Чёрная книга

Пролог

Санкт-Петербург. 28 июня 1910 года

В дверь позвонили, когда профессор готовил на кухне вечерний чай с ромашкой и мятой, без которого уже много лет не засыпал. А заснуть после этого мерзкого разговора тем более будет непросто. Да что там мерзкого — опасного… Настенные часы показывали половину одиннадцатого. Чертыхнувшись, профессор пошёл в прихожую, гадая, кого это нелёгкая принесла на ночь глядя.

— Кто там? — спросил недовольно.

Из-за двери донёсся знакомый дребезжащий голос:

— Я это, Викентий Павлович, Емельян.

То был швейцар, дежуривший в парадном.

— Чего надо, Емельян? — спросил профессор, не открывая дверь.

— Тут вот телеграмму вам принесли. Срочную. Я почтаря внизу оставил, а сам поднялся.

— Телеграмму? Ну, подсунь под дверь.

— Так за неё ж расписаться надо. Вы уж извините за беспокойство, не от меня зависит…

Профессор со вздохом открыл дверь.

В этот момент на лестничной площадке раздался глухой тихий звук, как будто от удара обухом. Следом кто-то едва слышно вскрикнул. А переступивший порог квартиры Демон с ходу ткнул профессора указательным пальцем под ложечку. Палец тот был словно железный. Профессор с мучительным возгласом сложился пополам, сдерживая рвотный позыв.

Демон быстро выглянул за дверь. Никого. Схватив за ноги лежащее на лестничной площадке тело, одним рывком затащил в квартиру. Закрыл дверь. Теперь можно было без помех заняться хозяином дома. Человек немолодой, хлипкий, с таким особой возни не понадобится.

Демон схватил профессора за воротник домашней куртки, распрямил. Заглянул в глаза, налитые нежданной болью.

— Пикни только, — пригрозил вполголоса.

— Что… с Емельяном? — прошелестел хозяин, глядя на безжизненное тело швейцара и жадно хватая воздух широко открытым ртом.

Демон хищно осклабился.

— Отдыхает твой Емельян, притомился. О себе подумай.

— Что… вам… надо?

— На кабинет твой взглянуть охота.

— За…чем?

— За надом. Веди, ну!

И с этими словами сильно встряхнул за шиворот.

Хозяин неуверенно повернулся и, еле передвигая ноги, пошёл вперёд. Следом, не выпуская жертву, двинулся Демон. При этом он косился по сторонам. Хорошая квартирка, да. Большая и обставлена богато. В такой жить да радоваться.

Кабинет был под стать квартире — просторный, радующий глаз дорогой солидной мебелью тёмного дерева. Особое место занимали высокие шкафы, битком набитые книгами. Бегло оглядевшись, Демон рывком повернул к себе хозяина.

— Бумаги давай, — потребовал грубо.

Хозяин дёрнулся.

— Ка…кие бумаги? — выдавил дрожащими губами, растирая левую сторону груди.

— Те самые! Ты дурачка-то не строй, хуже будет.

— Послушайте! — взмолился профессор еле слышно. — У меня весь кабинет забит бумагами. Я не пойму, о каких вы…

Демон неприятно хохотнул.

— Сейчас поймёшь, — пообещал жёстко.

Схватив указательный палец хозяина на правой руке, он начал медленно сгибать его от ладони. Простой, хороший и безотказный способ разговорить самого упрямого человека. Визжа от боли, во всем признаешься, всё отдашь, всех выдашь…

Но тут случилось неожиданное.

Тихо вскрикнув, хозяин схватился за грудь и медленно осел на пол. Демон машинально выпустил наполовину выломанный палец. Профессор уткнулся лицом в ковёр и застыл, не подавая признаков жизни. Демон схватил руку, проверяя пульс, затем потрогал вену на шее. Пульса не было. Демон озадаченно почесал в затылке. В живых оставлять хозяина он и так не собирался. Но сначала тот был должен отдать нужные бумаги. А тут, судя по всему, сердце не выдержало болевого шока… Демон свирепо выругался.

В сущности, дело провалено. Чёрт с ним, с профессором. Главное — бумаги. Но искать их в необъятной квартире наобум лазаря можно до морковкиного заговенья. Если они вообще в квартире. В общем, без подсказки хозяина не обойтись. А тот уже ничего не скажет… Демон с ненавистью пнул мертвеца. Ну, не идиот ли был? Кто же с больным сердцем в такие игры ввязывается?

— Не берёг ты себя, профессор, — негромко сказал он, доставая пачку папирос. — Ну и дурак.

Выкурив папиросу в три затяжки, Демон посмотрел на часы. Сейчас лишь поздний вечер, и до рассвета ещё масса времени. Придётся перерыть всю квартиру, пусть даже и без особой надежды на успех. А начать, разумеется, надо с кабинета.

Содержимое ящиков письменного стола полетело на пол…

Глава первая

Дмитрий Морохин,

полицейский следователь, 35 лет

Лучше бы вместо профессора Себрякова на полу сейчас лежал кто-то ещё…

Это была первая мысль, посетившая меня, как только прибыл на место преступления в доме на Французской набережной. Да, лучше бы кто-то ещё…

Прошу, однако, не считать меня циником. (Хотя многолетняя полицейская служба к цинизму располагает, как ничто другое.) Просто чем заметнее личность покойного, тем сложнее вести расследование. А историк Себряков был личностью заметной. Да чего там — крупной, незаурядной и широко известной. Стало быть, особый интерес прессы к расследованию (проще говоря, газетный вой) обеспечен. Да ещё, не дай бог, внимание высоких сфер…

Уже на третий день расследования выяснилось, что насчёт высоких сфер я накаркал.

— Придётся вам, Дмитрий Петрович, принять сотоварища, — обрадовал поутру начальник сыскного отделения. — Будете вместе работать по делу Себрякова.

В ответ я устремил на Аркадия Семёновича взгляд, полный кроткого недоумения. Недоумение — от непонимания и неожиданности. А кротость… ну, не могу же я смотреть на собственного начальника дерзко.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что на период расследования ко мне будет прикомандирован подполковник военной контрразведки Ульянов. Звать Кирилл Сергеевич. Желательно любить и жаловать.

Вот тут я удивился всерьёз и даже слегка встревожился. Как сие трактовать? С каких пор к полицейским расследованиям подключают военных контрразведчиков? Где покойный историк и где контрразведка генштаба?

— Распоряжение департамента, — веско сообщил в ответ на все вопросы начальник. — Принимайте к исполнению.

— Административный эксперимент? — предположил я со вздохом. — Мол, две головы из разных ведомств раскроют дело в два раза быстрее?

— Вам бы всё шуточки… Ульянов — человек опытный, обузой не станет.

— Так кто будет руководить следствием, он или я?

— Вообще дело поручено вам, — неопределённо сказал начальник. — А там по ситуации. Разберётесь, не маленькие… О ходе расследования докладывать будете ежедневно.

На том разговор и закончился. Возможно, Аркадий Семёнович сказал бы что-то ещё, но, похоже, и сам мало что знал и уж точно ничего не понимал. Иначе так или этак поделился бы.

Ульянов явился в тот же день и произвёл впечатление двоякое.

Был он невысок и худощав. В его пользу говорили энергичные черты лица с аккуратно подстриженными усами, широкие плечи и отменная выправка, выдававшая кадрового офицера, хотя и одетого нынче в синий штатский костюм. Но вот что не понравилось, так это настороженный прищур серых глаз, привычка крепко сжимать тонкие губы и резкий голос. Лет ему было за сорок, и, судя по глубоким морщинам, избороздившим лоб, и заметной седине в тёмных волосах, человек этот пережил немало. Нажил ли он при этом опыт, необходимый в нашей службе, предстояло выяснить в ближайшее время.

После того как Аркадий Семёнович познакомил нас и, пожелав успешной работы, удалился, мы остались в кабинете вдвоём. Радушным жестом я указал Ульянову на стул и сам уселся vis-à-vis [1]. Некоторое время молчали, деликатно разглядывая друг друга с неопределёнными улыбками.

— С чего начнём, Дмитрий Петрович? — наконец осведомился Ульянов.

Вместо ответа я достал тощую папку с начатым делом и протянул подполковнику. Тот быстро проглядел протокол осмотра места происшествия, заключение судмедэксперта и запись беседы с вдовой Себрякова.

— Показания соседей нет, — сказал я. — На лестничной площадке есть ещё одна квартира, однако жильцы на всё лето уехали за город. На других этажах соседи ничего не видели и не слышали.

— А жаль… Итак, наутро жена профессора возвращается из загородного дома в Сестрорецке и обнаруживает в квартире два трупа и полный разгром, после чего вызывает полицию, — констатировал он, откладывая папку. Наклонился ко мне. — А почему вы считаете, что профессора Себрякова тоже убили?

— А почему вы решили, что я так считаю? — ответил вопросом на вопрос.

— Да, собственно, Аркадий Семёнович упомянул.

Вот и делись после этого с начальством предположениями и смелыми догадками.

— Со вторым трупом всё ясно, — продолжал Ульянов, указывая на папку. — Удар тупым предметом в основание шеи и перелом шейных позвонков. Но что касается Себрякова, врач установил разрыв сердца, инфаркт. То есть смерть наступила от естественной причины. Тем более, что профессор был немолод и слаб здоровьем.

Интересно, откуда ему известно, что Себряков недомогал? Прежде чем явиться в полицейском управлении, успел навести справки?

— Я, Кирилл Сергеевич, пока ни на чём не настаиваю, но вот какая штука… У нас очень опытный судмедэксперт Судаков, дотошный до слёз. Тело профессора он исследовал буквально с лупой. И заметил, что у основания указательного пальца на правой руке есть маленькая припухлость вроде отёка. Вскрытие показало в этом месте свежий разрыв микрососудов. — Сделав паузу, я закурил папиросу. — Вроде бы мелочь, и Судаков заносить это в заключение не стал. Но без протокола сказал мне, что, похоже, перед смертью некто выламывал профессору палец. Отсюда болевой шок, надорвавший больное сердце. А коли так, этот самый некто и есть убийца, пусть даже и невольный.

— Интересная деталь, — заметил Ульянов, откидываясь на спинку стула. — Выходит, перед смертью профессора фактически пытали?

— Если я прав в своём предположении, то да.

— И, разумеется, с целью выведать, где в квартире находятся деньги и ценности?

— Возможно.

Уловив в моей реплике некий скепсис, подполковник вопросительно посмотрел на меня.

— Версия об ограблении не исключена, — пояснил я. — Себряков был человек состоятельный. Кроме преподавания в университете много писал, издавался. Книги хорошо расходились, и гонорары были изрядные. Плюс большая квартира, загородный дом… Так что навскидку можно было поживиться.

— Так что же вас смущает?

— Ну, как сказать… Преступник действовал уж очень… м-м… избирательно. Предположим, вы хотите сорвать куш. Кого вы пойдёте грабить? Человека заведомо богатого. Купца, банкира, фабриканта, — ну, что-то в этом роде. Историка в этом списке, разумеется, нет. И тем не менее преступник выбирает именно профессора, хотя проникнуть в его квартиру совсем не просто.

— Почему?

— Дом солидный, в парадном сидит швейцар.

— Ну, в принципе, швейцара можно подкупить или запугать.

Я беззвучно поаплодировал.

— В точку, Кирилл Сергеевич. Судя по всему, именно так преступник и сделал. Швейцар не только впустил его в парадное. Он вместе с грабителем поднялся на второй этаж к Себрякову и позвонил в квартиру. Добровольно или по принуждению — ну, тут пока можно лишь гадать… Время уже было позднее, и профессор открыл дверь только потому, что швейцар подал голос. Например, сказал Себрякову про срочную телеграмму. Тот швейцара, естественно, впустил. И попал в руки убийцы…

— Излагаете уверенно, словно всё видели своими глазами.

— Не довелось. Но восстановить ситуацию не сложно. — Выдержал небольшую интригующую паузу. — Дело в том, что второй убитый — это и есть швейцар.

Интрига, впрочем, не удалась — Ульянов и бровью не повёл. То ли хорошо владеет собой, то ли дедуктировать горазд. А может, и то и другое.

— Откровенно говоря, нечто в этом роде я и предположил. И убийца просто убрал уже ненужного свидетеля… Но вы начали говорить об избирательности в действиях преступника?

— Именно так. Подкупить или запугать швейцара не так-то просто. Да, в общем, и рискованно. Тем не менее преступник на это идёт. Спрашивается, чего ради? Ведь пожива в доме профессора неочевидна.

— И каков же вывод?

— Вывод простой: добыча преступника интересовала либо во вторую очередь, либо не интересовала вовсе. А вот профессор интересовал очень. Ну, или то, что у Себрякова было, но к деньгам и ценностям отношения не имеет.

Кирилл Ульянов, подполковник военной

контрразведки генерального штаба, 43 года

В проницательности Морохину не откажешь. Чувствуется, что, как мне и говорили, человек он умный, опытный, раскрывший немало серьёзных дел. Правда, пока не знает, что такого серьёзного у него ещё не было. Зато это знаю я. В противном случае я бы в его кабинете сейчас не сидел.

Подавшись ко мне, Морохин сказал неожиданно:

— Кирилл Сергеевич, есть ощущение, что поработать нам с вами придётся не один день и, скорее всего, не одну неделю. Давайте сразу кое-что уточним. Так сказать, начистоту.

— Давайте, — осторожно согласился я.

— По какой причине военная контрразведка заинтересовалась смертью профессора Себрякова? Он что, был японский шпион?

Я изумился.

— Господь с вами, Дмитрий Петрович! Почему именно японский?

— Ну, если верить нашим газетам, со времён Русско-японской войны столица кишит их агентами.

М-да… С фантазией у Морохина всё хорошо. Или это он так шутит?

— Нашли кому верить — газетам, — сказал я со вздохом. — Не был он японским шпионом. Немецким, французским, английским… ну, и так далее… тоже.

— Так может, он имел отношение к военно-техническим разработкам? И убийца искал в его доме… ну, скажем, какие-нибудь секретные чертежи?

— Дмитрий Петрович! Себряков был историком. Военно-технические разработки, надо же… Он и слов таких не знал.

Морохин демонстративно поднял руки.

— Сдаюсь. Не хотите говорить — не надо.

— Да отчего же не хочу? Скажу, скажу… Нельзя ли, кстати, попросить нам чаю?

Выглянув в коридор, Морохин кликнул дежурного и распорядился насчёт самовара.

— Появился я у вас, разумеется, неслучайно, — продолжал я, расстёгивая пиджак. (Жаркое нынче выдалось лето в Петербурге, сейчас бы на залив и плавать, плавать…) — Дело в том, что Себряков был не просто историком. Вы в курсе его научных интересов?

— Очень приблизительно. Не моя сфера.

— Надо вам знать, Дмитрий Петрович, что Себряков был крупнейшим в России биографом династии Романовых. И весьма талантливым к тому же. Дар историка-исследователя — с одной стороны. Блестящее перо — с другой. Я, кстати, читал его книги о Петре Великом, о Елизавете, о Екатерине. Чрезвычайно интересно. Такой, что ли, яркий коллективный портрет династии.

Тут дежурный принёс чай, и мы с Морохиным припали к стаканам, на короткое время прервавшись.

— Всё это любопытно, — сказал наконец Морохин, вытирая лоб, вспотевший после горячего питья. — Но что из этого следует?

— Видите ли, за многие годы династических исследований Себряков стал вхож в семью Романовых. В каком-то смысле сделался своим. Его допустили в святая святых — в царские архивы. Работая над книгами, встречался с великими князьями и даже как-то был удостоен аудиенции у государя-императора с выражением благодарности за труды. — Я многозначительно поднял палец. — Понятно, что смерть профессора в высших кругах восприняли весьма болезненно. Вплоть до высочайшего пожелания, чтобы расследование велось предельно тщательно и в кратчайшие сроки успешно завершилось. Для этого разрешено привлекать к следствию любые ведомства.

— И, значит, поэтому в полицейском управлении появился военный контрразведчик…

— Совершенно верно.

Морохин подошёл к окну и распахнул настежь. Жарко, жарко…

— Ну, кое-что прояснилось, — заметил, не оборачиваясь. — Но не до конца. — Обернулся и взглянул остро. — В нашей ситуации было бы логичнее привлечь жандармов.

— Коли понадобится, привлечём… Однако у моего ведомства есть свои возможности, которые, вполне вероятно, пригодятся именно сейчас.

— Например?

— Ну, например… Знаете ли вы, что за три недели до смерти Себряков ездил в Англию и провёл там пять дней?

— Гм… Впервые слышу.

В голосе прозвучала лёгкая досада. Похоже, самолюбив Дмитрий Петрович — хочет всё знать первым и не любит сторонних подсказок.

— Неудивительно, вы ведь занялись расследованием только-только, — успокоил я.

— Что он там делал?

— А вот это вопрос… Пока лишь известно, что никаких научных форумов с приглашением зарубежных учёных в Англии в то время не проходило. Стало быть, поездка была частная. С какой целью? С кем виделся, о чём беседовали? Всё это предстоит выяснить. Ведь вполне возможно, что его смерть каким-то боком связана с поездкой. Какие-то ниточки оттуда тянутся…

— Не исключено, — согласился Морохин.

— И тут ни ваше ведомство, ни жандармское управление не в помощь. Вы за границей просто-напросто не работаете. А мы работаем. Свои люди и так далее.

— Ну, это известно…

— Что касается лично меня, то я к вам направлен, поскольку располагаю определённым следственным опытом. У нас тоже есть своё следствие, хотя и специфическое. — Я перевёл дух и одним глотком допил остывший чай. Дружелюбно посмотрел на Морохина. — Ну что, Дмитрий Петрович, ответил я на ваши вопросы?

Морохин широко улыбнулся и протянул руку.

— Вполне, — заявил он. — Добро пожаловать в сыскную полицию!

Во всяком случае, первый допрос выдержан. И, кажется, успешно. Всё, что можно для начала сказать, сказано. А чего нельзя, о том умолчал. Хотя, скорее всего, по ходу расследования карты придётся вскрыть… Как пойдёт.

Морохин вдруг пристукнул кулаком по столу.

— Кажется, я знаю, кто убил Себрякова, — заявил он.

— Вот как? Ну, не томите.

— Социалисты-революционеры.

Пару секунд я обдумывал сказанное.

— С какой целью?

— Ну, вы же сами сказали, что профессор талантливо пропагандировал светлый образ Романовых. И тем самым косвенно поддерживал царскую власть, с которой эсеры борются не на жизнь, а на смерть. Вот они Себрякова-то и убрали. Так сказать, по идейным соображениям. Сходится, а?

Я был вынужден признать, что некая логика в рассуждениях Морохина есть.

— Заметьте, что в этом случае целенаправленный характер действий преступников вполне объясним, — увлечённо продолжал Морохин. — Пожива их не интересует, их цель — профессор.

— Постойте! — сказал я, поднимая руку. — Допустим, Себрякова убивают по идейным, так сказать, мотивам. Палец-то ему ломать зачем?

Морохин задумался.

— Да, — сказал с сожалением наконец. — Пытка в мою версию не вписывается. Насколько знаю, эсеры зверские методы не практикуют. Пришли убивать, так убивают.

— Кстати, а почему именно социалисты-революционеры, а не социал-демократы? Они ведь тоже с царизмом борются.

— Борются. Однако индивидуальный террор не практикуют. Забастовки, стачки, выпуск нелегальной литературы, митинги, экспроприации, наконец, — это да. — Пригладив густую русую шевелюру, Морохин самокритично добавил: — Выстрел мимо кассы. Думаем дальше.

— Думать — это хорошо, — оценил я. — Между прочим, план расследования у вас уже составлен?

А ведь действительно проницателен. И воображение хорошее, а следователю без воображения делать нечего. И может статься, что выстрел мимо кассы парадоксальным образом попадёт в «десятку». Посмотрим.

Судя по первому впечатлению, работать с Морохиным можно. С виду интеллигент интеллигентом: высокий лоб, мягкий задумчивый взгляд, тщательно подстриженные усы и бородка. Ещё бы пенсне на шнурочке — и вылитый Чехов Антон Павлович.

