность предстоящей работы. И начал он с разъяснения структуры разведки фронта. Она состояла из нескольких, по сути, самостоятельных разведок, ведущихся независимо штабом Юго-Западного фронта и штабами подчиненных ему армий. Последние сосредотачивали свои усилия на разведке противника исключительно в районах своих боевых действий, в то время как разведывательное отделение штаба фронта осуществляло разведку в глубоком тылу. И если первые получали разведданные в основном от пленных, авиации и рейдов конных разъездов, то разведка штаба Юго-Западного фронта основывалась, как правило, на агентурных сетях, работающих на территориях вражеских или нейтральных государств, сосредотачиваясь прежде всего на данных о перемещении крупных группировок войск противника.

Особая роль при этом отводилась агентурной разведке на территориях Австро-Венгрии и — пока еще нейтральной — Румынии. И как уяснил ротмистр, исключительно важным у фронта источником информации была агентурная сеть некоего Кюрца, о котором Брендель поведал весьма скупо. Исключительно важным, поскольку состояла из достаточно влиятельных лиц — от полковника австрийского Генерального штаба и посланника Болгарии в Румынии до бухарестских банкиров и редакторов ведущих румынских газет. Основным же поставщиком разведывательного материала являлся упомянутый австрийский полковник, занимавшийся закупкой для своей армии лошадей в Венгрии и Румынии. Связь его с Кюрцем осуществлялась только по почтовому каналу. Объемистые пакеты наколотых шифром газет поступали в Бухарест на имя банкира, через которого осуществлялись официальные закупки для австро-венгерской кавалерии, от последнего они попадали Кюрцу, расшифровались, сортировались и передавались болгарскому посланнику в Румынии. Тот садился на поезд Бухарест — Яссы, в конечном пункте пересаживался на поезд до Одессы, и уже там, в Одессе, разведдонесения передавались представителю штаба Юго-Западного фронта.

Как Листку было разъяснено, до недавнего времени этим представителем был ротмистр Игнатьев, о котором генерал Дитерихс уже упоминал и коего и надлежало заменить. В связи же с обстоятельством, что очередная, но первая для ротмистра встреча с посланником Кюрца должна была состояться уже 26 октября, то есть через неделю после встречи Листка с генкваром штаба фронта, то на «учебу» нового «представителя штаба» и было отведено всего три дня.

Стало понятным и почему, во-первых, его инструктором оказался сам начальник разведывательного отделения штаба армий Юго-Западного фронта, а во-вторых, отчего тот занялся своим подопечным столь рьяно. Первое — по той причине, что информация особо важного источника попадала исключительно самому Бренделю; второе же — по причине чрезвычайных обстоятельств, сложившихся буквально накануне приезда в штаб ротмистра. Ибо 1 октября Болгария вступила в войну на стороне Центральных держав, а значит, кто именно прибудет на встречу с представителем штаба, оказалось неизвестным — о появлении в Одессе болгарского посланника уже нечего было и думать. И это заведомо осложняло задачу новичка-ротмистра. Хотя встреча и должна была пройти на российской территории — его надлежало обучить всем агентурным формальностям первого контакта.

Так или иначе, по прошествии трех дней ротмистр Листок выехал в Одессу.

Встреча с агентом состоялась в одесской гостинице «Лондонская». Все произошло по инструкции. Ровно в двенадцать часов пополудни в дверь гостиничного номера постучали, и невзрачный на первый взгляд мужчина в старомодном костюме, оглядевшись по сторонам, произнес с легким акцентом кодовую фразу:

— Простите, я обознался. Не подскажете, в каком номере остановился господин Ножкин?

Листок также ответил заученной фразой:

— Не имею чести знать. Но вам можно справиться внизу, у приемной стойки…

— Могу ли я позвонить из вашего номера?

— Будьте любезны… Прошу…

Оба удовлетворенно кивнули друг другу.

Мужчина вошел в прихожую и, плотно прикрыв за собой дверь, сразу, не здороваясь, протянул Листку извлеченный из кармана портсигар. Это был еще один пароль — портсигар с барельефом крепостной стены, в котором находилась отобранная и перешифрованная Кюрцем развединформация. Подобным — с шифрованным заданием штаба, но несколько отличающимся рисунком — был снабжен и Листок. Однако, разглядывая вошедшего агента — отчего-то в первую минуту показавшегося странным, — он помешкал достать его, и этого оказалось достаточным, чтобы мужчина испуганно вернул портсигар на прежнее место.

— Простите! — прошептал Листок и тотчас вынул из кармана руку, уже несколько минут сжимавшую второй «пароль».

Незнакомец помедлил, глядя прямо в глаза офицера, затем приблизился и вновь протянул портсигар навстречу протянутому Листком. Серебристые футляры соединились торцами, и барельефы на обеих крышках сложились в единую картинку замка — с зубчатой стеной и возвышавшейся над ней крепостной башней. Они одновременно посмотрели друг на друга, и портсигары перешли из рук в руки.

Мужчина улыбнулся:

— Вы забыли еще кое-что…

— Ах да! — вновь непростительно поздно спохватился Листок и вытащил из второго кармана толстый, перевязанный шпагатом сверток. — Здесь двухмесячное содержание группы…

— Благодарю.

Сверток перешел в карман мужчины. Помолчав, Листок сказал:

— Вероятно, теперь мы будем встречаться чаще, посему хотелось бы знать, с кем буду иметь дело…

Незнакомец вновь улыбнулся, но уже снисходительно.

— Для вас я «Журналист»… — И, помедлив, добавил: — Я действительно им и являюсь. Родом из Трансильвании, но работаю в одной из бухарестских газет. Под Одессой у меня родственники. Весьма удобно, как понимаете, для объяснения моего появления здесь… О следующей встрече сообщу заказом номера в эту же гостиницу. Пароль, вероятно, останется прежним, если не возражаете. Хотя он уже ни к чему — мы же почти знакомы…

— Почти?

— Конечно… Вы же не сказали, как мне обращаться к вам!

— Просто — «Ротмистр», — быстро сказал Листок.

— Про-сто — «Рот-мис-тр»… — медленно, по слогам, не то запоминая, не то издеваясь, повторил мужчина. И вдруг беспричинно, как уличный дурачок, рассмеялся: — Ах да, «Ротмистр»! Что ж, до следующей встречи!

Листок, несколько пораженный переменой гостя, машинально кивнул:

— До следующей… господин «Журналист»!

* * *

Встреча оставила на душе неприятный осадок. Как вышло, что бухарестский репортеришка показал себя на голову выше и профессиональней его, некогда ротмистра Губернского жандармского управления и офицера контрразведки Кавказской армии? Можно, конечно, объяснить все «первым блином» — опыта работы с зарубежной агентурой у него все-таки не было, это первая встреча с реальным агентом. Но и для осторожного и не в меру насмешливого «Журналиста» встреча, он уверен, была первой, вынужденной… Или не первой? Что, если это профессиональный агент? Что, если со вступлением Болгарии в войну на стороне Четвертного союза ее посланник в Румынии сдал всех агентов Кюрца и его самого в придачу? А на встречу с новым представителем штаба русского фронта явился опытный австрийский или германский шпион? Неслучайно же он вел себя столь настороженно с русским офицером, находясь на территории Российской империи! Черт бы его побрал! Определенно необходимо довести до сведения Бренделя! Как бы враг не затеял опасную игру! Хотя… Брендель и сам сумеет разобраться, что к чему…

И тут Листок похолодел — уж не подсунул ли «Журналист» пустую табакерку? Портсигар должен быть со «вторым дном»; если под папиросами ничего, то… лучше застрелиться!

Он выхватил из кармана футляр и торопливо прошел к письменному столику. Открыв крышку портсигара, сковырнул канцелярским ножом пластину с зажатыми резинкой дешевыми папиросами и… выдохнул — внизу покоилась аккуратно сложенная бумажная гармошка. Развернул — чистая! Донесение писалось, конечно, специальными чернилами… А если реально «чистая», без шифрованной записи? Все может быть… Но выяснить это возможно только в Бердичеве…

Алексей Николаевич вернул папиросы на место и захлопнул крышку. В раздумьях побарабанил пальцами по барельефу с крепостной стеной. Отчего-то стало совсем невесело. Выходило, все, что от него требовалось, — встретиться с агентом и получить дурацкий портсигар. А привезя его в штаб, вновь отправиться в Одессу и ожидать, когда наглый румын соизволит заказать номер в гостинице «Лондонская»… А тем временем — война… Обидно и мерзко! Нет! Определенно необходимо потребовать обязанности, соответствующие штаб-офицеру управления генквара фронта!

* * *

Однако требования, столь прочувственные в Одессе, Брендель выслушал совершенно бесстрастно. Его отношение к ним обнаружилось лишь после продолжительной паузы, когда, точно заговоривший памятник, он неспешно, но назидательно произнес:

— Искренне понимаю вас, Алексей Николаевич… Однако ни вам, ни мне не дано решать, чем нам следует заниматься!

И помолчав:

— Тем не менее обещаю — о ваших наклонностях его превосходительству доложу…

Ждать ответа долго не пришлось. Уже на следующий день подполковник объявил:

— Переданная «Журналистом» информация, Алексей Николаевич, подтверждается другими источниками. Сомневаться в добросовестности Кюрца, как видите, пока оснований нет. Что же до вашей просьбы — Михаил Константинович считает ваше нынешнее положение необходимым.

Неожиданно Брендель сменил тон с официального на доверительный:

— От союзников, Алексей Николаевич, поступила настоятельная просьба помочь Сербии. Она, как вы знаете, находится в критическом состоянии. Ее армия австрийцами и болгарами вытеснена в Албанию, англо-французские войска отброшены в Грецию, к Салоникам. Посему скоро следует ожидать нашего наступления, и фронту остро необходимо знать о стратегических резервах Австро-Венгрии и Германии на этом направлении. Так что, Алексей Николаевич, возвращайтесь в Одессу и при очередной встрече с агентом добейтесь полного понимания требуемого. Соответствующие инструкции Кюрцу вы уже передали…

То, о чем упомянул Брендель, было связано с планированием русским командованием последней в кампании 1915 года наступательной операции. Осуществление ее предполагалось силами Юго-Западного фронта, и хотя времени на подготовку явно было недостаточно, начало операции было назначено на 6 декабря.

К тому времени прошло еще несколько встреч «Ротмистра» с «Журналистом». Последняя — за несколько дней до начала боевых действий. Трудно сказать, насколько переданная им информация помогла в планировании предстоящих боевых действий, только исход операции был весьма удручающим — около 50 тысяч безвозвратных потерь и ни одной достигнутой цели. И во многом по причине особой позиции союзников.

Для отвлечения внимания противника от Сербии в ноябре 15-го года Верховным командованием была сформирована новая 7-я армия генерала Щербачева в составе четырех пехотных и одного кавалерийского корпусов, предназначенных для вторжения в Болгарию через Румынию. Однако этому замыслу воспротивилась Румыния, все еще колеблющаяся между Тройственным союзом и Антантой. И тогда Ставка предложила союзникам осуществить совместное наступление десятью русскими корпусами на Будапешт через Карпаты и десятью англо-французскими через Салоники. На сей раз, опасаясь усиления России на Балканах, этому воспротивились Лондон и Париж. В штабе Верховного командования стали лихорадочно рассматривать высадку русского десанта на болгарский берег Черного моря, но и это было решительно отвергнуто морским ведомством из-за обычных в декабре штормов в прибрежной акватории и наличии в Черном море германских морских сил. Оставалось одно — наступление Юго-Западного фронта, усиленного 7-й армией Щербачева, в направлении реки Стрыпы. Но — то ли из-за просчетов в планировании операции, то ли по причинам недостаточного учета погодных условий и данных разведки, — выйдя на условную линию по реке, войска увязли в мокром снегу и, наткнувшись на ожесточенное сопротивление подошедших вдруг резервов австро-германского командования, вынуждены были, неся тяжелые потери, остановиться. Наступление захлебнулось, и 26 января начальник штаба Ставки генерал Алексеев операцию прекратил.

Это известие ротмистра Листка застало в Одессе. Очередная неудача русской армии произвела тягостное впечатление. На фронтах гибли русские, а он занимается неизвестно какой ерундой на задворках войны!

От мрачного безделья Листок часами бродил по улицам города, всматривался в угрюмые лица одесситов, вслушивался в базарные сплетни Привоза, суетный шум порта, смачную ругань ломовых извозчиков… Внешне мирная атмосфера южного города только усиливало гнетущее чувство бессмысленности его нахождения в нем. А еще омерзительное ощущение косвенного причастия к трагедии на Стрыпе — его, офицера разведывательного отделения штаба Юго-Западного фронта!

Особенно раздражало бездействие. После последней декабрьской встречи от Кюрца несколько месяцев не было ни слуха ни духа. Да и штаб Юго-Западного фронта, казалось, пребывал в ступоре. Лишь в начале марта 16-го года появились первые признаки оживления. Листок был вызван в Бердичев, где его портсигар снабдили новой шифровкой и вновь строго наказали внушить агенту необходимость срочной информации о передвижениях австро-германских войск в районах сосредоточения армий Юго-Западного фронта.

На удивление «Журналист» объявился почти сразу по его возвращении в Одессу. Следом произошли еще три встречи — в середине и конце марта, а затем в начале апреля. К этому времени — вероятно, по результатам неудач январского наступления — Брендель на посту разведывательного отделения был уже заменен подполковником Ивановым, но и без него Листок догадывался — в штабе фронта нечто затевалось.

И ротмистр был недалек от истины — новый главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал-адъютант Брусилов, в марте сменивший на этом посту генерала от инфантерии Иванова, вынашивал план стратегического наступления, позже названного современниками его именем. По замыслу генерала наступление должно было стать главным событием весенне-летней кампании русской армии 1916 года, а значит, требовало тщательной подготовки, знания реальных сил и возможностей противника, что, безусловно, предполагало активизацию всех видов разведки, которую ротмистр Листок и почувствовал. Но принятие созревшего плана оказалось непростым.

В соответствии с решениями 2-й союзнической конференции, состоявшейся в конце февраля во французской Шантийи, России на предстоящий год отводилась второстепенная роль — отвлечение сил Центральных государств от главного, по мнению союзников, фронта — франко-германского. В соответствии с этим в русской Ставке было принято решение — не позднее апреля провести совещание по предстоящим операциям 16-го года.

Совещание прошло 1 апреля под председательством Верховного главнокомандующего русской армией и флотом его императорского величества Николая II.

На совещании мнения штаба Ставки и главнокомандующих фронтами неожиданно разделились. Докладывая первым, начальник штаба генерал Алексеев предложил Верховному весенне-летнюю кампанию начать наступлением русской армии силами Западного фронта. Ему резко возразил главнокомандующий армиями фронта генерал Эверт, считавший, что наступательные действия невозможны и предпочтительнее перейти к общей стратегической обороне. В этом генерал нашел поддержку у главкома Северным фронтом генерала от инфантерии Куропаткина. Было ясно, что на мнение главнокомандующих сказывались неудачи на обоих русско-германских фронтах в ходе кампании 15-го года и катастрофическая потеря почти всего обученного резерва, особенно из числа офицерского состава.

И неожиданно, в отличие от предыдущих выступающих, Брусилов предложил свой, давно созревший план — решительное наступление в полосе Юго-Западного фронта, одновременно всеми имеющимися силами и во взаимодействии с Западным фронтом Эверта. Конечная же цель наступления поражала воображение — прорыв обороны австро-венгерских армий, выход на Венгерскую равнину и вывод Австро-Венгрии из войны. Предложение Николаю II понравилось, и после продолжительной и жаркой дискуссии план стратегического наступления русской армии в полосе Юго-Западного фронта Верховным был утвержден.

Уже 5 апреля Брусилов провел совещание с командующими своими армиями, а на следующий день по войскам разошлись его «Указания» по подготовке наступления одновременно всеми войсками фронта.

Именно в разгар напряженной работы всего штаба Листок был внезапно вызван в Бердичев к Дитерихсу.

Это произошло почти сразу после очередной встречи с агентом и оттого походило на желание генквара штаба фронта лично заслушать ротмистра о работе разведсети Кюрца. Но, к удивлению Алексея Николаевича, речь пошла не об австрийско-румынской агентуре, а о нем самом. После продолжительной паузы, в течение которой генерал с каким-то отрешенно-угрюмым видом смотрел на сидящего перед ним офицера, он медленно, словно вытягивая из себя слова, процедил:

— Как и пророчил, господин ротмистр, вы все-таки Ставке понадобились… Пришло, Алексей Николаевич, секретное распоряжение касательно вашей персоны. Вам надлежит убыть в распоряжение начальника 1-й Особой пехотной бригады Русского экспедиционного корпуса во Франции.

Листку показалось, что он ослышался. Изумленно переспросил:

— Простите, вы сказали… во Франции?

Но Дитерихс, казалось, его не услышал. Все так же монотонно он продолжал:

— … Бригада уже следует морским путем и, вероятно, во второй половине апреля прибудет в Марсель. Однако в мае — июне будет формироваться 2-я Особая бригада, коей надлежит отправиться в греческие Салоники. Ее начальником предложено стать мне. Соответствующий приказ состоится уже в апреле или по крайней мере в мае. Предварительно, в конце июня, бригада отправится во Францию пароходами из Архангельска, так что вам надлежит плыть к месту прохождения службы вместе со мной. О характере вашего назначения и роде предстоящей работы не спрашивайте — не имею понятия. О том вам, вероятно, сообщат лично по прибытии. До времени же о нашем разговоре никто знать не должен. Пока исполняйте обязанности. Дела сдадите сменщику по выходу приказа. Это все. Если иных вопросов не имеется — не смею задерживать…

По этому сухому «не смею задерживать» Листок понял — разговаривать долее у генквара нет никакого желания. Отчего-то в голове вновь промелькнул зловещий образ унтер-офицера Хромова, со времени Могилева ставшего для него чем-то вроде черного ангела, беспощадно коверкающего судьбу.

Он поднялся:

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

И глухо добавил:

— Благодарю за доверие!

6 января 1917 г. Цюрих.

Лимих

Из переписки Александры Федоровны с Николаем II:

"Царское Село. 17 декабря 1916 г.

…Мы сидим все вместе — ты можешь себе представить наши чувства, мысли — наш Друг[36] исчез. Вчера А. видела его, и он ей сказал, что Феликс просил его приехать к нему ночью, что за ним заедет автомобиль, чтоб он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме — большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т.д. — все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит. Полиция приступила к розыску, и тогда следователь вошел в Юсуповский дом — он не смел этого делать раньше, так как там находился Дмитрий. Феликс намеревался сегодня ночью выехать в Крым, я попросила Калинина его задержать. Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен, а также озабочен из-за Ани, так как Батюшин старается собрать улики против Ани[37] . Феликс утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал его. Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что его только увезли куда-то. Калинин делает все, что только может. А потому я прошу тебя прислать Воейкова. Мы, женщины, здесь одни с нашими слабыми головами… Я не могу и не хочу верить, что его убили. Да смилуется над нами Бог! Такая отчаянная тревога (я спокойна — не могу этому поверить)…"

На почтамте Листок пробыл не больше получаса. Выстоял очередь в отделе «Postlagernd»[38], представил заграничный паспорт почтовому клерку с роскошными усами и черными нарукавниками и через несколько томительных минут получил свое ожидаемое «Es gibt keine Einnahmen in lhrem Namen!»[39]. Вернул паспорт во внутренний карман пиджака и направился к выходу.

По сторонам старался не смотреть, и все же мельком брошенный взгляд на стойку справа выхватил мужчину, что-то царапающего пером по телеграммному бланку. Своего старого знакомого — толстощекого шпика — узнал незамедлительно. Виду не подал, но тревожная мысль все же зацепила — по-прежнему следят, шакалы! Значит, продолжают видеть в нем русского посланника! Теперь возьмутся за Алешку… Больше с ним ездить нельзя — можно подвести!

Впрыгнув в купе, предупредил:

— За мной слежка! Все тот же «бульдог»!

— Знаю, — рассеянно ответил Росляков. — Стоят позади — черное авто. Ваш уродец вошел в почтамт следом.

— Как же теперь ты?

— Буду менять номера…

Они тронулись. Автомобиль «наружки» остался стоять. Листок, как и прежде, придвинулся к водительскому креслу, чтобы удобней было разговаривать.

— Что-нибудь надумал?

До него донеслось:

— Надумал! Во-первых, сегодня же отправлю «Часовщика» с запросом на Отто Шлика, графиню, ее компаньонку и этого надворного советника. Для шифровки нужны словесные портреты. Коротко, Алексей Николаевич, если можно!

Описывая наружность своих персонажей, Листок с некоторым сомнением смотрел на профиль Алексея — запомнит ли? Казалось, он даже не слушал. Окончив перечислять, не удержался, спросил:

— Не перепутаешь?

— Теперь уже нет! — бросил через плечо Росляков.

— Своя метода?

— Вроде того!

Они помолчали.

— А что «во-вторых»? — прокричал Листок.

— Похоже, так и есть… — оглянувшись, пробурчал вместо ответа Росляков. — «Хвост»! Проверили, что получали в «До востребования», и поспешили следом. Теперь только в «Eden»!

Листок быстро обернулся назад и вернул взгляд на Рослякова.

— А что «во-вторых»?

— А во-вторых, надо порассуждать, Алексей Николаевич! Коль тевтон не оставляет вас в покое, значит, вчера их агенты также находились в ресторане… Значит, в вас они видят русского посланника и именно через вас рассчитывают выйти на неизвестного им гессенца!

Он вдруг резко крутанул руль, на скорости объехал притормаживающий впереди мотор и лишь тогда продолжил:

— … А тот кавардак, который вы устроили подходом к графине, наверняка дал им повод окончательно считать вас русским агентом! Ведь все произошло именно пятого числа, о котором они знали не меньше нашего… Не исключено, что на основании этого в милой француженке они и заподозрили посланницу великого герцога. Могло так случиться?

— Ну допустим! Я и сам так думал!

— Тогда что из этого следует?

— За мной слежку усилили, а за графиней установили!

Росляков, не оборачиваясь, кивнул:

— И более того, когда она покинула гостиницу, то можно и не гадать — они последовали за ней!

— Я и об этом уже думал — через нее могли выйти на Лимке!

— Да, Алексей Николаевич, думаю, что так! Если Лимке и есть русский посланник, то с француженкой он непременно должен был встретиться! И скорее на какой-нибудь запасной квартире. Просто разъехаться не могли — слишком велика ответственность перед монархами. А судя по тому что вас пригласили на встречу с Лимке, сомнений нет — они решили во что бы то ни стало с гессенцем встретиться! А то, что встречаться необходимо именно с Отто Шликом, графиня наверняка поняла по броши…

— Но Шлик исчез! — прокричал Листок. — Успел, однако, оставить записку, ошибочно подбросив мне… — И вдруг выругался: — Дьявол! Черт! Если записка оказалась в номере того, кто подошел к графине, то предполагалось, что русский должен проживать в гостинице! Но в гостинице-то Лимке я не встречал!

Росляков мельком взглянул на Листка.

— Он мог в гостинице не проживать! Для безопасности… Важно другое — и Лимке, и графиня уверены, что записка по ошибке попала именно к вам, русскому ротмистру…

— И чтобы встретиться со Шликом, им нужны две вещи, — перекрикивая гул мотора, перебил Листок. — Знать дату и место встречи плюс иметь при себе «эдельвейс»! Брошь, вероятно, уже в кармане надворного советника, коль графиня с Лимке встречалась, а вот дату и место они предполагают узнать от меня!

— И если она не дура, то — передав брошь — в тот же вечер из Швейцарии улизнула! — в продолжение мысли ротмистра, прокричал Росляков. — С исчезновением Шлика задачу посредника она уже выполнять не может, а вот риск оказаться в лапах Николаи в качестве посланницы гессенского отступника — этот риск слишком велик! О Лимке же никто, кроме вас, знать не может, и, значит, он один и способен продолжить миссию…

— Хотя не исключено, что графини уже отправили к праотцам! — прокричал Листок.

Росляков быстро повернул голову, и глаза их на секунду встретились.

— Наверняка так и есть, Алешка! И если Лимке выследили у графини, то, верно, и его, и ее компаньонку приняли за одну шайку Эрнста Гессенского! Да еще эта откровенно немецкая фамилия — Лимке!

— По паспортам, уверен, они проходят под другими фамилиями!

— Какая, к черту, разница! — воскликнул в сердцах ротмистр. — Их уберут, как котят!

— Так не убрали же, коль компаньонка назначила вам встречу!

— Боюсь, что встречи не будет — Лимке уже не придет!

Росляков, глядя на дорогу, покачал головой:

— Может, и придет. Лимке мог оказаться банальным любовником француженки. Значит, агентуре важно убедиться, что и этот тип как-то связан с русским посланником, то есть с вами…

— Значит, у театра со всеми нами и кончат! — выкрикнул Листок.

Они помолчали.

— Однако скоро подъедем… — прокричал Росляков.

— Вот что! — неожиданно воскликнул Листок. — С Лимке я должен встретиться в любом случае! Нужна брошь, чтобы предъявить ее Шлику, а брошь у него! И не смотри на меня! — прокричал он, заметив, что голова поручика вновь стала поворачиваться. — Мы должны, черт возьми, понять, что за мерзость здесь замешана и кто ее замешал! Речь, в конце концов, идет о государе!

— И вы думаете, Лимке с восторгом расскажет вам о «мерзости», да еще вручит государеву вещь? — донеслось в ответ. — Нет, Алексей Николаевич, пожалуй, мы сделаем по-другому…

— Что имеешь ввиду?

— Этот мерзавец хоть и назначил вам встречу, но до конца не уверен, что записка Шлика попала именно к вам. Думаю, он вообще считает вас случайным дурачком, по недоумию помешавшим осуществить задуманное. А раз так, то сначала прощупает, что вам вообще известно о деле. Вы же ему подыграете — скажете, что какой-то простофиля прислал вам идиотскую записку, которую вы, конечно же, порвали. Однако намекнете, что хорошо помните содержание!

— Ты что, Алешка, с перегара? — изумился Листок. — Советуешь раскрыть ему место и время встречи с гессенцем?

Росляков пожал плечами:

— Если Лимке попадет в руки агентов, то лучше, чтобы он был уверен в вашей непричастности к делу… В конце концов, другого варианта заполучить брошь, Алексей Николаевич, нет. Если она у него, то — даю руку на отсечение — с «эдельвейсом» он не расстается. Мой мотор будет стоять у театра, и по завершении вашего разговора я проеду за ним!

— С ума сошел? Ты что же, намерен его прикончить?

— Я только намерен узнать его тайную квартиру! Коль он русский посланник, его надо брать! Приказ! Заодно и брошь! По крайней мере, вы будете ни при чем, даже если окажетесь в руках германца. Какой-то любовник графини Венденской решил выяснить с вами отношения — и все тут!

— А ты не подумал, что за Лимке увяжутся филеры?

Помолчав, Росляков прокричал:

— Другого способа не вижу, Алексей Николаевич! Сорвется — значит, не судьба… Однако гостиница! В пять подъеду к театру. Будьте внимательны — мотор сменю на серый «рено» Мюллера. На границу «Часовщик» поедет на моем — обменяемся. Так что — до вечера! Еще час поработаю таксистом, пусть наши «хвосты» помотаются по Цюриху!

* * *

Выбор места и времени встречи с Лимке — а Листок не сомневался, что придет именно он, — был выбран неслучайно. Еще утром в фойе «Eden» он прочел броскую афишу:

"Городской театр Цюриха.

Опера Рихарда Вагнера «Нюрбергские мейстерзингеры»

6 — го и 7 — го января 1917 года.

Начало в 7 ч. вечера. Ведущие артисты театра.

Билеты продаются с 11.30 до 18.00.

Работает ресторан".

Значит, к шести часам вечера у театра и на Зекселойтенплац будет достаточно многолюдно и темно, чтобы рандеву прошло, не привлекая к себе внимания.

К площади подошел за полчаса до назначенного времени. Слежки вроде бы не заметил, но в том уверен не был — уже час, как валил мокрыми хлопьями снег, покрывая улицы Цюриха толстым слоем белой слякоти. Театр и площадь были освещены, но свет от городских фонарей только превращал мелькавший на их фоне снежный поток в совершенно непроницаемую стену. Это неприятно тревожило — в этакой освещенной мгле можно с Лимке разминуться. Да и мотор Рослякова среди выстроившей вдоль театра вереницы автомобилей не найти. К тому же он на новом «рено». Хорошо еще, что предупредил… С другой стороны, нелегко будет и филерам, если таковые увязались. А они увязались — в этом Алексей Николаевич был убежден. Слишком часто сталкивался с ними в последние дни — просто так не оставят…

Под фонарями городского театра явно угадывались человеческие тени; их было много… Где-то там, под колоннами, и будет ожидать его надворный чиновник Лимке. Но прежде надо показать Алешке, что он на месте. Дьявол! Ведь в таком снегопаде он ни черта не увидит… И Лимке проспит! Зря все затеял, чертов поручик! Однако «рено» найти надо…

Листок прошелся вдоль улицы перед театром, вглядываясь в застывшие вдоль тротуара авто. «Рено» оказалось три. Перед каждым он намеренно пересекал улицу в надежде, что в каком-нибудь из них Росляков и тот все-таки узнает его. Большего он сделать не мог — не мелькать же перед шоферами то и дело; тем более среди них могли оказаться и агенты кайзера.

Он достал часы и под светом фонаря попытался определить время. Похоже, без пятнадцати шесть… Что ж, Лимке уже должен подойти…

Листок прошел ближе к театральным колоннам и остановился перед афишной тумбой, торчавшей рядом с уличным фонарем.

Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. Листок даже почувствовал себя неуютно — стоять, как перст, на виду у всех, да еще под фонарем, — дело неприятное. Зашел за тумбу, чтобы не так было видно со стороны театра, и минут пять скользил глазами по афишам, украдкой вглядываясь в фигуры людей под колоннами… Кажется, Лимке среди театралов не было; как, впрочем, и особ, похожих на шпиков. Хотя последних определить не так уж легко…

Промелькнула тревожная мысль: «А если встречу назначил вовсе не Лимке? Что, если я с Лимке ошибся и в ресторане сидел некто другой, который должен был подойти к графине вместо меня? И как же тогда его узнать?» Другая мысль возразила: «Однако компаньонка утверждала, что меня узнают… Значит, все-таки Лимке — другого быть не может!» И вновь первая: «Но если это все же не Лимке, а некто, с кем я когда-то встречался?»

Листок мысленно сплюнул: «К черту! Просто еще не пришел!»

И вдруг он узнал его. На Лимке было темное пальто с меховым воротом, на голове того же оттенка широкополая шляпа. Из-за нее он и не мог признать надворного советника, стоявшего перед входом в театр под полотнищем освещенного фонарем швейцарского флага; не признавал, пока тот не повернулся лицом к афишной тумбе…

Лимке также узнал его не сразу. Долго всматривался в лицо ротмистра и оживился лишь, когда Листок произнес по-русски:

— Ну-с, здравствуйте… Если не ошибаюсь — Эдуард Феликсович? Наконец-то встретились! А я ведь потерял вас там, в Могилеве!

По лицу Лимке пробежало нечто нервическое.

— Как вы здесь оказались? — каким-то испуганным голосом выдавил он.

Листок усмехнулся:

— Я-то здесь по ранению. Оказался, знаете ли, на фронте, в Русском корпусе. Где-то и по вашей вине. А вот вас каким ветром занесло, да еще через три фронта?

Лимке сделал нетерпеливый жест рукой, точно отмахиваясь от глупого вопроса.

— А… понимаю, здесь вы по делам сердечным, — съязвил Листок.

Но надворному советнику было не до пикетирования колкостями, он явно торопился:

— Так, значит, в Цюрихе вы сами по себе? По ранению?

— Как изволили слышать.

— А в тот вечер, когда мы встретились… Ничего странного с вами не происходило?

Листок ухмыльнулся:

— Когда вы так постыдно ретировались? Нехорошо было с вашей стороны, Эдуард Феликсович, ай нехорошо! Все-таки старые знакомые…

— Перестаньте паясничать, господин ротмистр! — взвизгнул неожиданно Лимке. — Потрудитесь ответить, коль вас спрашивают!

— С какой стати? — спокойно возразил Листок и отчего-то, пристально посмотрев в глаза Лимке, подумал: «Нет, господин надворный советник, на тайного агента вы, однако, не тянете — кишка тонка, да и нервишки пошаливают, „Взвейтесь, соколы, орлами!“. Тогда какого черта вы здесь делаете? Кто и с какой целью вас сюда забросил?» Вслух же как можно любезнее продолжил: — Впрочем, отвечу… Только в честь нашей с вами дружбы. Ничего странного в тот вечер со мной не происходило. Однако отчего это вас интересует?

— Решительно ничего? — вместо ответа последовал вопрос Лимке.

— Решительно. А вот утром… Утром я обнаружил в дверях номера небольшой конвертик…

Усы Лимке задергались от нервно заходивших желваков.

— Уж не он ли причина нашей встречи? — участливо спросил Листок.

— Вы вскрывали его? — могильным голосом переспросил чиновник.

— Конечно. И скажу по секрету — глупее того, что в нем содержалось, я не встречал! Быть может, записка была адресована вам? Тогда уж простите… Беру слова…

Лимке с болезненной миной оборвал ротмистра на полуслове:

— Записка у вас?

— Записка? А вот ее — как предмет недостойный моего внимания — простите, порвал. Однако вы так не конфузьтесь — содержание записки я запомнил. И опять же — как пример совершенной бессмыслицы, неизвестно кем и для чего мне подброшенной…

При этих словах Лимке, казалось, окаменел. В его вдруг остекленевших глазах Листок разглядел одновременно и болезненное отчаяние, и скрытую радость, и желание выудить из наглого ротмистра нужные сведения, и растерянность от непонимания, как это сделать, не потеряв лица. И похоже, бедный Лимке так ни до чего ничего и не додумался. Встрепенувшись, точно мокрая курица, он дрогнувшим голосом только и выдавил:

— Мне необходимо знать, о чем в ней говорилось…

— Это я уже понял… — с безразличным видом ответил Листок. — Но, видите ли, Эдуард Феликсович, я тот офицер, который имел честь знать вас направляющимся в Ставку Верховного главнокомандующего русской армией и внезапно пропавшим в дебрях славного города Могилева. А теперь я удостоился зреть вас здесь, в зарубежном Цюрихе, за линией фронта, далеко от России… Не подозрительно ли? И потому, уважаемый Эдуард Феликсович, я, как русский офицер, не вполне уверен, что та, подброшенная мне по ошибке, записка не будет употреблена вами во вред моему Отечеству! Не шпион ли вы, Эдуард Феликсович? Записка-то писана на немецком!

От возмущения и досады Лимке, задохнувшись, хватанул ртом морозный воздух и нервно заходил вдоль театральных колонн. Затем быстро подошел и возбужденно бросил в лицо ротмистра:

— Вы несете совершеннейшую чушь! Что вы хотите взамен — деньги?

— А это уже оскорбление, милостивейший государь! — проскрипел зубами Листок. — Я вам не базарный лабазник! Мне только и надобно, что знать, для какого дела вы намерены употребить имеющиеся у меня сведения! И не во вред ли нашему правому делу вам предлагается встретиться с автором интересующей вас записки!

По тому, как, выпучив глаза, Лимке уставился на него, Листок понял — именно эта встреча и была тем, о чем надворный советник жаждал знать. Значит — чтоб им провалиться! — с Росляковым они рассудили верно. Только что дальше? Как поведет себя Лимке?

А Лимке, не выдержав, прогнусавил:

— Не во вред, дьявол вас побери! Более того, я выполняю поручение и даже, если угодно, личную просьбу очень важных особ…

— Насколько важных? — оборвал его Листок.

Чиновник открыл было рот, но тут же осекся — кажется, и без того наговорил много лишнего…

Ротмистр, однако, не дал опомниться:

— В Могилев вы приезжали для встречи с этими «важными особами»?

Но Лимке молчал. Его словно заклинило. Казалось, еще мгновение — и надворный советник упадет в обморок, а значит, все пойдет не так…

— Что ж, — спохватился Листок. — Не стоит так волноваться. Быть может, закурите?

Он протянул ему портсигар, который тот нервно оттолкнул рукой:

— Я не курю!

Листок вернул портсигар в карман.

— Хорошо. Я вам поверю. И простите, если что не так. Признаться, был зол на вас там, в Могилеве, когда вы так внезапно исчезли. А содержание вашей записки помню хорошо. Оттого и запомнил, что дурацкое… Уж и не знаю, для чего она вам понадобилась! А, Эдуард Феликсович? Вы меня слышите? А то, может, зайдем в ресторан?

— Нет, — едва слышно выдавил Лимке. — Покорно благодарю… Говорите, я слушаю…

Листок внимательно посмотрел на изнеможенного чиновника и с брезгливым сочувствием подумал вновь: «Какой сиз тебя шпион, штатская твоя душа! И тебе — половой тряпке — важные особы что-то поручили?»

— Что ж, если настаиваете, то пожалуйста. В записке — дословно — значилось: «8 — го числа, в 11 ч., на углу Утоквай и Фалькенштрассе. Вас узнают по известной нам вещи».

— Это… верно? — после минутной паузы едва слышно промямлил Лимке.

— Будьте покойны — все как «Отче наш»! — заверил Листок.

Глаза Лимке, еще мгновение назад потухшие, вдруг торжествующе блеснули в свете театральных фонарей.

— Значит, восьмого?

— Так и есть, — кивнул Листок.

Реакция чиновника была неожиданной — точно впав в забытье, он вдруг сделал шаг в сторону и, обойдя ротмистра, зашагал качающейся походкой морфиста в сторону площади. Листок с изумлением посмотрел ему вслед, и что-то нехорошее вдруг сжало его грудь. Неприятное ощущение чего-то неправильно сделанного медленно вползло в сознание. Словно совершил какую-то неравноценную сделку, по собственной воле дал себя откровенно надуть. А Лимке тем временем, размашисто шлепая по мокрому снегу, дошел до тротуара, не останавливаясь, вышел на проезжую часть улицы, разделяющую театр и площадь Зекселойтенплац, поднял вверх руку, в которой, точно флажок, отчего-то затрепетал белый платок, и тут же остановил проезжавшее мимо такси.

Что в действительности означал этот странный жест, Листок понял через минуту. Он все еще смотрел на мотор, уносящий прочь надворного советника, на рванувшее из ряда припаркованных у тротуара автомашин черное авто, затем на выехавшее на проезжую часть «рено» — вероятно, Рослякова, — как позади послышалась странная возня…

Обернувшись, Листок был поражен совершенно отвратной сценой — в пяти шагах от него двое рослых мужчин бесцеремонно сжимали с двух сторон стройную фрейлейн, с накинутой на лицо вуалью, отчаянно пытающуюся вытащить руки из меховой муфты.

Первой реакцией было — вслед за стоявшими рядом господами — броситься на помощь. Но вдруг те испуганно отпрянули, и в вырвавшейся из муфты женской руке он разглядел крохотный револьвер, который тут же был сбит ударом кулака одного из насильников.

Листка словно подбросило — компаньонка графини Венденской! Пыталась покончить с ним после сигнала надворного советника! И если этому помешали тайные агенты, то за ними следили — и за ней, и за ним, и за Лимке… Значит, сейчас возьмут и его!

Пользуясь суматохой, ринулся к площади. И вовремя — от компаньонки, которую уже тащили к стоявшим у тротуара моторам, вдруг отделился один из агентов и почти бегом бросился вослед ротмистру!

Листок побежал. В какое-то мгновение показалось, что в расступающейся толпе промелькнула фигура супруги Шимона — Катарины… Теперь будут идиотские расспросы! К черту! Не до нее! Выскочил на проезжую часть улицы, намереваясь перебежать ее и скрыться в толпе, но не успел — из темноты, тревожно сигналя клаксоном, выскочило бешеное авто. Листок вынуждено отпрянул назад, но вдруг — истерично скрежеща рессорами — машина застыла, точно заарканенный зверь. Дверь распахнулась, и Листок опешил от звонкого голоса Лотты из глубины салона:

— Вы? Бежите от еще одной обманутой поклонницы? Садитесь, постараюсь спасти! Теперь-то вы от меня никуда не денетесь!

Она протянула руку и буквально втащила ротмистра в авто.

Уже в автомобиле Листок понял, что сегодня решили взять всех — и графиню, если она еще в Цюрихе, и ее компаньонку, и его самого, случайно спасшегося благодаря беззаботной вдове, и русского немца Лимке, за которым тронулось черное авто… Сердце заныло — что станется с Росляковым?

Ночь он провел в номере Лотты Баккер. Это было лучше, чем быть взятым в собственной постели…

6 января 1917 г. Цюрих.

Росляков

Из воспоминаний дворцового коменданта генерал-майора Свиты В. Н. Воейкова:

«…16 декабря живший на Гороховой Г. Е. Распутин заявил своим домашним: "Сегодня поеду к маленькому» (маленьким он звал бывавшего у него молодого князя Феликса Юсупова — графа Сумарокова-Эльстон). Войдя вечером в квартиру Распутина с черного входа, Юсупов в скором времени вышел с ним и повез его в юсуповский особняк на Мойке. След Распутина исчез, и начавшая розыски полиция только 17 декабря в 2 часа дня обнаружила следы крови на панели и перилах четвертого пролета и на одном из устоев большого Петровского моста. Там же на льду лежал мужской ботик, оказавшийся принадлежавшим Распутину.

Протопопов, прилагавший старания к розыску Распутина, когда тело было найдено, распорядился перевезением его в часовню Чесменской богадельни, находящейся на полпути между Царским Селом и Петроградом.

Это произошло во время пребывания государя на Ставке и нахождения его на пути к Царскому Селу, куда он прибыл 19 декабря. Меня последовательно — шаг за шагом — ставили в известность о всех поступающих по делу сведениях, которые я в свою очередь докладывал государю. С самого первого доклада — о таинственном исчезновении Распутина, до последнего — о водворении его тела в часовню Чесменской богадельни — я ни разу не усмотрел у его величества скорби и скорее вынес впечатление, будто бы государь испытывает чувство облегчения"[40].

В начале шестого часа «рено» Рослякова подъехало к зданию городского театра. Оказалось поздновато — перед помпезным зданием, вдоль тротуара, уже выстроилась вереница разносортных авто. Пришлось пристроиться к последнему мотору, что оказалось не вполне удобным — несколько в стороне от главного входа. К тому же стеной валил мокрый снег, стекавший комьями с ветрового стекла и своей тяжестью прогибавший мягкую крышу-тент до самой головы. С такой позиции и при таком снегопаде ротмистра можно было и проглядеть…

Хотел протереть стекла, но передумал — глупо, пока едет снег. За входом можно наблюдать и высунувшись наружу, хотя все едино — при таком снеге различить что-либо сложно… Если не прекратится, придется ротмистра искать — без него кто есть надворный советник, ему не понять. Что ж, время пока есть, а там будет видно…

Алексей Николаевич обнаружил себя сам — прошел мимо и, похоже, его не узнал. Лишь на мгновение задержался у машины и тут же растворился в снеговой завесе. У Рослякова внутри заныло — вспомнил, что в спешке не успел оговорить номер нового авто… Да еще эти накладные усы для конспирации!

К счастью, через полчаса небеса, кажется, сжалились — снег стал падать не так неистово. Росляков вышел из машины, встав на подножку, протер перчаткой лобовое стекло, искоса выискивая среди людей у театра своего товарища. Нашел — под фонарем, у афишной тумбы. Несколько успокоился. Вновь взобрался на водительское место, стал наблюдать…

Ротмистр рассматривал тумбу минут пять. Потом оторвался от афиш и не спеша, но отчего-то глядя в одну точку, зашагал в сторону театра. Росляков напряг зрение — у здания было многолюдно, как бы ни потерять его снова…

Вот он прошел к левой паре колонн, с которых свисали флаги; красный с белым крестом — швейцарский, бело-синий — кантона Цюрих… Вот он несколько замедлил шаг и вдруг решительно приблизился к мужчине в пальто с меховым воротом и шляпе, мнущемуся у самих колонн…

У Рослякова забилось сердце — Лимке! Лица не различить. Теперь все внимание на шляпу — упустить нельзя!

Их разговор длился около двадцати минут. Надворный советник вел себя странно — кажется, нервничал. Несколько раз взмахивал руками, дважды мельтешил перед Листком, сердито расхаживая вдоль колонн. Потом замер. Вероятно, внимательно слушал, что ему говорят; неожиданно обошел ротмистра и стремительно засеменил к тротуару.

Росляков выскочил из машины, одним витком рукоятки завел мотор и, обернувшись, оглядел тротуар перед театром. Лимке нашел не сразу — мешали прохожие. Разглядел за стоявшими впереди моторами, с поднятой рукой, в которой держал нечто вроде белого платка. Черт! Останавливает такси! А мимо как раз проезжает мотор — сейчас на нем и уедет!

Росляков кинулся к кабине — стал выезжать на проезжую часть… Так и есть — Лимке остановил синий «рено», быстро сел в машину…

Однако подъехать ближе Рослякову помешал черный «пиккард», неожиданно выехавший из длинного ряда припаркованных вдоль тротуара машин. У Рослякова перехватило дыхание — то самое, что преследовало их с Листком по возвращении из почтамта! И цифры номера те же — «14–72»! Чтоб его разорвало! Листок оказался прав — за Лимке наблюдали и чертовы тевтоны! Однако это ничего не меняет — нужна брошь! И дай бог, чтобы это не было преследованием!

Но «пиккард» упрямо следовал за такси Лимке — свернул за угол театра, обогнул здание, помчал в сторону озера. Здесь Росляков несколько отстал — пришлось пропустить два мотора. Нагнал лишь на повороте на набережную Утоквай. Такси, а за ним и черное авто свернули направо, в сторону Старого города. Миновали мост Квайбрюкке, через несколько кварталов выехали на Лимматквай — узкую безлюдную улочку, тянувшуюся вдоль единственной вытекающей из Цюрихского озера реки с одноименным названием…

Когда слева осталась протестантская церковь Вассеркирхе, Росляков впервые задал себе тревожный вопрос — что преследователи хотят от Лимке? Выяснить, где засела графиня? Это они наверняка уже выяснили… Тогда что? Квартиру самого чиновника? Уж не хотят ли схватить его?

От этой мысли Росляков похолодел и прибавил скорость. Если случится худшее — броши им не видать!

Проехали еще один мост, за которым справа потянулись сплошной стеной старинные домики, и наконец за следующим мостом через Лиммат оба мчавшихся впереди автомобиля стали притормаживать.

Такси остановилось у тротуара. К изумлению Рослякова, «пиккард» объехал его. Неужели случайные попутчики?

Он резко сбавил скорость и направил автомобиль к мотору, припаркованному метрах в ста от остановившегося такси Лимке; медленно подкатил к нему и заглушил мотор.

В следующую минуту, оставляя за собой густой керосиновый запах, протарахтел мимо французский «филос»; следом, разбрызгивая по мостовой мокрый снег, процокал конный экипаж…

К несчастью, из-за высокого купе стоявшей впереди машины Росляков проглядел, как Лимке вышел из такси. Только услышал хлопок закрывающейся двери, а затем характерное чавканье отъезжающей машины. Эти звуки слились, как назло, с грохотом только что проехавшего мимо «филоса». Он соскочил на мостовую, но успел только заметить метнувшуюся тень, тотчас исчезнувшую не то в проходе меж домами, не то за дверью одного из домов. Бросился было вперед, но остановился — метрах в тридцати от места, где только что стояло такси, чернел все тот же «пиккард»! И, судя по дымящейся выхлопной трубе, из него никто не выходил. По крайней мере водитель…

Росляков быстро сошел с тротуара и, прикрываясь стоявшим впереди автомобилем, стал смотреть. Отчего они не пошли за Лимке, чего ждут? Может, и не филеры, а охрана самого Лимке? Нет, «пиккард» их, тот же самый… Но чего ждут?

Отпрянул, подождал минуту и вновь осторожно выглянул — стоят… Что же делать? Пройти за Лимке под видом прохожего? Проследить за ним не позволят… Уехать? Но это конец всей миссии! Тогда — ждать? Но если не выходят, значит, думают, Лимке вернется… А если вернется, что с ним сделают? И как предотвратить то, что сволочи задумали?

Росляков машинально нащупал револьвер в кармане куртки. Что ж, тогда придется вмешаться…

Однако события разворачивались неожиданным образом. Минут через десять из того же прохода или той же двери вновь промелькнула тень. Но что это? Росляков готов был поклясться, что это не Лимке! Тень выглядела крупнее, выше, с кепкой на голове, в отличие от шляпы надворного советника! И шла тень быстро, решительно. А едва скрылась в дверях автомобиля, как мотор подозрительно скоро зарычал, с визгом крутанул колесами и с места набрал скорость. У Рослякова лихорадочно забилось сердце — похоже, он просмотрел не только Лимке, но и прокравшегося за ним шпика! Внутри заныло от страшного предчувствия — что они сделали с Лимке? А может, не все так ужасно и «пиккард» не имеет никакого отношения к русскому чиновнику? Может, машина просто ожидала какого-нибудь жильца одного из этих домов на берегу мирного Лиммата?

Осторожно, точно к логову зверя, Росляков стал подбираться к месту, откуда вынырнула тень. Так и есть — это темный проход между двухэтажным домом старинной постройки и обувным бутиком с уже погашенными витринами…

В проходе, однако, ни души. Прошел до конца: впереди открылся внутренний дворик, а вернее — безлюдный и освещаемый лишь единственным фонарем скверик с высокими липами. Почему-то подумал, что эти унылые деревья, торчащие в темноте, точно воткнутые в снег гигантские веники, — именно липы. Верно, по ассоциации с названием возвышавшегося как раз напротив, на противоположном берегу Лиммата, холма — «Линденхоф» — «Липовый холм»…

Росляков огляделся — слева от сквера светились окна трехэтажного, с высокой крышей жилого дома. К нему вела запорошенная снегом дорожка, где-то посередине отчего-то перегороженная чем-то темным — не то бревном, не то…

От ужасной догадки Росляков даже задохнулся. Торопливо зашагал по тропке и еще издали разглядел распластанное поперек тело.

Он уже не сомневался, что это Лимке; подскочил, попытался пощупать аорту и от неожиданности отпрянул — у бедного чиновника была перерезана глотка; кровь, еще не успевшая заледенеть, все еще стекала густыми комками…

Несколько мгновений Росляков стоял недвижно, чувствуя, как медленно, откуда-то из нутра, подкатывает к горлу тошнотворный ком. Но надо действовать — в любую минуту на дорожке могли появиться прохожие, и тогда не миновать полиции! Он склонился над телом, прощупал карманы. Однако щупать уже было нечего — карманы вывернуты, пальто расстегнуто — все обыскали и прохлопали до него… На всякий случай коснулся нагрудного кармана пиджака, провел пальцами по лацкану вверх до воротника — ничего! Поднялся и уже намеревался оставить бездыханное тело, как вдруг в блеклом свете окон близлежащего дома что-то сверкнуло в сжатой в кулак и отброшенной в сторону руке покойного. Но что это — перстень, снежинка? Нагнулся — из кулака торчал кончик чего-то блестящего. С трудом разжал пальцы… Брошь!! Перед смертью хотел выбросить в снег!!

Времени раздумывать не было — выхватил украшение из окостенелой ладони и чуть ли не бегом промчал к проходу. Отряхнулся, осмотрел себя на предмет пятен крови и вышел на улицу…

Накануне.

Июль 1916 г. Франция

Из переписки Александры Федоровны и Николая II:

"Ц. Ставка. 20 июня 1916 г.

…Сегодня опять прояснилось — эти постоянные колебания удивительны. Мы были на очень забавном представлении (кинематограф) для солдат и много смеялись.

Посылаю Георгия в Архангельск, чтоб он посмотрел, как там идет работа, а также, чтоб пожелал счастливого пути нашей бригаде, которая отправляется окружным путем в Салоники. Они едут на днях. Завтра я надеюсь увидать нашу 1 — ю Куб. сотню, отправляющуюся в Царское, — вот будет радость! — Когда они вернутся домой, то 4 — я Терская пойдет на фронт. Вчера вечером наши войска начали наступление в направлении к Барановичам, и мы взяли первую линию окопов.

Англичане и французы тоже начали, и с некоторым успехом.

Теперь, сокровище мое, пора кончать. Храни вас Господь!..

Твой навеки старый Ники".

Июня 20-го Листок прибыл в Архангельск. Накануне там разгрузился вновь сформированный в Москве 3-й Особый пехотный полк 2-й Особой пехотной бригады полковника Тарбеева, отбывающий морем на Салоникский фронт. С этим полком ротмистру и надлежало плыть к берегам Франции.

В приказе по штабу Юго-Западного фронта, однако, значилось, что ротмистр Листок придается в распоряжение начальника 1-й Особой пехотной бригады, включенной к тому времени в состав 4-й французской армии генерала Гуро, действующей в Шампани. На этот счет генерал Дитерихс — также прибывший в Архангельск со штабом бригады и весьма радушно встретивший своего офицера — вновь выразил предположение, что его истинное назначение будет несколько иным. Но вот каким и на чем основывалось это предположение, объяснять в тот день генерал не стал. Да и в последующие дни также — генералу реально было недосуг. С того времени, как он сдал должность генквара фронта генералу Духонину и получил назначение начальником формирующейся в московских Хамовниках бригады, Дитерихс ежеминутно был занят исключительно нуждами своего детища. Тем более не до бесед было перед самой отправкой на фронт — союзники торопили, требовали срочной переброски русской бригады в Грецию, где шесть сербских и девять франко-английских дивизий едва сдерживали натиск превосходящих австро-венгерских и болгарских войск. Усилить их предполагалось двумя из четырех русских бригад, посылаемых во Францию. Обстановка, однако, складывалась на фронте столь непредсказуемо, что, не дожидаясь их полного формирования, решено было посылать войска частями, по мере готовности.

21 июня 16-го года первый эшелон бригады в составе полка и командования бригады отбыл на трех пароходах во Францию. Листок вместе с Дитерихсом и его штабом оказался на нещадно дымящей «Венесуэле». Однако переход вышел непростым. В Северном море, кишащим к тому же германскими субмаринами, попали в жесточайший шторм, от которого морской недуг большую половину состава вывернул наизнанку.

И все же 3 июля — на тринадцатый день хождения по морю — полк без потерь прибыл во французский Брест, где восторженно был встречен военным руководством французской армии и жителями портового города.

Пути ротмистра Листка и генерала Дитерихса здесь расходились. Генерал со своей полубригадой отправлялся далее железной дорогой в Марсель, где их ожидал вспомогательный крейсер для доставки в Салоники; Листку же было предписано прибыть в Париж для получения неких инструкций, а затем в Шампань, в штаб 1-й Особой пехотной бригады генерал-майора Лохвицкого. О том, едва сошел он с трапа, сообщил поджидавший внизу улыбчивый военный, сверкая хитроватыми огоньками в глазах, представившийся штабс-капитаном Иваницким — офицером для поручений представителя Верховного главнокомандующего русской армией при Союзническом совете во Франции генерала от кавалерии Жилинского. Дитерихс, спустившийся на причал ранее и теперь стоявший в окружении чинов французской армии, обернулся при этом и, задержав взгляд на Листке, одобрительно кивнул — все по плану, ротмистр!

Расстались они тепло. Уже прощаясь на привокзальном перроне, Дитерихс крепко сжал его руку и, похоже, не найдя подобающих слов, по-солдатски скупо произнес:

— Надеюсь, Алексей Николаевич, еще встречу живым и невредимым!

В ответ, отчего-то с защемившим вдруг сердцем, Листок выдавил:

— Виктории вам, Михаил Константинович!