Но внешность обманчива. Человек, который изо дня в день ловит злодеев, уж точно не интеллигент. Если, конечно, под интеллигентом понимать вечно брюзжащего дармоеда, бесполезного и всем недовольного, бесконечно далёкого от народа, но вместе с тем искренне мнящего себя умом и совестью нации. Господи, сколько таких развелось! В университетах, в редакциях, в издательствах… И каждый что-то пишет, вещает, проповедует…

Дмитрий Морохин

Вроде бы теперь появление Ульянова объяснилось. На первый взгляд всё правильно, всё логично… однако чего-то он недоговаривает. Об этом сигналит чутьё следователя, а я ему доверяю. И хотя он мне, скорее, понравился (это пока, там будет видно), в появлении непрошенного сотоварища ничего духоподъёмного нет. Не привык я работать в паре. Сработаемся ли?

Впрочем, с духоподъёмным у меня в последнее время и так хорошо. Краса и гордость столичного сыска Морохин (к чему излишняя скромность?) две недели назад удостоен классного чина коллежского асессора (между прочим, восьмой класс в табели о рангах!) и теперь будет ежемесячно получать жалованье сто тридцать пять рублей. Это не считая наградных. Стало быть, вполне в состоянии прокормить будущую семью (вокруг все намекают, что пора бы и жениться). Жильё вот только съёмное, своё ещё предстоит купить, но не всё сразу…

Ульянов деликатно кашлянул, и я очнулся.

— План расследования, — сдержанно повторил сотоварищ.

— Ах, да, план… Нет у меня плана. Вернее, он есть, но такой, знаете ли, для начальства.

— То есть формальный?

— Совершенно верно. Вы же понимаете, ход следствия предугадать невозможно. Сплошь и рядом открываются новые обстоятельства, приходится перестраиваться. Можно сказать, импровизировать.

— Согласен, — отрубил Ульянов. — Тогда спрошу по-другому: с чего начнём импровизацию?

Взглянув на часы, я энергично поднялся и сообщил:

— С кладбища.

Кирилл Ульянов

Проводить профессора Себрякова в последний путь на Богословское кладбище прибыли десятка три человек — сплошь люди солидные, немолодые, с траурными ленточками в петлицах и скучными лицами. Надо полагать, собрались тут главным образом коллеги по научному цеху. Была и молодёжь — не иначе студенты покойного. Инородно смотрелись офицеры, составлявшие свиту великого князя Александра Михайловича. А уж как неожиданно здесь выглядел сам великий князь!

Да, двоюродный дядя государя-императора тоже присутствовал. Участники похорон почтительно и не без удивления поглядывали на члена августейшей семьи. Среди собравшихся Романов, затянутый в военный мундир с эполетами, выделялся высоким ростом, гвардейской статью и породистым лицом с небольшой бородкой и щегольски подкрученными усами. Похлопывая сложенными белыми перчатками по ладони левой руки, великий князь терпеливо ждал начала панихиды. Поймав его взгляд, я слегка поклонился. В ответ Александр Михайлович коротко кивнул и отвернулся.

Морохин толкнул меня в бок.

— Смотрите, даже великий князь приехал.

— Вижу. А что вас удивляет? Я ведь говорил, что профессор много работал с царской фамилией. Вот она и делегировала Александра Михайловича проститься со своим биографом.

— Так-то оно так, а всё же странно. Великий князь хоронит учёного…

— Ну, хоронит-то его соответствующая служба. Во всём прочем присутствие члена императорской семьи косвенно говорит о масштабе личности и заслуг покойного.

— А вы с Александром Михайловичем, кажется, поздоровались?

— Да, знакомы ещё по Русско-японской войне…

Судя по лицу, Морохин хотел спросить, что я там делал. Потом, видимо, сообразил, что на войне военный контрразведчик работает, и промолчал. Да и не для того мы приехали, чтобы выяснять подробности моей биографии.

Посетить похороны Морохин предложил с двумя целями. Во-первых, посмотреть на окружение покойного, что, с точки зрения следствия, могло оказаться полезным. Во-вторых, познакомиться и побеседовать с помощником Себрякова приват-доцентом университета Варакиным. Многолетний сотрудник профессора был в курсе его работ и обстоятельств, а значит, мог располагать сведениями, для нас интересными.

Неподалёку от свежевырытой могилы стоял открытый гроб, из которого выглядывало бледное равнодушное лицо покойного. Закрытые глаза, посиневшие впалые щёки, плотно сжатые тонкие губы… Пришла вдруг странная мысль: скучно, должно быть, на собственных похоронах! Скорей бы завершились неизбежные формальности и можно было наконец уйти в прохладное, тёмное чрево земли, обрести покой и забвение. Все там будем, так чего медлить?.. Я даже тряхнул головой, отгоняя мрачную фантазию.

Между тем гражданская панихида началась. Её вёл коренастый, налысо бритый человек в пиджачной тройке, с ходу назвавший покойного Себрякова светочем российской исторической мысли.

— Изрядно сказано, — вполголоса восхитился Морохин.

Покосившись, я понял, что реплику свою, произнесённую как бы в пространство, сотоварищ мой на самом деле адресовал почтенному пожилому человеку в старомодном сюртуке и мягкой шляпе. Реплика играла роль наживки. Знаете ли, есть такие старички — хлебом их не корми, дай только повод высказаться, а потом уже не остановишь… Так вот, наживка была мигом проглочена.

— Сказано изрядно, — охотно согласился человек, — да только не от души.

— Отчего же вы так решили? — натурально удивился Морохин, подхватывая разговор.

Старичок снисходительно посмотрел на него.

— Вы, должно быть, не из наших кругов, молодой человек? Не из научных?

— Да в общем, нет. Мы с товарищем по торговой части. Книги Себрякова читали взахлёб, вот и решили проводить, земля ему пухом…

— Ну, ясно… — Старичок указал подагрическим пальцем на бритоголового оратора. Понизил голос. — Это Саитов, секретарь императорского исторического общества. Себрякову завидовал смертельно, а теперь, вишь ты, соловьём разливается.

— Завидовал?

— Ещё как! Сам-то звёзд с неба не хватает, а покойник был учёным настоящим, крупным. И писал превосходно. Вот вам книги, вот вам слава, вот вам гонорары. И благосклонность царской семьи в придачу. Сам Александр Михайлович на похороны пожаловал, надо же. — Собеседник перевёл дух и вытер лоб мятым платком. — Да тут, почитай, покойнику все завидовали.

— Прямо-таки все? — подал я голос.

Старичок задумался.

— Ну, не все, это я загнул, — признал самокритично. — Я вот ему не завидовал. Всю жизнь при кафедре, студентам преподаю тихо-мирно и место своё знаю, да-с! Хотя в молодости подавал надежды и за монографию о Лжедмитрии получил золотую медаль академии. — Приосанился. — Дерюгин Модест Филиппович, с вашего позволения.

— Арсеньев Иван Алексеевич, — представился Морохин в свою очередь.

— Карпухин, — коротко сказал я, наклоняя голову.

— Так вот, зависть… Она в научной среде очень даже присутствует. Особенно к тем, кто чего-то добился и вперёд вырвался. А Себряков, царство ему небесное, вырвался далеко. Голова светлая и труженик великий. Из архивов не вылезал, за письменным столом дни напролёт просиживал. Что ни статья — взрыв, что ни книга — успех. Этого простить не могли. Исподтишка, само собой. Так-то, по видимости, почёт и уважение, в академию предложили баллотироваться… Попробуй не предложи, если вниманием августейшей фамилии обласкан!

Я скорбно покачал головой.

— Экие страсти… Тяжело, поди, жить, коли все завидуют и никто не любит…

— Ну, кое-кто всё ж любил и даже очень. Студенты, к примеру. Этих от его лекций за уши было не оттянуть. Или вот ещё Варакин. Хотя, конечно, Варакин — случай особый. Уж очень профессору обязан был.

— А Варакин это кто? — спросил Морохин, украдкой глянув на меня.

— Бывший студент Себрякова. Тот его с университета приметил и на кафедру к себе забрал. Тянул посильно. Очень толковый юноша, по Ивану Грозному уже теперь один из лучших в России. Себряков его продвинул на приват-доцента. А Варакин, в свою очередь, помощником у него был, ассистентом, что ли… Да вот он.

Дерюгин показал на высокого, худого человека лет тридцати, стоявшего у изголовья гроба вместе с молодой женщиной в траурном платье и шляпке с чёрной вуалью.

— А женщина, должно быть, дочь покойного? — спросил я для поддержания разговора, хотя и знал, что никакая это не дочь.

— Какая там дочь… Вдова это, Дарья Степановна. Хотя да, по возрасту очень даже соответствует… У Себрякова детей не было и родственников, почитай, не осталось. Лет пять назад схоронил жену, потосковал два годочка, а там и женился на молоденькой. Знаете, седина в бороду… И как его на всё хватало!

Дерюгин неуместно хихикнул.

Между тем панихида закончилась. Гроб заколотили и на верёвках спустили в могилу. Одним из первых ком земли бросил Александр Михайлович. До этого, произнося короткое слово, великий князь воздал должное научным заслугам покойного и сообщил, что из личных средств учреждает стипендию имени Себрякова. Её будут присуждать студентам, которые исследуют жизнь и государственные труды членов семейства Романовых. (Присутствующие студенты оживились.)

Вдова пригласила помянуть покойного, и собравшиеся потянулись к выходу с кладбища. Ушёл и наш словоохотливый старичок, приподняв шляпу в знак прощания. У могилы, засыпанной цветами, остался лишь Варакин. Со стороны казалось, что он, сгорбившись, изучает надписи на лентах траурных венков. «Незабвенному Викентию Павловичу Себрякову от скорбящих коллег по Петербургскому университету», «Профессору Себрякову от благодарных студентов», «Учёному и гражданину В. П. Себрякову от императорского исторического общества»… Подойдя ближе, я увидел, что плечи Варакина вздрагивают.

При звуке наших шагов он оглянулся.

— Что вам угодно, господа? — спросил, вытирая глаза платком. Выражение лица у него было горестно-беззащитное.

— Варакин Виктор Маркович? — вместо приветствия спросил Морохин.

— Он самый. Чем могу?

Морохин коротко поклонился.

— Сыскная полиция. Следователи Морохин и Ульянов. Хотели бы расспросить вас по поводу покойного профессора Себрякова.

— Что, прямо здесь, у могилы? — спросил Варакин мрачно, пряча платок.

— Отчего же здесь? Отойдём на аллею, присядем на лавочку… Впрочем, если хотите, можем проехать к нам в сыскное отделение.

На миг задумавшись, Варакин махнул рукой.

— Уж лучше на аллею. Всё свежий воздух…

Дмитрий Морохин

Присев на скамейку, Варакин вдруг сказал:

— Не понимаю, причём тут полиция.

Мы с Ульяновым переглянулись.

— Что, собственно, вас удивляет, Виктор Маркович? — мягко спросил Ульянов.

— Профессор Себряков скончался от инфаркта. Что тут расследовать?

Действительно, такова была официальная причина, прозвучавшая в некрологах. (В интересах следствия попросил я вдову про труп швейцара и разгром в квартире не распространяться. Профессор скончался, и точка.) И причина истинная — инфаркт случился на самом деле. А вот от чего? Версия судмедэксперта Судакова о предсмертной пытке из-за своей зыбкости даже не попала в протокол. Но, разумеется, убийство швейцара и беспорядок в квартире с якобы естественной смертью профессора никак не совмещались. Во всём этом предстояло разбираться, однако не объяснять же Варакину подноготную начатого расследования.

— Некоторые обстоятельства смерти профессора нуждаются в прояснении, — уклончиво сказал я. — С этой целью мы опрашиваем близких Себрякова. А вы, насколько известно, многие годы были его доверенным лицом, помощником.

— Хочу также заметить, что беседовать мы намерены неофициально, без протокола… по крайней мере, пока, — добавил Ульянов. — И поэтому рассчитываем на откровенный разговор.

Варакин помедлил.

— Спрашивайте, — сказал наконец, пожимая плечами.

А плечи у приват-доцента были широкие. И вообще, несмотря на худобу, производил он впечатление человека вполне крепкого. Упрямый взгляд серых глаз и решительный подбородок указывали на волевой характер. Что, впрочем, не помешало ему разрыдаться у могилы профессора.

— Общее представление о научных заслугах профессора Себрякова у нас есть, — начал я. — А что бы вы могли рассказать о нём как о человеке?

— Как о человеке я могу рассказывать долго, — нетерпеливо сказал Варакин. — Что вас интересует конкретно?

— Хорошо… Правда ли, что коллеги по университету и историческому обществу завидовали ему?

Варакин усмехнулся.

— Завистников хватало, это верно. Со стороны Себряков казался баловнем судьбы, счастливчиком. За что ни возьмётся — всё получается, всюду удача. Чересчур успешных не любят, порой и ненавидят. И плевать, что успех оплачен талантом и каторжным трудом. Сказано же, что люди — порождение крокодилов…

— Стало быть, друзей среди учёных и преподавателей у Себрякова не было?

Варакин, задумавшись, отбросил с высокого лба строптивую прядь.

— В общем-то, не было, — сказал наконец. — Какие там друзья! В глаза улыбались, за спиной шипели. Яду в стакан с чаем не сыпали, и на том спасибо. Исключение разве что Зароков…

— Это кто? — тут же спросил Ульянов.

Выяснилось, что Евгений Ильич Зароков, как и покойный Себряков, трудится в чине университетского профессора истории. Вот у него причин для вражды с Себряковым не было. Во-первых, научные интересы никак не пересекались. Если Себряков специализировался на русской истории применительно к династии Романовых, то Зароков занимался исключительно новой и новейшей историей Франции. Во-вторых, оба профессора приятельствовали ещё со студенческой скамьи. Зароков даже был шафером на второй свадьбе у Себрякова. В общем, ладили и общались. Поэтому одно из немногих прощальных слов на похоронах, произнесённых искренне, было сказано именно Зароковым…

— С этим ясно, — подытожил Ульянов. — А скажите, Виктор Маркович, в чём заключались ваши обязанности как помощника профессора?

Вытянув длинные ноги (я мимолётно отметил, что ботинки стоптанные, да и костюм знавал лучшие времена), Варакин полез в карман за папиросами.

— Так, знаете ли, в двух словах не скажешь…

— Скажите в трёх, — хмыкнул я.

— Были обязанности рутинные. Например, я вёл переписку с издательствами, следил за своевременной выплатой гонораров. На это у меня была доверенность. Подбирал материалы для работ, когда Викентий Павлович сам не успевал, — человек он был занятый. Случалось, решал какие-то бытовые, хозяйственные вопросы… Но это не главное.

— А что же главное?

Варакин помедлил.

— Понимаете, я был для профессора собеседником, оппонентом и рецензентом. Един в трёх лицах.

— Поясните.

— Масштабы у нас, конечно, были несопоставимые. Знаменитый учёный — с одной стороны. Молодой историк — с другой. Но Себряков мою голову… ценил, что ли. — Варакин слегка улыбнулся. — Давал мне читать рукописи, внимательно слушал замечания. Опробовал на мне различные идеи. Иной раз мы с ним спорили до хрипоты.

— Даже так? Покойный был демократом?

— В части науки — да. Здесь он чинов не признавал. И случалось, что с моими замечаниями соглашался, а потом учитывал в работе.

Я наклонился к Варакину.

— А скажите, Виктор Маркович, много ли времени отнимали ваши обязанности помощника?

— Много, — ответил Варакин, не задумываясь. — Человек я одинокий, так что, в сущности, жил больше у Викентия Павловича, чем у себя. Квартира у него просторная, он мне комнатку выделил. Тут же я и к собственным лекциям готовился. Всё-таки приват-доцент. — Выдержав короткую паузу, уточнил: — Вернее сказать, так было до того, как профессор повторно женился.

— А что это изменило? — спросил Ульянов.

Варакин взглянул на него с некоторым удивлением.

— Ну, как же… С молодой женой в доме и порядки поменялись. Понятно, что теперь я не мог, как раньше, запросто приходить к профессору, открывать дверь своим ключом, мыться в его ванне… Дарье Степановне это бы не понравилось. Она женщина своеобразная, с характером.

— А, кстати, как складывались отношения Себрякова с новой женой? — поинтересовался я.

Лицо Варакина выразило неудовольствие.

— Я свечку не держал и в их отношения не лез, — отрезал он. — Меня это не касается. Вы лучше у самой вдовы спросите.

— Так и сделаем, — заверил Ульянов, просияв обезоруживающей, несколько виноватой улыбкой (мол, пардон за бестактный вопрос). — А вот если не секрет… Вы много лет помогали профессору, фактически работали на него. Он вам платил?

Взгляд Варакина сделался ледяным.

— Никогда, — чуть ли не по складам произнёс он.

— Что ж так? — удивился Ульянов. — Покойный был скуп?

Варакин отшвырнул папиросу.

— Какую чушь вы сказали, — бросил сквозь зубы неприязненно. — Себряков скупец… Да если на то пошло, это я ему должен был бы платить, а не он мне!

— За что же?

— За всё! Я же студент его бывший! Он мне и с диссертацией помог, и в университет преподавать устроил, и поддерживал всегда… Родной папаша спился и помер, так Викентий Павлович мне вторым отцом стал. Разве я мог с него взять хоть копейку? — С тяжёлым вздохом добавил: — Эх-ма! Идёшь по жизни, как по полю, а поле-то в надгробных холмиках…

Теперь стало ясно, почему Варакин плакал у могилы. Отец не отец, но благодетелем профессор для него был точно. И то, что для других стало не более чем грустным житейским событием (ну, умер и умер, все там будем), для Варакина обернулось горем.

— Спасибо, Виктор Маркович, у меня вопросов больше нет, — сказал Ульянов доброжелательно. — Вот, может быть, у коллеги…

— Да, есть ещё один, — откликнулся я. — Скажите, Виктор Маркович, над чем перед смертью работал профессор? По какой теме?

Уголки губ Варакина поползли вверх в сардонической улыбке.

— Тема простая: негативные последствия Тильзитского мира для российской промышленности, сельского хозяйства и торговли, — отчеканил он. И тут же уточнил самым серьёзным тоном (с оттенком иронии, впрочем): — Тильзит — это городок такой в Пруссии. Там в 1807 году Наполеон с Александром Первым заключили мирный договор.

— Знаю, знаю, — отмахнулся я. — Присоединение России к континентальной блокаде Англии, признание наполеоновских завоеваний и так далее… Интересная тема.

— Интересная, — согласился Варакин несколько озадаченно (откуда у полицейского чина такие познания?). Поднялся. — Если вопросов больше нет, я откланиваюсь, — буркнул неприветливо.

— Всех благ, Виктор Маркович, — сказал Ульянов. — Вы, должно быть, сейчас поедете поминать профессора? У нас тут за воротами экипаж, можем подвезти.

— Сам доберусь…

И, не прощаясь, пошёл по аллее к выходу, засунув руки в карманы брюк. Мы остались.

— Ершистый молодой человек, — сказал Ульянов, глядя вслед.

— Ершистый — это ладно. Врать-то зачем?

Ульянов засмеялся.

— Вы тоже заметили? — спросил с интересом.

— Ещё бы… Себряков всю научную жизнь посвятил изучению биографий семейства Романовых. И вдруг на исходе шестого десятка переквалифицировался в экономиста. Последствия Тильзитского мира для российской промышленности и торговли, надо же… Версия на простака.

— А поскольку Варакин был ближайшим помощником профессора и в курсе всех его дел, ошибиться он не мог, — подхватил Ульянов. — Значит, сознательно вводит в заблуждение.

— Зачем?

— А чёрт его знает. Непонятно, а значит, подозрительно…

Встав, я принялся ходить по аллее взад-вперёд. Есть у меня такая привычка — думать ногами. Вот и теперь кое до чего додумался.

— Поехали ко мне в отделение, — сказал Ульянову, останавливаясь.

— Поехали, — согласился тот, поднимаясь и разминая ноги. — По пути обсудим что к чему. — Задрав голову, со вздохом посмотрел на небо, с которого раскалённо улыбалось солнце. — Хотя лучше бы за город, на залив…

— Я думаю, надо установить за Варакиным наблюдение, — предложил я, трясясь в казённом экипаже по пути в присутствие.

— А мотив?