Эшелон с русскими солдатами — разместившимися не в привычных для них теплушках, а в диковинных купе иноземных вагонов — отправлялся под грохот военного оркестра и крики горожан, запрудивших ликующей толпой узкий перрон вокзала. И не успел последний вагон скрыться из вида, как к Листку приблизились поджидавший его Иваницкий, а за ним пожилой капрал французской армии, уже с чемоданами русского офицера в руках.

— Через пятнадцать минут, господин ротмистр, наш поезд на Париж, — приятно улыбаясь, предупредил он.

Листок рассеянно кивнул:

— Я в вашем распоряжении, господин штабс-капитан…

Иваницкий — с виду лет на пять моложе Листка, красивый, всегда приятно улыбающийся, с большими веселыми глазами и щеголеватыми усиками — оказался к тому же человеком весьма болтливым и до неприятности бесцеремонным. Едва заняв купе, он тут же ошарашил ротмистра обескураживающим откровением:

— Мне, господин ротмистр, не велено с вами особенно сближаться — вы к нам с особой миссией… Однако чертовски хочется поболтать со свежим русским! Ехать нам до самого утра, так что давайте по-простому — Иван Сергеевич… Можно — Иван!

И он — словно заново знакомясь и желая рукопожатием узаконить предложенный им переход на «ты» — протянул Листку свою ладонь. Все произошло столь просто и неожиданно, что Листок — не любивший особенно фамильярности со стороны людей малознакомых — помимо воли вложил в нее свою:

— Алексей Николаевич, можно Алексей…

Но, помолчав, все же полушутливо спросил:

— Посмею полюбопытствовать — какую миссию ты упомянул, и кем другу Ивану было велено со мной не сближаться?

Вдруг весело захохотав, штабс-капитан откинулся на спинку дивана:

— Задело! Ей-богу, задело! Ну, так я скрывать от тебя, брат, не буду — напрямую никем не велено! Да только его высокопревосходительство упомянули, что в штабе фронта ты пребывал по секретной части, а здесь намерен работать сам по себе… — Иван наклонился и доверительно прошептал: — А его высокопревосходительство генерал от кавалерии Жилинский вашего брата не любит — ох, как не любит!

Листок, смутившись, показал глазами на сидящего рядом с Иваницким капрала, деловито разбирающего бог весть откуда взявшуюся корзинку с продуктами, — мол, не дело болтать о таких вещах при французе!

Иваницкий махнул рукой:

— Хрен с ним, с Жаком! Все одно по-нашему ни бум-бум! А если что и поймет — так и черт с ним! Союзник, однако! Приставлен в помощники от французской армии!

Листок промолчал. Что-то было настораживающим в этом в общем-то приятном и красивом штабс-капитане. Уж не проверяет ли, подлец, на вшивость? И о какой такой «особой миссии» все твердят — Пустовойтенко, Дитерихс, теперь вот этот штабс-капитан с самим Жилинским? Словно все что-то знают, кроме него самого — ротмистра Листка. Точно готовят к чему-то, аки жертвенныя агнца!

Француз тем временем достал из корзины бутылку красного вина, протянул офицерам высокие стаканы и, ловко откупорив пробку, наполнил их до краев.

— Du vin de ma vigne, messieurs! Pour la rencontre![41] — с улыбкой сказал толстячок, чокаясь с каждым.

Поняв лишь последнюю фразу, Листок в ответ произнес по-русски:

— За встречу!

Иваницкий — не то осуждая, не то восхищаясь — хохотнул:

— Вот же чертовы лягушатники! Ни часу без глотка спиртного!

И, отпив, неожиданно спросил:

— А что в России говорят о Распутине? Сюда доходят черт знает, какие слухи — будто, подлец, чуть ли не залез в постель государыни!

Листок даже поперхнулся. Конечно, он слышал о распутном старце, нагло считавшем себя другом августейшей семьи, но упоминание в дурном тоне ее императорского величества покоробило. Он залпом осушил стакан и протянул его все еще улыбающемуся капралу.

— Я не пользуюсь грязными слухами, господин штабс-капитан… — процедил сквозь зубы. — Особенно в присутствии нижних чинов! Это недостойно русского офицера!

Сказал и, показывая, что дальнейший разговор с циником ему неприятен, отвернулся к окну.

Но Иваницкого, похоже, это не обидело. Как ни в чем ни бывало, он беспечно завел разговор с французом. До слуха Алексея Николаевича долетали лишь некоторые знакомые с кадетской скамьи французские фразы, но и по ним понял, что говорили о вине да семье Жака.

А тем временем за окном мелькали незнакомые ландшафты, пролетали ухоженные поля и перелески, прямые линии брусчатых дорог, аккуратные домики с цветными крышами — каменные, столь непохожие на русские избы…

В груди вдруг защемило. Отчего ж на Руси все не так — дома, чертовы дороги, люди? Не оттого ли принято у русских чуть ли не за норму позволять себе унижать все отеческое? Вот, даже офицеры высокого чина, не стесняясь, поносят супругу русского помазанника! Да в присутствии иноземцев! Черт знает что! Неужто и в самом деле все так плохо? Нет, этого не может быть! Иначе — конец!

* * *

Выйдя ранним утром на оживленный перрон парижского «Монпарнаса», Иваницкий, самодовольно вытянувшись и погладив себя по груди, скосил глаз на Листка:

— Ну, брат Алексей, приехали! Теперь приказано отвести тебя в добрую гостиницу да развлечь изрядно! — Он подмигнул. — Елисейские Поля, Монмартр с канканом да что-то типа Ша-У-Као[42]! Как тебе?

Листок поморщился.

— А кроме этого дел, что ли, нет? Для того и приволок в Париж?

Штабс-капитан весело засмеялся.

— Ну, ты и зануда, брат! Будет тебе дело, не далее как сегодня же! Дай только устроить тебя на ночь!

— После дела и прогуляемся… Только без твоих «Ша-У-Као»!

Иваницкий поцокал языком:

— Жаль, жаль… Придется обойтись кафешантаном. Слово барина — закон!

Местом ночлега оказалась гостиница «Le Meurice», роскошная даже по парижским меркам, — в самом сердце французской столицы, напротив сада Тюильри, между площадью Согласия и Лувром.

— Кому обязан такому почету? — с настороженным изумлением прошептал Листок, выходя из такси и оглядывая величественное здание, тянувшееся от улицы Риволи до улицы Мон Табор.

— Вероятно, кому-то есть, — усмехнулся Иваницкий. — Jacques, les valises sur la poussette![43]

И вновь ротмистру:

— Шикарно? Лучшей не найдешь — лифт паланкином Марии-Антуанетты, в каждом номере ванная в кафеле, кнопки для вызова дворецких! Сам увидишь — самый плохонький номер дороже первых петроградских апартаментов! А к номеру еще и жалованье за два месяца! — Иваницкий скорчил кислую мину. — Мне так не жить! Может, все же кутнем?

— Хватит паясничать, брат Иван! — отмахнулся Листок. — Лучше скажи, на какие средства мне здесь существовать? И вообще, за какие такие заслуги?

Лицо штабс-капитана стало на мгновение серьезным — наверное, впервые за всю поездку, — но в следующую минуту вновь расплылось в улыбке:

— А вот это, мой дорогой друг, растолкуют люди другие. И кстати, тебя уже ожидают. Так что, идем устраиваться!

Номер — пожалуй, один из дешевых в "«Le Meurice» — действительно подавлял роскошью и утонченным убранством. Все здесь было дорогим и в стиле Людовика — белая отделка, мраморные пилястры, позолоченная бронза в ванной и на батареях, альков в спальне, шелковые покрывала с подушками…

Однако ни любоваться этой роскошью, ни насладиться видами Парижа с окон номера Листку так и не удалось. Как только багаж ротмистра был внесен и капрала Иваницкий отправил восвояси, он в своей обычной полунасмешливой манере объявил:

— Между прочим, в номере напротив проживает еще один русский — корреспондент какой-то патриотической газетенки…

— Один из тех, кто избежал фронта? — бросил через плечо Листок.

Иваницкий снисходительно усмехнулся:

— Пожалуй, что не из этих… Однако желает с тобой переговорить.

Листок медленно повернулся:

— Хочешь сказать, он знает о моем приезде?

Иваницкий, склонив голову набок, кивнул:

— В некотором роде! И знаешь, он один из тех, кто поспособствовал твоему приезду в Париж.

— Даже так? — Листок внимательно посмотрел на штабс-капитана. Похоже, этот хохотун не столь легкомысленен, как хочет казаться. И знает намного больше. — Что за нужда ему говорить со мной?

— Думаю, о том он расскажет сам… Минуты через три.

И, отчего-то заторопившись, Иваницкий с улыбкой добавил:

— Не прощаюсь — скоро встретимся! И поверь — хоть этот господин и не барышня, встреча с ним тебе доставит удовольствие!

Листок не успел что-либо ответить — Иваницкий играючи щелкнул каблуками, кивнул и, повернувшись, точно на плацу, вышел из номера.

А через минуту в дверь постучали, и на голос ротмистра — «Войдите!» — комнату заполонил высокий, в штатском костюме мужчина, на вид лет сорока пяти или пятидесяти. Выправкой, однако, он больше напоминал былого кавалергарда, нежели пронырливого писаку-газетчика, хотя и без причитающихся пышных усов, но с безукоризненно прямой осанкой, гордым и даже надменным взглядом и густым амбре дорогого парфюма, флюиды которого тут же наполнили воздух номера.

— Позволите, Алексей Николаевич? — густым баритоном спросил разрешения вошедший и, не дожидаясь ответа, неожиданно проследовал мимо Листка в зал, бесцеремонно плюхнулся в кресло и — точно хозяин старому знакомому — показал на кресло рядом: — Присаживайтесь, Алексей Николаевич!

Листок, покоробленный неслыханной дерзостью, прошипел сквозь зубы:

— Не имел чести вас знать, господин…

— Лещинский-Троекуров, Лев Владимирович, — не моргнув глазом подсказал нахал. — В недавнем прошлом штабс-капитан Преображенского полка, а ныне заместитель по контрразведке начальника русского отделения Межсоюзнического бюро… Да вы садитесь, Алексей Николаевич, надолго не задержу!

Спокойный, но повелительный тон чиновника русской секретной службы подействовал — помедлив, ротмистр шагнул к соседнему креслу и сел.

— Чем обязан столь высокому визиту?

— Сейчас объясню, — не меняя положения и тона, произнес Лещинский. — Простите, что столь неожиданно, но, видите ли, Алексей Николаевич, для некоей ожидаемой в ближайшее время миссии нам необходим человек, обладающий опытом секретной службы. И конечно, с холодной головой, крепкими нервами и на деле доказавший верность, как говорится, царю и Отечеству. В качестве такого человека нам предложили вашу кандидатуру. Вот вы и здесь!

Лещинский с любопытством посмотрел на ротмистра, явно ожидая вопросов. И Листок с ними не замедлил.

— Мне лестно, что секретная служба обнаружила во мне столь подходящие для вашего дела качества… Но позвольте поинтересоваться — кто предложил мою кандидатуру и для какого рода «миссии», как вы изволили выразиться, мои «качества» подходят? Что вы предполагаете, чтобы я исполнил?

— Об этом вы узнаете в свое время, — невозмутимо ответил Лещинский. — Впрочем, могу сказать, что детали миссии неизвестны даже нам. И скажу прямо, она вообще может не состояться, хотя готовыми к ней мы должны быть уже сейчас. Ждем-с команды… Позволите закурить?

— Курите, — буркнул Листок.

Лещинский вызывающе медленно достал из кармана портсигар, вынул папиросу, продул мундштук; глядя на Листка, чиркнул спичкой и закурил.

— Что-то еще, Алексей Николаевич?

— Конечно! — уже с раздражением ответил Листок. — Я не вполне понял, в чье распоряжение поступаю. Официально ротмистр Листок придан штабу 1-й Особой пехотной бригады…

— Вы поступаете… — перебил его Лещинский, выпуская изо рта струйку папиросного дыма, — в распоряжение Русской миссии во Франции. Хотя для всех — вы штаб-офицер 1-й Отдельной… Прохождение этой должности считайте первым этапом вашей подготовки к миссии.

Листок, уставившись в гостя, молчал.

— Вас что-то смущает?

— Признаться, меня смущает все! Особенно неопределенность — для чего-то нужен, когда-то понадоблюсь, к чему-то готовиться… Простите, но я сам себе кажусь бараном, которого тянут за рога не то на стрижку шерсти, не то на убой. И это, уж извините, мне не нравится!

Лещинский вновь глубоко затянулся, выдохнул дым в сторону и, протянув руку к столу, затушил папиросу в стоявшей на нем пепельнице.

— Всему свое время, Алексей Николаевич, — как бы между прочим сказал он.

— То есть ждать неизвестно чего и неизвестно сколько? Праздно отбивать номер в штабе и ждать? И это в то время, когда кругом идет война и льется кровь? Покорно благодарю — эта «миссия» не по мне!

— Отчего же «праздно»? — спокойно возразил Лещинский. — Будете воевать, как обычный штаб-офицер штаба русской бригады. Вы и нужны нам как офицер, хорошо знающий обстановку на французском фронте. Первая бригада генерала Лохвицкого, кстати, уже на передовой, так что ознакомитесь с офицерами, оцените боевой дух нижних чинов, тактику противника — для нашего дела все важно…

Листок вопросительно взглянул на гостя:

— То есть с кем-то из Русской миссии я буду держать связь?

Лещинский сделал отрицательный знак головой.

— До поры до времени — ни с кем! А придет пора — мы свяжемся сами. В крайнем случае можете обратиться к штабс-капитану Иваницкому. При необходимости он будет наведываться в штаб первой бригады.

— К Иваницкому⁈ — искренне изумился Листок. — Он, что же… тоже ваш?

Лещинский устало кивнул и поднялся.

— Мы должны знать обо всем, Алексей Николаевич! Однако вам необходимо отдохнуть. Завтра с утра придется ехать на передовую. В Париже вы лишь по той причине, что Лев Владимирович Лещинский-Троекуров временно проживает в этой идиотской гостинице. И надеюсь, нет нужды объяснять, что о нашей встрече не должен знать никто! Удачи и прощайте!

7 января 1917 г. Цюрих.

Росляков

Из воспоминаний начальника дворцовой охраны А. И. Спиридовича:

"…На первый день Нового Года было назначено принесение поздравлений великому князю[44] во дворце. Когда очередь дошла до Хатисова[45] , он принес поздравление и просил великого князя дать ему аудиенцию по важному делу. Великий князь предложил приехать в тот же день, часа через три, когда разъедутся все поздравляющие… Хатисов же знал, что великий князь в опале, враждебно относится к царице, порицает государя и заискивает перед оппозиционными кругами. Все это подбадривало…

…Хатисов доложил подробно о принятом решении представителей общественности: для спасения страны, устранить императора Николая Александровича от престола и предложить корону вел. князю Николаю Николаевичу… Императрицу Александру Федоровну решено заключить в монастырь или выслать за границу. Предлагалось, что государь даст отречение и за себя и за наследника. Хатисов просил вел. князя ответить, как он относится к этому проекту, и можно ли рассчитывать на его содействие, так как он должен сообщить ответ князю Львову.

Великий князь выслушал доклад и предложение спокойно. Он не высказал ни удивления и никакого протеста против проекта низвержения царствующего императора… Просил… приехать за ответом через два дня"[46].

Несмотря на вероятность найти в своих комнатах агентов Николаи, в номер свой Алексей Николаевич вернулся до рассвета — не было еще и пяти часов. Что-то гнало его прочь от белых простыней Лотты — не мог сомкнуть глаз. И не от того, что не давала покоя молодая ненасытная вдова, а от саднящих и терзавших душу мрачных мыслей и чувств. Одним клубком сплетались в них и тревога за судьбу Рослякова, и неясное предчувствие провала, случившегося там, у городского театра, и ощущение чего-то недостойно гадкого, сотворенного им по отношению к своей чистой и уже призрачной мечте — где-то воюющей в отрогах Кавказа Наталье Ивановне.

То, что за Лимке увязалась слежка, ему было ясно. Заметил ли ее Алексей? А если заметил, то как вывернулся — и вывернулся ли? Не хотелось думать, что он попался в лапы германских агентов. Бог бы с ней, с царской брошью, — главное, не случилось бы чего худого с ним, дорогим товарищем! Но как убедиться в том? «Часовщика» Росляков отправил с шифровками на границу, с «Портье» бы связался, да на посту ли сейчас Айзенберг? По телефону в такую рань разыскивать его подозрительно. Значит, одно и остается — привести себя в порядок, дождаться хотя бы семи часов и спуститься вниз!

Он осторожно повернул ключ в двери, переступил порог и уже протянул было руку к выключателю, как от неожиданности замер — из глубины зала послышался чей-то глухой голос:

— Не нужно света, Алексей Николаевич…

Листок торопливо прикрыл за собой входную дверь и уставился в темноту — на фоне подсвечиваемого с улицы окна разглядел сидящий силуэт.

— Боже! Алексей! Провалиться мне на месте — это ты?

— Я, Алексей Николаевич…

— Какого черта ты здесь делаешь! За тобой же могли следить!

— Выхода не было… Лучше присядьте рядом!

Листок быстро прошел в зал.

— Что-то стряслось? Не томи! Провал?

Росляков в темноте протянул руку:

— Возьмите…

Приблизившись, Алексей Николаевич нащупал на ладони поручика нечто металлическое, с острыми краями.

— Что это?

— Привет от почившего в бозе Лимке — сапфировый «эдельвейс»…

— Брошь⁈

— Она самая…

— Дьявол! Но как она у тебя оказалась? Порешил Лимке?

Листок нащупал в темноте стул и, повернув его к окну, отрешенно сел.

— Ты представляешь, что натворил?

— Не я, — произнес из мрака Росляков. — Немчура зарезала… Думаю, что она… Местная полиция резать бы не стала — уволокла бы в участок. Да и мотор был тот самый, что преследовал нас с почтамта, за ним увязался. Помешать не мог, даже не видел, как все произошло — в машине оставался водитель. Когда же съехали, за домами нашел его уже с перерезанной глоткой. Карманы были обшарены, а вот брошь в руке не привлекла… Видать, ничего об этой штуке не знали — взяли только документы, чтобы опознали не сразу. Не исключено, что и гессенскую записку найти пытались, коль графиня в их лапах…

Росляков замолчал.

— Кто-нибудь тебя видел?

— Трудно сказать… Вроде никого не заметил. Во всяком случае, сижу здесь.

Наступила тишина — тягостная, ватная… Нарушил ее шепот Листка:

— Наварили, однако, кашу… Кажется, убирают всех, сволочи!

— Вы о чем? — спросил Росляков.

— У театра забрали компаньонку графини…

Вновь стало тихо. Потом голос Рослякова:

— Она-то что там делала?

— Похоже, желала покончить со мной — по сигналу Лимке. И все логично — выудили нужные сведения, и стал я опасным свидетелем. Когда ее брали — из муфты револьвер выпал… Они бы и меня взяли, да выручила Лотта — мимо проезжала, увезла.

— Вдова? Думаете, случайность?

— Да пошло все в тартарары! — вдруг возбудился ротмистр. — Теперь и сам черт не разберет, что случайно, что не случайно! Одно ясно — немец пошел ва-банк — убирают всех, кто в этом деле замешан! Исчезла графиня, прибрали компаньонку, Лимке зарезали! Очередь за мной, не сегодня завтра явятся по душу!

— А Отто Шлик? — подал голос Росляков.

Листок вперил взгляд в силуэт:

— А что Шлик! О нем они знать не знают! К графине не подходил, со мной и с Лимке не общался! А компаньонка могла и не знать, для кого подруга нацепила сапфировую брошь!

И снова тишина, которую нарушало теперь лишь возбужденное дыхание ротмистра.

Росляков позвал:

— Алексей Николаевич…

— Что тебе?

— А стоит ли теперь рисковать?

— Ты это к чему?

— К тому, что встреча эмиссаров уже не состоится — Лимке не воскресить. А государева брошь у вас на руках — косвенное, но доказательство, кто все замутил… Может, все-таки вовремя умыть руки?

— Эх, Алешка! — помолчав, вздохнул в темноте Листок. — В том-то и дело все — черт бы тебя побрал! — что брошь указывает на причастность монаршей семьи! Но сам-то веришь, что помазанник Божий, да августейшая супруга предали своих же верноподданных, кровью которых залито уже пол-России? Нет, брат Алешка, на кону честь русского императора! А как доказать, что это не так? Только через встречу с проклятым Шликом! Шанс один из тысячи. Брошь-то теперь у того, кого гессенец принял за русского посланника! И что бы ты ни говорил — это, в конце концов, наш с тобой долг! Не имею я права вернуться, не сделав все возможное, даже…

Листок, точно захлебнувшись, вдруг замолчал, не договорив. В темноте трудно было понять, как воспринял его слова Росляков — силуэт его был неподвижен. Лишь спустя минуту со стороны окна послышалось:

— И все же рискованно, Алексей Николаевич… С вами могут разделаться еще до встречи со Шликом. А если и не разделаются, то все равно мы не знаем, с каким посланием должен был явиться Лимке. Гессенец расколет вас, как орех, при первом же вопросе, и тогда ничего хорошего ждать не придется и от него — порешат за милую душу!

Листок долго не отвечал. и вдруг медленно, точно забытый стих, процитировал:

— «8 — го числа, в 11 ч., на углу Утоквай и Фалькенштрассе. Вас узнают по известной нам вещи»…

Помолчав, отрешенно спросил:

— Для чего-то же они должны были встречаться — Лимке и Шлик? Как думаешь, для чего? Передать или получить нечто-то вещественное? Обменяться устными посланиями? Тогда какими? Нет, Алексей… Скорее передать… Иначе встреча произошла бы в тот же день и Шлику не было бы нужды покидать «Eden» на несколько дней. А коль передать, то не на виду же у всех! Значит, приедут на моторе, в нем передача и состоится. А возможно, куда-то отвезут… Что ж, тогда откажусь куда-либо ехать, потребую разговора на месте — пусть раскроют, с чем пожаловали! Как тебе такое? А?

— А если этак их не устроит? — спросил в свою очередь Росляков.

Листок тихо, незлобно выругался:

— Черт бы тебя побрал, поручик! В конце концов, главное ввязаться в драку…

Силуэт Рослякова мотнул головой:

— Рискованно, Алексей Николаевич… Все как-то несерьезно. Даже если буду рядом, успею ли помочь, коль вдруг окажетесь в чужом моторе? Увезут, и поминайте, как звали!

— Говоришь, рискованно? Конечно! А варианты? — Листок вонзил взгляд в силуэт. — Сам-то что предлагаешь?

Ответа не последовало.

— Чего молчишь?

— Думаю… — послышалось со стороны окна.

В молчании прошла минута.

— Надумал? — не выдержал ротмистр.

Росляков ответил с заметным раздражением:

— Будь по-вашему, Алексей Николаевич, — встречайтесь! Но прежде я прослежу обстановку! Коль встрече быть в моторе гессенца, то если обнаружу что-либо подозрительное — отсутствие Шлика или людей больше двух, к примеру, — подам знак, и тогда уж никакого рандеву! Вернетесь в номер, и мы оставляем Швейцарию! Это во-первых. Согласны?

— И как поймешь, что ожидает именно мотор Шлика? — прежде чем ответить, спросил Листок.

— Это уж мое дело! В конце концов, есть ваше описание гессенца! Так вы согласны?

— Что ж, допустим… А во-вторых?

— Во-вторых, вы ни при каких обстоятельствах в авто гессенца не сядете! Немедленно уйдете!

Листок с сомнением покачал головой:

— Если что хотят передать, то это возможно только в моторе…

— В противном случае это слишком опасно, а я отказываюсь вами рисковать! — жестко сказал Росляков.

— Ну хорошо… Что дальше?

— В-третьих, вы сделаете все, чтобы до назначенного срока не попасть в лапы германских агентов! Из гостиницы не выходите, номер без нужды не покидаете — разве что в ресторан и обратно! Дверь никому не открываете, на звонки не отвечаете! Разрешается лишь впустить нашего портье. Думаю, «Часовщик» к обеду вернется с ответом Русской миссии, так что вечером Мартин занесет шифровку. Разглядите через глазок… Кстати, информация даст вам возможность окончательно понять, стоит ли рисковать, идя на встречу с гессенцем. И это, Алексей Николаевич, все! Такое устраивает?

Листок проворчал:

— Черт с тобой — устраивает… Только как ты теперь сам выберешься из гостиницы? Филеры могут сидеть на всех этажах!

— Уйду, как пришел, через черный ход. Мартин передал дубликат ключей. А вот пока вы отсутствовали — и, подозреваю, у вдовы, чего, признаться, не одобряю! — здесь могли побывать люди Николаи. Коль графиню да компаньонку взяли, не исключено, что им известно и о записке, и для чего Лимке желал встречи с вами. Если все так, то о встрече со Шликом не может быть и речи — следить будут как стая волков, пропадете оба! Оттого проверьте комнаты… Если что обнаружите — дайте знать через Мартина. Надеюсь, записку Шлика уничтожили? Если нет — уничтожьте немедленно!

Листок в темноте поморщился. Не оттого, что записка до сих пор покоилась у него в кармане, а от неприятного намека на проведенную ночь у Лотты. Хотел было запротестовать, но силуэт у окна неожиданно поднялся.

— Будем прощаться, Алексей Николаевич! До послезавтра уж не свидимся. Коль что из вон выходящего — как всегда, свяжитесь через портье…

Листок поднялся следом и шагнул навстречу. Обнялись отчего-то так, как если бы прощались навсегда…

* * *

После ухода Рослякова зашторил окна и, включив свет, осмотрел комнаты. Осматривал тщательно, каждый угол, но следов чьего-либо пребывания не находил. Возможно, работали аккуратно, однако ж все находилось на своих местах и в том порядке, в каком оставлял, — костюмы, чемоданы в шкафах, ящики, кровать… Значит, о записке не знают. Но сжечь ее немедленно — от греха подальше!

И все же Росляков ошибается — безопаснее день провести в гостинице, но на виду у всех! Может быть, у Лотты…

Однако Лотту Баккер на завтраке он не дождался. Не было ее и в номере. Как объяснил незнакомый портье, за час до завтрака вдова заказала такси и покинула «Eden». Как ни странно, после некоторых обязательств прошедшей ночи у ротмистра это известие вызвало нечто, похожее на легкую ревность: по какому делу могла, не завтракая, умчать взбалмошная вдова?

Зато за столом он застал Шимона. Австриец сидел с помятым лицом — какое обычно бывает у игроков, до утра просидевших за картами, — и, похоже, намеренно поджидал его. Ибо при виде ротмистра глаза его засветились, морщины на мрачном лице разгладились, и он, как-то торопливо поднявшись, долго и излишне любезно уверял, что бесконечно рад его видеть.

А вскоре все объяснилось — вчера его прелестная Катарина получила известие о пленении русскими ее брата. От этого удара ей сделалось настолько дурно, что бедный Шимон вынужден был вызвать санитарную карету, и теперь она в одной из больниц Цюриха. А закончился сбивчивый рассказ чиновника неожиданной просьбой, которая, вероятно, и была единственной причиной нетерпеливого ожидания ротмистра. Листок даже поперхнулся: не мог бы он, русский офицер, — скажем, завтра, часов в одиннадцать, — проехать с ним к несчастной супруге и дать пусть и призрачную, но надежду, что походатайствует за плененного родственника перед своим начальством! При этом Шимон смотрел на Листка с такой детской мольбой в глазах, что ротмистр даже засомневался — умудренный ли опытом чиновник сидит перед ним? Неужели он искренне думает, что в подобную ложь способна поверить его убитая горем супруга? Да и верит ли он сам в подобную чушь?