— Определённого мотива пока нет, — признался я. — Но есть ощущение, что Варакин чего-то недоговаривает. И враньё это непонятное…

— Пожалуй…

— Пусть наш человек за ним походит, посмотрит, — продолжал я. — Так, на всякий случай. Возможно, выявит какие-нибудь особенности поведения или интересные контакты, которые можно будет взять в разработку.

На том и договорились. Вернувшись в отделение, я получил согласование начальника и распорядился прикрепить к Варакину хорошего, опытного филёра Еремеева. Пока на неделю, а там будет видно. Проинструктировал сотрудника лично.

Что ж… Чутьё следователя, которым я про себя всегда гордился, не подвело и на этот раз. Но, увы, самым неожиданным и трагическим образом.

Спустя сутки Еремеев был найден мёртвым в одной из подворотен Голодаевского переулка, в котором проживал Варакин.

На следующее утро в своей квартире нашли Варакина — бездыханного.

Глава вторая

Дмитрий Морохин

В прозекторской [2] было прохладно и пахло какой-то медицинской гадостью — формалином что ли. Тела́ Еремеева и Варакина лежали на соседних столах, укрытые белыми простынями. Судмедэксперт Судаков уже закончил вскрытие и теперь прилежно скрипел пером, готовя заключение.

— А-а, Дмитрий Петрович, моё почтение! — произнёс, отрываясь от бумаги. — И вам доброго дня… вот не знаю, как обратиться.

— Кирилл Сергеевич, — подсказал Ульянов, хмуро глядя на покойников.

— Коллега мой, прошу любить и жаловать, — пояснил я.

Старик Судаков пользовался непререкаемым авторитетом. Был он замечательным экспертом с большим опытом и невероятной дотошностью. Его суждениям доверяли безоговорочно. Свои неприятные и грязные обязанности он всегда исполнял в белоснежном халате, поверх которого надевал длинный чёрный фартук с нарукавниками, и являлся на службу исключительно в свежей сорочке, подавая пример непреклонной аккуратности.

— Небось, не терпится узнать, что да как? — саркастически осведомился старик.

— Не терпится, — признался я, виновато разводя руками.

— И заключения дождаться не можете?

— Мог бы, — не беспокоил…

Это у нас был такой многолетний ритуал. Мне Судаков благоволил, хотя и считал торопыгой. А я, в свою очередь, приходил к нему, что называется, «на полусогнутых» и смиренно просил поделиться результатами вскрытий, не дожидаясь официального заключения. И получал своё с неизбежным довеском в виде стариковского брюзжания. Расставались до следующего раза взаимно довольные.

Судаков поднялся из-за стола, потянулся и неожиданно сказал:

— Странные дела творятся в вашей сыскной епархии, господа сыщики.

— Чем же странные, Владимир Иванович?

— Помните давешнего покойника, что поступил вместе с профессором Себряковым? Швейцар, кажется…

— Он самый. Помню, и что?

— А то, что вот этих бедняг, — он указал на неподвижные тела́ Еремеева и Варакина, — упокоили точно таким же способом, как и того швейцара.

— То есть вы хотите сказать…

— Не хочу, но вынужден. Обоим шеи сломали, и сломали тупым предметом. Такое впечатление, что убийца носит с собой… ну, не знаю… специальную палку или доску, например, и пускает в ход по мере необходимости. Прямо умелец какой-то.

Установилась пауза, в ходе которой Судаков пытливо смотрел на меня, словно ждал, что я немедленно выну из кармана и предъявлю упомянутого умельца.

— Ну, доска-то вряд ли, — протянул Ульянов задумчиво.

— А это вам виднее, господа сыщики, — сказал Судаков, почёсывая фундаментальную лысину. — Доска там или не доска — разбирайтесь, карты в руки. Но это ещё не всё…

По его знаку мы подошли к телу Варакина. Откинув край простыни, Судаков показал правую кисть покойника.

— Вот, видите? Указательный палец практически выломан. Как тогда у Себрякова, только намного сильнее.

Действительно, у основания пальца был заметен сильный багровый отёк. Да и сам палец торчал неестественно.

— Досталось ему больше, чем Себрякову, — негромко сказал я. — Человек молодой, сердце здоровое, и пытку вынес. Хотя всё равно погиб…

— Вынести-то вынес, но кричать должен был так, что весь дом переполошил бы, — заметил Ульянов. — Боль же невыносимая… Кляп?

— Он самый, — подтвердил Судаков. — Убийца скомкал платок и глубоко засунул в рот, чуть ли не в самую глотку. И руки-ноги связал, чтобы человек не сопротивлялся. А что касается боли, то да…

Он аккуратно стянул простыню с головы покойника. Ко многому я привык за годы в сыскной полиции, но, кажется, никогда ещё не доводилось видеть мёртвое лицо, столь сильно исковерканное предсмертной му́кой. Тёмные волосы, высокий лоб и решительный подбородок безусловно принадлежали несчастному приват-доценту, но в целом узнать его было трудно. Вот и ещё один могильный холмик вырос на поле жизни…

Пожав руку Судакову и попросив прислать заключение как можно скорее, мы отправились ко мне в отделение.

Сказать, что моё душевное состояние было отвратительным, — ничего не сказать. И дело не в том, что визит в мертвецкую всегда не радует. Не стесняюсь признаться, что я был ошеломлён. Четыре трупа за неполную неделю расследования — такого в моей практике ещё не случалось. Дальше-то что?

В кабинете мы сели по обе стороны приставного стола и некоторое время выжидательно смотрели друг на друга.

— Предлагаю заняться дедукцией, — сказал я наконец. Ничего более умного предложить в этот момент я не мог.

— Черлока Хольмса [3] начитались, а? — осведомился Ульянов не без иронии.

Начитался, да. Книги о приключениях английского сыщика и его друга доктора Ватсона пользовались в России бешеной популярностью, а я их, к тому же, изучал с профессиональным интересом. Краеугольный метод Хольмса, заключавшийся в пристальном наблюдении и тщательном анализе фактов, сомнений не вызывал. Проблема в том, чтобы применить общий принцип к частному случаю. К убийству профессора Себрякова, например…

Уже через полчаса в кабинете повисли клубы табачного дыма, пиджаки были сброшены, а стол покрылся листками бумаги, на которых мы делали заметки. Вопросов было больше, чем ответов. Тем не менее кое-что вырисовывалось.

Прежде всего, не вызывало сомнений, что все четыре убийства — дело рук одного человека. Трое из четверых были убиты одинаково (перелом шейных позвонков), а двоих, Себрякова и Варакина, перед смертью пытали однообразным способом, выламывая палец. (Способ необычный, но действенный. Не дыба, конечно, однако чрезвычайно болезненно. Я попробовал на себе — мало не показалось.)

Главный вопрос: что надо убийце? Чего добивается?

Если нападение на квартиру Себрякова с натяжкой можно было объяснить попыткой ограбления (в которую, кстати, вписывался страшный беспорядок, оставленный преступником), то убийство Варакина было явно из другой оперы. Что грабить у бедного преподавателя? Стало быть, убийцу интересовал сам Варакин. Вопрос, почему.

— Исключительно в связи с его работой у Себрякова, — твёрдо предположил Ульянов.

— Согласен, — откликнулся я. — Убийца что-то искал в доме Себрякова, но не нашёл. Бесполезно угробив профессора, переключился на помощника. Вдруг тот знает, где находится искомое? Отсюда, кстати, и пытка. Варакин или ничего не знал, или не хотел говорить.

— А может быть, и знал, и сказал, — произнёс Ульянов, качая головой. — Боль кому только языки не развязывала.

— И так может быть… Бедняга Еремеев, получается, жертва случайная. Убийца следил за Варакиным и обнаружил, что за тем кто-то ходит. И убрал, чтобы под ногами не путался. А потом занялся приват-доцентом.

— Да уж, занялся…

Невесёлая реплика Ульянова вызвала во мне странный эффект. Душу вдруг уколола острая жалость к молодому историку, погибшему страшно и неожиданно.

Вообще-то жалеть жертву преступления непрофессионально. Лучшее оружие следователя — ясная, холодная голова. За многие годы полицейской практики я выработал в себе хладнокровное, можно сказать, отстранённое отношение к делам, в которых довелось разбираться. Но сейчас ничего не мог с собой поделать — жалел Варакина, и всё. Колючего, ершистого, явно жившего нелегко, в стоптанных ботинках и старом костюме, — жалел. И всей душой хотел найти убийцу.

— Между прочим, вы обратили внимание, каким образом Варакин сообщил нам тему предсмертной работы Себрякова? — спросил вдруг Ульянов, постукивая пальцами по столешнице.

— Что вы имеете в виду? Сообщил и сообщил. Тильзитский мир и так далее. Соврал явно…

— Он эту сложную и длинную тему выпалил одним духом, фактически отбарабанил, словно отрепетированный текст, — пояснил Ульянов. — Да ещё слегка ухмыльнулся, — ешьте, мол, добрые люди.

Я прикрыл глаза, вспоминая подробности разговора. Действительно, так всё и было. Но что из этого следует?

— Сдаётся мне, что перед смертью Себряков занимался темой, которую не хотел афишировать, — продолжал сотоварищ. — А поскольку его работой нередко интересовалась пресса, да и коллеги-историки, то и придумал профессор версию, как говорится, для внешнего употребления. И Варакину велел использовать её же — вероятно, не хотел преждевременной огласки. А сам непублично занимался совсем другим.

— Чем же именно? — задал я риторический вопрос.

Ульянов молча развёл руками.

Кирилл Ульянов

Работать с Морохиным оказалось сложнее, чем я думал. И дело тут не в личных отношениях — они-то как раз складываются неплохо. Сложно скрывать, что изначально я знаю о деле Себрякова больше, чем сотоварищ. Приходится где словом, где намёком направлять мысли Морохина в нужную колею, чтобы в полной мере включились его недюжинные сыскные способности.

И ситуация в целом, и особенно моя роль в ней мне совсем не нравятся. Ненавижу кривить душой. Об этом я сразу же откровенно сказал тем, кто организовал моё участие в расследовании. В ответ услышал, что так надо. Морохин — один из лучших столичных следователей. Вот пусть и разберётся в деле… с моей помощью, разумеется. Убийцу надо найти во что бы то ни стало. А главное, понять, кто за ним стоит. Что касается подоплёки дела, то Морохину её знать не нужно. Её вообще никому знать не нужно, ну, или почти никому. «Так что надеемся на вас, Кирилл Сергеевич. Контролируйте ход расследования и дайте нам результат. А мы решим, что с ним делать».

Они-то решат… А мне каково?

— За убийцей придётся побегать, — вроде бы ни к селу ни к городу сообщил Морохин.

— За каждым преступником приходится бегать, — заметил я философически. — Вы это вообще или же применительно к нашему случаю?

— Применительно, само собой. Из его действий следует, что человек это жестокий, решительный, энергичный. К сожалению, умный и опытный. Вы обратили внимание, что ни у Себрякова, ни у Варакина он фактически не оставил никаких следов, за которые можно было бы зацепиться? Прямо-таки «Veni vidi vici» [4]. Пришёл, убил, испарился.

В части убийцы я находился с Морохиным в равном положении, другими словами, не знал о нём ничего. Однако решил подбодрить сотоварища незатейливой шуткой.

— Что за пессимизм, Дмитрий Петрович? Да вы с вашим опытом и талантом должны убийцу не глядя найти.

— За добрые слова спасибо, конечно. Только чем умней и опытней преступник, тем труднее искать. Пока у нас нет никаких зацепок. Мы даже не знаем, что он искал у Себрякова. — Морохин потёр глаза, воспалённые от табачного дыма. — Может быть, то, чем профессор занимался перед смертью и не хотел афишировать? Не исключено, однако не факт. А значит…

Я поднялся и надел пиджак.

— А значит, объявляю перерыв, — предложил решительно. — Пойдёмте обедать. Я тут у вас поблизости видел приличный трактир. Иначе мы на голодный желудок сейчас такого надедуктируем…

Морохин охотно согласился. Однако наша гастрономическая вылазка была пресечена на корню. В кабинет постучал дежурный и сообщил, что в отделение заявилась некая барышня, которая желает поговорить со следователем. И не просто со следователем, а с тем, кому поручено разбираться с убийством приват-доцента университета Варакина. Мол, есть разговор.

— Очень интересно, — озадаченно сказал Морохин. — Ну, зови барышню.

В ожидании визитёрши я пытался отогнать от себя видение накрытого стола с тарелкой дымящегося борща и закусками на белой скатерти. Морохин, по-моему, тоже.

Дмитрий Морохин

Барышня мне сразу понравилась. Это была приятная молодая женщина с тёмно-русой косой и милым курносым лицом. «Лет двадцать пять-двадцать семь, рост выше среднего, фигура статная, одета скромно», — машинально зафиксировал я про себя.

— Присаживайтесь, — сказал я, поднимаясь навстречу женщине. (Ульянов последовал моему примеру.) — Давайте знакомиться. Морохин Дмитрий Петрович, Ульянов Кирилл Сергеевич. Ведём расследование убийства Виктора Марковича Варакина. — Посмотрел на неё доброжелательно. — С кем имею честь?

— Филатова Мария Михайловна, — назвалась барышня, присаживаясь. Голос был низкий, с хрипотцой. (Видимо, курит.) — Я к вам по делу.

Можно подумать, все другие ко мне приходят просто так, поболтать за папироской…

— Слушаем вас внимательно, Мария Михайловна.

— Я была женой Виктора Варакина, — решительно сказала Филатова после небольшой паузы, чуть побледнев.

Вот как… Мы с Ульяновым переглянулись.

— Позвольте, — сказал я, задрав бровь. — Буквально за день до смерти мы беседовали с Варакиным. И он совершенно определённо сказал, что человек он одинокий.

Филатова улыбнулась краешком губ.

— В каком-то смысле да… Жили мы невенчано, в гражданском браке. Ну, как жили? Он отдельно, я отдельно. Ночевали, правда, чаще всего вместе. То он ко мне придёт, то я к нему.

«Скорей уж не жена, а любовница», — подумал я, но промолчал. Зачем лишать женщину иллюзий, тем более задним числом?

— А почему вместе не жили? — спросил Ульянов.

— Виктор очень независимый был, всегда сам по себе, — пояснила Филатова. Рука нырнула в простенькую матерчатую сумочку на коленях и достала платок. — Он у нас когда-то на женских курсах преподавал… подрабатывал… там и познакомились. Вижу, понравилась я ему, ну, и он мне приглянулся. Вот он и предложил мне такую жизнь. Мол, наша любовь всегда при нас, и зачем же друг друга зря стеснять? Будем постепенно привыкать — ты ко мне, я к тебе… Я и согласилась. Два года так жили. — Быстро вытерла глаза платком.

— Извините за деликатный вопрос, но всё же… Если уж любовь, не лучше ли было всё-таки обвенчаться? — участливо спросил Ульянов.

Женщина всплеснула руками.

— Представьте себе, в последние месяцы я ему об этом и говорила! Мол, чувства проверили, друг друга знаем до донышка, так чего тянуть? И о детях пора подумать… А он отказывался. Дескать, зарабатываю пока недостаточно и семью содержать не смогу. Вот как встану на ноги… Ну, я и не настаивала. Знала же, что любит и не бросит. Ладно, думала, подожду. И дождалась вот…

Филатова опустила голову, изо всех сил скрывая слёзы.

— Кирилл Сергеевич и я выражаем вам самые искренние соболезнования, — сказал я от души, вновь ощущая непрошенную жалость. И отчего-то досаду.

Умный человек и подающий надежды учёный Варакин был сущим простофилей. А может, лютым эгоистом. Жил, как ему удобно, и лишней ответственности на себя не брал. Хотя, если уж судьба подарила славную, терпеливую, всё понимающую женщину (я уж молчу, — очень даже привлекательную), то хватай в охапку и неси под венец. И с детьми не затягивай… На ноги он, дескать, не встал… Да если бы в своё время мой отец рассуждал подобным образом, я, может, и на свет бы не появился. А так — появился. Расследую преступления, приношу пользу обществу и дослужился до коллежского асессора. Это пока.

— Мы с Дмитрием Петровичем расследуем убийство вашего супруга, Мария Михайловна, и будем рады любым сведениям, которые помогут найти преступника, — произнёс Ульянов мягко. Реплика его намекала, что пора бы от сантиментов перейти к делу. Ведь не для того же Филатова навестила полицейское управление, чтобы поплакать в кабинете следователя? Вероятно, что-то хотела рассказать?

— Да, конечно. Вы уж извините, — расклеилась… — Женщина провела рукой по лицу, сосредотачиваясь. — Не знаю, поможет вам это или нет, но только в последний вечер вышел у нас с Виктором разговор…

А разговор, судя по рассказу Филатовой, состоялся равно интересный и странный.

Варакин пришёл к Марии уже поздно, после поминок профессора Себрякова, чьим помощником являлся. Попросил ещё водки. На участливый вопрос, не хватит ли, только махнул рукой. И от рюмки, выпитой залпом без закуски, его словно прорвало.

Сразу после похорон с ним беседовали два полицейских следователя. Сказали, что разбираются в обстоятельствах смерти Себрякова. А значит, сообщение, что профессор мирно скончался от инфаркта, — ложь. Убили профессора, не иначе. Ну, может, довели до разрыва сердца, какая разница…

«Да с чего ты взял, что убили? — спросила Мария поражённо. — Мало ли с кем и по какому поводу беседуют полицейские. Человек же умер…» Виктор замотал головой. «Не-ет! Вот чувствую, что убили. Знал же, знал, что добром не кончится…» — «За что убили? Что именно добром не кончится?» Марии стало страшно. Пугали не только слова мужа, но и его вид. Взъерошенный, с остановившимся взглядом широко раскрытых глаз Виктор выглядел жутко.

«За что убили, говоришь? А вот было за что…» — «Ну, ну?» — «Себряков бомбу готовил». Мария схватила мужа за плечи и начала трясти. «Что ты говоришь, милый? Какую бомбу?» — «Мощную, Машенька. Всю Россию встряхнуло бы. А я помогал…» — «Господи!.. Да кто ж убил-то?» — «А вот для кого бомбу готовили, те и убили. Испугались сильно, стало быть…» — «Ты сказал об этом полицейским?» Виктор оскалился. «Ещё чего… Это была тайна Викентия Павловича. Пусть с ним и умрёт. А я не выдам. Не моего ума это дело. Меньше болтай — целее будешь».

Больше ничего говорить не стал, — как отрезало. Выпил ещё рюмку и собрался домой. Напрасно Мария умоляла его остаться. Виктор твердил, что завтра ему вставать с утра пораньше и готовиться к лекции. «А ты завтра вечером приходи. Погуляем, в синематограф сходим…» С тем и ушёл, крепко поцеловав на прощание. Перед уходом намекнул, что, может, и впрямь пора подумать о венчании, о детях…

Филатова замолчала, нервно теребя косу.

— Как же вы его отпустили на ночь глядя пьяного? — негромко спросил я.

— Да разве его остановишь, — тоскливо сказала женщина. — Если уж чего решил, так и сделает, хоть кол на голове теши… И не был он пьян. Выпивши — это да. Ну, думаю, ладно. Проспится, съездит в университет, а вечером уже и поговорим на трезвую голову. Кто ж знал, что всё так получится, — добавила горестно.

Во время рассказа Филатовой Ульянов делал какие-то пометки. Отложив перо, спросил неожиданно:

— А вот скажите, Мария Михайловна… Когда мужа проводили, вслед ему не выглядывали?

— А как же, — сказала женщина, не задумываясь. — Я ему всегда вслед смотрела, крестила на дорогу… И в тот вечер тоже. Даже окно открыла, высунулась.

— Очень хорошо. Не заметили часом чего-нибудь необычного?

Филатова задумчиво огладила на коленях тёмную юбку.

— Да что ж необычного… Ничего такого не припомню.

— Ну, может, следом кто шёл?

— А-а, это было. Шли.

— Почему «шли»? Их было несколько?

— Двое. Неподалёку вслед за Виктором шёл какой-то человек. Крепкий такой, невысокий, в тёмное одетый. Неторопливо шёл, вразвалку.

— Ну, а второй?