Листок запил водой застрявший в глотке кусок ветчины и, сглотнув, смущенно выдавил:

— Искренне сочувствую, герр Гараками, готов проехать с вами к вашей супруге, но… только не завтра. Завтра — именно в одиннадцать часов — у меня важное дело, которое я никак не могу отложить. Прошу великодушно извинить…

Реакция австрийца была неожиданной. Глаза его сузились, блеснули какими-то злыми искорками — тут же, однако, потухшими, — и, медленно откинувшись на спинку стула, он глухо произнес:

— Понимаю… Отложим на послезавтра… — И, поднявшись, угрюмо добавил: — Доброго вам дня, герр Листок…

От разговора со стариком осталось тяжелое чувство. Ему было жаль толстячка чеха, но поступить иначе было невозможно — завтра, восьмого числа, предстояла встреча с гессенцем, исход которой был непредсказуем. Так что не до идиотских прихотей четы Гараками! И он тут же приказал себе выкинуть их из головы.

Ближе к семи часам произошло еще одно событие — в дверь номера постучали, и, неслышно пройдя в переднюю, Алексей Николаевич через глазок различил в нем искаженную физиономию Мартина Айзенберга. Не успел открыть ему, как портье молча протянул свернутые в трубочку газеты и тут же исчез.

Это были вчерашний и утренний номера «Neue Zürcher Zeitung» — «Новой цюрихской газеты». Листок понял, что информация Рослякова наколота по газетным строчкам…

Вся шифровка заключалась в булавочной наколке слов — или отдельных букв в одном слове — начиная с первой статьи на первой полосе. После часа работы прочитал следующее:

"Информация от Сюрте Женераль и Русской миссии

Гараками Шимон и Гараками Катарина в картотеке австро-венгерских агентов не значатся

Лотта Баккер проходит как супруга Р. Баккера управляющего фирмы… по продаже консервов частично во Франции Умер в 15 г. от туберкулеза

NB Описание подходит под герм шпионку Элизабет Шрагмюллер кличка Фрау Доктор глава разведшколы в Антверпене 1886 г р

Под именем графиня Венденская обычно путешествует Вел герцогиня Мекленбург-Шверинская Анастасия дочь Вел князя Мих Ник Романова мать герм кронпринцессы Цецилии и королевы Дании Ныне проживает в Женеве

NB Описание подходит под Маргариту Лакомб 22 лет сестру ближайшей подруги Вел герцогини мадам Берне В 15 г получала в Париже российск визу

По информации Департ полиции в качестве агента Охр отделения проходила Анастасия Ив Сергеева Кличка «Компаньонка» В апр 16 г передана в распоряж тов Министра Вн дел

NB По описанию и есть компаньонка графини Вед Не исключено в качестве телохранителя

Надворный сов Лимке Эдуард Феликс Чиновник Мин финансов По информ Деп полиции в 13 г участвовал в деле по проводу через Вержболевскую таможню секр груза из Берлина за печатями Кабинета Его Вел Предположительно ценные бумаги Романовых

NB В апр 16 г подал отставку".

Листок прочел несколько раз. Потом закурил и, дымя папиросой, долго думал. Докурив, придвинул лист с текстом и, вновь взяв в руки карандаш, стал читать по персоналиям.

Строчки по чете Гараками перечеркнул, как не представляющие интереса.

Несколько раз пробежал глазами по абзацу о Лотте Баккер. Сюрте Женераль по словесному портрету, похоже, сделало излишне радикальное предположение — германская шпионка, глава разведшколы… Медленно вывел напротив большой знак вопроса, бросил на стол карандаш и откинулся на спинку. Что в ней было подозрительно «шпионского» за время их встреч? То, что дважды — на почте и у театра — она странным образом появлялась тогда, когда его пасли германские агенты? Может быть… Только не она, а он пошел на контакт! И кажется, совершил непростительную ошибку: теперь и она на примете — и Сюрте Женераль, и Николаи… Дьявол! Да и могла ли важная в германском Генштабе особа бросить разведшколу в Антверпене, чтобы заниматься этим делом в Цюрихе!

Он решительно склонился над столом, схватил карандаш и быстро рядом со знаком вопроса одним росчерком надписал: «Чушь!» Но вдруг подумал, что бросить разведшколу может любая важная особа, если дело касается самого кайзера… А это дело, похоже, для него не рядовое…

И, помедлив, он вывел второй вопросительный знак. Значит, о Лотте — забыть! И чем скорее, тем лучше!

Теперь персоны-соотечественники… Прочел о них, вдумываясь в каждое слово шифровки. Вновь бросил карандаш и, отодвигая стул, поднялся. Прошел в спальную комнату, отрешенно повалился на кровать.

Что ж, все сходится… Если уж в тринадцатом году царствующее семейство имело какие-то темные дела с Берлином, то почему бы не появилась подобная нужда в шестнадцатом? Только теперь, во время мировой бойни, открыто это сделать уже невозможно. Значит, необходимо было кому-то поручить организовать все секретно… И конечно, это поручается Спиридовичу — человеку весьма близкому… Неслучайно именно на его авто разъезжали по Могилеву графиня и Лимке! Но как начальник дворцовой охраны мог связаться с мадам Азарт — родственницей государя Николая, герцогиней Мекленбургской Анастасией? Нет, таких возможностей у него нет… Он только встречал гостей… Помог кто-то другой… Впрочем, это уже не важно. Важно, что связались. Герцогиня же — либо сама, либо через свою венценосную дочь Цецилию — по просьбе государыни устанавливает связь с ее братом великим герцогом Гессенским… С ним оговаривается будущее «дело», порядок встречи эмиссаров в Цюрихе, а получить брошь и довести детали до русских поручается Маргарите Лакомб — посланнице самой Анастасии Мекленбургской. С этим та приезжает в Могилев, и туда же Спиридович — либо кто еще — вытаскивает из небытия чиновника Министерства финансов, надворного советника Лимке… Черт бы их всех побрал! Кажется, все сходится… И не в пользу венценосной четы! И даже если инициаторы будущей встречи не Романовы, а Эрнст Людвиг Гессенский — это сути не меняет! И Лакомб, и Лимке в Могилеве были в одно и то же время! И именно тогда они ему повстречались!

Листок, не вставая с кровати, вновь закурил.

А что дальше? А дальше, вероятно, так… О тайных переговорах Анастасии с Эрнстом становится известно их дорогому дяде Вилли — германскому кайзеру, который и без того недолюбливал распутную, по его мнению, мать своей кронпринцессы. И конечно же, старая лиса немедленно решает воспользоваться предстоящей встречей гессенских и русских эмиссаров для дискредитации Романовых. Однако, кроме времени и места их встречи, они, похоже, не имеют ни малейшего представления, кому именно будет поручено участвовать в этом секретном деле. Кроме того, слухи о замыслах германцев доходят до агентов Истомина… И тогда в Цюрих посылают его, ротмистра Листка… Но почему его?

Алексей Николаевич резко поднялся с постели и, как всегда, когда приходил в возбуждение, заходил по комнатам.

А ведь и в самом деле — почему выбор пал на него? Ведь это случайность, что он столкнулся с графиней и Лимке в Могилеве и там же, на приеме императора, разглядел на груди государыни царскую брошь! Без всего этого он так и не разгадал бы в ресторане «Eden», кто есть кто! А может, все не случайно? Что, если его намеренно готовили к Цюриху и задолго до декабря шестнадцатого года мотали от Ставки и Бердичева до Парижа и Русского корпуса? Но кто? Чья невидимая рука распоряжалась его судьбой, точно режиссер, рождая сцены кошмарного спектакля? И с какой целью? Изобличить Романовых в тайных переговорах — чего желает и германский кайзер — или, наоборот, предотвратить их? И что есть в России выше царской власти, чтобы посягать на государевы помыслы? Так кто же ты, тайный демиург, — враг или друг Российской империи? Для чего я тебе понадобился?

Листок с догоревшей во рту папиросой остановился у окна.

Что ж, есть только одно средство установить это — встретиться с гессенцем! Достаточно одной фразы, чтобы понять, что за дело затеяно августейшими — в добро или во вред собственной державе. А значит, выяснить — друг или враг прячется за государевой спиной, пытаясь это дело расстроить. Посему — решено! Завтра встреча! Даже если она будет стоить жизни!

Накануне.

Июль — октябрь 1916 г. Фронт

Из переписки Александры Федоровны и Николая II:

"Царское Село. 24 сентября 1916 г.

…Милый, наш Друг совершенно вне себя от того, что Брусилов не послушался твоего приказа о приостановке наступления. Он говорит, тебе было внушено свыше издать этот приказ, как и мысль о переходе через Карпаты до наступления зимы, и что Бог благословил бы это; теперь же, он говорит, снова будут бесполезные потери. Надеется, что ты все же будешь настаивать на своем решении, так как сейчас «не ладно». Один из моих раненых написал мне лишь мне понятным образом, что это сейчас совершенно бесцельно, даже само начальство не слишком уверено, и жертвы будут бесполезны. Как видишь, что-то здесь не так — многие так говорят об этом. Это совпадает с отзывом Павла о Каледине, что последний совсем не уверен в успехе. Зачем упорно лесть на стену, разбивать себе голову, зря жертвовать людей, словно это мухи?

…Я очень тронута всем, что ты пишешь, это даст мне возможность быть тебе помощницей, и я раньше стремилась к этому, но чувствовала, что министры меня не любят…"

Генерал-майора Лохвицкого — начальника 1-й Особой пехотной бригады Русского экспедиционного корпуса — ротмистр Листок нашел в городке Мурмелон-ле-Гран департамента Марна, что на северо-востоке Франции. Штаб бригады располагался в одноэтажном каменном домике, невдалеке от бараков, выделенных для находящегося в резерве 1-го пехотного полка. И как позже ему стало известно, передовые позиции бригады пролегали почти рядом — близ населенного пункта Оберив, находившегося в семи верстах от штаба.

Пятидесятипятилетний генерал встретил вновь прибывшего ротмистра с явным недоумением. Оторвавшись от чтения представленного им предписания, он поднял на него глаза, сверкнувшие недобрым светом из глубоких глазниц, придававших его взору какую-то болезненную строгость, и с плохо скрываемым раздражением спросил:

— Что значит «придается штабу»? На исполнение какой должности?

Листок промолчал.

— Вы состояли при управлении генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта?

— Так точно.

— По разведке?

Листок кивнул.

Лохвицкий поднялся, вышел изо стола и, повернувшись спиной к ротмистру, прошел к окну. Ростом чуть выше среднего, худощавый, подтянутый, в новеньком генеральском кителе, плотно опоясанном ремнем. В глаза бросился плотный, сильно выстриженный затылок, почему-то напомнивший Листку шею циркового борца…

Однако разглядывать генерала долго не пришлось — Лохвицкий, точно почувствовав на спине взгляд, резко обернулся:

— Меня предупреждали из Парижа о вашем прибытии, но не думал, что это будет означать «придание к штабу»… Что вы намерены здесь делать? У вас есть конкретные поручения?

Листок ответил уклончиво:

— Готов выполнять любые поручения вашего превосходительства…

Ус генерала недовольно дернулся.

— Признаться, ротмистр, мне ваше появление не по душе! Однако, коль того желает представитель Верховного и берет все на себя — черт с вами! Не знаю, какими уж там делами имеете поручение заниматься — только для офицеров бригады необходимы объяснения. Официально вас представят штаб-офицером для поручений, и временно будете подчиняться начальнику штаба бригады — Генерального штаба подполковнику Щолокову. С ним и оговорите свою деятельность. Не исключаю, однако, что понадобитесь и мне. Это все! К Ивану Ивановичу вас сейчас проводят…

Начальник штаба бригады — интеллигентного вида подполковник — круглолицый, в очках, несколько грузноватый для своего роста — принял ротмистра без особого изумления. Похоже, он вообще не придал появлению «штаб-офицера по поручениям» какого-либо значения. Либо умел хорошо владеть собой — что в общем-то было характерно для любого опытного начальника штаба, — либо был предупрежден о появлении в штабе «человека генерала от кавалерии Жилинского», либо и то и другое.

Однако разговор о должностных обязанностях ротмистра в тот вечер так и не состоялся. Подполковник лишь коротко представил его офицерам, оказавшимся к тому времени при штабе, да распорядился разместить в офицерском бараке, в одной комнате со старшим адъютантом штаба. С ним — капитаном Брюве Густавом Степановичем — Алексей Николаевич сошелся довольно-таки скоро. Причиной, вероятно, стало то обстоятельство, что капитан оказался родом из Тифлиса, успел, как и ротмистр, послужить в Кавказской армии и у них нашлись даже общие знакомые.

Некая определенность обрисовалась лишь на следующий день — в утренней и краткой до нелепости беседе. Взглянув через очки на ротмистра и тотчас же опустив их на лежавшие перед ним бумаги, Щолоков только и пробубнил:

— Для начала ознакомьтесь, голубчик, с позициями. Сегодня ночью в боевые порядки второго батальона второго полка предполагается интендантская оказия, так вы с ней и отправляйтесь. Командира я предупрежу.

* * *

Экстравагантный командир 2-го батальона 2-го полка подполковник Готуа — истинный грузин пятидесяти лет, сухой, высокий, в мягких грузинских сапогах и отчего-то в черной черкеске с газырями — встретил гостя в траншее, у порога своего блиндажа. По обходительности Алексей Николаевич понял, что подполковник принял его за «царево око» Лохвицкого. Угостил чаем, французскими булочками, бог знает откуда взявшимися, и — «пока не стало светать» — неторопливо, со знакомым по Кавказу грузинским акцентом довел до «любэзного Алэксея Николаэвича» обстановку на занимаемом батальоном участке.

Активных боевых действий, по докладу, пока не было; шла выматывающая обманчивым спокойствием позиционная война. Тревожили лишь бесконечные — прозванные солдатами «кудеменами»[47] — поиски пленных, бестолковые артналеты, непременно следующие за ними, да внезапные, короткие и коварные минометные обстрелы, приносящие многочисленные неудобства в окопах.

В четыре утра небо со стороны немецких позиций стало розоветь, ночная мгла заметно рассеялась в предрассветную дымку, и Готуа наконец повел гостя по траншеям батальона.

Мирная тишина, нарушаемая лишь веселым стрекотом жаворонков, висела над бесконечными ходами траншей. Точно гигантские шрамы, делили они землю на «нашу» и «вражескую», разделяемую десятками рядов колючей проволоки да нейтральной полосой, изрытой воронками, точно лопнувшими нарывами.

Осмотрели несколько аванпостов с пулеметными гнездами, выдвинутых в сторону противника на 200–300 метров и опоясанных густыми рядами проволоки; трижды спускались в глубокие взводные убежища, уходящие вниз в землю на двадцать — тридцать ступеней…

Признаться, для ротмистра Листка все здесь было внове, ибо не знали на Кавказском фронте ни «позиционной войны», ни бесконечных траншей, ощетинившихся тоннами колючего металла, ни изуродованной снарядами ничейной земли. Он шел вслед за бравым подполковником и мысленно поражался человеческим способностям противостоять смерти. Вырытым в человеческий рост окопам, тщательно обитым бревнами и выстланным с французским сибаритством дощатыми полами, железным полозьям на них, проложенным для удобной доставки боеприпасов, роликам по стенкам для протяжки проводов связи, глубоким блиндажам на целые взвода… Не меньшее удивление вызывали русские солдаты, дневалившие за каждым поворотом траншеи, — в чудных иноземных касках на головах да с французскими винтовками «Лебель» в руках…

Со временем Алексей Николаевич побывал на всех занимаемых бригадой позициях, но это первое посещение передовой отложилось в памяти особенно отчетливо. И всегда с тех пор вид траншей, окопных солдат и знающих свое дело офицеров неизменно наводил его на все ту же гнетущую мысль: что здесь делает он — офицер без обязанностей и штатной должности? Вот эти простые русские мужики да их командиры в офицерских погонах знают, для чего они сидят во французских окопах, а он? Праздно болтающееся «царево око»?

Листок болезненно осознавал, что именно так к нему относились и на позициях, и в штабе. И ощущаемые на себе настороженные взгляды чинов в траншеях, и почти презрительные — офицеров Мурмелона приводили его в уныние. Когда же наконец прояснится его истинное назначение на этом французском фронте и когда же наконец объявится весельчак Иваницкий, чтобы вывести его из этого тягостного неведения? Он ждал, но проходили дни, а о Иваницком ничего слышно не было…

Вскоре, однако, спокойствию на позициях русских полков пришел конец, и жизнь ротмистра резко изменилась. В ночь на 17 июля немцы после короткой, но сильной артподготовки начали внезапный штурм расположения батальонов только что занявшего позиции 1-го полка бригады. Враг был отброшен отчаянной штыковой атакой, восхитившей в тот день даже французское командование, но стоило это дорого: убитыми — офицер и тринадцать нижних чинов, ранеными — более тридцати человек.

С того дня фронт стал беспокойным. Началась крупная наступательная операция франко-английских войск в районе реки Соммы, и на участке русских с обеих сторон шли еженощные вылазки, заканчивающиеся, как правило, нещадной артиллерийской перестрелкой, выкашивающей батальоны целыми взводами.

В сентябре бои приняли особенно ожесточенный характер. 5-го числа 2-й Особый пехотный полк отразил пять массированных атак немцев, вступил в отчаянную рукопашную схватку, но позиции отстоял. В самый разгар боя, из-за нарушившейся связи с батальонами, Лохвицкий отправил с французскими связистами попавшего под руки ротмистра Листка — уточнить обстановку на участке первого батальона. Дойти до позиций он не сумел — осколок разорвавшегося у самых траншей снаряда задел левое плечо.

В первую минуту он ничего не почувствовал — упал скорее от неожиданного разрыва, нежели от боли. Она пришла потом. Сначала ощутил нечто теплое, разливающееся по левой руке, потом разглядел темно-красное пятно на плече, под погоном, понял, что кровь, что ранен и — дьявол! — опять в левую сторону, и лишь затем простонал от вдруг пронзившей боли…

Когда приподнялся — скорее инстинктивно, ища чьей-либо помощи, — никого не увидел, кроме лежащего рядом обезображенного француза-связиста. Из-под его короткой оливкового цвета шинели торчал обрубок обнажившейся кости, а вместо человеческого лица — кровавое месиво из мозгов и мелких черепных останков…

К горлу подкатил тошнотворный ком, голова, точно по команде, разорвалась от страшного шума и звона…

* * *

Рана, однако, оказалась сносной — кости, слава богу, задеты не были, хотя ноющая боль покоя не давала. Приволокли в бригадный лазарет, затем — по непреклонной настойчивости Щолокова, в чем Листок усмотрел желание избавиться от не пришедшегося ко двору ротмистра, — отправили в русский госпиталь в Эперне, а уж оттуда еще дальше — во французский Реймс. Похоже, «царево око» в окопах так и не приняли…

И тем не менее белые простыни офицерской палаты и чистый больничный халат на удивление пришлись Алексею Николаевичу по душе. С грустью понял, что всего за несколько фронтовых месяцев позабыл, как пахнет другая жизнь — мирная, размеренная, со своими человеческими удовольствиями и мелкими удобствами…

В палате их было трое. Кроме него, еще французские капитан и майор. Один из них — пятидесятилетний майор — имел тяжелые ранения в грудь и голову и, судя по морфию, которым его ежедневно накачивали, был уже не жилец. Второй же — капитан Патрик Дюран — как и Листок, имел рану не столь критическую и к тому же заживающую. Осколок навылет пробил ему икру левой ноги, и он — нравом живой и веселый — днями постукивал костылями по палатам — своей и, чаще всего, соседней. Там его знали и, судя по шуму, непременно раздававшемуся с его появлением, радостно принимали.

Подселение в палату русского офицера неугомонный капитан расценил не иначе как новое развлечение. И хотя первые дни тот беспробудно отсыпался, зато через три дня Дюран уже от души забавлялся его идиотским произношением, беспрестанно приставая к нему с веселой болтовней, нимало не смущаясь при этом лежащим рядом умирающим товарищем.

Сначала неуемность капитана забавляла и Алексея Николаевича. Как-никак это занимало время, которое приходилось как-то коротать. Но одно в капитане было ему не по душе — навязчивое волокитство за мадемуазель Селин, юной сестрой милосердия, приставленной к их офицерской палате. И трудно сказать, откуда эта неприязнь произрастала. Возможно, оттого, что с некоторых пор его самого стал волновать шорох ее сестринского халата. А может, оттого, что юное создание будило самое трогательное воспоминание, еще хранящееся в душе, в которое капитанская фривольность невольно вторгалась, — такую же мягкую поступь и шорох белого халата, опоясанного фартуком с красным крестом, который узнавал издали…

«Милая Наталья Ивановна! — порой мысленно восклицал Алексей Николаевич при виде зарумянившейся мадемуазель Селин. — Отчего вспоминаю тебя, добрая сестричка, каждый раз, возвращаясь мыслями к России? Неужто стала мне тоской по Родине? Ах, чертова Франция! Чертов госпиталь и чертова неопределенность! Послать бы вас всех к дьяволу!»

Прошел месяц. Рана заживала быстро, но после каждого осмотра мсье Дюпье — немногословный, сурового вида доктор с огромными, торчащими по сторонам усами — непременно хлопал его по руке и удовлетворенно бурчал: «C’est du proper! Continuez les procedures…»[48]

И процедуры продолжались. В начале октября тихо скончался француз-майор. Еще раньше выписали весельчака Дюрана. Палату пополнили другими тремя тяжело раненными офицерами — подполковником-бельгийцем и двумя французскими лейтенантами. При виде их мучений пребывание в давно опротивевшем госпитале стало совсем невыносимым.

Несколько скрасил неожиданный приезд Иваницкого. Штабс-капитан — как всегда, щеголеватый и веселый — приволок огромную корзину съестного, и до вечера они просидели в ротонде госпитального сада за двумя бутылками шампанского. Листок долго изливал душу единственному в Реймсе русскому товарищу о мучительной неопределенности и, хмелев, с укором выказывал подозрения, что его задержка в госпитале — дело рук тех, кто его притащил на французский фронт. В ответ Иваницкий лишь смеялся и, хлопая его по здоровому плечу, весело заверял:

— Уж скоро, брат Алексей! Намедни бригаду отводят в тыл — тогда и вернешься. На то есть особые виды нового представителя командования генерала от инфантерии Палицына! И поверь — тем, кто посылал тебя на французский фронт, ты нужен живым!

Иваницкий не лукавил. 1-я Особая пехотная бригада генерала Лохвицкого, героически отстояв позиции в жесточайших сентябрьских боях, 15 октября большой колонной грузовиков — «камионов» — была отправлена в военный лагерь Майли на отдых. На линии фронта ее сменила 3-я Особая бригада генерала Марушевского, прибывшая во Францию еще 18 сентября и месяц готовившаяся к отправке на фронт в том же лагере. А через три дня штаб-офицер 1-й Особой пехотной бригады ротмистр Листок из реймского госпиталя был выписан.

Штаб встретил возвращение своего офицера на удивление тепло. Листок даже не знал, чем это можно было объяснить — не то традицией русского офицерства всякое ранение в бою считать достойным уважения, не то тыловой благосклонностью…

Особенно его возвращению был рад старший адъютант штаба капитан Брюве — он размашисто обнял ротмистра, чем немало удивил находившихся рядом штабных офицеров. Но большее удивление вызвал начальник штаба подполковник Щолоков. Последний совершил невиданное — объявил, к восторгу подчиненных, вечернее собрание с шампанским и крепким французским «Марком», на которое — кроме дежурных офицеров — явился почти весь штаб бригады. Листок понял, что «царево око» в общество принято и теперь все пойдет как надо…

И все-таки здесь, в шестидесяти верстах от фронта, ротмистр как никогда ощутил вдруг свою бесполезность. На передовой он хотя бы имел поручения, а теперь, в тылу, — в отличие от строевых и штабных офицеров — до него вроде бы не было дела. Появилась реальная угроза впасть в хандру, а что еще вероятнее — спиться в компании Брюве, имевшего, к несчастью, немалую страсть к французским напиткам.

А между тем жизнь в лагере продолжалась. Бросалось в глаза, что в тылу отношения между офицерами и нижними чинами стали особенно отчужденными. Прошедший окопы солдат стал другим — более нетерпеливым к несправедливостям со стороны командиров, более сплоченным и менее исполнительным.

— А что вы хотите, милый Алексей Николаевич! — как-то вечером, за рюмкой местного коньяка, зло пробурчал Брюве. — Мы их бросаем под пули, а они получают от жен письма — хлеба нет, все дорого, заработать негде! Да вы почитайте только французские газеты, что они о нас пишут, — нехватка продовольствия в тылу, снарядов на фронте, бунты в российских городах! Думаете, это не доходит до нашего Ваньки?

С легкой руки Лохвицкого с этой болезнью повсеместно в бригаде началась борьба по всем традициям русской Императорской армии — муштрой и зуботычиной, немало изумлявшими французское командование. Начались бесконечные построения, изнуряющая строевая шагистика, нудные занятия «словесности», сводящиеся, как правило, к перечислению членов августейшей семьи для повышения у нижних чинов чувства долга перед Богом, царем и Отечеством. Но, как и следовало ожидать, все это приводило лишь к еще большему озлоблению солдат и крайнему ожесточению начальства. Не помогли и французские бронзовые кресты с мечами, розданные командирами полков отличившимся в боях нижним чинам. Видимо, оттого, после двухмесячного пребывания в лагере известие в начале декабря о направлении бригады на фронт — в район Силери под Реймсом — офицерами бригады было воспринято с облегчением.

Однако вновь увидеть Реймс ротмистру суждено не было. Неожиданно, как снег на голову, в штабе бригады объявился Иваницкий и, будто издеваясь, с хохотом объявил:

— Сбирайся, брат Алексей, — отхлопотал тебе отпуск в Париж! Приказ уже подписан! Хватит кормить вшей, пора и делом заняться!

Проститься Алексей Николаевич успел лишь с подполковником Щолоковым да с родной душой — капитаном Брюве.

8 января 1917 г. Цюрих.

Ловушка

Из воспоминаний начальника дворцовой охраны А. И. Спиридовича:

"…7 января [1917 г.] Государь принимал председателя Гос. Думы Родзянко. Не участвуя в заговорах тогда против государя, Родзянко знал о них многое…

…Родзянко доложил государю, с присущей ему резкостью и прямолинейностью, что «вся Россия» требует смены правительства, что императрицу ненавидят, что ее надо отстранить от государственных дел, что в противном случае будет катастрофа. Однако, зная многое про подготовляющийся переворот, Родзянко не сделал государю конкретных указаний в смысле лиц. Он лишь настаивал на устранении царицы, на смене Протопопова, на даровании ответственного министерства.

Государь слушал спокойно и спокойно же говорил:

— Дайте факты. Нет фактов, подтверждающих ваши слова.

…И государь попрощался с Родзянко ласково, не выказав никакого неудовольствия, несмотря на личные выпады того против императрицы"[49].

В этот день Алексей Николаевич проснулся рано. Но поднялся не сразу — некоторое время курил лежа. И был он на удивление спокоен, и голова его как никогда была ясна. Ибо сомнения все ушли еще вчера, едва он понял, что иного пути, как встретиться с гессенцем, для него, ротмистра Листка, не существует! Оттого, вероятно, и спал как младенец — глубоко и безмятежно.

Итак, встреча состоится в одиннадцать часов на углу Утоквай и Фалькенштрассе… Это недалеко. Шлик — или кто-то из его людей — подъедут или подойдут. Узнают его по царской броши, заговорят… Значит, брошь надо будет надеть на пальто — неэстетично, но заметно. А на завтрак он не пойдет, дабы не встретить никого, кто бы мог помешать встрече. Выйдет за час и до назначенного места пройдет пешком — так задолго можно установить слежку и уйти от нее. Если не возьмут при выходе из гостиницы, помешать задуманному могут только они — филеры… Что ж, будь что будет, а в драку — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — он все-таки ввяжется!

Алексей Николаевич затушил папиросу и поднялся.

Ровно в десять часов он накинул в прихожей пальто, нацепил на лацкан царскую брошь и посмотрел на свое отражение в зеркале. Пригладив остролистый «эдельвейс» ладонью, вновь взглянул в зеркало. На темном фоне сукна отливающая серебром и желтым цветом брошь выглядела вызывающе. Снял ее и положил в карман — нацепит на перекрестке…

Спустившись в фойе, не спеша направился к выходу. С облегчением заметил, что никого из знакомых или подозрительных. Ни Мартина за стойкой, ни Лотты, имеющей привычку являться в самые нежданные моменты, ни кого-либо из четы Гараками или «коллег» бульдогощекого филера… Что ж, начало хорошее — тьфу, тьфу! — не сглазить бы!

На улице было не по-зимнему слякотно. В воздухе лениво кружили снежинки — мелкие, точно белые букашки, — но тут же таяли, едва коснувшись брусчатки. Листок глубоко вдохнул свежий воздух, старательно обходя лужицы, прошел гостиничный двор и, выйдя за ограду, огляделся. Набережная была немноголюдна, почти пуста, — вероятно, из-за погоды.

Он шел не спеша, как человек, вышедший на прогулку. Несколько раз переходил улицу и, подходя к парапету, «любовался» озером, убеждаясь, что «хвоста» за ним нет. Это легко можно было понять, поскольку никто из тех редких прохожих, что рискнул выйти на улицу, не задерживался тотчас у ограды и не принимался читать мятую газету.

Более многолюдной набережная стала ближе к Фалькенштрассе. Но даже издали было видно, что на углу улицы никто не стоял. Лишь два мотора, выстроившиеся один за другим у тротуара, попыхивали белыми дымами выхлопных труб. Первый, ближайший, — элегантный красный «Адлер 40/50», за ним, чуть дальше, — с высоким серым купе — похоже, «рено» Алексея… Сердце забилось быстрее — значит, «Адлер»? Но отчего такой яркий? Однако и Росляков знаков не подает…

Это несколько озадачило. Он на ходу достал из кармана пиджака николаевский «брегет» и сверил время — без трех минут одиннадцать. Странно… Не мог же Отто Шлик выехать на столь привлекающем внимание красном авто… Либо через три минуты подъедет другой автомобиль, либо гессенец сидит в каком-нибудь кафе напротив и наблюдает, не приведет ли Лимке кого за собой… Но нет… подъезжает…

Позади раздалось тарахтение быстро приближающегося мотора, и в следующую минуту, заскрежетав рессорами, черный «паккард» замер у тротуара — как раз напротив него. Уверенный, что подъехал ожидаемый им эмиссар, Листок остановился. Каково же было его изумление, когда — вслед за хлопнувшей с противоположной стороны дверью — вторая, выходящая на тротуар, резко распахнулась и из нее, точно из кукольного вертепа, свесилась голова Шимона!

Листок обомлел.

— Герр Листок, какая удача! — возбужденно воскликнул толстячок. — Как повезло, что заметил вас! Вы не поверите — мчусь к Катарине — пришла весточка из русского плена! Письмо! Быть может, прочтете, подскажете, что делать? Кажется, Стефан указывает место своего нахождения! Прошу вас — только одну минуту вашего драгоценного времени, и я подвезу вас, куда будет угодно!

Листок заколебался; с беспокойством взглянул на угол Фалькенштрассе. Если гессенец сейчас наблюдает, встреча сорвется! И что за дурь — совать чертово письмо посреди улицы!

— Прошу вас! — молил между тем австрийский чиновник, протягивая из дверей лист бумаги. — Вот оно! Всего несколько строк! Вы офицер, русский, и это, возможно, то самое важное, что поможет подняться моей дорогой супруге! Прочтите, умоляю!

Лишь для того, чтобы прекратить устроенный Гараками цирк, на который уже стали обращать внимание, Листок шагнул к автомобилю, вырвал из протянутой руки дурацкую бумажку и, не скрывая раздражения, поднес к глазам… Но не успел пробежать взглядом и по первой строке, как чья-то неожиданно вынырнувшая из-за спины рука с силой вдавила в лицо влажный, резко пахнувший чем-то носовой платок; задохнувшись, он попытался отвернуть голову, и это было последнее, что он запомнил…

* * *

Очнулся от резкого запаха нашатыря. Поднял отяжелевшую голову; сквозь затмевающую глаза пелену все показалось размытым и нереальным — незнакомая комната, стол, чьи-то неясные очертания за столом…

Откуда-то слева, из-за спины, далеким эхом отдалось:

— Очухался… герр майор…

И вновь эхом, но уже впереди:

— Не уверен…

В нос снова ударил нашатырный дух, на этот раз чуть не пронзивший мозги. Он инстинктивно откинул голову, рука дернулась, пытаясь отшвырнуть поднесенный к ноздрям пузырек, но что-то ее удержало. Дернул второй… До сознания медленно дошло — обе руки скованы за спинкой стула.

— Довольно! — приказали из-за стола, и в голосе Листок теперь уловил нечто знакомое… Напряг зрение, пытаясь рассмотреть сидящего перед ним человека, и когда постепенно, точно в окуляре подзорной трубы, образ незнакомца принял более четкие очертания — вмиг пришел в себя: напротив, в высоком кресле… Шимон Гараками! И сразу, точно картинки в камере-обскура, перед глазами замелькали черный «паккард», круглая физиономия австрийца, дурацкая бумажка, которую тот слезно умолял прочесть, резко пахнущий платок на лице, а потом… Потом провал в памяти — уморили эфиром!

Глаза их встретились. Что-то зловещее было теперь в холодном немигающем взгляде толстячка австрийца, в его надменном спокойствии, в мерзком постукивании кончиками ногтей по стоявшей перед ним гранитной пепельнице…

Взгляд Листка невольно опустился на чертову руку и неожиданно рядом с массивным курительным камнем разглядел кучку набросанных друг на друга предметов. Это были его личные вещи! Его серебряный портсигар, «брегет» со спадающей на стол золотой цепочкой, тонкой кожи портмоне, заграничный паспорт, небрежно сброшенный на него… А рядом то, что невольно заставило вздрогнуть, — сверкающий желтым камнем остролистый «эдельвейс» императрицы… И от сверкания царской броши, должной стать гарантом тайной встречи с гессенским эмиссаром, ротмистра внезапно осенило. Это случилось тотчас же, будто ударом молнии: Шимон Гараками, этот чертов сосед по столу, этот тщедушный австрийский обыватель и жалкий подкаблучник, каким казался, — германский агент! И — судя по майорскому чину — не меньше как глава швейцарской агентуры германского Генштаба!

Трудно сказать, изумило ли его это прозрение. Скорее разозлило — так безмозгло попасться в лапы германца!

Едва шевеля губами, выдавил:

— На глазах растете… Уже герр майор…

Пальцы Шимона замерли, он медленно откинулся на спинку кресла.

— Оставим это, господин Листок, — напирая на русское «господин», произнес он. — Не то положение, чтобы шутить…

Он помолчал.

— Прежде чем решить, что с вами делать, хочу задать несколько вопросов. И чем откровеннее будете отвечать, тем определеннее станет ваше будущее…

Вновь последовала пауза, сделанная, похоже, с намерением дать пленнику возможность осознать смысл сказанного. Однако Листка внезапно охватила ярость. Едва ворочая языком, он вдруг разразился тирадой тягучих слов:

— Нет, пан майор… это я буду задавать вопросы. И первый из них… На каком основании вы вообразили, что имеете право посягать на подданного Российской империи… находящегося на излечении в стране со статусом нейтральной… Это настолько вызывающе, что вынужден заявить в ближайший… участок… А затем в посольство… О вопиющем инциденте с похищением русского офицера… угрозе его будущему… Слава богу, мне известна личность устроившего весь этот бардак… Немедленно развяжите руки… Верните документы, вещи и не забудьте принести извинения. За бесцеремонное и опасное обращение… — Алексей Николаевич видел, как менялось выражение лица толстяка — от надменно-спокойного до раздраженного. И поскольку герр майор молчал, повысил голос: — Я жду!

Неожиданно по лицу Шимона пробежала улыбка.

— Вы все еще не понимаете своего положения, герр Листок. Вы офицер враждебного мне государства, и я волен, как с пленным, делать с вами все, что мне заблагорассудится. И не для того мы доставили вас из уютного Цюриха, чтобы выслушивать глупые угрозы…

— В таком случае… — пробормотал Листок, — мне здесь делать нечего… Честь имею!

Сказал и тут же поднялся вместе со стулом, да так резко и решительно, что Гараками от неожиданности вжался в кресло. В ту же секунду сокрушительный удар слева повалил ротмистра на сверкающий паркет…

Сколь долго он находился в нокауте, сказать трудно. Возможно, мгновение. Только в чувство привел все тот же отвратительный пузырек, грубо впихнутый в левую ноздрю. И на сей раз он разглядел-таки своего истязателя, ибо тому пришлось поднимать ротмистра в связке со стулом. И конечно же — в чем он почти не сомневался, — им оказался бульдогообразный филер, неотступно преследовавший его все эти дни. И значит, верно — Шимон германский агент!

— Пошел к черту, ублюдок! — отчего-то по-русски прошипел Листок, когда негнущиеся пальцы филера вжали его в проклятый стул. Он с ненавистью вонзил правый глаз на Шимона — левый не открылся — и вдруг обнаружил, что Гараками уже не сидит, а стоит рядом с креслом. А вместо него за столом… Черт бы их всех побрал — фрау Катарина! С теми же колечками «буби-копф», с тем же презрительным взглядом, вот только платье больше приличествует для пикников, нежели для допросов…

С горьким сарказмом подумал: «Ну как же, стерва, без тебя! Шпионская семья была бы неполной! Уж не сама ли ты „фрау Доктор“ во плоти? И ведь — чем черт не шутит! — слишком пан Шимон жалок рядом…»

— Выздоровели… мадам? — вслух процедил он. — А как же убогий братец? По-прежнему нужна моя помощь?

— Хватит! — рыкнул Шимон. — Только отвечать на вопросы!

— Это интересно и для вашей супруги? Или она и не супруга, а ваш «полковник»?

— Повторяю! — повысил голос Шимон. — Только на вопросы!

Листок провел языком по зубам, словно желая убедиться в их целостности, и сплюнул на пол тягучую кровавую слюну.

— А я не понимаю, что здесь происходит, чертов ты ублюдок! Чего, в конце концов, от меня хотите?

Последняя фраза, похоже, была расценена как готовность заговорить. «Чета» недоверчиво уставилась на пленника — слишком быстро русский сломался. Черт бы их побрал! И как случилось, что не распознал он в них смертельно опасных врагов — ни за обеденным столом, ни там, у театра, когда брали компаньонку графини, ни на праздновании «Сильвестра»? И ведь именно этот подонок посоветовал тогда обратить внимание на Лотту… Уж не из одной ли они компании? Боже! Тогда впору повеситься!

Невеселые мысли оборвал приглушенный голос фрау:

— Зачем вы встречались с господином Лимке у театра?

Листок перевел на нее здоровый глаз:

— Значит, и вы там были? Я не обознался?

— Отвечайте на вопрос!

Листок вновь сплюнул на пол — едва не на ботинок толстощекого стража — и отрезал:

— Никакого Лимке не знаю!

Шимон процедил сквозь зубы:

— Позавчера, в шесть вечера, вы встречались с ним у городского театра!

— Позавчера, в шесть вечера, я встречался с господином, о котором и сейчас не имею ни малейшего понятия! Как, впрочем, и о том, кем вы с милейшей супругой на самом деле являетесь! Однако утром, перед выходом на прогулку, меня встретила приятельница знакомой дамы, которая и передала, что некий господин — имени которого она не назвала — желает встретиться именно у театра, именно в шесть часов и что он сам меня узнает. Вот так, голубчики!

— И что же этот господин хотел от вас? — медленно, каменным голосом, произнесла фрау Гараками.

— Послушайте, так разговаривать я не намерен! — вспылил в ответ ротмистр. — Развяжите руки!

Супруги молча переглянулись, и женщина кивком разрешила бульдогообразному удовлетворить просьбу. Что ж, уже неплохо…

Освободившись от пут, Листок потер закатившиеся запястья, прощупал заплывший глаз, затем набухшую губу с уже запекшейся кровью… Значит, удара было два — второй не помнил. От этой мысли откуда-то изнутри вырвалось по-русски:

— Сволочи!

И, неизвестно к кому обращаясь, уже по-немецки добавил:

— Дорого же вы мне заплатите!

Однако фрау повторила тем же каменным тоном:

— Так что же хотел от вас этот господин?

Все еще ощупывая губу, Листок некоторое время молчал — намеренно, чтобы обдумать ответ; и, ничего не придумав, раздраженно выпалил:

— Черт бы вас побрал! И дался вам этот ревнивец!

— Ревнивец? — переспросил Шимон.

Листок вдруг почувствовал, что случайно брошенная фраза может оказаться спасительной.

— А кто же еще — ревнивец! Отелло вообразил, что накануне я приставал к его возлюбленной!

— В ресторане «Eden»?

Листок скосил глаз на Шимона:

— Вы и это видели? Следили, что ли?

— Отвечайте на вопрос! — напомнила о себе женщина.

— Отвечайте, отвечайте! А что отвечать — подошел выразить почтение знакомой даме, а этот идиот якобы все видел и понял по-своему. Вот и решил предупредить при встрече! Я уж думал, на дуэль вызовет, дурак!

Наступила тишина, которую через минуту нарушила фрау Гараками.

— Значит, и Лимке был в ресторане?

— Говорю же, Лимке он или нет — не знаю! И был ли он в ресторане, также не ведаю — не видел! Но этот Ромео утверждал, что нас лицезрел…

— А с дамой его… значит, были знакомы?

— С графиней? Хм… Не то чтобы близко… Но когда-то встречались. В России. А тут, во время войны, да в Цюрихе… Как было не подойти!

Шимон и Катарина вновь переглянулись, и на этот раз их немое общение было заметно выразительнее. Неужто зацепило упоминание графини в связке с Россией?

И похоже, так оно и было — Шимон, отведя взгляд от «супруги», осторожно поинтересовался:

— И при каких обстоятельствах вы встречались с ней… в России?

— А это уже не ваше дело! — зло огрызнулся Листок и тут же почувствовал, как пальто на левом плече съежилось в кулаке охранника. Еще мгновение, и последовал бы новый удар, но под недовольным взглядом фрау кулак разжался.

— Мимолетная встреча… В московском ресторане, — недовольно оправляя пальто, соврал Листок.

— Она, что же, — русская? — последовал вопрос начальницы.

Листок пробурчал:

— Не знаю! По-русски говорила плохо, все больше по-французски… А французский я не знаю! В конце концов — на черта вам все это! Русская, не русская… Какая, к лешему, разница!

Шпионская чета, похоже, несколько опешила.

— Чего уставились? — не выдержал Листок. — Конец этой комедии будет?

И тут, нервно сверкнув очами, фрау быстро спросила:

— Вы знакомы с великой герцогиней Анастасией Мекленбургской?

Листок вскинул на нее глаз и, хмыкнув, бросил на русском:

— Не по Сеньке шапка!

Лицо фрау выразило недоумение; пришлось разъяснить по-немецки:

— Герцогиня не по нашему чину, мадам… Я всего лишь ротмистр русской Императорской армии, посланный воевать во Францию. И к несчастью, оказавшийся в трижды проклятой Швейцарии — век бы не знать и ее, и вас, мерзавцев!

— Однако вы знакомы с ее ближайшей подругой…

— Это с кем еще?

— С графиней Венденской. Разве вы не знали, что графиня — подруга великой княгини Анастасии?

— Графиня Венденская — подруга великой княгини? — изумился ротмистр, картинно выпучив глаза. — То-то, я думаю, откуда это высокомерие! Смотрела, будто я какая надоедливая муха! Признаться, при первой встрече даже не знал, что она графских кровей… Да и здесь, в ресторане, еще не знал — понял лишь на следующий день, из разговоров!

Изумление, кажется, вышло убедительно; для пущей убедительности — быстро взглянув на фрау — воскликнул:

— Так вы из-за нее устроили весь этот балаган? Ну и дураки же!

Вновь последовала пауза — долгая, подозрительная… Либо не поверили его игре, либо припасено что еще… Знать бы только, что за зелье варится в их шпионских мозгах! Неужели инцидент с компаньонкой графини? Или узнали от нее о записке Шлика?

Оказалось, первое. Глаза фрау вновь блеснули, и медленно, как-то подчеркнуто внятно она произнесла:

— Почему же после разговора с Лимке приятельница графини пожелала вас застрелить?

— Застрелить? Меня? — не задумываясь, воскликнул Листок. — С какой стати? Я и видел-то ее два раза — в ресторане с графиней да на следующий день… Вы лучше спросите ее саму, хотела ли она чего-нибудь в этом роде! Или хотя бы у своих живодеров! — кивнул Листок в сторону толстощекого, давая понять, что видел, как их агенты крутили руки женщины.

Супруги непроизвольно посмотрели поверх его головы на стоявшего позади филера.

«Ага, значит, из компаньонки вы ни черта не выудили! — злорадно подумал Листок. — Браво, мадам! Чувствуется школа русской охранки! Либо вы до сих пор молчите, либо успели отойти к праотцам, как господин Лимке, но все равно — браво! Ни черта им о записке не известно!»

Следующий вопрос Шимона прозвучал уже не столь уверенно — скорее растерянно. Протерев платком лоб, он с заметным раздражением спросил:

— О чем все же вы говорили с Лимке? Вы передавали ему что-либо или он вам?

«Ну, уж теперь дулю вам с маком, герр майор!» — с новым приливом злорадства подумал Листок и вслух эффектно возмутился:

— Тьфу на вас, пан Гараками! Говорю же — он предъявил мне претензии по поводу своей пассии и пожелал не видеть меня больше рядом с ней! Мне оставалось лишь заверить, что это досадное недоразумение, которое не повторится! Что вам еще нужно?

— И как он отреагировал? — пробубнил Шимон.

Листок в сердцах сплюнул в третий раз.

— Вы достали меня, герр майор! Никак не отреагировал, дьявол вас побери! И хватит ломать комедию! Говорите, что от меня нужно и катитесь ко всем чертям вместе со своей фиктивной супругой!

Стало тихо. Неожиданно фрау Катарина поднялась и, кивнув отступившему к стене Шимону, прошла в угол комнаты, занавешенный отчего-то зеленой бархатной портьерой. Назначение, казалось бы, неуместной шторы стало понятным, едва женщина скрылась за ней — стук захлопнувшейся следом двери не позволял усомниться, что там еще один вход в комнату. Через него фрау и вошла, вероятно, пока он пребывал в нокауте.

Шимон, поспешив следом, бросил на ходу бульдогощекому:

— Присмотри!

— Слушаюсь, герр майор! — прогремел позади филер, впервые подав голос.

— Верните портсигар, хочу курить! — прокричал Листок.

Шимон, уже исчезая за портьерой, махнул рукой:

— Дай ему папиросу, пусть курит! Если что — пристрели!

Как только дверь за портьерой захлопнулась, филер шагнул к столу, снял со стола портсигар и, открыв крышку, прощупал папиросы. Вероятно, убедившись, что подозрительного в них ничего не содержится, протянул Листку одну, а затем поднес зажигалку.

Листок затянулся — осторожно, чтобы не потревожить разбитую губу, но глубоко. Что ж, все надо обдумать, коль появилась возможность… Однако — «Взвейтесь, соколы, орлами!» — так дешево и глупо попасться в руки германской разведки! Именно разведки, ибо с учетом майорского чина Шимон не может не быть разведчиком, а то и главой германской резидентуры в Цюрихе! Его же милашка Катарина — судя по раболепию, с каким он перед ней стелется, — не меньше как присланный из Берлина куратор по конкретному делу. И именно по делу тайной встречи русских и гессенских эмиссаров. В этом также, пожалуй, сомнений нет — характер вопросов тому подтверждение. И работали они по тем, кто с делом этим связан, — следили за ним, русским офицером, за исчезнувшей графиней, схватили ее компаньонку, убрали Лимке…

Листок выпустил два кольца дыма в сторону стола и вдруг неясно почувствовал какое-то неуловимое несоответствие. Что-то связанное с Лимке…

Кто является русским посланником, им, похоже, было ошибочно ясно с первого дня его появления — это он, ротмистр Листок. А вот кто, в конце концов, есть гессенский отступник — этого они, пожалуй, не знали… Не знали и о броши государыни, коль о сем предмете вопросов не задавали. И значит, графиня все-таки улизнула, успев передать брошь Лимке, иначе бы о броши из нее вытрясли… Компаньонка же об «эдельвейсе» могла вообще не ведать…

Листок вдруг прислушался к странной тишине в комнате; на мгновение показалось, будто, кроме него, никого нет. Намеренно потянулся к пепельнице, но едва приподнялся, за спиной предупредительно засопели.

«Стоит, гад! Что ж, минуты тикают, надо думать!»

Он встряхнул пепел и, опустившись на стул, вновь предался размышлениям.

…Итак, агенты Шимона терялись в догадках, кто есть посланник гессенский… Но лишь до того момента, пока в ресторане он не подошел к графине Венденской. И тогда подозрение наверняка пало на нее — о сем с Росляковым они уже толковали… И выходило, что немец неминуемо установил за ней слежку и вышел на Лимке, что, конечно же, дало повод считать его еще одним человеком Эрнста Гессенского… Но для чего тогда было от него избавляться? Значит, вот что было непонятным и нелогичным в их рассуждениях! Не вернее было бы Лимке как гессенского подручного схватить и заставить говорить? Нет, что-то здесь не вяжется…

Листок закрыл глаза и затянулся дымом. «Думай, ротмистр, думай быстрее! Встань на место германских агентов!»

…Что ж, надо вернуться к ресторану… Если бы он, Листок, наблюдал со стороны, то ресторанный контакт с графиней ему явно не показался бы встречей посланников — был мимолетным, скандальным и завершился гневным уходом подозреваемой дамы… Однако это могло быть лишь игрой, скрывавшей первое знакомство эмиссаров. И кажется, наутро у них появился повод так думать — в гостинице объявилась компаньонка, которая могла-таки вывести русского на графиню и уже в более интимной обстановке. Но у театра он встретился не с ней, а Лимке… Выходит, с русским общались все подозреваемые в «гессенстве» — Лимке, компаньонка, графиня… Дьявол! Так зачем было хватать компаньонку и убивать при этом Лимке⁈

Листок поперхнулся дымом.

Черт! Черт! Только одно объяснение — после ресторана никакой слежки за графиней не было! И на Лимке агенты не выходили, чем дали ей возможность передать брошь и скрыться! Свою же оплошность они осознали, лишь раскрыв в ту же ночь связь пропавшей графини с великой герцогиней Анастасией Мекленбургской — не любимой Вильгельмом тещей германского кронпринца! А утром — при встрече ее компаньонки с русским! Оттого и схватили подругу, а выпавший револьвер лишь подтвердил, что и она, и графиня и есть гессенские посланцы! А что Лимке? Бог мой! Портсигар! При встрече с ним я протянул ему портсигар, и это они приняли за передачу какой-нибудь тайной переписки! Утром получил ее от гессенской компаньонки, а вечером передал Лимке! Значит, дурака опрометчиво приняли за сообщника русского эмиссара и решили заполучить корреспонденцию любой ценой — хоть с мертвого тела! А к чему жалеть, если русский у них в руках! И теперь нужно только взять его и вытрясти наконец имя гессенца или подтвердить, что именно графиня и была посланницей Эрнста! Но и тут полный облом — зарезать зарезали, но ничего не нашли! А из тех бредней, которыми он их напичкал, выходило, что ротмистр лишь случайный дурачок, который по глупости спутал все карты! А тут еще отобранные у Лимке документы, из которых — не исключено — следовало, что он подданный Российской империи! И значит, русским посланником оказывался Лимке! Лимке, который организовал встречу у театра лишь для того, чтобы узнать что-либо о пропавшей гессенской графине! И которого они столь безрассудно лишили жизни! Черт их дери! Вот отчего они в замешательстве удалились — решать, что делать дальше! В том числе как быть с этим русским идиотом…

Алексей Николаевич дважды глубоко затянулся догорающей папиросой.

…Однако после того как они раскрыли себя, ему не жить! Значит, остается одно — бежать! Бежать сейчас, пока «чета» решает его судьбу! Но как? Даже если удастся справиться с этим бугаем-охранником, неизвестно, сколько их, в этом шпионском доме… И потом — куда бежать? Он понятия не имеет, куда его привезли. И обратись он в первый попавшийся полицейский участок — сразу окажется в тех же лапах германской разведки — их тесная связь известна… Одна надежда — Росляков все видел и сейчас где-то рядом. Но что сделает один Росляков против этой шайки шпионов? И все равно — бежать!

Листок потянулся к столу затушить окурок в пепельнице, заставив толстощекого встрепенуться, и тут произошло то, что, словно искра в пороховой бочке, взорвало всю обстановку: за окном раздался внезапно металлический грохот, затем визг автомобильных рессор и тут же — отчетливый револьверный выстрел!

Филера будто подбросило — он кошкой скакнул к окну, и это нервное движение филера, точно спустило в Листке до предела сжатую пружину. Схватив со стола увесистую пепельницу, он резко развернулся и в каком-то неистовом прыжке влепил ею со всей накопившейся ненавистью в жилистый, сливающейся с шеей затылок охранника.

Он даже не услышал, а скорее почувствовал всем существом, как черепная кость филера хрустнула; и едва успел отскочить в сторону, как огромное тело верзилы с грохотом рухнуло навзничь. Дальше Листок действовал как автомат — схватил стул, подбежал к портьере, откинув плотную материю, подпер ручку потайной двери. В два прыжка вновь оказался у стола, трясущимися руками стал рассовывать по карманам часы, брошь, портсигар, паспорт, портмоне и… замер: за входной дверью, к которой он все это время сидел спиной, раздались шаги — кто-то быстро поднимался по лестнице…

Одновременно за портьерой отчаянно забарабанили… Все, не успел! В голове промелькнуло — револьвер у толстощекого! Он бросился к телу, стал ощупывать карманы… Поздно — дверь распахнулась…

На какое-то мгновение Листок окаменел: перед ним стояла Лотта — в толстом пальто для поездки на автомобиле, мохнатая шапка… Ее лицо до неузнаваемости искажено, губы сжаты, в руке — о боже! — наставленный «бульдог»! Значит, так и есть — она из них… Сволочь!

То, что она сказала, — отрывисто, будто отдавая команду, — Листок понял не сразу. Лишь через секунду до него дошел смысл слов, сказанных под нещадную ругань со стороны портьеры:

— Быстро вниз — времени нет!

Она махнула револьвером в сторону дверей и, не дожидаясь ответа, бросилась вниз по лестнице. Что-то объяснять себе Листок не стал — стук женских каблуков подействовал магически — сорвался с места и, перепрыгивая через три ступени, помчал следом…

Выбежав во двор, чуть не споткнулся о тело мужчины, валявшегося, поджав ноги, у самого крыльца, — вероятно, еще одного охранника, поставленного у внешних дверей. Убит ли, ранен — разбираться некогда! Перескочив, бросился к красному «Адлеру», тарахтящему в трех метрах, — Лотта из салона, вытянув руку, уже мотала ею воздушные круги: скорее, скорее!

Знак более чем своевременный — какой-то детина, внезапно выскочивший из-за дальнего угла двухэтажного дома, вытаскивая из-под черной стеганки огромный кольт, уже мчался к стоявшему в конце двора автомобилю — тому самому, на котором подъехал к нему Шимон на перекрестке Фалькенштрассе…

Запрыгнул уже на ходу — мотор с ревом рванул вперед, набирал скорость, перевалил через снесенные металлические ворота и, резко свернув налево, понесся по шоссе…

8 января 1917 г. Цюрих.

Росляков

Из дневника Николая II за 1917 год:

"8 — го января. Воскресенье.

После обедни поехал встречать Кароля — наследного [принца] румынского — и привез его домой. Он завтракал с нами. Принял его свиту; затем долго разговаривал с ним и с председателем Сов.[ета] Министров Братиано. Погулял с Марией и Анастасией. Мороз был небольшой. Занимался до 8 час. Обедал Н. П. (деж.)".

Волтер Шеффер, коммивояжер по часовым делам, — он же поручик Алексей Росляков — «дурные» приметы старался не замечать; слишком настраивало на худшее. Но зачастую эти приметы сбывались. Особенно когда автомобиль заводился с третьего или четвертого раза. А в это утро — даже с пятого. Потому к Фалькенштрассе он ехал в каком-то тревожном напряжении — как-то еще пройдет рискованная встреча ротмистра?