— А второй шёл за первым. Этот поприметнее. Хромал он сильно на правую ногу. И шёл рядом с домом, чуть ли не в стенку вжимался. — Филатова наморщила гладкий лоб, силясь вспомнить что-нибудь ещё. — А больше ничего не разглядела, — добавила после некоторого раздумья. — Уж очень у нас на улице фонари тусклые.

Опознать при случае, стало быть, не сможет. Да и видела тех людей со спины…

Мы задали ещё несколько вопросов, однако ничего нового женщина больше не рассказала. Выяснилось только, что друзей у Варакина из-за сложного характера не было, а она сама преподаёт в женской гимназии русский язык и литературу. Последнее, впрочем, к делу не относилось. Сообщив свой адрес, Филатова поднялась.

— Пойду я, — сказала безрадостно. — Вы только объясните мне…

— Что, Мария Михайловна?

— Тело-то Виктора мне отдадут? Ну, чтобы похоронить?

Я покачал головой.

— Боюсь, что нет. Несмотря на ваши близкие отношения, официальной вдовой вы не являетесь. Надо, чтобы в полицию обратились его родственники.

Филатова ушла. Проводив её взглядом, я резко повернулся к Ульянову.

— Так что вы давеча говорили, Кирилл Сергеевич, насчёт участия Себрякова в военно-технических разработках? Он, мол, и слов таких не знал? А как насчёт бомбы?

Однако Ульянов лишь хмыкнул.

— Говорил и повторю: Себряков ничем подобным не занимался. Абсолютно не его сфера. То же самое и Варакин.

— Так что же, — Варакин соврал? И про бомбу, и про то, что всю Россию встряхнула бы?

— Не обижайтесь, Дмитрий Петрович, но рассказ Филатовой вы восприняли уж очень прямолинейно, — обронил сотоварищ, морщась. — Я думаю, Варакин не врал. Просто бомбы — они разные. Есть снаряды, начинённые взрывчаткой. А есть, к примеру, бумаги, которые при опубликовании могут поднять на дыбы всю страну. Если угодно, взорвать общественное мнение. Чем не бомба?

— Да, — сознался я после некоторой паузы. — Совершенно об этом не подумал.

Ульянов наклонился ко мне через стол. Понизил голос.

— А теперь представьте, что, работая в архивах, Себряков наткнулся на некие документы. И документы эти сбрасывают покров тайны с какого-то важного и, вероятно, трагического для России события. — Сжал кулаки. — Понимаете? Открывают подоплёку и скрытые пружины истории. Показывают истинные лица фальшивых друзей. Заставляют переоценить сложившиеся государственные и личностные отношения.

— Допустим, — сказал я, почему-то испытывая лёгкое беспокойство. — И что с того?

— А то, что обнародование таких документов может сильно изменить отношение общества и к самому событию, и к тем силам, которые к нему причастны.

— Постойте… Что за силы?

— Почём я знаю? Люди, или организации, или государства… Важно, что ещё вчера в России к ним относились вполне лояльно. Их считали дружественными, порядочными, надёжными. А сегодня, после публикации документов, общество как бы прозрело. В его сознании произошло возмущение. И через какое-то время эта общественная реакция, передавшись правительству, может вызвать резонанс в виде перемен в государственной политике…

— По отношению к указанным силам?

— Именно так. Архивы — дело страшное, Дмитрий Петрович. В них лежат и ждут своего часа бомбы почище той, что народовольцы метнули в Александра Второго, — закончил чуть ли не шёпотом.

Версия, конечно, любопытная, новый поворот в начатом расследовании… Мысли Ульянова заслуживали внимания, однако были туманны, слегка хаотичны и нуждались в систематизации. Проще говоря, требовалось разложить их по полочкам. Этим я и занялся. Ульянов ассистировал.

— Итак, Кирилл Сергеевич, вы считаете, что, копаясь в архивах, Себряков нашёл документы, серьёзно компрометирующие или разоблачающие некую… ну, скажем пока, силу… и решил эти документы опубликовать. Научная сенсация и так далее. Верно?

— Не считаю, а лишь предполагаю… Верно.

— Далее, о намерении Себрякова каким-то образом становится известно той самой силе. Понятно, что она компрометации боится.

— Естественно.

— Степень опасения столь велика, что к Себрякову подсылают преступника, чья задача — во что бы то ни стало найти и изъять документы. А заодно и убрать профессора. Так?

— В точку.

— Однако профессор умирает раньше, чем преступник сумел выжать из него место хранения документов. Что теперь? Убийца проникает к помощнику профессора, надеясь получить нужные сведения от него. А дальше… дальше можно лишь гадать.

Ульянов засмеялся.

— А до этого мы чем занимались? — спросил с интересом.

— Гадание гаданию рознь, — возразил я. — Пока что, при всей умозрительности, мы оставались в рамках логики. А вот выдал что-либо Варакин убийце или не выдал — это уже в чистом виде кофейная гуща. Пятьдесят на пятьдесят.

— Ну, предположим, что выдал.

— Тогда преступник с помощью выбитых из Варакина сведений находит нужные документы и ложится на дно. И у нас по-прежнему никаких зацепок. Хотя…

Я коротко задумался. Ульянов смотрел на меня с нетерпением.

— Те двое, о которых сказала Филатова. Которые шли за Варакиным, — произнёс я наконец.

— Так что же?

— Первый, по её словам, — крепкий, невысокий человек, шёл вразвалку. Это очень похоже на беднягу Еремеева, царство ему небесное. Он, кстати, и должен был следовать за Варакиным.

— Тогда, выходит, второй, идущий за ними, — это и есть убийца?

— Логически рассуждая, вполне возможно. Филатова заметила, что он хромал на правую ногу. Да ещё сильно. Вот вам и первая зацепка. — Закурив очередную папиросу, добавил со вздохом: — Она же пока и единственная.

Ульянов педантично пригладил щёточку аккуратно подстриженных усов.

— Ну, отчего же единственная, — сказал неожиданно.

Кирилл Ульянов

Великое дело опыт. Накапливаясь в подсознании, он порой выдаёт неожиданные решения или подсказки. Вот как сейчас.

— Я, кажется, упоминал вам, Дмитрий Петрович, что пришлось мне поучаствовать в Русско-японской войне, — начал медленно, продолжая обдумывать внезапно пришедшую мысль.

— Воевали? — с интересом спросил Морохин.

— Ну, не то чтобы воевал, а… ну, скажем, работал. У нашей службы своя специфика.

Хотя, откровенно говоря, пришлось и повоевать. Под Мукденом, и на Сахалине, и не только. На фронтах порой возникали ситуации, когда контрразведывательная работа отступала на второй план — приходилось браться за оружие, исполняя офицерский долг… Но не суть.

— Насмотрелся я на японцев, — и в бою, и в плену. Много у них интересного, совершенно другая цивилизация. Умеют такое, что нам и не снилось.

— Это что же?

— В Японии настоящий культ боевых искусств. Подчёркиваю: искусств. Не в том смысле, чтобы на передовой с винтовкой бегать и в неприятеля палить, а чтобы побеждать врага с помощью одних лишь рук и ног.

Морохин только хмыкнул.

— У нас в любой деревне таких искусников полна околица. Кому хочешь скулу своротят.

— Скулу, говорите… А с места подпрыгнуть на аршин-полтора [5] и с разворота в воздухе ногой ударить противника — хоть в грудь, хоть в голову? А ребром ладони разбить тыкву или сломать палку? А сложенными пальцами руки пробить грудную клетку и вырвать у живого человека сердце? Я уж молчу про невероятную быстроту и реакцию. Настоящий мастер от любого удара уклонится.

Морохин почесал затылок, и было от чего.

— Какие-то вы сказки рассказываете, Кирилл Сергеевич, верится с трудом…

— Рассказываю то, что видел, главным образом своими глазами, — возразил я. — Конечно, далеко не всякий японец на такое способен, да и не каждому по чину. Чаще всего это самураи — мелкие дворяне из разорившихся. Чтобы достичь подобного боевого умения, нужны годы упорных тренировок. Но уж если наумелся, то это уже не человек. Это машина для убийства. И спаси бог его противника. — Выдержав паузу, спросил: — Вам это ничего не напоминает?

— Отчего же, напоминает, — хладнокровно сказал Морохин, ослабляя узел галстука.

— Вот и мне тоже. У нас на руках четыре трупа. Троим из них, попросту говоря, сломали шеи. Судмедэксперт счёл даже, что убийца использовал какую-то палку или доску. Вроде бы ничего другого тут и не придумаешь. Но если предположить, что убийца — японец, мастер боевых искусств, то ему сломать шейные позвонки ребром ладони раз плюнуть. И другого оружия, кроме собственной руки, ему не требуется.

— Очень удобно, — пробормотал Морохин. — Опять же, всегда при себе.

— То-то и оно…

Сотоварищ пожал плечами.

— Ну, вот, кое-что и прояснилось, — сказал утомлённо. — Ищем японца-самурая, сильно хромающего на правую ногу.

— Вы считаете, что я придумываю или преувеличиваю? — спросил я, уловив в реплике некий сарказм.

— Да нет, ваша версия вполне логична и многое объясняет. В другом дело. — Лицо Морохина приняло страдальческий оттенок. — Петербург — город огромный, и несколько сотен японцев здесь наверняка присутствуют. Всё это, вероятно, можно уточнить через полицейские управления: и где селятся, и чем занимаются… Но уж очень много вопросов возникает.

— Например?

— Например, каким образом в рамках следственных действий отличить японца от китайца, — буркнул Морохин.

— А если серьёзно?

— А если серьёзно, то я намерен изложить в виде служебной записки на имя директора департамента вашу версию насчёт архивной находки Себрякова и подать её через начальника отделения.

— Зачем же?

Морохин поднялся.

— Затем, — произнёс, отчеканив, — что в вашем варианте дело приобретает густую политическую окраску. И похоже, что вы правы. А коли так, пусть им жандармы занимаются. С меня и простой уголовщины достаточно.

Поднялся и я.

— Спихнуть дело о многочисленных убийствах на жандармов, конечно, было бы заманчиво, — сказал со вздохом. — Но не выйдет.

— А я всё-таки попытаюсь.

— Даже не пытайтесь. Политика здесь то ли присутствует, то ли нет. А вот масштабная уголовщина, извините, уже налицо. Забрать такое дело из рук полицейского следователя дураков не найдётся. (Морохин сердито блеснул очами.) Так что заниматься всё равно предстоит нам. Это плохая новость… Но есть и хорошая.

— Это какая же? — хмуро спросил Морохин.

Я дружески приобнял его за плечи.

— Дорогой Дмитрий Петрович! Теперь, когда визит мадемуазель Филатовой и всестороннее обсуждение дела позади, мы можем наконец пойти пообедать. И можем даже соблаговолить по рюмке коньяку…

Глава третья

Дмитрий Морохин

Городовой Кусков Мефодий Гаврилович, бляха номер 148, точно родился в рубашке. Лишь это обстоятельство и спасло его, хотя вся статья была погибнуть подобно Варакину и другим.

…В поисках хоть каких-то зацепок мы с Ульяновым обратились в полицейское управление по месту жительства Себрякова. Интересовали городовые, которые в ту ночь дежурили неподалёку от дома профессора. Таковых оказалось три человека. Двое из них ничего интересного сообщить не смогли. А вот на третьего, Кускова, как выяснилось, в ту ночь кто-то напал и нанёс тяжёлую травму.

— Это случайность или нападение как-то связано с нашим делом? — риторически спросил Ульянов, глядя в потолок.

— Не спросишь — не узнаешь…

Быстро собрались и махнули в госпиталь на Пироговку, где традиционно лечились не только военные, но и полицейские чины.

— Досталось вашему Кускову, — сообщил начальник хирургического отделения со смешной фамилией Бутылкин. — За малым шею не перебили. Но обошлось. Травма шеи, перелом ключицы — это мы всё ему поправим. Не враз, конечно.

— Общаться-то с ним можно?

— Отчего же… Пойдёмте, провожу.

По пути словоохотливый Бутылкин успел сообщить, что зовут его Савелий Львович, что в детстве он мечтал пойти в сыщики, да вот стал врачом, но детективные романы читает запоем, Черлока Хольмса знает наизусть и сам втихаря пробует писать криминальные рассказы, а потому нельзя ли, раз уж познакомились, как-нибудь наведаться в гости к бывалым следователям (к нам с Ульяновым то есть), чтобы набраться кровавых историй…

Кусков неподвижно лежал на больничной койке в палате на первом этаже и видом своим вызывал жалость. Верхняя часть туловища была перебинтована. Шею зафиксировал высокий гипсовый воротник, из которого, как из брыжей [6], выглядывало усатое морщинистое лицо с усталым взглядом. Немолодой служака, до пенсии шиш да маленько, а тут такое… На соседних койках маялись ещё трое больных.

Вот что Кусков нам поведал.

Той ночью он дежурил на своём участке, который охватывает квартал с Французской набережной. Место считалось ответственным — в доме номер десять располагалось посольство Франции, охраняемое особо. Были тут и особняки знати, и солидные многоквартирные здания.

Дежурство складывалось, в общем, спокойно. Однако в начале четвёртого утра, когда над Невой белая ночь уже почти сменилась рассветом, Кусков заметил, что из парадного подъезда дома номер два вышел человек и направился в сторону Литейного моста. (Мы с Ульяновым переглянулись. Это был дом Себрякова.) В глаза городовому бросились две странности. Прежде всего, человек был одет небогато, с виду простолюдин, и делать ему в таком важном доме вроде бы нечего. Тем более в столь раннее время. А второе — шёл он быстро, почти бежал, хотя и сильно припадал на правую ногу. (Мы с Ульяновым снова переглянулись.)

— Ну, думаю, надо проверить, кто да что, — слабым голосом говорил Кусков. — Догнал, окликнул. Тот повернулся. Кто таков, спрашиваю, чего по ночам не спится. Есть ли какие-нибудь бумаги при себе. И вот тут он, слова не говоря, взмахивает рукой и ребром ладони хрясть меня по шее. Да быстро так, сильно! Отродясь не видал, чтобы таким макаром дрались. Хорошо, успел чуть увернуться, а то шею сломал бы, не иначе.

Умолк. Невольно двинул шеей в воротнике. Закряхтел от боли.

— Дальше-то что было? Помните? — негромко спросил Ульянов, подавая стакан воды, стоявший на прикроватной тумбочке.

С нашей помощью Кусков приподнялся на койке и напился. Руки пока ещё слушались его плохо.

— Помню кое-что, — проворчал он, снова укладываясь. — Боль адская, в голове словно мина взорвалась. Упал я. Ну, думаю, конец, сейчас прикончит. Дотянулся до свистка, он у меня на шее висел, и свистнул сколько сил осталось… А больше ничего не помню. Очнулся уже тут, весь перебинтованный. И вот всё думаю, с каким же нелюдем судьба столкнула? Дерётся не по-нашему, собой странный…

Ну-ка, ну-ка! Теперь — самое важное.

— А помните ли, Мефодий Гаврилович, как этот странный нелюдь выглядел? Описать можете? — вкрадчиво спросил я.

— Ещё как помню, — сипло сказал Кусков, сжимая пудовые кулаки в набрякших венах. — Впечаталась в меня его внешность. Лет тридцати — тридцати пяти. Рост средний, сложение крепкое. Лицо продолговатое, а волосы тёмные. Нос, кажется, прямой… да, прямой. Подбородок округлый, мягкий такой. Глаза… Вот самое-то главное в глазах.

— Почему?

— Какие-то они у него белёсые, ненормальные какие-то. Забыть не могу. — Кусков скривился. — И взгляд вроде как безумный.

Я мысленно восхитился наблюдательностью старого городового, который за считанные секунды успел запомнить облик нападавшего. Ульянов наклонился к изголовью. Уточнил:

— А этот нелюдь, по-вашему, он кто, — славянин или азиат?

— Славянин, конечно, — не задумываясь, ответил Кусков несколько удивлённо.

— Не путаете? — переспросил Ульянов.

— Да ни боже мой. Что ж я, азиатов не видал, что ли? У меня вон в соседнем доме китайская прачечная… — И, видимо, сочтя тему исчерпанной, уставился в окно. Добавил тоскливо: — Вот ведь… На дворе день-деньской, солнышко жарит, а я тут валяюсь, как мешок с картошкой…

В дверь палаты постучали, и порог несмело переступила худенькая, просто одетая женщина лет пятидесяти с узелком в руке.

— Жена моя, — сказал Кусков. Лицо его осветилось неловкой улыбкой.

Пожелав Кускову поскорее выздоравливать, мы покинули госпиталь, но перед этим зашли к словоохотливому начальнику отделения Бутылкину.

— Вы уж тут присматривайте за Кусковым получше, Савелий Львович, — сурово то ли попросил, то ли приказал Ульянов. — А если самочувствие ухудшится или ещё что не так, сразу дайте знать в городское отделение полиции следователю Морохину.

Бутылкин поклялся, что будет нас держать в курсе, и хотел что-то сказать ещё, но мы удалились.

Выйдя из госпиталя, зашагали по тротуару среди прохожих. Служебный экипаж потихоньку ехал за нами по мостовой.

— Ну что, он? — спросил Ульянов.

— Думаю, что он, — согласился я. — По всем статьям. Вышел из дома Себрякова. Примерно в это время он и должен был выйти после убийства и безуспешных поисков. Хромает на правую ногу, как и тот, что шёл за Варакиным и был замечен Филатовой. Наконец, совпадает оружие — рука, ребро ладони. Повезло нашему городовому. Не понимаю, почему убийца его не прикончил, ведь не пожалел же?

— Видимо, испугался, что Кусков успел свистнуть и на сигнал могут появиться другие городовые, — предположил Ульянов. — Потому и сбежал, не тратя время на добивание.

— Похоже, что так. Вообще-то, нападение на городового — случай нечастый. Но если у человека за спиной уже трупы Себрякова и швейцара, то выбора нет и полицейского надо убирать. В общем, всё совпадает, Кирилл Сергеевич. — Выдержав паузу, добавил: — Но не японец.

Ульянов сдвинул шляпу на затылок и вполголоса выругался.

— Обидно, — сказал он. — Хорошая версия была. — Ткнув пальцем в витрину кафе с интригующим плакатом «Лучше нашего кофе только наши пончики!», предложил: — Зайдём?

В кафе мы заняли столик у стены и, заказав кофе со сдобой, продолжили разговор.

— Не верить Кускову повода нет. Говорит, славянин, значит, славянин. Однако не сходится, хоть убейте, — рассуждал Ульянов негромко.

— Вы имеете в виду способ нападения?

— Конечно. Ну, не дерутся так наши люди. Нет такой традиции. Опять же, пытка эта необычная… Вот вы с вашим опытом можете припомнить что-нибудь схожее?

Я должен был признать, что ничего подобного не припоминаю. Мои многочисленные «подопечные» убивали чем угодно: ножом и пулей, удавкой и сковородкой, дубинкой и ядом, даже вилкой… ну, и дальше по списку. Случалось, отправляли на тот свет кулаком. Но использовать в качестве оружия ребро ладони — с таким я не сталкивался.

— То-то и оно. И получается полная ерунда. По замашкам японец, по описанию — нет. Как совместить?

Неожиданно в голове блеснула мысль, которую я облёк в форму вопроса:

— А как вы думаете, Кирилл Сергеевич, японец обязательно должен быть японцем?

Каюсь, прозвучало странно, даже глуповато. Спеша ухватить мелькнувшую мысль за хвост, я сформулировал её в первых попавшихся словах. Но, кажется, Ульянов смысл уловил и посмотрел на меня с оттенком уважения.

— Верно, — сказал он. — Я как-то об этом не подумал.

Кирилл Ульянов

Ай да Морохин! Теперь всё сходится. Точнее, может сойтись… Как же я сам не догадался, при моём-то личном опыте?

Ладно, сейчас не об этом.

Верно — русские так не дерутся. Ну, а если русский человек долгое время прожил в Японии? Проникся её духом, перенял традиции, освоил страшное боевое искусство? В принципе такое возможно. Но каким образом?

Контактов у России с Японией практически не было, да и нет. Представить, что некий русский человек прожил много лет в Стране восходящего солнца, можно лишь с изрядной долей фантазии. Разве что в силу какой-то лютой случайности… Но после Русско-японской войны кое-что изменилось.