Тревога усилилась, когда после десятиминутного ожидания у назначенного места — на перекрестке Утоквай и Фалькенштрассе — подъехал красный «Адлер». Насторожило то, что водитель в кожаном пальто и в огромных очках на глазах мотор не заглушил… Отто Шлик? Но отчего такое яркое авто? Случайная остановка? Может быть… Однако мотор не глушит, пассажиров не высаживает… Кого-то ждет? Или германские ищейки? Но шофер, кажется, один… К тому же на вызывающе красном моторе…

Сердце Рослякова забилось еще тревожней, когда — в который раз обернувшись — разглядел идущего по тротуару ротмистра. Вот он посмотрел на часы… Однако немудрено — самое время встречи, а на перекрестке никого, кроме красного «Адлера»… Неужели это и есть мотор гессенца? Но как Листок поймет, что в красном моторе Отто Шлик? Наверняка гессенец откроет дверь и подзовет, лишь только он поравняется с автомобилем. Но в салоне же — никого!

Не сводя глаз с заднего вида, Росляков наблюдал, как ротмистр приближается к «Адлеру». Но что это? Он остановился… Смотрит на подъехавший «паккард»… Дьявол! Уж не тот ли, что преследовал Лимке?

Росляков похолодел от жуткого предчувствия. Номер не разглядеть — мешает красное авто. Была не была! — соскочил на проезжую часть, сделал два шага в сторону, чтобы разглядеть номер стоявшего за красным авто «паккарда», и вдруг…

Все произошло внезапно: «паккард» вырулил на середину Утоквайя, с места набрал скорость и, едва не сбив «коммивояжера по часовым делам», помчал в сторону Старого города. Росляков похолодел — номер 14–72! Быстро обернулся — ротмистра на тротуаре нет! В голову ударила кровь — выкрали! Бросился к своему авто, но неожиданно взревел и стоявший позади «Адлер» — рванул с места и вновь заставил прижаться к дверям. Чтоб их всех разнесло! Время упущено! Обе машины — и, верно, с германскими агентами! — могли в потоке повозок и автомобилей потеряться из виду! Одна надежда — красный «Адлер» заметен…

Нагнать вырвавшие вперед автомобили в городской сутолоке не удавалось. По набережной еще можно было уследить за красным пятном «Адлера», но когда, не доехав до Квайбрюкке, они сделали несколько правых поворотов, а затем запетляли по переулкам — преследуемый мотор стал пропадать. Понял одно — выезжают из Цюриха в северо-восточном направлении, к германской границе… Только бы не упустить!

И все-таки упустил! Уже за пределами Цюриха, при въезде в Валлизелле — небольшой городок в семи верстах от столицы кантона, — оба преследуемых мотора внезапно свернули один за другим в правый проулок, и когда Росляков достиг его, то успел разглядеть лишь исчезающий за левым поворотом «паккард» — красного уже не было!

«Суки! — выкрикнул он в сердцах, до боли в пальцах сжимая руль. — Заметили! Решили запутать! А может, случайность? На „Адлере“ какой-нибудь бюргер из Валлизелле?»

Но это был не последний сюрприз. Свернув на узкую улочку, в которой скрылось черное авто, он вдруг с ужасом понял, что потерял и его — на улице лишь экипажи да несколько груженых повозок! Ни одного мотора! Свернул в какое-нибудь подворье?

Росляков сбавил скорость и покатил по улице, осматриваясь по сторонам… Никаких съездов во дворы! Сплошная стена домов да череда магазинчиков…

И вдруг, точно вспышка, в конце улочки, справа налево, искрой промелькнуло по перекрестку красное пятно — «Адлер»! Значит, не случайный бюргер! Значит, попытка сбить с толку!

Росляков втопил в пол педаль газа и тут же резко затормозил — возница ехавшей впереди повозки внезапно натянул вожжи и, не обращая внимания на автомобиль, стал разворачивать свою кобылку поперек улицы…

Когда наконец свернул за угол, за которым исчезло красное авто, не было уже ни «Адлера», ни черного «паккарда». Он резко крутанул к тротуару и остановился. Внезапно копившееся отчаяние прорвалось наружу — кулак трижды обрушился на рулевое колесо: «Упустил! Упустил! Упустил! Но нет, не так просто! Красное авто не спрячешь — городок крохотный, где-то да стоит!»

Минут сорок он тщетно колесил по прилегающим улочкам и переулкам, пока не пришла мысль, что если Листка и упрятали здесь, в Валлизелле, то, конечно же, где-нибудь на окраине, подальше от случайных глаз. И скорее — по той улице, по которой промчался «Адлер»! Она и ведет на северо-восток — через Винтертур в сторону границы…

Он вновь выехал на улицу, с которой начал поиски, и помчал по ней. Через несколько минут мелькавшие по сторонам городские кварталы сменились одинокими коттеджами, улица плавно превратилась в пустынное шоссе, постепенно, огибая высокий холм, поднимающееся к его вершине. Проехал один поворот, другой, третий… И вдруг рука сама рванула на себя рычаг тормоза — автомобиль, точно споткнувшийся конь, дернулся, испуганно взвизгнув рессорами, проехал еще с десяток метров и, съехав на обочину, остановился.

Росляков тупо уставился на дорогу. Что это было? Что заставило его затормозить? Черт! Красное пятно! Да, на самом повороте, слева, в кустах, невдалеке от решетчатых ворот двухэтажного коттеджа! Точно — красное!

Передернув рычаги, резко развернул мотор и помчал к последнему повороту…

У кустов останавливаться не стал, проехал мимо, но сомнений не было — стоял красный «Адлер»! Он уже был уверен, что тот самый. Но почему стоит с работающим мотором? И почему в кустах? Завели ротмистра в дом и должны выйти? С ним или без него?

Он проехал метров триста дальше и, развернувшись, встал так, чтобы можно было видеть кусты. Что, если это не тот автомобиль? Что, если хозяин коттеджа забежал в дом, а водитель поджидает его? Но почему не во дворе, а в кустах? Что-то здесь не так… Подъехать и тупо спросить дорогу на Винтертур? Мол, проехал, вернулся, засомневался? Но что это даст? Укажут дорогу, и что потом — уехать? А может, что и даст… Может, что-то укажет, здесь ли пленник… Была не была!

Рука вновь передернула рычаг, нога осторожно надавила на педаль, и он медленно покатил к кустам.

Остановился напротив «Адлера». Загасил мотор и, помедлив, сошел на заснеженную брусчатку. Постоял, озираясь по сторонам, и, как бы разглядев в кустах автомобиль, не спеша шагнул в его сторону. Но остановился — случайно брошенный взгляд на решетку металлических ворот внезапно выхватил в глубине двора черный «паккард»!

Он изумленно посмотрел на кусты, вновь на ворота, на черное авто во дворе… «Адлер», «паккард» — оба в одном месте! Значит, Листок здесь, в этом укромном пристанище шпионов! Ворваться в дом? Но «Адлер» как минимум с немцем-водителем, у крыльца еще кто-то, похожий на охрану… Да и дом наверняка полон шпионов! Всех перестрелять, начиная с «Адлера»?

Рука потянулась в карман, нащупывая рукоятку револьвера, но так и осталась в кармане. Ибо внезапно, точно разгадав его мысли, «Адлер» взревел, точно потревоженный зверь, и неожиданно, ломая кусты, выскочил прямо на стоявшего посреди дороги обалдевшего водителя. Тут же резко развернулся в сторону коттеджа, набрал скорость и на полном ходу врезался в ворота. Решетчатые створы разлетелись, точно картонки, по сторонам, вновь захлопнулись вслед за ворвавшимся во двор автомобилем и, заглушая вдруг раздавшийся у крыльца одинокий выстрел, сорвались с петель и с грохотом повалились на камни въезда…

Все произошло настолько внезапно, молниеносно и необъяснимо, что с минуту Росляков стоял, точно окатанный ушатом ледяной воды. Первым порывом было вбежать в дом, устроить стрельбу, найти ротмистра, увести…

Он уже выхватил револьвер, как внезапно вспомнил: мотор «рено» заглушен, и если придется уносить ноги, завести не успеть! Стремглав бросился к машине.

Но это был не его день — мотор не заводился. Первая попытка, вторая, третья, четвертая… Время шло… От вдруг раздавшегося за спиной грохота обернулся, и внутри похолодело — «Адлер», прогремев по валявшимся створам ворот, выскочил со двора, резко свернул на шоссе и стал удаляться…

Рукоятка закрутилась еще лихорадочней, пот со лба уже лился потоком, но через минуту-две вновь раздался грохот железа — с той же поспешностью, что и красное авто, выехал и свернул на шоссе «паккард». Погоня? Кто в красном «Адлере»? Листок?

Он не знал, что за спаситель сидел в красном авто, но это уже было неважно! Он уже был уверен, что оно уносило ротмистра, а за ним гнались агенты Николаи!

Росляков дважды с силой пнул колесо: «Заводись, чертово железо! Заводись, сволочь!»

Мотор, точно обиженный, взревел минуты через три. Еще минута, чтобы запрыгнуть в кабину и отжать до упора педаль газа, и «рено», как подстреленный мустанг, рванул с места.

Дорога по-прежнему огибала вершину холма — то поднимаясь все выше, то выравниваясь на короткие промежутки, чтобы затем вновь свернуть за каменную стену вдоль уже достаточно крутого и опасного склона. А вскоре по его левому краю замелькали стволы могучих лип, за ними показалась широкая заснеженная долина, упиравшаяся в еще одну гору, у подножия которой, точно ягодки, краснели острыми крышами домики какой-то деревушки…

«Паккард» показался внезапно, как только дорога после очередного поворота выпрямилась и стала видна на целую версту. Впереди него катил красной точкой «Адлер», уносящий неизвестно куда его товарища, и от одной этой мысли нога поручика с остервенением давила педаль газа, выжимая из французского авто последние мощности. И когда, словно реабилитируясь за отказ заводиться, машина, нещадно ревя, стала приближаться к черному преследователю, когда мчавшийся впереди «Адлер» стал уже уходить за новый поворот, Росляков вдруг с ужасом разглядел высунувшуюся из «паккарда» руку, которая дважды дернулась, как при стрельбе…

Что было дальше, он уже понять не мог — оба мотора, один за другим, скрылись за склоном. Но когда и его «рено» обогнуло поворот, весь ужас происшедшего открылся ему: «паккард», метрах в ста от поворота, подкатывал, тормозя, к красному «Адлеру» — уткнувшемуся в ствол высокого дерева и дымившему клубами вырывающегося из-под расплющенного капота кипятка.

Словно пуля взорвала мозг Рослякова — он погиб!! Отчаяние сжало горло поручика. Не снижая скорости, мчал он теперь прямо на черный «паккард», из которого почти одновременно выскочили коренастый, в шоферской стеганке мужчина, и следом другой — коротконогий толстяк, без пальто и шапки. Росляков видел, как, вытягивая револьверы, они пробежали несколько шагов к дымящемуся мотору, внезапно остановились и, обернувшись, уставились на мчащийся на них сумасшедший автомобиль…

Остается семьдесят метров… пятьдесят… двадцать… Мерзавцы попятились назад, пытаясь укрыться за стволом ближайшей липы, но поздно… Коренастый, не выдержав, выстрелил, и в то же мгновение разъяренный мотор врезался в обоих и, увлекая, исчез через мгновение за кромкой крутого склона… И, словно кроша их мерзкие тела, долго еще крутило колесами заляпанное грязью «рено», победно паря над глубоким обрывом, но Росляков уже этого не чувствовал — он был убит.

8 января 1917 г. Отто Шлик.

Конец секретной миссии

Из воспоминаний французского посла в России Мориса Палеолога:

'Воскресенье, 7 января.

…Пока императорский поезд отвозит меня обратно в Петроград сквозь снежную метель, я подвожу в уме итоги этой аудиенции. Слова императора, его молчание, его недомолвки, серьезное и сосредоточенное выражение его лица, его неуловимый и далекий взгляд, замкнутость его мысли, все смутное и загадочное в его личности утверждают меня в мысли, которая уже несколько месяцев не оставляет меня, а именно: что император чувствует себя подавленным и побежденным событиями, что он больше не верит ни в свою миссию, ни в свое дело; что он, так сказать, отрекся внутренне; что он уже примирился с мыслью о катастрофе и готов на жертву. Его последний приказ войскам, его гордое требование Польши и Константинополя были лишь, как я сначала и предчувствовал, своего рода политическим завоеванием, последним заявлением славной мечты, которую он лелеял для России и гибель которой он констатирует в настоящее время"[50].

Столь неожиданное и дерзкое появление Лотты, да еще с револьвером, из которого наверняка и стреляли в охрану, а следом немыслимый побег из-под носа главарей германской разведки — все это не могло не загнать в тупик. Кто же она, его избавительница? И по какой причине, рискуя собственной жизнью, столь отчаянно спасает его, русского офицера? То, что это не горюющая вдовушка голландского дельца, а человек какой-то секретной службы — и скорее дружественной, нежели враждебной, — это теперь ясно как божий день! И не агент ли она Истомина, намеренно приставленный опекать новичка в разведке? Вернее — «приставленные», ибо в шофере, что теперь мчал их неизвестно куда, он распознал водителя такси, на котором — не далее как позавчера — Лотта увозила его от театра… И опять Лотта, и опять спасает! Закономерность?

Однако все это лишь промелькнуло в голове ротмистра. Рассуждать было некогда — черный «паккард», вот уже пять минут маячивший на «хвосте», похоже, стал стремительно нагонять. И, судя по всему, все шло к перестрелке, поскольку и сидевшая рядом Лотта заерзала, готовясь просунуть револьвер в окно. Черт бы их побрал! Только бы успеть до поворота! Там, за скальной стеной, непременно будет еще один поворот, потом следующий, и стрелять станет бесполезно!

И все же худшее случилось за несколько секунд до спасительной скалы… Он не слышал выстрела — до слуха дошел лишь сухой и короткий треск; обернувшись, разглядел в стекле овитую трещинками отверстие — пуля! Не успел опомниться — рядом еще одна! Инстинктивно отбросил Лотту на сиденье, и едва склонился над ней, как автомобиль, уже сворачивающий за стену, вдруг заходил, точно теряя ориентацию, и стал упрямо забирать влево, к обрыву…

Последнее, что выхватил взгляд, — склоненный к рулю окровавленный затылок водителя, а над ним — с огромной скоростью приближающийся и увеличивающийся в размерах ствол развесистого дерева. Затем удар, вспышка в глазах, и точно щелкнули выключателем — все потонуло во мгле…

Сколько времени находился в беспамятстве — сказать трудно. Очнулся от странного шипения и какого-то нарастающего тарахтения где-то позади. В мозгу промелькнуло — «паккард»!

Попытался подняться, но сделать это сразу помешали вдруг пронзившая боль в висках и закопошившаяся под ним Лотта. Когда же, вытянув шею, воззрился-таки в раскрошенное заднее стекло, то оцепенел: чье-то заляпанное грязью авто, промелькнув на бешеной скорости мимо стоявшего на обочине «паккарда», вонзилось под щелчок выстрела в две мечущиеся меж деревами мужские тени, и… все испарилось в бездонном пространстве долины.

Все произошло в какие-то доли секунды — настолько невероятно и быстро, что в первую минуту, глядя на объятый покоем склон, только что поглотивший людей и ревущую машину, он усомнился в реальности происшедшего. Что это было? Бред? Наваждение? Игра травмированного сознания? Но застывший перед ними «паккард» пуст, а эти следы, ведущие к обрыву, настолько явственны, что сомнений нет — все произошло реально, наяву!

Закрыл глаза, и картина происшедшего вновь невольно пронеслась в голове — заляпанный мотор, люди, пропасть… И вдруг тихий стон вырвался из его груди! Словно кинжалом пронзила его страшная догадка — серое авто! «Рено»! Серое «рено» Рослякова!

Из покореженного и брызжущего паром автомобиля выполз, точно сомнамбула; поднялся, пошатываясь, побрел к краю обрыва…

Внизу, метрах в сорока по склону, дымилось то, что сверху казалось мятым комком железа. Ноги подкосились. Он опустился на влажную землю и, потеряв всякое ощущение реальности, тупо уставился на дымящуюся точку.

Он ни о чем не думал; лишь одно слово, точно воспаленный нерв, пульсировал в его помутневшем мозгу: «Боже!.. Боже!.. Боже!..» И вдруг, повинуясь какому-то порыву, поднялся и уже шагнул было вниз, как чья-то рука легла ему на плечо.

Голос Лотты произнес:

— Не стоит.

Он повернулся всем телом.

— Мой товарищ…

Лотта медленно кивнула.

— Он ехал за нами… Но тебя ждут — через минуту здесь может оказаться полиция…

Она показала глазами на «паккард»:

— Едем… Пока не поздно.

* * *

Некоторое время ехали молча. Лотта вела мотор быстро и уверенно. Листок отрешенно сидел рядом. Лишь однажды взглянул на нее и не узнал — это была другая женщина. Красивая, как прежде, и все же другая — незнакомая, холодная. Лицо бледное, черты заострены, губы, размазанные помадой, сжаты в две узкие полоски, на лбу из-под высокой шапки — кровавый подтек… С тоскою подумал: «Кто же ты? Как появилась в моей жизни, отчего знаешь, что меня где-то ждут? Непостижимо…»

Голову и глаз ссаднило. Коснулся опухшего глаза, потом виска… От последнего прикосновения на пальцах остались следы крови. Стало противно — сегодня били как никогда в жизни! Нервно, не глядя на женщину, выкрикнул, стараясь перекричать гул мотора:

— Куда едем?

Лотта ответила не сразу, едва различимо в шуме ветра:

— К тому, с кем ты должен встретиться!

Листка будто обожгло. С кем он должен был встречаться — могли знать и в Русской миссии и в Дармштадте… А вот где именно — только люди Шлика! Бог мой! Она знает, куда везет! Значит… Разрази меня гром! Она же гессенский агент!

Сорвавшимся голосом прокричал:

— Откуда знаешь о встрече?

Лотта не ответила. Только крепче сжала губы и еще пристальней уставилась на дорогу. Весь ее вид теперь говорил, что разговаривать она не намерена. Значит, так и есть — агент Отто Шлика! Листок отвернулся.

Дорога между тем выровнялась, по сторонам замелькали сосновые рощицы, утопающие в снегу. Снег — в отсвете пасмурного неба — серый и тусклый, под стать настроению. И шоссе — мрачное, монотонное, пустынное…

Повстречались два мотора, на скорости промчавшиеся мимо. Чтоб им было пусто! Верно, скоро обнаружат красный «Адлер» с подстреленным водителем… А по следам выйдут и на «паккард» — он единственный, что повстречался им на шоссе!

Лотта, словно слышала его мысли, неожиданно тормозя, свернула на заснеженную грунтовую дорогу и, проехав еще с полверсты, съехала на обочину. На вопросительный взгляд буркнула:

— Выглядим ужасно… Надо привести себя в порядок!

Отчего-то было неловко ощущать прикосновение руки красивого недруга, осторожно протирающего его кровавые ушибы пахнущим духами платком. Неловко и приятно. С болью подумал, что именно с этой женщиной он был столь безрассудно близок! Хотя теперь это казалось каким-то далеким мгновением, больше похожим на неправду…

Когда стала оттирать снегом его замаранное на страшном склоне пальто, запротестовал. Сняв его, принялся с остервенением тереть его снегом. Она же, отойдя к «паккарду», достала зеркальце и занялась собой.

Поглядывая на нее, он вновь подумал, как чертовски красива эта странная и опасная женщина! Как очаровательны движения ее рук, ее притягивающее взор лицо — прекрасное даже сейчас, после двух потрясений кряду. И какая жалость, что все эти прелести принадлежат смертельному врагу! Как это, наверное, неправильно, как противоестественно природе…

Минутная слабость мгновенно испарилась, когда, встретившись внезапно с отражением его взгляда, Баккер резко захлопнула зеркало и, не оборачиваясь, холодно сказала:

— Надо ехать!

Листка словно скребануло по сердцу.

— К черту! Дальше ни шагу! Я должен знать…

Лотта быстро повернулась, не дав ему договорить:

— Что именно?

— Кто ты?

— Твой ангел-хранитель! Хранила тебя для этой встречи! Что еще?

— Откуда знаешь о встрече? — несколько оторопев, пробормотал Листок.

— Откуда? Это я писала тебе о ней! А теперь едем — мы оба должны выполнить свой долг!

Это был удар… Удар, от которого сбилось дыхание. Прошла минута, прежде чем — нет, он не спросил, а изумился своим мыслям:

— Невозможно! Это я нашел тебя!

Лотта поморщилась, словно воспоминания о знакомстве ей были неприятны.

— Нашел, потому что тебя надоумили! По моей просьбе! Хотя, похоже, в мерзавцах я ошиблась.

— Кажется, и я… в тебе… Но кто ты на самом деле? Вдова ли Лотта Баккер? Ты так искренне говорила… А как же та ночь?

Лотта со злостью дернула за ручку водительской двери:

— Пошел к дьяволу! Садись!

Как и прежде, они ехали молча, но теперь целая пропасть разделяла их. Казалось, ей были ненавистны вынужденные признания, он же от них чувствовал себя глубоко оскорбленным, обманутым… Хотя если бы он был более опытен, то сообразил, что у разведчика случайностей не бывает… И ведь как все просто! Она человек гессенского посланника, а тот, заподозрив в русском искомого эмиссара, приставил ее к нему, дабы в том убедиться! А для знакомства потребовалось всего ничего — невинная просьба к соседу по столику, чтобы ее пригласили на танец, — все прочее решил женский шарм… Боже! Как он был глуп! Под видом случайной знакомой она контролировала каждый его шаг! Невероятно! Особенно после ресторанного казуса с графиней, когда якобы подтвердилось, что именно русский офицер и есть нужный человек! И хотя это была роковая ошибка, ей все-таки приказали подкинуть инструкцию и всячески опекать его! Что ж, она хорошо справилась… Это с ней он должен был встретиться на Фалькенштрассе, и именно она делает теперь все, чтобы доставить его к шефу, этому напыщенному петуху Отто Шлику! Но для чего, по какому делу? Черт возьми, это же главное! К дьяволу Баккер — пусть делает свое дело! Ради этого пожертвовал своей жизнью Росляков!

Сердце ротмистра заныло. По его вине погиб Алексей, из-за его упрямства! Сумеет ли он когда простить себе его смерть? А может, это был не он? Может, это был кто-то другой — какой-нибудь не справившийся с управлением забулдыга? Нет, не стоит обманываться — «рено» был его! И решиться на такой поступок мог только он, Росляков, его друг, боевой товарищ…

Он вновь взглянул на Баккер… Что ж, пусть везет хоть к дьяволу! Он выполнит свой долг — во имя памяти Алексея, во имя чести русского офицера!

* * *

Ехали долго. Останавливались лишь раз — заправиться из случайно оказавшейся в «паккарде» канистры. Местность Листку была незнакома, но понял, что Винтертур, к которому они направлялись, объехали кружной дорогой. А дальше на север, к германской границе, ибо замелькали знакомые по изученной карте названия городков.

А между тем стало темнеть. Наконец, проехав еще какой-то населенный пункт, авто свернуло налево и, проехав с версту, остановилось перед воротами.

Лотта вышла. В свете фар было видно, как через минуту из калитки шагнул навстречу верзила в толстом свитере и с повязанным на шее шарфом. Они коротко о чем-то говорили, и, когда верзила исчез, Баккер вернулась в кабину.

— С кем мы должны встретиться? — зачем-то спросил Листок и осекся — для эмиссара, которого в ресторане «Eden» свели с его визави, этот вопрос был нелеп. Лотта отреагировала мгновенно — в отблеске автомобильного света глаза ее сверкнули, как у хищной кошки:

— Это ты должен знать не хуже меня!

Он промолчал.

Прошло минут десять, прежде чем ворота неожиданно распахнулись и высвеченный фарами верзила указал рукой, куда следует проехать.

Двор и дом дьявольски напоминали шпионский коттедж Гараками. Даже лестница, по которой повел их верзила, была похожа на ту, по которой он сбегал вслед за Лоттой. Отличие одно — перед дверью второго этажа, в которую они вскоре вошли, находилась своеобразная прихожая, где, по жесту сопровождающего, они сняли верхнюю одежду. И вошли они не в стесненное помещение, в котором изгалялась над ним чета Гараками, а в просторный и вместе с тем уютный зал, по убранству больше напоминавший апартаменты богатого охотничьего дома. В глаза бросились огромный, отделанный горным камнем камин с догорающими дровами, роскошные ковры на полу, развешенные по стенам старинные гобелены и картины со сценами охоты, ружья, охотничьи рогатины, невероятных размеров рога, шкуры и головы трофеев, некогда добытых на мужских забавах.

Отто Шлика узнал, едва переступил порог. Гессенец стоял у тихо потрескивающего камина, и, как всегда, в вальяжном виде — в коричневом твидовом костюме с неизменной «бабочкой», кончиком платка в нагрудном кармане и с дымящейся во рту сигарой. Но теперь он походил на сибаритствующего хозяина, наслаждающегося домашним уютом. Левая рука его небрежно была вложена в карман пиджака, а правая держала у губ наполненную до половины коньячную рюмку. Отпив из нее, он приветливо взглянул на вошедших — кивнул добродушно Баккер, остановил взгляд на ротмистре…

И неожиданно лицо его как-то странно изменилось. Блаженствующее выражение буквально на глазах сменилось выражением тревожного недоумения. Наступила неловкая пауза, которую торопливо прервала Лотта:

— Экселенц — герр Листок!

Шлик поставил на камин рюмку, махнул верзиле, чтобы тот удалился, и, вынув руку из кармана, показал ею на кресла, расставленные вокруг широкого стола с батареей напитков.

— Прошу…

Они сели. Шлик с минуту сидел, насупившись; затем расставил перед гостями рюмки и, наполнив их коньяком, прошел к камину.

— Судя по вашему виду, произошло нечто нештатное, фрау Лотта… — издали сказал он. — Были осложнения?

Лотта, словно желая избавиться от сухости во рту, сделала быстрый глоток из рюмки.

— К сожалению, экселенц…

Шлик, сняв с камина коньяк, вернулся к столу и сел напротив; отпив из рюмки, на мгновение замер, наслаждаясь послевкусием, и вновь уставился на физиономию ротмистра.

— И что означает это сожаление? — спросил он, продолжая рассматривать вспухшую губу ротмистра.

Лотта, сделав над собой усилие, продолжила:

— Герр Листок был перехвачен, экселенц…

Шлик быстро перевел взгляд на женщину, вновь отпил из рюмки и, поставив ее на стол, неожиданно поднялся; не спеша заходил по комнате…

— Значит, прошло не так чисто, как мы на то рассчитывали?

Лотта кивнула.

— Это весьма нехорошо… Для всех нас!

В походке Шлика появилась какая-то нервность — он быстро прошел к столу и, сев напротив Листка, пронзил его взглядом.

— Однако, герр офицер, вы должны мне кое-что показать…

«Брошь! — пронеслось в голове Листка. — Неужели в пальто!»

Он стал шарить по карманам, но так растерянно и суетливо, что Шлик и Лотта невольно обменялись взглядами.

К счастью, брошь оказалась во внутреннем кармане пиджака, хотя попасть туда она никак не могла — все изъятое, как ему казалось, рассовывал по карманам пальто.

— Прошу прощения, герр…

Он хотел сказать «герр Шлик», но вовремя спохватился — Лимке, вместо которого он прибыл, мог ничего не знать об имени гессенца. Потому, сделав паузу, повторил заново, протягивая брошь через стол:

— Прошу прощения — все было в спешке!

Шлик долго крутил сапфировый «эдельвейс» в руках… Потом — верно убедившись в подлинности — возвратил брошь ротмистру.

— Вы сказали, герр Листок, что «все было в спешке». Я правильно понял, что эта вещица была у них в руках?

Листок кивнул.

— Они расспрашивали о ней?