В плен к самураям попали почти семьдесят две тысячи наших солдат. После подписания Портсмутского мира их отпустили домой, однако вернулись не все. Немногим более сотни человек (главным образом низшие чины) предпочли добровольно остаться в Японии. И хотя со временем почти все они с разрешения японского правительства так или иначе уехали в Россию, годы на чужбине во многом их изменили. В каком-то смысле к родным берёзкам возвращались русские люди, которых теперь правильнее было бы называть русскими японцами со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Да, это вполне возможная версия. И она открывает для нашего следствия неплохие перспективы.

Всё это я быстро изложил Морохину.

— То есть вы считаете, что мы имеем дело с бывшим русским военным, который после многих лет вернулся домой и привёз из Японии боевые навыки? — уточнил дотошный сотоварищ. — А здесь, в России, был нанят некой силой, которая в его навыках нуждается?

— Думаю, что да, Дмитрий Петрович, — ответил я. — Во всяком случае, ваша версия устраняет возникшие логические нестыковки.

— Наша, Кирилл Сергеевич, наша… Согласен. И что мы теперь будем с ней делать?

— Работать мы с ней будем. Появилась возможность целенаправленного поиска убийцы.

— Каким образом, позвольте спросить?

Я объяснил Морохину, что каждый задержавшийся в плену участник войны по возвращении обязательно проходил собеседование в военной контрразведке и кроме официального учёта (в городском присутствии по воинской повинности) ставился на учёт неофициальный — в нашей службе. Таким образом, мы располагаем списком «возвращенцев», проживающих в Петербурге. И наш убийца, по всей видимости, в этом списке есть.

— А насколько полон ваш список? — тут же спросил Морохин.

— Полагаю, что практически стопроцентный, — ответил я. — Мало ведь просто вернуться домой, надо ещё и легализоваться, получить соответствующие документы. Не встав на воинский учёт, этого не сделаешь. К тому же, общеизвестно, что правительство никогда не считало попавших в плен нижних чинов и офицеров предателями или изменниками. Стало быть, и опасаться нечего.

— Логично.

— Наконец, бывшим военнопленным полагаются кое-какие пособия, особенно, если человек был ранен и нуждается в лечении. Для этого, опять же, надо стать на учёт. Хоть так хоть этак, резона скрываться от властей нет… Часть людей, конечно, разъехались по другим губерниям, но эти нас и не интересуют.

Обычно сдержанный Морохин азартно потёр ладони.

— Это уже кое-что, — заявил он. — Как я понимаю, на каждого из «возвращенцев» заведены учётные карточки? С приметами?

— Разумеется.

— Надо просмотреть эти карточки, отобрать тех, кто более-менее соответствует описанию Кускова, и показать ему для опознания.

Допив остывший кофе, я поднялся.

— Сегодня же и займусь, — сказал я. — У вас к нашим документам допуска нет, ну, ничего, сам управлюсь.

Приехав к себе на службу, остаток дня и весь вечер я изучал личные карточки нижних чинов и офицеров, задержавшихся в Японии после окончания войны. Таких в столице набралось более пятидесяти. Причём смотрел не только по приметам, но и по сроку возвращения в Россию. Для серьёзного овладения боевыми искусствами требовалось не менее трёх-четырёх лет — это я знал точно. Стало быть, вернувшиеся через год-другой не интересовали.

Кабинет я покинул за полночь и не с пустыми руками. Набралось шесть человек, которые более-менее подходили не только по приметам, но и по сроку пребывания в Японии. Теперь предстояло решить, как организовать опознание.

Было это делом не простым. Кускову тосковать на больничной койке ещё долго, а ждать мы не могли. Разве что привозить подозреваемых на опознание к нему в палату… Их, между прочим, надо было ещё найти. Не факт, что заявленное при регистрации место проживания соответствует фактическому.

Прямо с утра мы с Морохиным принялись обсуждать эту тему — вроде бы техническую, но важную. Сошлись на том, что для начала, используя аппарат полиции, аккуратно выясним адрес нахождения каждого из этой шестёрки. А затем — чёрт с ним с политесом, слишком дело важное — будем выдёргивать по одному и без затей везти в госпиталь в сопровождении полицейских. И всё!

Но выяснилось, что не всё…

В разгар обсуждения дежурный по отделению принёс Морохину запечатанный конверт. Вскрыв и прочитав лежащую внутри записку, мой сотоварищ невольно ахнул. Свирепо выругался по матери. Со всей силы хватил кулаком по столешнице. (Стакан с недопитым чаем возмущённо задребезжал.) Такое поведение для всегда корректного Морохина было не характерно.

— Что случилось? — спросил я встревоженно.

Вместо ответа он протянул мне записку. Я пробежал её глазами и выматерился почище Морохина.

Писал давешний начальник хирургического отделения Бутылкин, провожавший нас в палату к Кускову. И писал он, что нынешней ночью несчастного городового убили прямо в палате. Кто-то всадил ему нож в сердце. Сейчас на место происшествия вызвана полиция, а он, Бутылкин, счёл долгом незамедлительно сообщить об убийстве следователям (нам с Морохиным то есть), лишь накануне навещавшим покойного Кускова.

— Добил всё-таки, — сдавленно произнёс Морохин.

— Увы…

— Но ведь кроме Кускова в палате лежали ещё трое! Неужели никто даже не проснулся?

— Ну, проснулся или не проснулся, это установит следствие, — мрачно заметил я. — А вообще-то, Дмитрий Петрович, умение быть незаметным и красться бесшумно есть неотъемлемая часть японских боевых искусств…

Дмитрий Морохин

Когда мы примчались в госпиталь, там уже работала полиция. Командовал знакомый мне участковый пристав Петренко, несколько удивившийся нашему появлению. Я наскоро объяснил, что Кусков проходил свидетелем по одному делу, которое у нас в производстве. Узнав о его убийстве, мы приехали осмотреть место преступления своими глазами. Петренко только махнул рукой. Вся его квадратная фигура излучала флегму.

— Ну, и ладно, — пробурчал в дремучие усы. — Всё равно дело наверх заберут. Полицейского убили, не кого-нибудь…

Если не считать нас, палата была пуста. Труп Кускова уже увезли, а соседей, видимо, срочно перевели в другое место. Матрац стоявшей у окна койки городового густо алел пролитой кровью.

— Что успели выяснить, Тарас Иванович? — негромко спросил я, оглядываясь.

— Пока ничего интересного, — сообщил Петренко. — Убит финкой, нож остался в груди. Убийца, судя по всему, залез в открытое окно, ну и… Жалко Кускова. Образцовый был городовой, да и человек хороший, надёжный, — добавил угрюмо, снимая фуражку и крестясь.

— Какие-то следы обнаружили?

— Никаких. Погода сухая, подошвы нигде не отпечатались. Мои урядники всё облазили — и ничего.

— Забираясь в палату, скорее всего должен был наступить на подоконник…

— Тоже ничего. Если что и было, протёр за собой.

Мы с Ульяновым прошли в соседнюю палату, куда переместили пациентов, лежавших вместе с Кусковым. Возникла в голове одна идея — довольно неожиданная, признаться. Однако чем больше я её обдумывал, тем вероятнее она мне казалась. Подтвердить или опровергнуть нежданную мысль мог лишь опрос соседей Кускова. И хотя во время убийства все трое мирно спали, а значит, ничего не видели и не слышали (это Петренко уже установил), кое-что полезное сообщить они всё же могли.

Спустя двадцать минут, завершив опрос, мы с Ульяновым вернулись в палату, где Петренко со своими людьми уже заканчивал протокол осмотра места происшествия. Я подозвал одного из урядников.

— Как я могу к вам обратиться? — спросил вежливо.

— Унтер-офицер Васильев, ваше благородие, — отрапортовал молодцеватый урядник, вытянувшись в струну.

— Очень хорошо. Прошу вас, Васильев, зайдите-ка в служебную комнату для врачей на втором этаже и пригласите сюда начальника хирургического отделения Бутылкина. Мол, следователь Морохин просит пожаловать… Не возражаете, Тарас Иванович? — добавил, обращаясь к Петренко.

Тот даже рукой махнул: с чего, мол, возражать.

— Благодарю. И вот что, Васильев…

Я добавил на ухо несколько слов. Кивнув, урядник вышел. Ульянов смотрел на меня с нескрываемым любопытством.

В ожидании Бутылкина я прохаживался по палате, заложив руки за спину, и в десятый раз обдумывал неожиданную мысль. И вроде бы всё сходилось. Теперь дело было за врачом.

Через несколько минут Бутылкин появился в палате. Это был черноволосый человек субтильного сложения с узким вытянутым лицом, украшенным крупным горбатым носом. Тёмные, глубоко сидящие глаза смотрели из-под густых бровей выжидательно.

— А-а, Савелий Львович, здравствуйте, — сказал я, делая приветливый жест. — Проходите. Хочу вас поблагодарить, что сразу же написали мне насчёт бедняги Кускова.

— А как же, — откликнулся врач тенорком. — Обещал ведь сообщить, если что не так. Беда-то какая…

— Беда, — согласился я со вздохом. — И следов никаких. Что хочешь, то и думай.

— Я тоже думаю, думаю, да всё без толку, — пожаловался Бутылкин. — Это только Хольмс в книжках сразу концы находит. А в жизни поди разберись.

Я поднял палец.

— Идея, Савелий Львович! Давайте попробуем разобраться вместе. Я буду Хольмсом, а вы Ватсоном. Тоже, кстати, доктор. Пофантазируем, а? Вы ведь сами когда-то хотели сыщиком стать.

— Когда это было, — проворчал Бутылкин. — Ну, давайте попробуем.

Я сел на чистую койку и жестом пригласил врача сесть рядом.

— Странное преступление, коли разобраться, — начал я доверительным тоном. — Убийство полицейского, да ещё не вгорячах, а намеренное, — дело редкое. Стало быть, кому-то мешал очень. Что-то узнал случайно или увидел ему не предназначенное, вот и убрали. Логично?

— Вполне, — согласился Бутылкин. — А в чём странность? Нежелательных свидетелей во всех романах убирают. Ну, или пытаются.

— В жизни тоже, — сказал я, кивнув. — Но у нас особый случай. Госпиталей в Петербурге не меньше десятка. Откуда убийца узнал, что Кусков лежит именно здесь, на Пироговской набережной, три? Обошёл, что ли, все лазареты с расспросами, не поступал ли на излечение городовой? Бред же.

— Бред…

— Идём дальше. Предположим, убийца неким образом всё же узнал, где лечится Кусков, — теперь приходи и убивай, так? Нет, не так. Госпиталь велик, здесь десятки пациентов. Что ж ему, злодею бедному, слоняться по коридорам и расспрашивать медсестёр, где, мол, у вас тут лежит раненый полицейский? Опять же бред.

— Опять же, — согласился Бутылкин, помедлив.

— Воля ваша, дорогой Ватсон, только убийца знал, на каком этаже и в какой палате лежит Кусков. Знал точно. И теперь вроде бы ничего не мешает сделать своё чёрное дело, верно? Однако опять нет.

— Это почему же?

— Да ведь в палате кроме Кускова лежат ещё трое! Где гарантия, что хотя бы один из них не проснётся не вовремя, не поднимет шум? Нет такой гарантии. И злодей в тупике. Не резать же всех подряд, чтобы до Кускова добраться. Это даже для убийцы перебор… Что скажете?

Бутылкин глубоко задумался.

— Одно скажу: хорошо, что я не сыщик, — произнёс наконец. — Проще людей лечить, чем такие головоломки разгадывать. Ватсон в тупике.

Я улыбнулся. Ласково так, словно несмышлёнышу.

— А вот и нет, Савелий Львович. На самом деле всё очень просто. Если, разумеется, иметь в виду одно обстоятельство.

— Какое же?

Я наклонился к Бутылкину.

— А вы представьте, — сказал, заговорщицки понижая голос, — что в госпитале у преступника есть сообщник. Ну, скажем, из врачей. Вот он-то убийце и помог. Подсказал что и где, а тому уже осталось только прийти и ударить ножом бедного Кускова. Может такое быть?

Краем глаза я посмотрел на Ульянова и Петренко. Судя по лицам, они насторожились.

— Всё может быть, — неопределённо сказал Бутылкин. — Только вряд ли это.

— Отчего же? Врачи поголовно святые?

— Ну, святые не святые, а только все мы клятву Гиппократа давали. И рук злодейством не замараем.

Бутылкин в порыве благородного негодования даже привстал. Поднялся и я.

— Справедливости ради, злодейством занимался убийца, — уточнил я. — Врач лишь помогал. Хотя, надо признать, без его помощи Кусков по-прежнему был бы жив.

— Всё равно, — упрямо сказал Бутылкин, — всё равно… — Сунув руки в карманы халата, вызывающе посмотрел мне в глаза и, видимо, что-то в них прочёл. Нервно вскрикнул, срываясь на фальцет: — Что вы так на меня смотрите? Что за намёки?

— Действительно, к чему намёки, — согласился я самым что ни на есть мирным тоном. И без перехода гаркнул так, что врач вздрогнул: — Хватит дурака валять, Бутылкин! Извольте немедленно рассказать о вашей связи с убийцей!

Бутылкин мгновенно побелел, словно я публично отхлестал его по щекам.

— Как вы смеете? — взвизгнул пронзительно. — Меня, уважаемого врача… С ума сошли, что ли? На каком основании? Я немедленно иду к начальнику госпиталя!.. За клевету ответите…

И, резко повернувшись, почти побежал к двери. Ульянов сделал движение, словно хотел остановить, однако этого не потребовалось. Выскочив за дверь, Бутылкин тут же и вернулся, пятясь, — в сопровождении урядника Васильева, наставившего в тощую грудь револьвер.

Кирилл Ульянов

Морохин во всём блеске своих логических умозаключений был прекрасен и убедителен. Усадив подавленного врача на прежнее место и энергично шагая по палате взад-вперёд, он излагал доказательства вины Бутылкина. Мы с Петренко и Васильевым следили, чтобы тот не дёргался, и с колоссальным интересом слушали сотоварища.

— Вы, Савелий Львович, сделали всё возможное, чтобы убийца смог беспрепятственно проникнуть в палату и убить Кускова. Тому есть ряд доказательств, о которых нам рассказали его соседи по палате.

Во-первых, это вы как начальник отделения распорядились, чтобы Кускова без видимой необходимости перевели со второго этажа, куда его положили, на первый этаж. Ваш скрытый умысел очевиден: достать человека в палате на первом этаже неизмеримо проще, чем на втором… А Кусков-то удивился и о своём удивлении рассказал соседям.

Далее, именно вы дали команду санитарам переставить койку Кускова к окну. Казалось бы, зачем? А затем, чтобы убийце надо было только перемахнуть через подоконник — и вот она, жертва. Другого внятного объяснения нет.

Но и это не всё. Соседи Кускова рассказали, что накануне вечером вы лично зашли в палату, поинтересовались самочувствием больных и между прочим распахнули окно настежь. Жарко, мол, пусть будет в палате свежий воздух. При этом распахнутую раму вы застопорили какой-то деревянной чуркой, достав её из кармана халата. Она и теперь там. — Морохин ткнул пальцем в сторону подоконника. — Вы всегда берёте на обход деревянные предметы? Или захватили специально, чтобы подстраховаться? Чтобы окно случайно не захлопнулось от сквозняка и тем самым не создало проблем убийце?

Бутылкин поднял голову.

— Господи, какая чушь, — сказал с отвращением. — Что-то вы, господин следователь, в дедукцию заигрались… Да всё, о чём вы тут бубните, — это повседневная рутина. Мелочи. Я как начальник отделения ежедневно отдаю десятки указаний. Кого-то из пациентов переместить, кого-то выписать, кому-то поставить клистир… Обвинять меня бог весть в чём на основании подобного вздора? Вы в уме?

— Даже не сомневайтесь, — заверил Морохин. — Кстати, на хамство не обижаюсь, поскольку идёт оно от растерянности вашей, от страха разоблачения… И, наконец, самое интересное. Соседи Кускова рассказали, что во время вечернего обхода вы принесли с собой банку с некой жидкостью. Её вы собственноручно разлили по стаканам и буквально заставили больных выпить. Это, мол, хорошее снотворное…

— И что с того?

— А то, что никто в этой палате на бессонницу не жаловался. Удивились, но врачу отказать не посмели. И заснули, как убитые. Потому и не слышали ничего, когда убийца проник в палату. — Выдержал паузу. — Он, правда, — и мы это знаем — умеет передвигаться бесшумно. Такой интересный человек. Однако вы решили подстраховаться и фактически усыпили больных. Одного из них в каком-то смысле навсегда…

Петренко грозно засопел. Я подумал вдруг, что Морохин пристава убедил и сейчас тому очень хочется Бутылкина придушить. Убили-то не кого-нибудь — своего брата полицейского…

Бутылкин медленно поднялся.

— Всё это бездоказательные разговоры, — заявил он тускло. Заметно было, что растерян. — Действительно, кое-какие обстоятельства складываются так, что меня можно заподозрить… Но это ничего не значит! Любой адвокат на суде камня на камне от ваших измышлений не оставит!

— Вот! — перебил Морохин, поднимая палец. — Вы мыслите в правильном направлении. Суд будет обязательно, потому что ваше соучастие в убийстве я докажу. Это я ведь с вами пока беседы беседую. А в ближайшие дни начну допросы допрашивать. И можете не сомневаться — сами всё расскажете. И не таких, как вы, на чистую воду выводил. (Я внутренне поёжился, настолько жёстко говорил сотоварищ.) А пока я вас задерживаю до выяснения обстоятельств. — Морохин повернулся к приставу. — Тарас Иванович, будьте любезны забрать этого господина к себе в участок на денёк. Постановление о задержании я нынче подошлю. А потом переведу в тюрьму.

— Сделаем, Дмитрий Петрович, — солидно сказал Петренко.

Бутылкин тряхнул головой, словно не веря ушам.

— Меня? В тюрьму? Да вы права не имеете!

— То есть как это не имею? — искренне удивился Морохин. — Я действую строго в рамках российского законодательства. А вы до начала допросов посидите, подумайте, сочините аргументы в свою пользу… Кстати, не хотите ли сказать, какой гадостью вчера вечером пациентов напоили?

— Обычное снотворное, — окрысился Бутылкин, бледнея. — Из больничных запасов.

— Ой ли? А почему же у всех трёх соседей Кускова с утра головы трещат, как с похмелья? Это у вас все больничные препараты на людей так плохо действуют или выборочно? Впрочем, я выясню, выясню…

— Каким образом? — вырвалось у Бутылкина.

Морохин подмигнул.

— Один из пациентов, Митрохин, с утра свой стакан вымыть не удосужился. Я этот стакан с остатками питья у него изъял и сейчас отправлю на криминалистическую экспертизу. Вот пусть учёные люди разберутся, что вы там намешали. Может, обычное снотворное. А может, что посерьёзнее, чего в больничных запасах не водится.

Петренко с Васильевым повели Бутылкина к выходу. У двери тот обернулся и, с ненавистью глядя на Морохина, выкрикнул:

— Всё равно ничего не докажешь… сатрап!

— Не болтай тут, — прикрикнул Петренко, толкая Бутылкина в спину. — Ещё на допросах наговоришься.

В палате мы остались одни. Морохин сел на кровать и достал портсигар. Сев рядом, я дружески положил руку на плечо.

— Браво, Дмитрий Петрович! Прямых улик пока нет, но цепочка косвенных доказательств убедительная. И реакция Бутылкина подозрительна. Как вы насчёт него догадались-то?

— Догадка не сложная, говорю без всякого кокетства… Убийца всё сделал без сучка без задоринки. Как это у него так гладко получилось? Ясно же, что в больнице был надёжный сообщник, и солидный притом, скорее всего, не санитар какой-нибудь, не медсестра. Ну, а кем является этот сообщник, я понял из опроса соседей Кускова.

— И как вы собираетесь выводить его на чистую воду?

Затушив папиросу о подошву ботинка, Морохин метко швырнул окурок в окно.

— Для начала надеюсь на результат экспертизы. Подозреваю, что Бутылкин опоил пациентов каким-то сильным наркотическим снадобьем, какого в больничных запасах нет. На это указывает утреннее состояние больных. Если так — вот вам прямая улика… Впрочем, есть и другие способы добиться искренности. — Взглянув на меня, уточнил: — Логика и психология, Кирилл Сергеевич, ничего более. Физических методов воздействия не практикую.

«Слава богу», — подумал я. Морохин был мне по душе и не хотелось бы думать, что на допросах он распускает руки. Вслух спросил:

— Он, кстати, на пороге сгоряча сатрапом вас обозвал. Ничего не напоминает?

— Как же, напоминает, — ответил Морохин, не задумываясь. — По отношению к представителям власти — любимое словечко наших карбонариев-революционеров независимо от партийной принадлежности.

— Оно самое. Как полагаете, случайно вырвалось?

— Вырвалось, может, и случайно. А вот что в лексиконе нашего эскулапа есть такой термин, само по себе любопытно. Уж очень слово специфическое. Мирные обыватели таким не пользуются.

Морохин был совершенно прав. В голове заклубились какие-то невнятные мысли, образы, ассоциации… Я ещё не мог их сформулировать, но возникло смутное ощущение (всего лишь ощущение!), что, взяв врача, мы неожиданно коснулись некой силы. Той самой, которая опасалась Себрякова и погубила его.

— Сам ли по себе действовал Бутылкин или кто-то ему приказал? — подумал я вслух.

Усмехнувшись, Морохин остро взглянул на меня.

— Поздравляю, Кирилл Сергеевич. Мы, кажется, сработались и мыслим в одном направлении, — произнёс он. — Представьте себе, я тоже об этом подумал. Будем выяснять на допросах.

Ну и славно… Резко меняя тему разговора, я сообщил:

— Пока суд да дело, я ещё вам не сообщил, что по линии моей службы пришли сведения из Англии.

— Из Англии? — удивлённо переспросил Морохин.

Совсем ему голову Бутылкин заморочил…

— Ну да. Мы ведь говорили, что за три недели до убийства Себряков туда ездил с неизвестной целью.

— Точно! Что-то я забегался… Так удалось выяснить, что он там делал?

— Удалось, Дмитрий Петрович. Себряков встречался с живущей в Лондоне госпожой Эттвуд.

И опять, чёрт бы меня побрал… О том, что Себряков ездил в Англию для встречи с этой дамой, я знал давно. Однако вышестоящие инструкции, полученные перед командированием в полицию, вязали меня по рукам и ногам. О полной откровенности с Морохиным не было и речи. Информацию приходилось дозировать. И потому уже имеющиеся сведения я выдал за только что полученную новость.

— Госпожа Эттвуд, — задумчиво повторил Морохин, словно пробуя фамилию на вкус. — А она кто?

— Вообще-то она вдова известного лондонского адвоката. Но дело не в этом.

— А в чём?

— Госпожа Эттвуд — праправнучка графа Петра Алексеевича фон дер Палена.

Вот тут Морохин откровенно удивился.

— Позвольте! Не тот ли это Пален…

— Он самый, Дмитрий Петрович. В начале прошлого века — столичный градоначальник и организатор заговора против императора Павла Первого.

Глава четвертая

Кирилл Ульянов

Дверь открыла ядрёная девица с толстой косой и румянцем во всю щёку.

— Чего надо? — спросила густым голосом, почти басом.

— К Дарье Степановне. Договаривались о встрече, — лаконично ответил я.

Отойдя на шаг, девица заголосила:

— Дарья Степановна! Тут вот к вам мужчины! Двое! Договаривались, мол!

Из глубин квартиры, страдальчески морщась, выплыла вдова профессора Себрякова.

— Ну, что ты орёшь на весь дом? (Это прислуге.) Добрый день, господа, проходите, пожалуйста. (Это уже нам.)

Следуя за хозяйкой, мы с Морохиным прошли в гостиную. По пути я оглядывался. Везде царил порядок, и ничто не напоминало о недавней трагедии.

В гостиной навстречу нам поднялся высокий представительный человек в солидном костюме-тройке стального цвета. Густые поседевшие волосы, аккуратные усы и небольшая холёная бородка придавали ему вид равно интеллигентный и мужественный. Человек был немолод, однако твёрдые черты лица, уверенный взгляд и серьёзные плечи подсказывали, что есть ещё порох в пороховницах. Золотой перстень с чёрным агатом на безымянном пальце правой руки намекал на состоятельность и хороший вкус.

— Знакомьтесь, господа: Евгений Ильич Зароков. Профессор истории, коллега и друг покойного Викентия Павловича, — сообщила вдова. — Он помогает мне привести научные дела покойного мужа в порядок, и я попросила его участвовать в нашей беседе.

Ну, конечно… В одной из пьес моего любимого Чехова героиня жалуется: «Я женщина слабая, беззащитная, я нынче кофий без аппетиту кушала…» Похоже, Дарья Степановна относилась к женщинам подобного склада. И, стало быть, хотела опереться на сильную мужскую руку. А рука у профессора, судя по внешности, была сильная, — в отличие от покойного Себрякова.

Зароков сдержанно поклонился. В свою очередь представились и мы.

— Располагайтесь, господа. И не обращайте внимания на мой ужасный вид. Уже который день всё пла́чу, пла́чу…

С этими словами мадам Себрякова прижала к глазам кружевной платок. Насчёт ужасного вида она кокетничала неуместно и беззастенчиво. Вдова была молода и очень привлекательна. Траурное платье выгодно облегало аппетитные формы, красивое лицо с тонкими чертами и русые волосы способны были свести мужчину с ума. Даже такого погружённого в науку и размышления, как Себряков. Рассуждая с долей цинизма, обладать такой женщиной — дело трудное и нервное. Это вам не книги писать, тут одним умом не возьмёшь. Был ли немолодой, обременённый болезнями, вечно занятый Себряков счастлив в браке, — бог весть. Что-то подсказывало, что нет…

Морохин произнёс дежурную формулу («Некоторые обстоятельства смерти профессора требуют прояснения, с этой целью мы опрашиваем его родных, близких и коллег»), после чего приступил к расспросам.

— Дарья Степановна, у вас было время, чтобы навести порядок и выяснить, исчезло ли что-нибудь из дома. Может быть, пропали какие-нибудь вещи, ценности?

Вдова отрицательно покачала изящной головкой.

— Нет, Дмитрий Петрович, вещи на месте. Что касается ценностей, то ювелирных изделий у меня немного и пока я жила в Сестрорецке все они были на мне или при мне. Что ещё? Банковские книжки грабитель не тронул, да и что ему с ними делать? Вот денег я никаких не нашла — пропали из ящика мужниного стола. Впрочем, большие суммы наличных денег мы в доме обычно не держали.

— Получается, что с материальной точки зрения ущерб минимальный?

— Именно так.

Я кашлянул.

— Судя по наведённому беспорядку, преступник что-то долго и упорно пытался найти, — заметил негромко. — И если всё на месте, не считая небольшой суммы денег, то не искал ли он ценность нематериальную?

Дарья Степановна задумалась.

— Не очень поняла, — призналась честно после короткой паузы.

— Ваш покойный муж был крупным историком, писал книги, работал с источниками, — терпеливо пояснил я. — Следствию было бы важно знать, все ли его рукописи и архивные документы на месте.

Вдова беспомощно оглянулась на Зарокова.

— Боюсь, на этот вопрос вам не ответит никто, — сказал профессор приятным мягким баритоном. — Во всём, что касалось работы, Викентий был чрезвычайно скрытен. Такой уж характер… Даже я, ближайший друг и коллега, не мог бы вам сказать, над чем он трудился перед смертью. Знаю только, что готовил новую книгу…

— О чём? Её тема? — тут же спросил Морохин.

— Представьте себе, не в курсе. Впрочем, он не раз упоминал, что есть короткий, но чрезвычайно интересный и важный отрезок российской истории, крайне слабо освещённый в трудах российских учёных. Речь о шестилетнем правлении старшего единокровного брата Петра Великого — царя Фёдора Михайловича. Викентий говорил, что сразу же сядет за книгу о нём, как только руки дойдут. И вполне вероятно…

— Ясно. А можно ли это уточнить?

Зароков задумчиво огладил бородку.

— Попробую, — сказал как-то неуверенно. — Дело в том, что императорское историческое общество уполномочило меня провести такую, что ли, ревизию научного наследия Викентия Павловича. В том числе составить опись архива. Всё это, разумеется, с согласия Дарьи Степановны. — Он коротко поклонился в сторону вдовы. Кивнув, та снова приложила платок к глазам. — Если я найду какие-либо рабочие записи или незавершённые рукописи покойного, я непременно дам вам знать.

— Сделайте одолжение, — согласился Морохин. — Более того, следствие официально просит вас предоставить по итогам архивной описи соответствующую справку.

Зароков степенно кивнул.

— Непременно! Тем более, что такую справку я должен буду подготовить для общества. Вы только сделайте им формальный запрос, а то, знаете, некорректно было бы снимать копию без ведома заказчика.

— Договорились… С этим пока всё. Впрочем, возможно, Дарья Степановна сможет что-нибудь пояснить насчёт научных занятий покойного супруга?

С этими словами Морохин пытливо посмотрел на вдову. В ответ та лишь замахала руками.

— Господь с вами! — воскликнула с некоторым испугом. — Викентий Павлович никогда мне… то есть, я хочу сказать, ни о чём таком со мной… запирался в кабинете надолго и работал… я и близко не могла…

Зароков успокаивающе тронул её за рукав. Обращаясь к нам, уточнил:

— Дарья Степановна подтверждает мой тезис о скрытности покойного Викентия Павловича. (Та закивала.) Никто из близких не был в курсе его научных занятий. Вот, правда, его помощник, приват-доцент нашего университета Варакин, — уж он-то знал, чем занимается Себряков. Но Варакин, увы…

— Да, — подтвердил я, — Варакин, увы…

Зароков на миг прикрыл глаза и провёл рукой по лицу. Вероятно, знал Варакина.

— А как вы полагаете, Евгений Ильич, могла ли поездка Себрякова в Англию незадолго до смерти быть как-то связанной с его научной работой? — спросил Морохин, меняя тему разговора.

— Ну, это маловероятно, — ответил Зароков после короткой заминки. — Все его научные интересы были связаны с российской историей, с династией Романовых. Архивные изыскания вёл тут же, в России… Нет, не думаю.

— Но для чего-то же он туда ездил? Или просто любил вояжировать?

— Какое там вояжирование! Викентий был тяжёл на подъём. Дом, университет, архивы, издательства, академия наук — всё тут, в Санкт-Петербурге. Изредка, правда, выезжал в провинции по приглашению губернских исторических обществ. Прочтёт лекцию-другую и обратно домой. — Зароков слегка улыбнулся. — Я его, конечно, спрашивал, зачем ему в Англию. Так он отшутился. Хочу, мол, попробовать знаменитый английский чай. Он, видите ли, был заядлый чаёвник… Возможно, какая-то причуда.

— Ну, допустим… А вы, Дарья Степановна, знаете, для чего ваш покойный супруг посетил Англию?

Вдова лишь отмахнулась.

— Откуда? Характер у Викентия Павловича был непростой, и в последнее время наши отношения, что уж тут скрывать, разладились… Но вы же понимаете, господа, что это между нами, только для следствия? (Мы с Морохиным синхронно кивнули.) В общем, он совершенно перестал посвещать меня в свои дела. Просто сказал однажды, что уезжает в Англию на несколько дней, и только. Мол, есть такая необходимость, а на расспросы ничего не ответил. — Наморщив безмятежный лоб, закончила плаксиво: — И даже не привёз мне ничего английского…

Зарыдала. Зароков поспешно налил ей стакан воды. Пока вдова успокаивалась, я размышлял, горюет ли она сейчас о муже или о несостоявшихся подарках.

— Скажите, Дарья Степановна, давно ли у вас работает прислуга? Ну, вот эта девушка, что открыла нам? — спросил Морохин неожиданно.

Вдова перестал плакать и удивлённо заморгала.

— Паша? Давно, лет пять, а то и больше. Когда я вышла замуж за Викентия Павловича, она уже у него работала. Стряпала, убирала… Полная дура. А что?

— Я хотел бы задать ей несколько вопросов, — пояснил Морохин, поднимаясь. — С вашего позволения, мы сядем на кухне и коротко побеседуем. Так сказать, в интересах следствия. А Кирилл Сергеевич пока закончит разговор с вами.

— Да что эта деревенщина может вам рассказать, — произнесла вдова раздражённо. — Ну, если в интересах следствия, — ради бога… Паша!

Появившейся девушке Дарья Степановна строго велела увести господина следователя на кухню и там чистосердечно ответить на все его вопросы.

Морохин беседовал с Пашей около получаса. За это время роли переменились. Теперь уже деликатно, однако настойчиво расспрашивал Зароков — далеко ли продвинулось следствие и что успело выяснить. «Ну, с Викентием всё ясно — инфаркт, сердце у него было слабое. Но почему в квартире появился труп швейцара?» — «А вам откуда про то известно?» — «Дарья Степановна рассказала… Я ничего не понимаю» — «Не волнуйтесь, мы тоже. Пока» — «Но всё-таки…» — «Следствие разберётся». Старательно изображая недалёкого полицейского, я произносил незначительные фразы и делал при этом значительный вид.

Появился Морохин. Мы откланялись, предупредив, что в случае необходимости наведаемся вновь. Вдова хлопала глазами и приглашала заходить в любое удобное время. Зароков пообещал держать в курсе архивного разбора.

— Золото, а не девушка, — сообщил Морохин, когда мы, сев в экипаж, поехали в отделение. В глазах у него прыгали весёлые чёртики. — Собирается требовать расчёт, терять ей в этом доме нечего, и потому говорила откровенно.

— Рассказала что-то интересное?

— Ну, в каком-то смысле… У Себрякова она работала семь лет и застала первую жену профессора, так что может сравнивать. Та была приветливая, а эта спесивая. Та добрая, а эта злая. И так далее. Словом, отравила профессору жизнь. А потом уж и его самого.

— Что⁈

— То самое, Кирилл Сергеевич. Отравила. Да не одна, а вместе с любовником.

— Однако… — Я перевёл дух. — Может, она и любовника знает?

— Отлично знает. Это друг семьи профессор Зароков. И вот тут шутки заканчиваются. Потому что наличие в деле любовника может дать вполне серьёзные варианты.

Вид у Морохина был задумчивый — общение с золотой девушкой Пашей для него не прошло бесследно.

— Постойте, — сказал я, хмурясь, — да почему же любовник? Она их что, в постели застала?

— Чего не было, того не было. Паша честная и ничего не выдумывает. Но дважды случайно видела, как Дарья Степановна с профессором целуются. Ещё при жизни Себрякова, между прочим. И поцелуи, по её словам, были совсем не дружеские.

— И ничего хозяину не сказала?

— Хотела, говорит, но духу не хватило. Дело щекотливое, семейное… Пусть сами разбираются.

С минуту мы молча тряслись на подушках экипажа, обдумывая неожиданные новости.

— Версию Паши предлагаю принять к сведению и двигаться дальше, — сказал я наконец. — Любовные отношения между вдовой и другом семьи сами по себе интересны, однако к нашему делу, навскидку, отношения не имеют.

— Пожалуй, — согласился Морохин, пожимая плечами. — Я тоже не вижу связи. По крайней мере, пока.

— Ещё что-нибудь Паша вам рассказала?

— Да она много чего рассказала… Например, Себряков в последнее время стал очень раздражительным, чего за ним отродясь не замечалось. Недели полторы назад Паша начала протирать книжные полки в кабинете профессора, так тот на неё ногами затопал. Плохо, мол, протираешь, после тебя в шкафах сплошная пыль. А у меня там самое дорогое — книги. Сам буду убирать. И велел больше к тем шкафам не подходить… Паша говорит, что от обиды аж разревелась. Я, мол, даже время от времени генеральную уборку на полках делала, каждую книгу протирала, хоть их в шкафах сотни…

— М-да, на её месте я бы тоже разревелся… О чём говорит такое поведение Себрякова?

Морохин прищурился.

— Похоже, незадолго до смерти он что-то предчувствовал, чего-то опасался. Возможно, не исключал нападения… Занервничаешь тут.

— Согласен, — сказал я. И, вспомнив красивое глупое лицо вдовы, добавил: — К тому же, судя по всему, серьёзные поводы для раздражения давала семейная жизнь.

— Похоже на то… Ну, вот как? Профессор, светило, умнейший человек — и женился на пустой бабёнке. Это ж мазохизм какой-то!

Удивление Морохина было по-детски искренним, и я с трудом удержался от смеха.

— Эх, Дмитрий Петрович, любовь зла, — сказал назидательно.

— Вот поэтому и не женюсь, — невпопад буркнул Морохин и замолчал.

За разговорами приехали в отделение. Выскочив из экипажа, Морохин быстро поднялся по ступенькам и предложил не отставать — дел ожидалось много.

Однако знай он, какой сюрприз его ждёт в отделении, вряд ли бы так торопился…

Евгений Зароков, профессор истории, 52 года

Через несколько дней после похорон я получил записку от Дарьи. Прелестница сообщала, что завтра её посетят полицейские следователи, занимающиеся делом Себрякова. Дарья просила, чтобы для моральной поддержки и в качестве друга семьи я присутствовал при разговоре, поскольку нервы её расстроены, одолевает слабость, терзает бессонница, пропал аппетит, прислуга Паша дура дурой… И так далее и тому подобное.

В этой записке была вся Дарья — неумная, капризная, живущая в полной иллюзии, что все вокруг должны ей сочувствовать и заниматься её делами. Но пусть. Достоинства мадам Себряковой лежали совсем в иной плоскости. И, откровенно говоря, я соскучился. Все последние дни нам, естественно, было не до свиданий.

Я ответил также запиской, что буду. А про себя отметил, что смертью Викентия занялась полиция. Хотя могло ли быть иначе? Умер он, естественно, от инфаркта. Но в квартире-то разгром и рядом нашли труп швейцара. Демон угрозами заставил его подать голос, чтобы Викентий открыл дверь, после чего прикончил. (А что ещё с ним было делать?) Так что обстоятельства с любой точки зрения криминальные, и без полиции тут не обойдётся.

А вот разговор со следователями мне не понравился. Они настойчиво пытались выяснить, все ли рукописи и документы Викентия на месте, не пропало ли чего. Особый интерес проявили к его предсмертной поездке в Англию. Другими словами, полицейские сунули нос туда, где их нос в высшей степени нежелателен.

…Да! Провожая в последний путь Викентия, я чуть ли единственный из всех выступавших на панихиде говорил искренне. При жизни ему слишком завидовали, чтобы сейчас, на похоронах, скорбеть от сердца. Положено скорбеть — вот и скорбели. И только.

Другое дело я. Двумя курсами старше, Викентий ещё с университета был для меня и другом, и примером для подражания. Я тоже мог бы завидовать его острому уму и яркому таланту историка. К тому же со временем открылось ещё одно дарование: обладая хорошим пером, Викентий умел облечь плоды своих исследований в увлекательную форму. Но, к счастью, я сам достаточно талантлив и благополучен, чтобы ревновать к чужим успехам.

В общем, к сорока годам, став самым молодым профессором университета, Себряков нажил кучу завистников и лишь одного друга в моём лице. Со временем число злопыхателей росло, а друзей, увы, не прибавлялось.

В тот вечер, полторы недели назад, я тоже пришёл к нему как друг. И хотя у визита была совершенно особая цель, говорить с Викентием я хотел именно по-дружески, надеясь, что мы найдём общий язык.

Себряков холостяковал. Дарья Степановна на несколько дней уехала за город, в Сестрорецк, где у Викентия была дача. Прислугу он за поздним временем уже отпустил и чай приготовил собственноручно. Чаёвничали по русской традиции на кухне, уютно освещенной жёлтым электрическим светом настольной лампы под абажуром. От мыслей о предстоящем разговоре мне было не по себе, хотелось как можно быстрее с ним покончить, и потому, обменявшись дежурными фразами, я сразу перешёл к делу.

Речь шла о поездке Викентия в Лондон.