— Нет. Полагаю, они вообще не имели о ней представление, — уже приходя в себя, ответил Листок.

Шлик вдруг откинулся.

— О чем же спрашивали? И почему взяли именно вас и именно сегодня, в день нашей встречи?

— Пытались узнать, с какой целью прибыл в Цюрих… Вероятно, предполагали, что я тот, кто был послан…

И вновь — уже совсем некстати — осекся; на этот раз вовремя поняв, что мог назвать не ту персону, пославшую в Швейцарию финансового чиновника Лимке. Быстро перевел мысль на последний вопрос гессенца:

— … А то, что «взяли» именно сегодня, — думаю, случайность. О вашей записке они знать не могли — я ее тотчас уничтожил.

Он замолчал. Шлик, похоже, досадную осечку не заметил; помолчав, лишь задумчиво произнес:

— То есть они все-таки угадали… И что же вы им отвечали?

— Что я офицер Русского экспедиционного корпуса, получивший ранение на фронте и отправленный на излечение в Швейцарию.

Шлик в очередной раз неприятно пронзил его взглядом:

— И вы действительно русский офицер?

— Действительно, «экселенц»! — вдруг зло ответил Листок. — Что за нужда допрашивать! Те, кто меня посылал, вероятно, посчитали необходимым послать именно русского ротмистра! Вы же не думаете, что я германский агент, которому для правдоподобности свои же нахлестали по мордам! И прошу, не теряйте времени, перейдите к делу! Я и без того в стесненных обстоятельствах!

В первую минуту показалось, что взгляд Шлика несколько смягчился, но тон, с каким он заговорил, не предвещал уже ничего хорошего.

— В том-то и дело, герр ротмистр, что в стесненных обстоятельствах! — процедил он злобно. — Это-то и вызывает опасения! Непонятно, по какой причине вас — русского офицера — посылают для такого специфического дела, каким являются операции с крупными активами; как русский военный, вы неизбежно обращаете на себя внимание германской разведки, вас крадут, допрашивают; с известными осложнениями — и я понимаю с какими! — вам удается бежать… И теперь, когда с минуты на минуту мои люди, рискуя жизнью, должны доставить — по сути, контрабандой — ценный груз, у меня возникает вполне резонный вопрос: сумеет ли в этих обстоятельствах герр Листок выполнить свою часть миссии, если от Цюриха до всех четырех швейцарских границ его наверняка разыскивают не только германские агенты, но и вся местная полиция! И как, в конце концов, ему удастся это сделать без охраны — которую я что-то не вижу! — и, простите, в таком безобразном виде!

Шлик протянул руку и, подхватив двумя пальцами рюмку, поднес ее ко рту.

— К сожалению, герр Листок, у меня большие сомнения, что в данных обстоятельствах вам удастся распорядиться ценностями, как было задумано…

Листок ошеломленно молчал. В голове пронеслось: «Вот вам и „Взвейтесь, соколы, орлами!“ Все дело в передаче каких-то германских активов! Для того и в банк посылали, сволочи! Но чьих активов, для кого предназначенных? Наверняка ведал о том Лимке, да унес в могилу!»

Эти мысли разлетелись, как вспуганные мухи, от резкого возгласа Шлика:

— Отвечайте! Как вы связаны с финансами? Вы знакомы с банковскими операциями? Или у вас есть люди, в этом соображающие? Ну, отвечайте же!

В груди Листка все вскипело. Прошипел сквозь зубы:

— Не советую, герр — не знаю, как вас там! — обращаться ко мне в столь недопустимом тоне… Тот, кто ведал финансами, погиб на глазах этой фрау! — Он мотнул головой в сторону Лотты. — Однако будьте уверены — долг свой я исполню до конца!

Шлик быстро взглянул на Баккер, и та едва заметно кивнула.

Гессенец поднялся, прошел к огню; выбрав из стоявшего рядом каминного набора витиеватую кочергу, стал не спеша ворошить поленья. Пламя — уже лениво ласкающее догорающие поленья — ярко вспыхнуло и заплясало желто-оранжевыми языками.

— Вы не сумеете исполнить свой долг! — неожиданно произнес он, возвращая кочергу на место. — Вы будете неизбежно схвачены, ценный груз изъят, и вместе с ним пропадете вы сами, а следом — все мы!

Он резко обернулся.

— Кстати, у вас есть письменное согласие банка?

Листок помедлил. Если бы только он знал, что необходимо было требовать от «Суиз-банка»! Но ведь никто даже не намекнул!

Произнес как можно спокойнее:

— Думаю, экселенц, это большая удача, что я не захватил его… Трудно представить, что было бы, если бы этот документ попал им в руки!

Глаза Шлика сузились.

— И тем не менее, герр Листок, это было вторым условием передачи вам ценностей… Простите, но при этих обстоятельствах я не имею права рисковать! Под угрозой особы, перед коими мы всецело отвечаем головой! Томас! — неожиданно вскрикнул он, заставив Листка похолодеть.

В ту же минуту дверь распахнулась, и в зал ввалился верзила в свитере:

— Да, герр полковник!

«Вот и приплыли! — пронеслось в голове ротмистра. — Целый полковник! Сейчас прикажет поставить к стенке! Однако дела плохи, брат, и весьма…»

Шлик показал глазами на гостя:

— Отвезете господина! Куда — фрау сейчас объяснит. Задержитесь, фрау Баккер!

Верзила показал Листку на дверь:

— Прошу!

«Финита ля комедия! — мысленно произнес Листок, подходя к гардеробу. — Сейчас прикажет пустить идиота в расход где-нибудь подальше от дома… Жаль, что это сделает не она, а дубина в свитере. А главное, все окажется бессмысленным — и смерть Алешки, и все, что стало известно… Глупо! Зря не послушал Рослякова — погубил и его, и себя…»

Верзила, стоя у лестницы, дожидался, когда гость оденется. Листок же медлил — хотел дождаться ее, взглянуть в глаза, понять… Вынул из кармана пальто кашне, не торопясь набросил на шею, посмотрелся в зеркало…

Неожиданно со стороны дверей донеслось несколько слов, брошенных визгливым фальцетом:

— Немедленно… не забудь карманы… брошь…

Верзила, вероятно, так же что-то слышавший, предупредительно рявкнул:

— Прошу вниз, герр офицер!

Листка словно огрели по темени — все действительно серьезно! Черт! Снова бежать! Но как? Этот убежать не даст, идет позади! Да и вдовушка, похоже, стрелок отменный… И неизвестно, сколько их! И что тогда? Только не торопиться — даст бог, случай представится! Только не зевать!

С полчаса они ехали в неизвестном направлении. Сориентироваться не было никакой возможности — ехали в полной темноте, рассекаемой лишь двумя полосами автомобильных фар. Он и Баккер сидели напротив друг другу; рядом, возвышаясь почти на голову, угрожающе дышал верзила, облаченный в короткий полушубок. Лицо водителя он не видел — только его кожаную спину. И все молчали — напряженно, ненавистно, не глядя друг на друга…

Автомобиль остановился неожиданно. Здоровяк открыв дверь, не спеша сошел в снег.

Придерживая дверь, кивнул:

— Выходи!

Листок помедлил. Неужто конец? Неужели вот так, запросто, прихлопнут, как муху? Ну, нет — так просто он не намерен! Хоть одного да унесет с собой!

План созрел мгновенно — ногой по роже, а там… Там как карта ляжет! Хоть зубами в глотку!

Вставая, он уже уперся двумя руками в спинки сидений, чтобы удар был более резким, как неожиданно в бок уткнулся ствол револьвера. Голос Лотты отчетливо предупредил:

— Не смей! Слезай спокойно…

Листок замер.

— Томас! Я сама… У меня свои счеты с герр офицером!

Они вышли.

— Иди вперед! — скомандовала Баккер.

Листок взглянул по направлению, куда показывал ствол. Впереди, метрах в ста, на фоне снега чернела рощица. Значит, там, в холодном лесу, эта сволочь сведет «свои счеты»… Только какие? Дрянь! Бежать! Только чуть подальше, чтобы не попасть под три ствола…

— Иди! — повторила она.

Хрустя глубоким снегом, они пошли. Нет, он не был напуган. Он просто по хрусту шагов пытался понять, на каком расстоянии она идет — чтобы напасть… Но расстояние оставалось достаточным, чтобы застрелить, едва он повернется. Что ж, надо принять неизбежное, как подобает русскому офицеру!

На ходу, будто армейскую шинель, застегнул пальто до самой шеи… Шел теперь с каждым шагом все тверже и злее…

Но выстрела все не было… Когда дошли до первых деревьев, не выдержал — остановился и резко повернулся.

— Все! Стреляй здесь, в лицо!

Лотта также остановилась.

— Ну же, сука, стреляй! Марай руки кровью невинного человека!

Молчание. И вдруг послышалось негромкое:

— За лесом выйдешь к деревне… Там найдешь, как выбраться! В Цюрих не возвращайся — уезжай сразу. Все — иди!

Листок не шелохнулся.

— Почему… делаешь?

Вновь молчание. А затем:

— Считай — женская сентиментальность… Иди!

Он стоял еще несколько секунд; затем повернулся и пошел.

По хрусту понял, что идет и она. И лишь когда зашли в темень чащи, прозвучал и гулко пронесся по округе одинокий выстрел.

От неожиданности замер — убит? Ранен? Нет, похоже, живой… Быстро обернулся — тень Лотты уже выходила из леса.

Апрель 1917 г. Париж.

Истомин

Об отречении государя императора Николая II от престола российского и о сложении с себя верховной власти:

"Ставка

Начальнику штаба.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почти мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думою признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том нерушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Подписал: Николай

г. Псков.

2 марта, 15 час. 1917 г.

Министр императорского двора

генерал-адъютант граф Фредерикс".

Французско-швейцарскую границу он пересек через два дня. В деревне, на которую вышел, самым сложным оказалось найти хозяина автомобиля, который согласился бы в ночную пору отвести куда-нибудь подальше от места «расстрела» и поближе к французской границе. К тому же была опасность, что вместо «хозяина с автомобилем» его сдадут полиции: в деревне выстрел явно слышали, и появление незнакомца с обезображенной физиономией не могло не вызывать у местных обывателей законного подозрения.

Помогла, однако, невероятная цепь счастливых случайностей. На окраине деревушки он почти сразу набрел на крестьянина, при фонарях возившегося во дворе собственного дома; его соседом счастливым образом оказался владелец «опеля» — некий местный бакалейщик, собиравшийся выезжать утром к родственникам в Винтертур; и наконец, его офицерское портмоне оказалось все еще набитым франками, так и не изъятыми Гараками. Последнее обстоятельство в конечном счете и разрешило все сомнения крестьян — через час они были в пути.

А вскоре выяснилось, что его водитель — швейцарский француз и нешуточный патриот. Узнав, что русскому офицеру — воевавшему на стороне Франции и пребывавшему в Цюрихе по ранению — необходимо срочно явиться в часть, он нимало не поколебавшись, согласился во что бы то ни стало довести героя до границы. Даже отказался от предложенного серебряного портсигара с рубиновым камнем. Правда, пришлось-таки показать документы да приплести слащавую историю о любовнице, по вине которой оказался бог знает где и, конечно же, один на один с нагрянувшим некстати муженьком. К счастью, наспех придуманная история была принята с чисто французским пониманием.

На пограничном пункте Аннемас «сиреневая» карточка Истомина — до той поры покоящаяся в недрах теперь пустого портмоне — сработала безукоризненно. Сотрудники Второго бюро Сюрте Женераль приняли его под свою опеку, накормили, обогрели и по срочной линии связались с Парижем. А уже часов через шесть на пропускной пункт подкатил Иваницкий.

Встретились по-братски — обнялись, выпили по рюмке коньяка. О деле, однако, не говорили даже по дороге в Париж. И лишь разместившись на квартире по улице Полковника Ренара и плотно пообедав в ресторане по соседству, Иваницкий, развалившись в кресле, с улыбкой объявил:

— Ну, брат Алексей, праздновать твое возвращение пока не будем! С этой минуты ты мой пленник — поручено опекать всячески. Так что никуда от меня, пока не составишь в чернилах отчет о «райской» жизни у озера! До той поры приказано ни с кем в контакт не входить — акромя, конечно, твоего покорного слуги! — а из квартиры по возможности не выходить. Посему, брат, начинается у тебя самое трудное — доказывать, что не зря едал харчи за казенный счет!

— Отчего ж писать на квартире да секретный документ? — несколько обескураженный, спросил Листок. — Почему не в Русской миссии?

Иваницкий только рассмеялся:

— А это, брат, не для нашего с тобой ума! И запомни — всем, что касается твоих «райских» дел, распоряжается только Бог! В общем, приказ, милейший, приказ!

И ротмистр принялся писать. Каждый вечер Иваницкий пробегал глазами по набросанным за день строчкам и — как это умел делать только он — исподволь, с неизменной улыбкой, советовал, что детальнее отразить еще. В конечном счете описать требовалось чуть ли не все подробности каждого дня, начиная с его появления в штабе наместника на Кавказе. Пришлось вспомнить пророческие встречи с будущей графиней и Лимке в Могилеве, прием императора в Ставке и загадочную брошь императрицы, внезапную отправку в штаб Юго-Западного фронта, работу в Одессе и неожиданное направление в Русский экспедиционный корпус… И все это, по совету штабс-капитана, должно было подтверждаться упоминаниями конкретных имен, фамилий, раскрытием сути разговоров, предпринятых действий и их последствий. Работа продвигалась оттого неспоро, приходилось мысленно возвращаться к пережитому, и только на обдумывание обстоятельств последних дней — в особенности встречи с гессенским посланником и личных выводов — ушло больше трех дней, прежде чем все легло на бумагу…

А задуматься было над чем. Прежде всего — достигнута ли цель миссии и вполне ли выполнено задание, с которым он был послан в «Eden au Lac»? Внешне — да. Посланники выявлены, их встреча предотвращена, суть планируемых контактов в общих чертах обнажилась… И все же Листка не покидало чувство некоей неудовлетворенности. Да, сапфировая брошь позволила выявить эмиссаров обеих сторон. Но, во-первых, вызывало сомнение то стечение обстоятельств, что в ресторане странным образом оказались все те лица и вещи, с которыми — не менее странным образом — пришлось столкнуться ему в Могилеве. Французская графиня, Лимке, брошь императрицы, да и сам он — случайность ли это? А если не случайность, то что за мистический промысел свел их в одном месте и в одно и то же время?

Во-вторых, мучило обстоятельство, что связало их всех в роковой клубок не что-нибудь, а «эдельвейс» императрицы! А значит, он, ротмистр Листок, — любой ценой пытавшийся защитить честь государя, — ошибался! Романовы действительно повинны в секретных связях с врагом — пусть и с гессенской родней, но врагом! И даже если связи эти и не предусматривали каких-либо сепаратных намерений — скорее некие финансовые операции, как можно было понять из фраз Шлика, — это еще не говорило, что некие тайные махинации не были платой за какую-нибудь готовящуюся гнусность! И конечно, угнетала цена, заплаченная за попытки «вождей» что-то сообразить за спиной всего мира. Исчезли графиня, ее компаньонка, убит русский чиновник Лимке, погиб Росляков…

Росляков… Невосполнимой утратой легла на душу ротмистра потеря ставшего ему почти братом товарища. И писал он о последних встречах с ним, как если бы выводил собственный приговор. Ибо вовлек его своим упрямством в беду, не помог ничем, когда она нагрянула, — не сбежал с обрыва, не вытащил, возможно еще живого, из смятого в лепешку мотора… А может, это был вовсе не он? Может, еще вернется живым и невредимым и надо лишь подождать — хотя бы день, хотя бы два…

Оттого и тянулось время, что рука не поднималась подвести черту.

Однако на четвертый день Иваницкий, точно догадавшись о душевных терзаниях ротмистра, резанул по сердцу:

— Пиши, Алексей Николаевич, — ни в чем твоей вины нет! Коль жив Росляков — то сыщется! В нашем деле это не редкость…

Листок тоскливо глянул на штабс-капитана:

— Ты, что же, знал о нем?

Иваницкий кивнул:

— Для тебя и готовили, как сослуживца…

Отчет получился увесистый — по объему как рукописный том. Запечатав его в вализу, Иваницкий предупредил:

— Не отлучайся — могут вызвать…

Листок подивился:

— Так и поедешь по Парижу с портфелем?

— Мотор внизу, у подъезда… Так что — до вечера!

И он ушел. Только возвратился не вечером, а через два дня, утром, — с усталым лицом и увесистой бутылкой в руках.

— По какому поводу? — поморщился Листок, принимая шампанское.

— Тебе передали за отменно выполненное задание! — Иваницкий ухмыльнулся. — Пока все, что могут…

— Кто передал?

— Сам и передал…

— Истомин?

— А то кто же!

— Когда примет?

Иваницкий устало посмотрел на него:

— Когда надо! Этого не миновать. И хватит задавать глупые вопросы — лучше откупоривай! Надо же наконец отпраздновать твой успех!

И ротмистр Листок стал ждать — долго, несколько месяцев, изнывая от безделья, мучаясь дурными предчувствиями и теряясь в догадках.

А между тем мир на глазах менялся. Великая война продолжалась уже три года, боевые действия на фронтах не прекращались. Однако все отчаянные попытки сторон добиться перелома в войне только множили и без того гигантское число людских потерь и лишь увеличивали бедствия по обе стороны фронта. И тем не менее в январе союзнические войска готовились к новому масштабному наступлению. Разразившееся в апреле сражение союзников при Аррасе принесло освобождение лишь клочку французской территории, стоившее 160 тысяч убитыми, ранеными и плененными. Россия же в январе и вовсе была беременна революцией. В одном из многочисленных донесений петроградского охранного отделения того времени сообщалось:

«…Настроения в столице носят исключительно тревожный характер. Циркулируют в обществе самые дикие слухи, одинаково как о намерениях власти (в смысле принятия различного рода реакционных мер), так равно и противоположных враждебных этой власти групп и слоев населения (в смысле возможных и вероятных революционных начинаний и эксессов). Все ждут каких-то исключительных событий и выступлений как с той, так и с другой стороны. Одинаково серьезно и с тревогой ожидают различных революционных вспышек, равно и несомненного в ближайшем будущем "дворцового переворота», провозвестником коего, по общему убеждению, явился смертоубийственный акт в отношении «пресловутого старца».

Одним из катализаторов «исключительных событий» стала проваленная Митавская операция Северного фронта, предпринятая в соответствии с планом Антанты для удержания инициативы на стороне союзников. Начав 5 января наступление с целью ликвидации немецкого плацдарма, нацеленного на Ригу, русские войска за семь суток боев сумели продвинуться на некоторых участках фронта лишь на 2–5 километров. В конечном счете, потеряв убитыми и ранеными 23 тысячи офицеров и нижних чинов, армия вынуждена была в конце концов перейти к обороне. А 17 марта Иваницкий ворвался в комнату Листка, размахивая французскими газетами:

— Николай отрекся! Ты только послушай, что пишут союзнички в «L’Intransigeant»:

«Манифест царя демонстрирует, с какой нравственной высотой, каким желанием видеть Россию побеждающей врагов Николай Второй отступил, выполняя волю своего народа. Он мог бы спровоцировать гражданскую войну, но предпочел пожертвовать короной ради победы!»

Он отбросил газету и потряс другой.

— А местные сволочи-социалисты просто-таки ликуют! Одно заглавие в «L’Humanite» чего стоит — «Революция побеждает в России»! А пафос-то какой!

«Как и революция французская, она стала делом народа, парламента партий… Решительно заняв место среди великих парламентских собраний, свергая старый режим и освобождая политических заключенных, Дума реализовала единство русского народа для его защиты. Она передала судьбу страны в руки народа!»

Отшвырнув и эту газету, он плюхнулся на диван. Из его груди, как из топки паровоза, вырвалось:

— Сволочи! Доигрались-таки, мерзавцы!

Листок, оглушенный известием Иваницкого, с изумлением смотрел на штабс-капитана. Еще вчера этот улыбчивый офицер с легкостью и налетом кабацкого наслаждения дурно отзывался о «шашнях» государыни со «старцем», а теперь…

И вдруг его охватило чувство глубокой безысходности.

— Что же… теперь? — прошептал он.

— Ничего хорошего! — нервно выкрикнул Иваницкий. — Черни бросили кость, и с костью она сожрет руку дающего! Все пойдет прахом, язви меня в душу!

— А как же союзники, Русская миссия, разведка?

Иваницкий быстро взглянул на него:

— Поживем — увидим!

События не замедлили себя ждать. Через два дня Иваницкий явился чернее тучи. То, что он сообщил, ошеломило:

— Поступили телеграммы из Генштаба и Ставки — по велению императора все должны продолжать борьбу на стороне союзников против Германии и подчиниться приказам некоего Временного правительства! В общем, требуют присягать новой власти!

Он нервно закурил.

— И что ты? — спросил Листок.

Иваницкий прошел к окну и, словно не желая встречаться глазами с ротмистром, обреченно выдавил:

— Мне придется… Следовать принципам и потерять службу? Нет уж, увольте! Для такого геройства у меня нет ни средств, ни желания возвращаться в страну победивших идиотов!

Он помолчал.

— Ну а ты?

— Я? Ты хочешь знать, буду ли присягать? — переспросил Листок. — То есть я, ротмистр русской Императорской армии, который уже два месяца сидит в четырех стенах, не понимая, где и кому служит? Прости, но фронт меня потерял, Русская миссия не приняла, а коль я никому не нужен… — Он запнулся, не находя слов. — В общем, идите вы все, Иван Сергеевич, к дьяволу! Переприсягать никому не намерен — вернусь к Лохвицкому, в бригаду! В конце концов, я откомандирован на французский фронт!

— Ну и дурак! — негромко, под нос, словно самому себе, произнес Иваницкий. Постоял, дымя папиросой, и вдруг повернулся. — Заставят присягать и Лохвицкого! И еще неизвестно, чем эта «переприсяга» — как ты изволил выразиться — обернется для всей армии, а не только для твоего Лохвицкого и Русского корпуса! Да будет тебе известно — сукин ты сын! — первый вердикт этой новой власти уже разослан по войскам к немедленному исполнению — некий «Приказ номер один», черт знает, какого Петроградского совета! Теперь солдат обязан подчиняться не офицеру, а — язви их в душу! — каким-то «выборным комитетам» из нижних чинов! Так что, брат Алексей, не сегодня завтра вся твоя бригада Лохвицкого развалится, как карточный домик, — все солдатское отребье потребует возвращения домой — к своим бабам и огородам! И поверь — наши французские «соловьи-либералы» еще нахлебаются от русского бунта! И дай бог, чтобы все еще обошлось без крови! А уж через них, черт возьми, придет черед и за нами…

Он, словно захлебнувшись, смолк.

Не отрывая взгляда от бледного лица штабс-капитана, Листок молчал. Он был подавлен. И чем дольше эта немая сцена длилась, тем больше в его душе нарастал ком отчаянного протеста. И вдруг он прорвался:

— Слышишь, я требую встречи с Истоминым! Я устал от этого свинства! — прокричал он в лицо опешившего офицера.

Однако вторая, не предполагаемая тогда, в декабре 16-го года, встреча с руководителем русского отделения Межсоюзнического бюро и главой всей заграничной службы русской разведки графом Игнатьевым — или Истоминым, как он просил называть себя при первой встрече, — произошла лишь спустя две недели. Причем неожиданно и в весьма странной обстановке.

Случилось это в первых числах апреля. В тот день в Париже стояла необыкновенно солнечная и теплая погода. Он уже подходил к кафе «Орли» — что располагалось всего в квартале от квартиры и в котором ему нравилось изредка проводить вечера, — когда внезапно рядом остановилось серое авто. Не придав в первую минуту тому значения, он продолжил идти, но позади, вслед за звуком открывшейся двери, его окликнули. Это был Иваницкий.

Листок подошел. Вместо объяснения штабс-капитан — на этот раз в штатском — лишь кивнул на открытую дверь:

— Садись, брат, прокатишься!

— Куда?

— Узнаешь — садись! С тобой хотят поговорить…

Окна купе были занавешены. Склонившись, Листок просунул голову в салон и в сидящем у правой двери человеке — облаченном в легкое весеннее пальто — узнал того, встречу с которым столь долго ожидал, — Истомин!

Полковник показал глазами на место рядом:

— Прошу вас, Алексей Николаевич — присаживайтесь!

Листок, машинально кивнув, уже подсел было к начальнику, но в следующую минуту попытался освободить место для Иваницкого, перебравшись на приставное сиденье напротив. Штабс-капитан, однако, лишь улыбнулся — оставшись снаружи, толчком захлопнул дверь, и автомобиль тронулся.

Все полчаса, в течение которых мотор замысловато петлял по улицам, они молчали. Листку вроде не по чину было начинать разговор первым; Истомин же, казалось, испытывал терпение подчиненного — смотрел в окно, будто того и не было рядом. И даже когда они вырулили на бульвар Сен-Жермен и вскоре оставили авто у колокольни старинного аббатства — то и тогда полковник заговорил не сразу. Сначала жестом пригласил пройтись по улице в сторону набережной Сены и, лишь неспешно пройдя пару кварталов, негромко, не глядя на него, произнес:

— Хочу выразить, Алексей Николаевич, личную благодарность за проделанную работу… Сожалею, что потеряли товарища…

— Благодарю, ваше высокоблагородие… — осторожно ответил Листок, судя по мрачному тону шефа, отчего-то ожидая тяжелого разговора.

— Обращайтесь по имени и отчеству, — отрешенно сказал Истомин.

— Слушаюсь, Павел Алексеевич, — кивнул Листок, смутившись от тотчас брошенного на него короткого взгляда.

— Видите ли, Алексей Николаевич, — медленно сказал Истомин, — моим правилом всегда было заботиться о тех, кого я вынужден посылать на риск. Вам же грозила опасность не только там, в Швейцарии, но грозит и здесь, в Париже. И что всего прискорбнее — на родине, в России…

Продолжая идти, Истомин многозначительно посмотрел на Листка; глаза их встретились.

— Да, Алексей Николаевич, именно так обстоит дело… — Он отвернул взгляд. — Не скрою, посылая вас в Цюрих, меня тревожили две странности…

Он помолчал.

— У меня было ощущение, что некоторым особам в Ставке было известно о готовящейся секретной встрече русского и гессенского посланников. Я, как вам известно, выполнял личную просьбу государя — выявить источники, компрометирующие венценосную семью грязными намеками на сепаратные переговоры. С меня же — исподволь, но с завидной регулярностью — требовали установления факта их реальной подготовки. Словно знали, что они должны состояться… И к моему изумлению, таковые факты нашлись. Они, как вы помните, выплыли из разговора представителя германского МИДа с редактором одной из швейцарских газет. Таковая встреча якобы должна была произойти пятого января…

Некоторое время они шли молча.

— Второе, что меня озадачивало, — Ставка требовала в Цюрих послать не кого-нибудь из моих агентов, а именно вас, человека мне совершенно неизвестного…

— Меня? — переспросил Листок.

— Вас, вас, Алексей Николаевич! И первое, что мне приходило в голову, — что вы каким-то образом лично связаны с этим делом.

— Но я… — начал было возражать Листок, но Истомин договорить не дал.

— Не торопитесь, Алексей Николаевич, ниже я поясню… Но прежде скажу — после тщательного изучения вашего отчета я пришел к тому же выводу! Только связаны вы были, вероятнее всего, не сознавая того — к этому делу вас подвели. Кое-кому было нужно, чтобы этим занялись именно вы — человек верный Отечеству, уже доказавший свою преданность императору и, значит, способный во имя государя сделать все возможное, дабы раскрыть тайну встречи русского и германского эмиссаров…

Листок остановился.