Я сказал, что знаю, с какой целью Себряков только что побывал в Англии. Знаю, с кем встречался и о чём беседовали. Знаю и самое главное — чем увенчалась беседа…

Викентий, мягко говоря, остолбенел. Я машинально, даже не чувствуя изысканного вкуса, пил превосходный чай (готовить его старый друг умел неподражаемо).

— Ну, предположим, — сказал наконец Себряков. — Ты меня, брат, озадачил… Ты всего этого знать не можешь. Так какого чёрта?.. То есть откуда?..

И посмотрел настороженно, нервно. Я поднял руку.

— Викентий! — сказал проникновенно. — Откуда и что я знаю — это не важно. Важно другое.

— Что именно?

Я отставил чашку и наклонился к нему.

— Где бумаги, Викентий? — спросил тихо.

— Какие бумаги? — также тихо и растерянно переспросил Себряков.

— Не притворяйся. Ты уже должен был понять, что я знаю всё… Те самые, которые ты привёз из Лондона.

Викентий недобро прищурился.

— Зачем они тебе?

— Любому другому сказал бы, что хочу их опубликовать и тем прославиться, — произнёс я с вымученной усмешкой. — Но тебе, конечно, скажу откровенно. — Помолчал. — Я знаю, как и для чего ты хочешь их использовать. Старой нашей дружбой, всем для тебя дорогим заклинаю — откажись от этой авантюры. Напрочь и навсегда. А бумаги отдай мне и забудь о них. Поверь, ты не пожалеешь. О, как ты не пожалеешь!

Клянусь, в эту минуту я готов был встать перед ним на колени. Однако Себряков лишь одарил меня тяжёлым взглядом.

— Что-то я не пойму твоих загадок, Евгений, — сказал отчуждённо. Никогда ещё он со мной так не разговаривал. — И разговор наш не пойму. Какие-то бумаги я тебе должен отдать, от чего-то там отказаться… Какое тебе дело до моих поездок, встреч и всего остального? А? — И следом, не дав мне ответить, ударил кулаком по столу: — Да ты что, Евгений? Ты эту белиберду несёшь от себя или велел кто? Тогда от чьего имени говоришь?

Что ж, в уме и проницательности профессору Себрякову не отказал бы и злейший враг. Мне пришлось перевести дружеский разговор в сугубо деловое русло.

— Ты не ошибся, Викентий. На этот разговор меня уполномочила некая организация.

— Какая?

Спросил как выстрелил.

— Не будем упоминать всуе… Скажу только, что сила и возможности этой организации чрезвычайно велики.

— Вот как?

— Именно так. И эта организация… как бы помягче… не заинтересована в публикации твоих бумаг.

— Я уже догадался, — бросил Себряков презрительно.

— Вот и хорошо. Там прекрасно понимают, в чём цель предполагаемой публикации. Не секрет и то, чьё поручение ты выполнял в Лондоне. Другими словами, кто за тобой стоит.

— Да? И кто же?

Я поморщился.

— Хватит валять дурака, Викентий, — сказал укоризненно. — В сущности, у тебя выбор невелик. Либо ты отдаёшь бумаги добровольно и отказываешься от участия в намеченной авантюре. Без тебя она, безусловно, рухнет. В этом случае ты будешь крупно вознаграждён. Я знаю, ты человек состоятельный. Преподаёшь, издаёшься… А станешь богат.

— Либо? — с кривой улыбкой уточнил Себряков.

— Про «либо» я и говорить не хочу, — отрезал я. — Последствия для тебя будут самые что ни на есть плачевные. И если ты надеешься на своих доверителей, то зря. Они тебя не спасут.

Себряков посмотрел на часы.

— Ну, надо же, — сказал задумчиво. — Всего двадцать минут беседуем, а уже и до угроз дошли. — Неожиданно перегнулся через стол и схватил меня за грудки. — Да как ты можешь мне угрожать? Как у тебя язык повернулся — после тридцатилетней дружбы?

Я без труда оторвал от себя слабые руки, никогда не знавшие ничего тяжелее пера и бумаги.

— Успокойся! — прикрикнул я. — Неужели не понимаешь, что я и пришёл к тебе ради нашей дружбы? Иначе вместо меня тут сидел бы кто-нибудь другой, для которого профессор Себряков — никто и звать его никак. И разговаривал бы по-другому.

Лицо Викентия исказилось. Он упал на стул, судорожно прижимая ладонь к левой стороне груди.

— Что с тобой? — с тревогой спросил я, вскакивая.

— Вон там, лежат на столе… две таблетки, быстро… — с трудом пробормотал он.

Я торопливо передал ему лекарство и стакан с водой. Проглотив таблетки, Викентий сомкнул веки. В свете настольной лампы лицо его казалось восковым и неподвижным, лишь слегка шевелились побелевшие губы. Я взял газету и начал махать на него, разгоняя тёплый вечерний воздух. Сердечная болезнь Викентия для меня секретом не была, однако я не предполагал, что она вмешается в наш разговор. Книжный червь, живущий на лекарствах, а туда же — ищет на свою голову приключений…

Впрочем, через несколько минут Викентий ожил — задвигался на стуле, открыл глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я участливо. — Может быть, послать за врачом?

— Не надо, — пробормотал Викентий. — Мне уже лучше.

— Ну, слава богу… Но мы недоговорили. И не до чего не договорились. Может, перенесём разговор на завтра?

Викентий вдруг энергично, словно и не было приступа, поднялся на ноги.

— Незачем, — сказал твёрдо. — Твоё предложение я отклоняю. Ты вообще о чём? В Лондон я ездил по частным делам, и никаких бумаг нет. Что-то ты путаешь, ясно? А коли ясно, то разговор окончен.

Таков был Викентий — сильный дух в хилом теле. Поднялся и я.

— Ты так ни черта и не понял, — произнёс жёстко. — Сейчас ты бросаешь вызов организации, которая, если что, сотрёт тебя в порошок и не задумается. Не доводи до греха, Викентий. Отдай бумаги и возьми деньги. Очень большие деньги, поверь…

— Шкура ты, Евгений, — прошелестел Викентий, брезгливо морщась. — Как же я тридцать лет этого не замечал? Знаю я, чего боится твоя организация. Догадываюсь, что там за люди. И ты вместе с этими мерзавцами?

Я почувствовал, что ещё немного — и взорвусь.

— Не тебе судить этих людей, — сказал тихо, почти шёпотом. Лишь бы сдержаться, лишь бы не сорвать разговор окончательно. — Я с ними потому, что их стремления — это и мои стремления. Их принципы — мои принципы. Тебе этих принципов не понять. Ты живёшь в своём книжном мире, ну и живи. Каждому своё. Но не смей ставить палки в колёса.

— Знаю я ваши стремления!.. Хаос, кровь, убийство России — вот к чему вы стремитесь. (Тоже мне, патриот хренов!) Негодяев опаснее, чем твои сообщники, ещё свет не видел. — Дышал тяжело, прерывисто. — И если ты с ними, то и на тебе клеймо преступного негодяя.

— Не смей!..

— Ты сам признался! — крикнул Викентий, сжимая слабые кулаки. — Забудь мой дом. Уходи.

Ах, до чего же я ненавидел его в этот миг! Как хотел ударить! С хрустом разбить лицо в кровь и пинать, пинать, пинать, пока боль не развяжет язык, не заставит отдать вожделенные бумаги…

— Ну, смотри, Викентий, — сказал хриплым от ненависти голосом. — Ты сам для себя всё решил. Сам на себя беду накликал. (Викентий повелительным жестом указал на дверь.) Я ухожу. Посмотрим, помогут ли тебе твои доверители. Я-то уже помочь не смогу… — Не сдержавшись, добавил с издёвкой: — А что касается твоего дома, зачем его забывать? Здесь не только ты живёшь…

Повернувшись, медленно пошёл к выходу. Зря я, конечно, произнёс последнюю фразу… Но я себя уже не контролировал.

— Стой!

Викентий подошёл совсем близко. Спросил, яростно глядя прямо в глаза:

— Значит, это правда, что ты спишь с Дарьей? А я, дурак, верить не хотел… Думал, не способен старый друг на такую подлость…

Ударь он меня самоваром по голове, я опешил бы меньше. Вопрос, конечно, неожиданный… Интересно, какой доброжелатель ему донёс?

Не знал, что и сказать. Хотя сказать мог бы многое.

Что я, в отличие от Викентия, внешностью не обижен, что сохранил в свои годы отменное здоровье, мужскую силу и тягу к женскому полу. Что регулярно посещаю спортивный клуб, в котором занимаюсь фехтованием и боксом, поддерживая хорошую форму. Что молодой красивой Дарье мало быть профессоршей, располагать деньгами и престижной недвижимостью, ей как воздух нужны радости жизни, внимание и постель. Всего этого не хотел или не мог ей дать Себряков. Всё это ей дал я.

Наши в высшей степени приятные и необременительные отношения начались месяца через три после свадьбы, на которой довелось быть шафером Викентия. Страдал ли я от мук совести, обманывая старого друга? Ну, разве что самую малость. Он сам был виноват. Если уж решил жениться на девушке, годящейся в дочери, то изволь соответствовать. Или уж не обижайся. Не я, так кто-то другой подобрал бы это молодое прелестное тело, жаждущее любви.

В ожидании ответа Викентий угрожающе смотрел на меня. С учётом его физической немощи выглядело это немного комично.

— Ну, и не верь, — небрежно посоветовал я, широко улыбнувшись.

И ушёл, напоследок снисходительно потрепав взбешённого Викентия по плечу. Пусть помучается… Это была месть за провал вверенных мне переговоров.

А через час пришёл Демон…

Да, я обманывал Викентия и фактически соучаствовал в его смерти. Но я всегда любил этого человека и потому прощальное слово на панихиде произнёс от души. Договорить, правда, не удалось — от слёз перехватило горло. Однако, вернувшись домой после поминок и хватив французского коньячку, я успокоился.

Во-первых, сделанного не вернёшь. В сущности, он сам себе подписал приговор, хоть я предупреждал… А во-вторых, при мысли, что его больше нет, мне внезапно стало легко. Я даже ощутил некое злорадство. Неужели я всё-таки завидовал ему? Сальери ведь тоже завидовал Моцарту, хоть и сам был знаменитым композитором. И даже отравил, по крайней мере, так считал Пушкин… И не мстил ли я подсознательно Себрякову в постели с Дарьей за его талант, успех, близость к августейшей фамилии?

Впрочем, всё это была психология пополам с лирикой. Игра ума и не более. А думать надо было о бумагах. Викентий привёз их из Лондона, это факт. Тайну их местонахождения он унёс с собой в могилу — это тоже факт. Демон перевернул всю квартиру и ничего не нашёл. Помощник Себрякова приват-доцент Варакин перед смертью тоже твердил, что ничего о бумагах не знает… Так где же они? В каком тайнике лежат?

Вроде бы со смертью Викентия опасность, которую необходимо ликвидировать любой ценой, исчезла. Как ни крути, а второго Себрякова в мире нет… Но бумаги-то остались! При мысли, что кто-то их найдёт и опубликует, мне становилось не по себе. Последствия могли быть самые что ни на есть плачевные.

В организации мои опасения разделяли полностью. Было предложено вплотную заняться вдовой Себрякова — а вдруг ей что-то известно? Демон развязывать языки умеет… Однако я решительно воспротивился, и дело вовсе не в моём романе с Дарьей. Просто после трёх лет брака отношения между супругами дошли до полного отчуждения. Нельзя было даже представить, что Себряков доверит жене что-либо серьёзнее, чем оплата коммунальных счетов.

В общем, ситуация набухла угрозой и неопределённостью. И, увы, ответственность за поиск бумаг возложили на меня. А в организации за доверенное дело отвечают головой… На период поиска Демон поступил в полное моё распоряжение.

Странное существо этот Демон…

Я сам привёл его в организацию. И сам же его боюсь.

Дмитрий Морохин

Прямо на входе в отделение дежурный сообщил, что меня ждёт начальник. Отправив Ульянова ждать в кабинете, я поднялся к Аркадию Семёновичу.

Начальник был не один. Напротив него сидела некая молодая, не известная мне особа.

— Вот, Катерина Владимировна, прошу любить и жаловать: Морохин Дмитрий Петрович, — сообщил начальник веско. — Наш лучший следователь и ваш, так сказать, будущий герой.

Я ничего не понял, но как воспитанный человек поклонился.

— Князева Катерина Владимировна, — звонко представилась особа. — Корреспондент газеты «Столичные ведомости».

Что за чёрт…

— Да вы садитесь, Дмитрий Петрович, — радушно сказал начальник. — Тут такое дело: Катерина Владимировна о вас очерк будет писать.

Не успев сесть, я подскочил.

— Это ещё зачем?

— Читатели очень любят полицейские истории, — снисходительно пояснила особа, поправляя очки.

— Ну, и на здоровье. Я-то при чём?

— Мне, честно говоря, всё равно, о ком писать, — сообщила особа. — Но Аркадий Семёнович считает, что лучшая кандидатура — вы.

Взгляд, который я подарил начальнику, был способен разжалобить голодного тигра. Однако начальник и бровью не повёл.

— Ну, вот и познакомились, — заключил он. — Дмитрий Петрович, берите нашу гостью и ведите к себе. Там и договоритесь, что к чему. Только вы уж, Катерина Владимировна, не забудьте готовый материал дать мне на просмотр, — добавил озабоченно. — Мало ли какие могут проскочить ошибки, неточности…

Проводив Князеву в кабинет и сдав с рук на руки опешившему Ульянову, я кинулся обратно к начальнику.

— Аркадий Семёнович, без ножа режете! — взмолился с порога.

— Это чем же, голубчик? — удивился начальник фальшиво.

— Мне работать надо! Когда интервью давать?

— А-а, вы про это… Вы работайте, работайте. А между делом уж и побеседуйте. Раз, другой… Не укусит, чай. Зато про вас такая газета напишет, прославитесь. Вы знаете, в каких сферах «Столичные ведомости» читают?

С этими словами начальник ткнул указательным пальцем в потолок. Я разозлился.

— А я за славой, между прочим, не гонюсь, — заявил вызывающе.

— И не надо, сама нашла. Пригодится, голубчик, жизнь впереди длинная.

Затем, не дав ничего больше сказать, добродушно выставил из кабинета.

По пути к себе я уныло думал о том, что хитрый Аркадий Семёнович хочет на моём горбу в рай въехать. Всё отделение знало, что он спит и видит себя на хорошей должности в Департаменте, и потому положительное упоминание в популярной влиятельной газете было бы для него как нельзя кстати. А в очерке он так или иначе будет упомянут, к бабке не ходи. Вплоть до того, что сам себя впишет, рецензируя материал. Мол, денно и нощно руководя следственным отделением, своими руками воспитал лучшего столичного следователя… Ну, что-то в этом роде.

В кабинете Ульянов деликатно беседовал с Князевой.

— Не скрою, Катерина Владимировна, непривычно видеть женщину, работающую в газете. Не припомню таких случаев.

— Подумаешь, в газете, — фыркнула особа. — Нынче, Кирилл Сергеевич, времена передовые, новые. Изменились времена-то. Женщины даже торгуют в винных лавках. А вы говорите — газета…

— И что, редактор вот так с ходу взял на работу?

— А куда бы он делся? У меня папа — акционер «Столичных ведомостей». — И уточнила многозначительно: — Крупный.

Я мысленно выругался.

Пока Ульянов развлекал нежданную гостью, я наконец её разглядел. Откровенно говоря, смотреть было не на что. Просторная белая блузка с галстуком, мешковатый жакет и длинная тёмная юбка надёжно скрывали очертания фигуры. Вылитая телефонистка со станции. Рыжеватые волосы были собраны в унылый пучок, венчающий затылок. Лицо, впрочем, было довольно приятное, свежее, всё в россыпи веснушек. Однако очки с маленькими круглыми стёклами придавали ему постный вид, а заодно и прятали глаза.

Перехватив мой взгляд, Князева ухмыльнулась.

— Что, наряд мой изучаете? Самой не нравится. Скукотища. Такая, что ли, униформа. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Редактор хочет, чтобы сотрудники крепили авторитет газеты аккуратным внешним видом. Сам проверяет. — Вздохнула. — Чувствуешь себя уродиной.

«А вот нечего в мужские дела лезть», — чуть не брякнул я, но вовремя спохватился.

— Ну-с, Катерина Владимировна, как работать будем? — спросил я, садясь за стол.

Особа достала из объёмистого ридикюля блокнот и карандаш.

— Сначала я буду задавать вам вопросы, — заявила она. — Много. Про жизнь, про службу, про самые интересные случаи из следственной практики. Потом посижу с вами на допросе. Потом вместе выедем на задержание преступника. Обязательно соберу мнения сослуживцев как о товарище, о коллеге… Словом, надо всесторонне показать нашего отечественного Хольмса.

Мы с Ульяновым тоскливо переглянулись.

— Замечательный план, — решительно сказал я. — Очерк выйдет на славу. Но, понимаете, мы с Кириллом Сергеевичем сегодня заняты. Очень. Чтобы не терять время, предлагаю начать сразу с конца. Пройдитесь по кабинетам, расспросите обо мне коллег. А мы пока поработаем.

Особа растерялась.

— Как же я пойду вот так, с бухты-барахты? Я у вас и не знаю никого, — промямлила она.

— Никаких проблем, — заверил я. — Начните с Аркадия Семёновича. Пусть он первый скажет. А потом и других организует. Дорогу помните? Сейчас на второй этаж, а там направо.

Посмотрев вслед Князевой, я выдохнул.

— И стоило ради этого становиться отечественным Хольмсом, — сказал горько.

— Повезло, так терпите, — буркнул Ульянов.

Наконец вернулись к делам.

Для начала обменялись мнениями о визите к Себряковой. Сошлись, что вдова непроходимо глупа, а вот профессор Зароков совсем не прост. Сам факт любовной связи с Дарьей Степановной говорил о многом.

— Чтобы соблазнить жену старого друга, требуются смелость, наглость и, безусловно, подлость, — рассуждал Ульянов. — А смелый, наглый и подлый человек способен на многое.

— И чёрт с ним. Моральный облик господина Зарокова как таковой нас не интересует. Мало ли на свете мерзавцев?

— С избытком… Но мне вот что не понравилось. Ни на один вопрос о Себрякове он толком не ответил. Чем занимался, не знаю. Зачем ездил в Англию, не ведаю. В каком состоянии архив, не постигаю… То есть с его слов мы про Себрякова только и узнали, что покойник чаем увлекался. Согласитесь, для друга, коллеги и сослуживца неосведомлённость удивительная.

Я кивнул. Конечно, я тоже обратил внимание на уклончивые, расплывчатые ответы историка. Заметил я и то, что при некоторых наших вопросах он начинал ёрзать и запинаться. Так бывает, когда человек по каким-то причинам не хочет сообщать о том, что ему известно. Мол, ничего знать не знаю, отстаньте… А ведь умолчание — это форма обмана.

— А не познакомиться ли нам с профессором Зароковым поближе? — подумал я вслух.

— Это каким же образом?

— Для начала самым простым — установим наблюдение. Пусть за ним наши люди походят. Дней пять-шесть, а там как пойдёт. Не исключено, что выясним что-нибудь интересное.

— Согласен, — сказал Ульянов энергично. — Зароков у нас будет первым направлением.

— Договорились, я распоряжусь… А второе?

— Второе, Дмитрий Петрович, — это бывшие солдаты и унтер-офицеры, которые после войны надолго задержались в Японии, потом вернулись домой, в столицу, и более-менее отвечают приметам, которые изложил покойный Кусков. Я говорил вам — насчитал таких шесть человек.

— Давайте список, — распорядился я. — Сегодня ещё успею написать запрос в полицейские управления по заявленным адресам жительства. Пусть посмотрят, проживает ли человек фактически или нет, чем занимается, по возможности — есть ли алиби в дни и примерные часы убийств Себрякова, швейцара… ну, и других.

— Целая канцелярия, — сокрушённо сказал Ульянов, передавая список. — Это когда ж они ответят?

— Мне — быстро…

А про себя подумал, что быть красой и гордостью столичного сыска (к чему ложная скромность?) не только приятно, но и полезно. Из уважения к репутации тебе сплошь и рядом идут навстречу. Например, быстро отвечают на запросы. Сейчас это особенно важно.