— Но как такое возможно…

— Пойдемте, Алексей Николаевич, — мягко позвал Истомин. — С набережной отрывается великолепный вид на Лувр — мое любимое место…

Они вышли к Сене близ моста Искусств и, перейдя улицу, спустились по каменным ступеням к реке. Здесь, продолжая идти, Истомин заговорил вновь:

— Вас, конечно, огорчало, что я не вызывал вас. Но тому, поверьте, была причина. Потребовалось время, чтобы кое в чем разобраться. И для того мне пришлось связаться с надежными людьми из министерств внутренних дел и финансов. Хотя, скажу откровенно, теперь это сделать весьма непросто — везде сидят люди Временного правительства. На этот рискованный шаг меня натолкнул именно ваш, Алексей Николаевич, отчет… И вот какая картина в конце концов предстала…

Истомин мельком взглянул на ротмистра.

— Конечно, если бы не последние события в России, если бы не отречение царя Николая, все бы умерло со мной. Но теперь вы должны обо всем знать, а мой долг обо всем вас предупредить. Ибо трудно предположить, что в этом русском кавардаке ожидает и вас, и меня в будущем…

Он помолчал.

— Понимаете, отречение государя не случайность. Оно, на почве неудач на фронтах и бедствий низов, как опухоль, подталкивалось и вызревало изнутри, в самом верху властей предержащих… Не перебивайте, любезный! — предупредил Истомин, заметив, что ротмистр желает что-то возразить. — Как теперь известно, у некоторых военных и доморощенных политиканов родилась весьма крамольная идея — вместо доброго, но слабого императора возвести на трон — либо на худой конец поставить регентом наследника — кого-либо более решительного и твердого из Дома Романовых. И похоже, выбор пал на великого князя Николая Николаевича. Так ли это или нет — утверждать твердо не берусь, только один сомнительный поступок государя можно понимать и как подтверждение этой версии. Ибо — не в малой степени по настоянию императрицы Александры Федоровны — в августе пятнадцатого года он сместил великого князя с поста Верховного главнокомандующего и возложил эту ношу на себя…

Истомин нарочито замолчал, ожидая, когда пройдет показавшаяся впереди группка молодых людей, шумно спустившаяся по каменным ступеням.

Продолжил же мысль как-то вдруг, словно очнувшись.

— … Не могу с уверенностью сказать, что государь — не будучи большим знатоком военного дела — поступил правильно, взвалив на себя сие тяжелое бремя. Время покажет… По крайней мере армия в целом восприняла это решение восторженно. Но то, что, несмотря на безропотное подчинение воле своего племянника, Николай Николаевич мог затаить обиду — этим не преминули воспользоваться те, кто хотел смещения монарха. К нему — уже на Кавказе — ходили, испрашивали согласия на переворот. Этот факт мне известен доподлинно, и, по слухам, его высочество, не дав прямого согласия, все же не сказал «нет»… Возможно, это и не так, но совершенно очевидно, что враги самодержца, рассчитывая на великого князя, уже действовали. И в первую очередь им необходимо было «свалить» Александру Федоровну, императрицу всероссийскую — государыню, что ненавидела великого князя и управляла умом и волей государя. А через нее опорочить и его самого!

Листок побледнел:

— Вы… говорите что-то непостижимое… Но как к этой мерзости оказался причастен я?

— Не торопитесь, Алексей Николаевич, — вновь заметил Истомин. — Дойдем и вашей особы. Пока же… У Александры Федоровны были две ахиллесовы пяты, обсуждаемые уже всем обществом, — то, что она немка и, следовательно, могла желать сепаратного мира со своим германским домом, и ее иступленная вера в разнузданного «старца» Распутина. Не мне вам говорить, какие сплетни распускались по России в связи с этими изъянами. В том числе и в Доме Романовых, и в свите, и с трибуны Госдумы. И если в декабре шестнадцатого с Распутиным покончили, то относительно ее возможных связей с воюющей с нами Германией она, похоже, опрометчиво дала повод организовать против себя громкое разоблачение. И это разоблачение — знали вы о том или нет — возложили на вас, милейший Алексей Николаевич. И не останавливайтесь, ротмистр, — ходить полезно…

Листок действительно от услышанного замедлил шаг, но поспешил нагнать шефа.

— Я вас не понимаю, Павел Алексеевич… Каким же образом?

— А здесь мы подходим ко второму акту, Алексей Николаевич! У меня есть верные сведения от охранного отделения и Министерства финансов о тайных денежных операциях венценосной семьи. Сами по себе они ничего общего с сепаратными намерениями не имели, но впоследствии вполне могли быть за них выданы. Кое-что из этой информации мы уже передавали вам через…

Истомин, не желая лишний раз напоминать о погибшем Рослякове, предусмотрительно смолк, не назвав имени, но перед глазами Листка мгновенно всплыла сцена последней встречи с Алексеем, резанувшая острой болью по сердцу. Истомин, почувствовав это, постарался скорее отвлечь его, немедленно продолжив свою мысль.

— … В ноябре пятого года, опасаясь разрастания смуты в России, Романовы решили собственные сбережения в наличных средствах и ценных бумагах Госказначейства и ряда русских коммерческих банков перевести из России на анонимные счета банков германских. Всех деталей раскрывать не буду, но общая сумма вклада в германский Имперский банк через офис банкирского дома «Мендельсон и К°» только по ценным бумагам составила более четырехсот шестидесяти тысяч английских фунтов стерлингов и более четырех миллионов марок немецких. Причем часть из этих средств составляла собственность августейших дочерей их императорских величеств — каждой по два вклада — отдельно в английских фунтах и в немецких марках, вносимых на хранение под особыми анонимными «литерами»: «A» и «B» — великой княжны Ольги, «E» и «D» — Татьяны, и так далее… И все бы хорошо, да вмешались внешние силы — политические события в мире развивались таким образом, что в самый канун войны семья вынуждена была вложенные средства секретно вернуть в Россию. Тогда-то и засветился ваш Лимке…

— Значит, ценные бумаги и деньги все-таки возвращены? — осторожно спросил Листок.

— Возвращены в тринадцатом году. Но не все. В банке оставались вклады великих княжон и еще один вклад, открытый на тех же условиях в девятьсот шестом году на сумму более пяти миллионов марок — вероятно, уже на цесаревича Алексея. И, судя по событиям в Цюрихе, в пятнадцатом году, когда фронт неожиданно обрушился и началось «Великое отступление» русской армии, встал вопрос о переводе и оставшихся средств. И не только их — плюс, не исключено, приданого Александры Федоровны, также хранящегося в Имперском банке. Говорю так оттого, что нам стало известно о некоем докладе секретаря ее величества Ростовцева сразу после убийства «старца» — в декабре шестнадцатого года. Речь в нем шла о возможности перевода этих личных средств императрицы в Россию. Официально царица отказалась что-либо предпринимать до победоносного окончания войны, но, думаю, лишь потому, что уже с пятнадцатого года шла тайная подготовка по переводу всех оставшихся средств в один из швейцарских банков.

— В «Кредит Суисс»! — осенило Листка.

— По крайней мере, ваше посещение банка это подтвердило… Только прежде необходимо было каким-то образом ценные вклады извлечь из сейфов воюющей страны. Через кого это можно было устроить в Германии?

— Через родного брата императрицы! — тихо вскликнул Листок.

Истомин кивнул:

— Да, через великого герцога Гессенского Эрнста Людвига. И работа кипела! В пятнадцатом году я сам лично встречался несколько раз с великой герцогиней Анастасией Мекленбургской, передавая приходящую и пересылая от нее по нашим шведским каналам секретную корреспонденцию — один раз на вилле «Фантазия» в Париже и дважды в ее доме в Эзе. И теперь я понимаю, что это была за переписка! Великая герцогиня наверняка вошла в связь с Эрнстом Людвигом — возможно, через свою дочь германскую кронпринцессу Цецилию — и, несомненно, передала ему на лицо, указанное великим герцогом, доверенность для предъявления в банкирский дом Мендельсона. И в связи с тем что право на управление капиталами до достижения двадцатилетия великих княжон и наследника были предоставлены министру Императорского двора Фредериксу, то, вероятнее всего, именно этим ближайшим к семье сановником доверенности подписаны и были. Тем более что именно ему было предоставлено право указывать других лиц, уполномочиваемых распоряжаться вкладами…

Истомин вновь искоса посмотрел на ротмистра:

— Вы следите за моей мыслью?

Листок кивнул.

— Что ж, идем дальше… Кроме того, по тайной договоренности великих герцога и герцогини с обеих сторон стали подыскивать надежных людей, которые бы ценные бумаги передали из рук в руки. С гессенской стороны выбор пал на вашего Отто Шлика — полковника свиты, ближайшего человека Эрнста Людвига. Интересы же русской императрицы должно было представлять некое лицо, прежде участвующее в деле по возвращению основных активов семьи. К слову сказать — хорошо справлявшееся и с материальными ценностями вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Лицо это тайно вытащил на свет кто-то из ближайшего окружения их величеств — либо дворцовый комендант Воейков, генерал-майор свиты, либо его начальник дворцовой охраны, на моторе которого тот и разъезжал по Могилеву, как вы указывали…

— Лимке? — спросил Листок.

Истомин покачал головой:

— Нет, Алексей Николаевич… Этот чиновник — Чернышов Константин Сергеевич… Лимке он только по заграничному паспорту, для простоты перехода шведской границы… Лимке — это другой человек, также чиновник финансового ведомства, но другой. Его именем лишь воспользовались. Но именно этому Лимке и предстояло выбрать в Швейцарии надежный банк, оговорить условия и анонимность операций, встретиться с гессенским посланником и, получив по расписке ценный груз, сдать его на хранение.

— И все это он должен был совершить один? Без охраны, без обеспечения безопасности ценностей? В обстоятельствах, когда ты в окружении германских агентов? — В голосе ротмистра прозвучало сомнение. — Это же самоубийство!

Истомин ухмыльнулся:

— Это не совсем так, Алексей Николаевич, — охрана была предусмотрена. Но и об этом давайте позже! Сейчас же следует понять, что трудность была не в том, что у Лимке не было охраны. Русский и германский посланники должны были узнать друг друга без видимых контактов, дабы не навлечь на Эрнста Гессенского немедленный гнев своего дядюшки — императора Вильгельма. Да и Романовым скандал был ни к чему! И значит, потребовалось еще одно звено — посредник, который при внешней видимости никак бы не был связан ни с тем ни с другим, но который при помощи особого, заранее оговоренного знака мог бы указать одному на другого. И таковые нашлись: Маргарита Лакомб, сестра мадам Берне — ближайшей подруги великой герцогини, и родовые броши отпрысков великих герцогов Мекленбург-Шверинских — сапфировые «эдельвейсы»…

Они уже подходили к мосту Каррузель, ведущему на одноименную площадь перед Лувром, когда Истомин показал на пустующую скамейку у стенки каменной набережной:

— Присядем…

Было тихо. День катился к закату, окрашивая мягкими желтыми тонами Сену и — на противоположном берегу — величественные строения Лувра с уже резкими тенями барочных деталей дворца. Вдалеке, из-под ближних арочных опор моста, видны были фигуры людей, неспешно прогуливавшихся по окутанной легкой дымкой набережной. И лишь один странно одетый человек — в соломенной шляпе и с взлохмаченной бородой — нарушал этот вселенский покой. Попыхивая трубочкой и поддерживая рукой висевший на плече мольберт, он задумчиво, глядя лишь себе под ноги, прошагал мимо.

Проводив его взглядом, Истомин вдруг негромко вздохнул:

— А знаете, Алексей Николаевич, люблю этот город… Воздух Парижа наполнен особенным изыском. Даже, черт возьми, тянет заняться каким-нибудь вольным искусством! — Он усмехнулся. — Хотя, признаться, именно здесь нашел свое истинное призвание — служение Отечеству…

Он взглянул на ротмистра, с изумленным вниманием рассматривающего его.

— Впрочем, это все лирика… Однако вы хотели что-то спросить?

Листок неопределенно кивнул:

— В общем-то да. Павел Алексеевич, если встреча посланников была намечена на пятое января, то когда же все было затеяно?

Истомин ответил не сразу.

— К тому времени, когда в Тифлисе вы оказались на приеме у великого князя Николая Николаевича, — задумчиво протянул он, — все детали, думаю, были уже оговорены… И все было готово к приезду в Ставку будущих Лимке и графини Венденской. В Ставку же — как вы имели честь это сами лицезреть — прибыла и государыня с августейшими детьми и министром Двора Фредериксом… Убежден — для посвящения оных в детали секретной миссии и передачи необходимых распоряжений с заветной брошью императрицы…

Картина встречи с венценосной семьей живо предстала перед глазами Листка, заставив учащенно забиться сердце. Он уже понял, к чему клонило его высокоблагородие: там, в царской трапезной, он оказался неслучайно! И, словно не желая тому верить, упрямо повторил вопрос:

— Коль встреча посланников была уже определена в конце пятнадцатого года, то отчего же она намечена аж на пятое января семнадцатого? Это же больше года!

Истомин с некоторым удивлением посмотрел на ротмистра:

— Значит, ровно столько потребовалось времени, чтобы вывести Лимке за границу! Чтобы он определился со швейцарским банком, чтобы графиня доставила доверенности на анонимные вклады, чтобы эти доверенности оказались в Германии и было проведено тайное изъятие ценностей из Имперского банка… И мало ли чего еще необходимо было сделать, черт возьми! Причем тайно, чтобы это не стало достоянием Вильгельма и мировой общественности!

Истомин отвел взгляд.

— А вот в этом как раз и произошел прокол! Судя по дальнейшим событиям, планы предстоящей в Цюрихе встречи были обеими сторонами раскрыты. По крайней мере агентам Николаи стала известна дата встречи, чем германский император не преминул воспользоваться — и для очернения Романовых в глазах союзников, и для разоблачения предательства в своем тылу. О том, в конце концов, ясно свидетельствовал германский дипломат в беседе со швейцарским редактором!

Несколько минут он глядел себе под ноги.

— А вот кое-кому из тех русских, кто желал свалить государыню Александру Федоровну, похоже, стало известно все! И кто из русских должен встречаться с германским визави, и когда, и суть всей заварившейся каши! И вероятно, от того, кто участвовал в подготовке задуманного, но был обижен недоверием русской царицы. Хотя бы от того же министра Двора Фредерикса… Но как было публично разоблачить августейшую, как обвинить ее, тем самым, в тайном сговоре с немецкой родней и не навлечь подозрений на готовящегося претендента на престол великого князя Николая Николаевича? Этого они не знали, пока не явились вы собственной персоной!

Листок вздрогнул:

— Не считаете же вы, что…

— Да, Алексей Николаевич, считаю! — оборвал его Истомин. — Внезапно появились вы — герой, грудью защитивший государя императора, готовый служить ему верой и правдой, имеющий опыт работы в Корпусе жандармов и контрразведке! Вы оказались свалившейся на голову манной небесной! Человеком, который, исходя из высокого чувства долга перед его императорским величеством, невольно разоблачит и государыню, и всю венценосную семью! Необходимо лишь устроить таким образом, чтобы вы встретились в Могилеве и с будущей графиней, и с уже вошедшим в свою роль Лимке! Чтобы вы непременно узнали их в Цюрихе и через них вышли на гессенского эмиссара!

— Но это невозможно! — чувствуя, что земля уходит из под его ног, прошептал Листок.

— Оказалось — возможно, милейший Алексей Николаевич! Это я понял все из того же составленного вами отчета. Вас представили великому князю Николаю Николаевичу и получили его «добро» на ваше участие в той опасной миссии, которая ему самому ничем не грозила. Вас торопили, поскольку императрица с дочерьми уже направлялась в Ставку, вас намеренно усадили в одно купе с Чернышовым-Лимке, чтобы вы успели с ним познакомиться, специально поселили в Могилеве в той же гостинице «Метрополь», где проживала и Маргарита Лакомб — вскоре ставшая графиней Венденской, ловко организовали случайную встречу с ней… Наконец, вам устроили аудиенцию с венценосной семьей в надежде, что заметите на груди государыни родовой «эдельвейс» — надетый в тот день по подсказке министра Двора — и он поможет вам вычислить эмиссаров! И дорога во Францию вам была уготована через штаб Юго-Западного фронта. И даже то, что вам надлежало выехать в Цюрих как реально воевавшему на французском фронте офицеру — раненному и под своей фамилией — все это также было устроено намеренно. В надежде, что сразу станете объектом внимания и гессенцев, и германских агентов! И как представлялось вашим тайным кураторам, это должно было заставить вас сразу попасть в гущу событий!

Истомин неожиданно откинулся на спинку скамейки и, словно желая сказать что-то особо важное, сжал пальцы рук.

— Именно все так и случилось… По крайней мере и гессенский полковник Отто Шлик, и его подчиненная Лотта Баккер — о которой мы практически ничего не знаем — сразу предположили, что вы и есть тот русский, с которым им предстояло иметь дело. И заметьте, именно эта шпионка — со стороны гессенцев, и компаньонка графини Венденской — со стороны русских, — обе эти профессионалки и должны были сопровождать Лимке при получении им ценного груза…

Листок с изумлением уставился на Истомина.

— Да, Алексей Николаевич, так все и планировалось… Вы оттого в немалой степени и вызвали подозрение у герра Шлика, что явились не в полном составе… Вероятно, ему не было известно, что Анастасия Сергеева, компаньонка, была уже схвачена агентами Николаи. Только пребывать до поры до времени она должна была при графине, дабы не компрометировать господина Лимке…

Истомин помолчал, что-то обдумывая, и когда заговорил — задумчиво, глядя в одну точку, — казалось, что теперь он лишь озвучивает то, о чем размышлял:

— … Когда же вы ступили на французскую землю, все остальное уже организовывал я — по приказу, не вполне понимая вашей роли… Росляков, «Часовщик», портье, наконец, ваша служба в бригаде Лохвицкого… Только второе ранение не было запланировано — это случайность, хотя вполне соответствующая легенде… И в цюрихский банк посылал не я — так было приказано. И вероятно, обоснованно — им надо было понять, с каким банком имел дело Лимке. Да и гессенцев с агентами Николаи надо было убедить, что вы есть тот, за кого они вас принимают… Так что появление в банке Баккер, как вы указали в отчете, было далеко не случайным…

Он как-то нехорошо вздохнул:

— А дальше произошло то, что произошло. Вам удалось раскрыть тайну встречи эмиссаров, предотвратить ее, сорвать планы русских заговорщиков и императора Вильгельма по дискредитации доброго имени его и ее величеств и — слава богу! — вернуться живым и невредимым. Плохо одно — для всех вышеперечисленных вы теперь и непосредственный виновник их провала, и опасный свидетель их тайных деяний. Конечно, отрекшемуся Николаю и Александре Федоровне теперь не до вас — успеть бы вовремя эмигрировать с венценосными детками к британскому «брату» Георгу. Конечно же, у Эрнста Гессенского руки для мщения коротки. Но вот агентов Николаи — здесь в Париже, и сподвижников великого князя Николая Николаевича — в России, вам стоит поостеречься… Потому-то и обязан был вас предупредить, потому-то и не желаю, чтобы вас видели в Русской миссии…

Он смолк, и несколько минут они сидели в молчании, прислушиваясь к легким всплескам спокойного течения Сены. Последние слова полковника медленно приобретали в сознании ротмистра свой истинный зловещий смысл и все более и более вызывали какой-то внутренний, еще неясный протест.

— В это невозможно поверить… — наконец произнес он. — По-вашему, все заварилось из-за желания каких-то особ сменить законную власть Богом избранного помазанника Николая… Заменить его другим Романовым — великим князем Николаевичем… И для этого кто-то решился естественное беспокойство государыни за благополучие детей выдать за тайный сговор с врагами России… Но, Павел Алексеевич, это же заговор, государственный переворот! И в нем, выходит, участвовали все, с кем я имел несчастье встречаться по долгу службы, — Болховитинов, Пустовойтенко, Дитерихс… Даже ближайшие государю люди — Воейков, Спиридович, министр Двора Фредерикс… Это же не просто заговор, а «заговор генералов»! Вы действительно уверены, что все это имело место быть на самом деле?

Истомин испытующе глянул на ротмистра.

— Не стоило, Алексей Николаевич, перечислять имен, — произнес он, помолчав. — Мы никогда не узнаем, кто из них действовал по убеждению, кто по недоумию, а кто — как и я — исполняя приказы… Важно одно — будьте осторожны!

— Но вы же сами получали приказы! Чьи?

Истомин, сморщив лицо, укоризненно покачал головой:

— А это, любезный Алексей Николаевич, не для нашего разговора. Сейчас я лишь хочу предупредить вас об опасности…

Что-то резануло по сердцу Листка. Медленно, сквозь зубы он процедил:

— И что я должен делать с этим… предупреждением?

Голова его тяжело повернулась в сторону сидящего рядом полковника.

— В пору общих для нас испытаний моим единственным желанием было верно служить Отчизне, исполнять свой долг… Следовал приказам, от кого бы они ни исходили — от вас ли, других… И теперь именно по этой причине мне угрожает опасность, о которой вы меня предупреждаете? Опасность, которая грозит мне и здесь, под носом Русской миссии, которая и посылала меня в Цюрих, и даже на Родине? Или русская секретная служба уже вычеркнула ротмистра Листка со списков и не способна его защитить?

Истомин, все это время внимательно смотревший на ротмистра, отвел взгляд на противоположный берег. Прошла минута, прежде чем он заговорил:

— Мне понятны, Алексей Николаевич, ваши упреки. Они справедливы. Но многого вы еще не знаете… Думаю, Русской миссии в Межсоюзнической секции скоро придет конец. Болтуны из Временного правительства доведут ее до краха, как, впрочем, и всю Россию. Уже сейчас в моем ведомстве некому верить! Мы погрязли в идиотских проверках и мнимых разоблачениях, секретную переписку вскрывают, как рождественские открытки. В конце концов дело дойдет и до прекращения финансирования агентов!

Он мрачно помолчал.

— Так что, Алексей Николаевич, Русская миссия не долго будет вам прикрытием… Что же касается французов, то худой союзник им как пятое колесо! За мной уже установлена слежка Сюрте Женераль, и не исключаю, что все закончится обвинением в шпионаже в пользу Германии. Так-то, ротмистр Листок!

Истомин вновь посмотрел на Листка:

— И все же я желал встречи не для того, чтобы отречься от вас. Кое-что все же намерен предложить. Во-первых, сделаю все, чтобы ваш отчет не достался никому. В случае закрытия миссии все имеющиеся документы по деятельности русской зарубежной службы будут сданы в архив французского Военного министерства с возможностью их изъятия только мной или моим заместителем. С последним, кстати, вы уже имели честь беседовать по приезде в Париж… А во-вторых… Во-вторых, я готов предпринять все, чтобы вы исчезли и для агентов Вильгельма, и для русских интриганов. Вы будете уволены по ранению, снабжены необходимыми документами и обеспечены достаточными средствами, чтобы раствориться в любой союзной державе. Безусловно, если на то будет ваше согласие…

Листок молчал. Однако не предложение руководителя русской зарубежной разведки заставило его задуматься — свою судьбу он уже определил. В горьких словах Истомина он услышал то, что еще вчера казалось немыслимым: Россия рухнула, и под ее обломками подминается и уродуется все, что казалось незыблемым и вечным, — многовековая история, государственный уклад, моральные ценности, преданные Отечеству люди, как сам граф…

— И что же вы… Коль все пойдет прахом? — почти прошептал он.

Истомин с изумлением взглянул на него.

— Я-то? — Он усмехнулся. — Буду сражаться до конца… Пока не размажут. Но в Россию не вернусь — посмешищем для свиней быть не намерен!

Они помолчали.

— А что решаете вы? — спросил Истомин.

— Сражаться до конца — по вашему примеру… Признателен за желание помочь, но честь моя не запятнана, вины за собой не чувствую, да, признаться, не верю в непорядочность тех, кому верил. Так что прошу об одном — верните в Россию, туда, откуда прибыл, — на Юго-Западный фронт! Без увольнения, без новых паспортов и «достаточных средств», и — "Взвейтесь, соколы, орлами! — будь что будет!

Глаза их встретились; в очах Истомина он вдруг заметил странный блеск.

Полковник поднялся, заставив подняться и ротмистра, рука его скользнула в карман пальто.

— Он ваш! — сказал, извлекая сверток.

— Что это?

— «Эдельвейс»… Отныне хранитель тайны императорской броши — вы!

И он обнял — размашисто, крепко, как близкого друга. Горячо прошептал:

— Спасибо!

Вдоль бесконечной каменной набережной несла свои воды древняя Сена; напротив, в лучах заходящего солнца, дремал величественный Лувр; под аркой моста Каррузель мелькали в дымке неясные силуэты людей, а он — с крепко сжатым в руке «эдельвейсом» — долго еще смотрел вослед удалявшемуся в неизвестность русскому графу…

Примечания

1

Из книги воспоминаний П. А. Игнатьева «Моя миссия в Париже».

2

Во время битвы на Марне, в ночь с 7 на 8 сентября 1914 г., на реквизированных парижских такси этой марки на фронт было перевезено 5 батальонов пехотной бригады, что решило исход сражения в пользу Франции.

3

Момент… (фр.)

4

Пожалуйста, мсье! Я провожу вас к столу (фр.).

5

Мсье (фр.).

6

Пить (фр.).

7

Пока только бордо… (фр.)

8

Я жду друга (фр.).

9

Второе (разведывательное) управление Генштаба сухопутных войск Франции в годы Первой мировой войны.

10

Ваше бордо, мсье! (фр.)

11

Из книги воспоминаний П. А. Игнатьева «Моя миссия в Париже».

12

Николаи Вальтер — полковник, в годы Первой мировой войны руководитель немецкой военной разведки, начальник отдела III Б германского Генерального штаба.

13

Привет, Марго! Да, здравствует любовь! (фр.)

14

Великий князь Николай Николаевич.

15

Монаршее письмо Николая II об освобождении великого князя от исполнения должности Верховного главнокомандующего русской армией и флотом.

16

Великого князя Николая Николаевича.

17

Из книги воспоминаний В. Н. Воейкова «С царем и без царя».

18

Портье Мартин Айзенберг (нем.).

19

«Eden au Lac» — «Эдем у озера», название гостиницы (фр.).

20

Императрица Александра Федоровна.

21

Ныне Белорусский вокзал.

22

«Часовая мастерская Ганса Мюллера» (нем.).

23

Из книги воспоминаний А. И. Спиридовича «Великая война и Февральская революция».

24

Из книги воспоминаний В. Н. Воейкова «С царем и без царя».

25

«Тихая ночь, святая ночь…» (нем.)

26

Соответствует русскому «За здоровье!» (нем.).

27

Господа! (нем.)

28

Великий князь Николай Николаевич.

29

Григорий Распутин.

30

Благодарю, господин офицер! (фр.)

31

Красавчик! (фр.)

32

Из книги воспоминаний А. И. Спиридовича «Великая война и Февральская революция 1914–1917 годов».

33

Что вам угодно? (фр.)

34

«8-го числа, в 11 ч., на углу Утоквай и Фалькенштрассе. Вас узнают по известной нам вещи» (нем.).

35

Германский генерал-фельдмаршал, командующий 11-й армией, совершившей Горлицкий прорыв.

36

Распутин.

37

Анна Вырубова.

38

«До востребования» (нем.).

39

«На ваше имя поступлений нет!» (нем.)

40

Из книги воспоминаний В. Н. Воейкова «С царем и без царя».

41

Вино из моей лозы, господа! За встречу! (фр.)

42

Французская танцовщица, работавшая в кабаре «Мулен Руж» в конце XIX века.

43

Жак, чемоданы на коляску! (фр.)

44

Великий князь Николай Николаевич.

45

Хатисов Александр Иванович, в 1910–1917 годах городской голова Тифлиса.

46

Из книги воспоминаний А. И. Спиридовича «Великая война и Февральская революция 1914–1917 годов».

47

От французского «coupde main» — «удар рукой», как наименовался союзниками разведывательный поиск.

48

Прекрасно! Продолжайте процедуры… (фр.)

49

Из книги воспоминаний А. И. Спиридовича «Великая война и Февральская революция 1914–1917 годов».

50

Из книги воспоминаний М. Палеолог «Дневник посла — Морис Палеолог».

Content

9 дней в «Раю», или Тайна императорской броши

Часть I Странная миссия в «Эдеме»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II Охота на эмиссаров

Примечания