— Третье направление, как я понимаю, это встреча Себрякова с праправнучкой Палена, — продолжал я. — Зачем встречались, о чём беседовали, до чего договорились… Так?

Ульянов посмотрел поверх моей головы.

— Совершенно так, — сказал после небольшой паузы. — Но здесь, откровенно говоря, всё в тумане. Пока мы это направление не трогаем. Дайте мне по своим каналам поработать.

— Работайте, — разрешил я великодушно. — А я, суд да дело, займусь четвёртым направлением.

— То есть?

Я встал и принялся махать руками и ногами, разгоняя кровь, — засиделись изрядно.

— Четвёртое направление у нас — это врач Бутылкин. Пока мы с вами были у вдовы Себрякова, мне принесли заключение судмедэкспертизы по остаткам питья. Ну, которым Бутылкин напоил больных накануне убийства городового.

— И что в заключении? — спросил Ульянов живо и даже привстал.

— В заключении, Кирилл Сергеевич, каторга для негодяя… Теперь я его наизнанку выверну. — Заметив, что Ульянов нахмурился, уточнил: — Не волнуйтесь. Только факты, логика и психология… Но выверну. Сатрап я или не сатрап?

Глава пятая

Кирилл Ульянов

Трёхдневное сидение отразилось на Бутылкине самым плачевным образом. Осунулся он так, словно отбыл в заключении целый год. Потухшие глаза, уныло повисший горбатый нос, ссутуленные плечи, — словом, подавленное состояние налицо. Доставленный к нам на допрос из «Шпалерки» [7], он молча сидел напротив Морохина, молча же курил предложенную папиросу и угрюмо смотрел в пол.

Как водится, начали с протокольной части. Бутылкин Савелий Львович, 1866 года рождения, национальность — еврей, вероисповедание иудейское, холост, бездетен, закончил медицинский факультет… ну, и так далее. Затем приступили к допросу.

— Судебно-медицинская экспертиза установила, каким снадобьем вы напоили больных накануне убийства Кускова, — сказал Морохин, беря в руки заключение. — Вот, можете ознакомиться.

— Не имею такого желания, — слабо огрызнулся Бутылкин.

— И правильно. Какой смысл терять время, если вы готовили питьё самолично? А вот нам было интересно узнать, что угостили вы пациентов концентрированным раствором макового опиата. Я прочитал по телефону это заключение вашему главному врачу, и он сообщил, что в госпитале такой препарат не используется. Что скажете?

Бутылкин безмолвствовал.

— Тогда скажу я. Стремясь помочь убийце, вы сами приобрели опиат на стороне. Дурман этот заставили выпить больных. Ну, а дальше известно. Мёртвый сон пациентов максимально облегчил убийство Кускова, не так ли?

Ответом было молчание.

— Не хотите говорить? Понимаю. Убедительной версии в свою пользу у вас нет, а признаваться в соучастии страшно. Убийство — преступление особо тяжкое. Убийство полицейского, то есть представителя закона и порядка, — особо тяжкое в квадрате. — Морохин сделал паузу и добавил сухо: — Это каторга, Савелий Львович. Просто тюрьмой не отделаетесь. И можете быть уверены, что я вас не пугаю, говорю, как есть.

Бутылкин поднял больные глаза.

— Мне на каторгу нельзя, — сказал неожиданно.

— Вот как! Это почему же? Не вы первый, не вы последний.

— А я с каторги не вернусь. У меня лёгкие слабые.

Прозвучало тоскливо и по-детски жалобно. Однако Морохин отчего-то разозлился.

— На жалость давите? Напрасно. — Тяжело посмотрел на Бутылкина. — Против жалости к вам есть у меня противоядие. Вспомню я беднягу Кускова, который всю жизнь от шпаны и преступников людей защищал. Обходил улицы в жару, в холод, в снег, в дождь… И жену его вспомню — худенькая такая и одета бедно. Она к мужу в госпиталь с узелком пришла. Наверно, домашним хотела накормить… Вспомню и пожалею. Их, не вас. За что вас жалеть? Вы не просто человека погубили. Вы своего больного погубили, — закончил спокойно, и ощущалось в этом спокойствии глубокое презрение.

Бутылкин вдруг выпрямился на стуле.

— А хоть бы и так! Предположим… я говорю, предположим… Ну, и что? Я двадцать лет больных лечу. Я хороший врач. Сотни пациентов на ноги поставил! Людям служу, понимаете? А тут один, всего один… — заговорил горячо, бессвязно.

В голове мелькнуло, что не хотел бы я лечиться у такого врача. Очевидно, Морохин был того же мнения.

— Ну, считайте, кончилось ваше служение. Был врач Бутылкин, да весь вышел, — сказал брезгливо. — Я с вами спорить на этические темы не собираюсь. И судить вас будут не за нарушение клятвы Гиппократа, а за деятельное соучастие в убийстве. Оно фактически доказано. И если вы не дурак… а вы, я думаю, далеко не дурак… то, во-первых, признаетесь в очевидном под протокол, а во-вторых, окажете помощь следствию. Таким образом, облегчите свою участь.

Вот тут в глазах Бутылкина мелькнул интерес.

— Что вы имеете в виду?

— Объясняю. Сейчас вы ответите на все интересующие нас вопросы. Подробно ответите, откровенно. А я, в свою очередь, так и быть, оформлю вам явку с повинной. Это серьёзное смягчающее обстоятельство. — Помолчал, словно колеблясь. — Пожалуй, есть шанс и каторги избежать. То есть отделаетесь легче, чем заслуживаете.

Бутылкин поднял нос и пожевал губами.

— Спрашивайте, — сказал тихо. — Но только вы уж меня не обманите…

— Не имею такой привычки, — отрезал Морохин и повернулся ко мне. — Прошу, Кирилл Сергеевич.

Успешно проведя первую часть допроса, Морохин великодушно передавал мне размятого, готового к сотрудничеству Бутылкина и предлагал подключиться. Что я и сделал.

— Вопрос первый: кто убийца? — спросил спокойно, хотя внутри всё клокотало от нетерпения.

Простой вроде бы вопрос заставил Бутылкина задуматься.

— Не знаю, — сказал наконец. — Я его в первый раз видел.

— Да неужто? — изумился я. — И вы незнакомцу с ходу создали все условия для убийства? Чем же он вас к себе так расположил?

Бутылкин нервно дёрнул плечом.

— Ничем не расположил, — сказал хмуро. — Записка у него ко мне была.

— От кого записка? Что в ней?

— В ней было распоряжение во всём слушаться подателя. Написал её человек, который… словом, я ему во всём подчиняюсь.

— Даже так? И кто же этот человек? Почему вы ему подчиняетесь?

И вот тут Бутылкин умолк. Это не было простым нежеланием говорить. Его заколотил озноб, побледневшее лицо покрылось каплями пота. Вроде бы и согласился на чистосердечное признание, но… Он явно впал в психологический ступор, запечатавший рот хуже кляпа, и был на грани обморока. Я оглянулся на Морохина.

Сотоварищ протянул Бутылкину стакан воды. Пока тот пил, стуча зубами по стеклу, обогнул стол и сел на столешницу напротив.

— Ну, полно, полно, Савелий Львович, — сказал добродушно и даже с ноткой участия. — Возьмите себя в руки. Мы всё понимаем. Сейчас вам очень страшно. Куда ни кинь — всё клин. Молчать — значит выписать себе билет на каторгу. Это вы сознаёте. Но и говорить невыносимо. Дело не в соучастии — в нём вы фактически уже признались. Вы, как огня, боитесь людей, которые стоят за убийством Кускова и которые велели помочь в его устранении. Так ведь?

Бутылкин еле кивнул и вытер лицо.

— Тут, Савелий Львович, надо выбирать меньшее из зол, — продолжал Морохин доверительно. — Те люди далеко и в тюремной камере до вас не дотянутся. Значит, и бояться их больше нет смысла. Я уже не говорю, что с помощью ваших показаний мы тех людей обезвредим. (Бутылкин слегка улыбнулся — криво и жалко.) Да, обезвредим, зря улыбаетесь… А каторга — вот она, рукой подать. И лёгкие у вас, по собственному признанию, слабые. Нельзя вам на каторгу. (Бутылкин закрыл лицо рукой.) Вы думайте, думайте… Прямо сейчас думайте. И недолго. Вот папиросы, курите.

Морохин сел за стол, демонстративно положив перед собой часы. Прищурившись, измерил добрым взглядом ошарашенного, потерянного Бутылкина. В сущности, дело было почти сделано, оставалось дожать. Но в этот момент в дверь коротко постучали и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошла журналистка Князева.

— Добрый день, — приветливо произнесла она. — Не помешала?

— Добрый день, — сказал Морохин сдержанно. — Помешали.

Девушка и глазом не моргнула.

— Ну и ладно. — Подойдя к столу, с интересом уставилась на Бутылкина. — Это у вас допрос, да? А это преступник? Вот как я вовремя. Поприсутствую, а потом в очерк вставлю. — И с этими словами полезла в ридикюль, висевший на руке. Должно быть, за блокнотом. — Вы на меня внимания не обращайте, я вот тут в уголочке сяду…

И направилась в уголочек, по пути подцепив стул.

Поднявшись, Морохин опёрся сжатыми кулаками на столешницу.

— Катерина Владимировна, — сказал твёрдо. — Сейчас я занят. Беседа с подследственным для посторонних ушей не предназначена. Извольте покинуть кабинет.

Князева с надменным удивлением посмотрела поверх очков.

— Это вы меня, что, выставляете? А как я, по-вашему, буду набирать фактуру для материала?

— Как угодно, — произнёс бледный от злости Морохин. — Это меня не касается. Попрошу не мешать.

Девушка фыркнула и бросила стул.

— Ну-ну. — Одарила Морохина ледяным взглядом. — Непременно укажу в очерке, что российский Черлок Хольмс, в отличие от английского, не джентльмен.

И, гордо подняв голову, хлопнула дверью.

Смотреть на Морохина было страшно.

Дмитрий Морохин

Чушь! Почему это я не джентльмен? Очень даже джентльмен. Но своей бесцеремонностью Князева меня просто взбесила. Тем более, что ввалилась в кабинет в самый неподходящий момент.

Но, как выяснилось, нет худа без добра. Пока я препирался с журналисткой, жадно куривший Бутылкин пришёл в себя и, видимо, принял правильное решение. Допрос возобновился, да так, что я с трудом успевал записывать.

Через полтора часа, когда наши вопросы иссякли, а Бутылкин выдохся, я поднял руку.

— Шабаш, — сказал коротко. — На сегодня достаточно.

— А как же я? — спросил Бутылкин угрюмо.

— Вы, — как и договаривались… Подпишите.

С этими словами я пододвинул к Бутылкину протокол.

Тот впился глазами в документ. Увидев запись о явке с повинной и чистосердечном признании, вздохнул с облегчением и аккуратно расписался.

— То есть я могу надеяться, что отделаюсь малой кровью? — уточнил деловито. Человек воскресал на глазах. Вот что значит преодолеть психологический ступор.

— Теперь — не факт, — сказал я откровенно. — Вы свою часть уговора выполнили, я тоже. — Указал на протокол. — Однако по ходу допроса выяснились обстоятельства, которые я не предполагал.

Бутылкин помрачнел.

— Но я ведь всё откровенно… — тоскливо начал он, однако я перебил.

— С другой стороны, в данной ситуации сошка вы мелкая и от вас мало что зависело. Это вытекает из ваших показаний, а у меня нет оснований им не доверять… В общем, не исключаю, что суд удовлетворится несколькими годами тюремного заключения. А хороший врач в тюрьме не пропадёт… Толкового адвоката я вам, так и быть, посоветую.

— А если…

— В ближайшие день-два продолжим, — пообещал я, игнорируя это «если».

Конвоиры увели Бутылкина. Проводив его взглядом, Ульянов повернулся ко мне. Судя по выражению лица, сотоварищ был полон эмоций.

— Дело приобретает новый оборот, и мне это ни хрена не нравится, — рубанул сплеча. — Похоже, вляпались мы с вами, Дмитрий Петрович… ну, сами понимаете, куда. Что скажете?

— А чего вы хотели? — ответил я вопросом на вопрос с усмешкой, и была та усмешка вымученной. — Вы же сами предположили, что Себряков нашёл документы, которых боится некая сила. Организация, сообщество — называйте, как угодно. Вот эта сила и высунулась. Бутылкин — так, мелочь, отдельное щупальце, притом относительно безобидное.

— Но зачем это нужно им? — почти выкрикнул Ульянов. — Столько смертей… Неужели оно того стоит?

Я пожал плечами и вдруг ощутил вязкую усталость. Вымотал меня допрос, основательно вымотал — слишком неожиданные и опасные темы всплыли.

— Зачем? Не знаю. А вот что мы с вами сейчас сделаем, знаю.

— Знаете, так поделитесь…

Я встал, потянулся до хруста в суставах и взял со стола протокол. Неторопливо застегнулся на все пуговицы.

— Сейчас мы с вами пойдём к моему начальнику, — сказал твёрдо. — Доложим, как есть. Вот теперь появились конкретные основания передать дело Себрякова в политический сыск… И не отговаривайте меня!

Кирилл Ульянов

Начальник следственного отделения Аркадий Семёнович Говоров был персоной довольно колоритной. Лет пятидесяти, полноватый, с круглым невыразительным лицом, на котором сонно тлели маленькие глазки и с размахом колосились усы, он ничуть не был похож на того, кем являлся на самом деле. А являлся он статским советником (в настоящем) и успешным, опытным следователем (в прошлом), причём ступеньками к высокому креслу стали именно личные заслуги, а не чья-то протекция.

По словам Морохина, простецкая внешность начальника была обманчивой. Скрывала она цепкий ум, интуицию и железный характер. Добродушный и мешковатый с виду, он в случае необходимости бывал и крут, и энергичен. К подчинённым относился хорошо, но требовательно, и ухо с ним приходилось держать востро.

Изучив протокол допроса и выслушав наши пояснения, Говоров принялся барабанить пальцами по столешнице, обтянутой зелёным казённым сукном. Я разглядывал просторный кабинет с высоким потолком и широкими окнами в обрамлении коричневых штор. Морохин смотрел перед собой.

— Да-а, — протянул Говоров неопределённо. — Неожиданный поворот. Вот не было печали… А я-то думал, что простая уголовщина.

Морохин молча кивнул. Насчёт неожиданного поворота начальник был, к сожалению, абсолютно прав.

— А Бутылкин-то, Бутылкин… — Говоров снова заглянул в протокол. Сморщился. — Ведь из приличной еврейской семьи. И профессия почтенная — врач… Какого чёрта он во всё это влип?

— Там всё расписано, — напомнил Морохин, указывая на протокол. — В том числе мотивы поведения.

— Вижу, вижу… И внешность убийцы, судя по словам Бутылкина, совпадает с описанием покойного Кускова.

— Полностью.

— И, выходит, во всех случаях действовала одна шайка-лейка…

— Несомненно.

Мне вдруг показалось, что Говоров рассуждает о деле машинально, а сам думает сейчас о чём-то другом.

— Ну, хорошо, — произнёс он со вздохом, отодвигая протокол. — Какие будут предложения, Дмитрий Петрович?

— Предложение очевидное, Аркадий Семёнович, — чётко молвил Морохин. — Согласно должностному уставу мы правомочны вести предварительное следствие исключительно в рамках своей компетенции. Вновь открывшиеся обстоятельства из этих рамок решительно выламываются. В связи с этим считаю необходимым принять решение об изъятии дела из нашего производства и передаче в особый отдел департамента.

— Вот прямо так, в особый отдел?

— Прямо так.

Говоров со вздохом задумался. Положил перед собой на стол увесистые кулаки. Сказал твёрдо:

— Отказываю.

Мысленно я перекрестился. Решение Говорова меня устраивало абсолютно. В особый отдел департамента у моих вышестоящих доверителей хода не было. В случае передачи расследования я оказался бы не у дел, а разбирательство убийства Себрякова и других осталось бы без контроля.

Морохин, похоже, растерялся. Его предложение было настолько логичным и правомерным, что несогласия он явно не ждал.

— Могу я осведомиться о причинах отказа, Аркадий Семёнович? — поинтересовался он после паузы.

— Можете, голубчик, отчего же… — Откинувшись в кресле, начальник сцепил руки на внушительном животе и строго взглянул на Морохина. — Причина первая: нецелесообразно. Вы сделали большую работу, вышли на интересные результаты, и что же — хотите подарить всё это особому отделу? С какой стати? Я уж не говорю, что следователей вашего калибра там нет. Стало быть, с делом они просто могут не справиться.

Ну, ясно. История вечная — межведомственная ревность…

— А есть и другая причина: несолидно, — продолжал Говоров.

— То есть? — вскинулся Морохин.

— Вот и то есть… Пока что ваше предложение передать следствие основано лишь на показаниях Бутылкина. Маловато! Не думаю, что он врёт, но… А вдруг отопрётся?

— То есть как это — отопрётся?

— Да вот так. Заявит, к примеру, что оговорил себя под угрозами следователя, и тогда грош цена всем его показаниям. В принципе такое возможно. Что прикажете делать в этом случае?

Морохин молчал.

— Нет уж, Дмитрий Петрович, сведения Бутылкина нуждаются в подтверждении, — жёстко закончил Говоров. — Пока ещё всё зыбко, туманно. Так что на этом этапе серьёзных оснований для передачи дела не вижу. Нет их! Согласны?

Морохин лишь пожал плечами. Это была такая слабая фронда. Логика в словах Говорова присутствовала, однако признавать собственную неправоту сотоварищу не хотелось. Но и спорить с начальником тоже не хотелось.

— Согласен, — выдавил наконец Морохин.

— Вот и прекрасно, — сказал Говоров бодро. Лицо его расцвело добродушной улыбкой. — С учётом вновь открывшихся обстоятельств прошу скорректировать намеченный план следственных мероприятий по делу и согласовать со мной… ну, скажем, завтра в первой половине дня. Работаем дальше. О результатах докладывать мне ежедневно.

Сочтя разговор оконченным, мы поднялись.

— Кирилл Сергеевич, можете идти. А вы, Дмитрий Петрович, задержитесь, — произнёс Говоров неожиданно.

Высоко подняв брови, Морохин снова сел.

Дмитрий Морохин

Начальник выбрался из покойного кресла и прошёлся по кабинету. Остановился возле меня.

— Нехорошо, голубчик, — сказал проникновенно.

Что он имел в виду? Уж не собирался ли упрекнуть без посторонних ушей (Ульянов уже удалился) в намерении избавиться от сложного дела, которое на глазах становилось всё запутанней? Хотя вряд ли. Он меня знает. Под его руководством я распутал много чего и на трудности никогда не жаловался…

Перехватив мой вопросительный взгляд, Говоров вздохнул.

— Вижу я, что не лежит у вас душа к этому очерку, — продолжал огорчённо. — Однако зачем было девушку обижать?

— Кого? Князеву?

— Её. Она, бедная, пришла ко мне чуть не в слезах. Жаловалась, что вы её из кабинета выгнали.

Начальник преувеличивал — представить беспардонную журналистку в слезах было выше моей фантазии. Сама кого хочешь до слёз доведёт… Я коротко объяснил Говорову причину своей резкости и выразил пожелание, чтобы для газетного творчества Князевой предоставили другой объект.

Начальник категорически возразил. Из всех следователей нашего отделения Морохин и только Морохин достоин быть воспетым на страницах популярной газеты. Это не обсуждается. А вот перед девушкой надо бы извиниться. И не просто извиниться, а загладить вину. И не просто загладить, а убедительно.

— Как скажете, — произнёс я покаянно. — Сейчас пойду и встану перед ней на колени.

Начальник хмыкнул.

— На колени — это чересчур. А вот пригласить в хороший ресторан, провести с ней вечер в приятной обстановке, поужинать… Она девушка незамужняя, не откажется.

Я онемел. Идея была вполне в духе Аркадия Семёновича. Любил пожить начальник, ох, любил, и ни для кого это не было секретом. Он как-то ухитрялся совмещать успешную службу с пламенным влечением к тонкой гастрономии и женщинам.

— Да вот, чего лучше, — продолжал начальник увлечённо. — Ступайте в приёмную и от моего лица скажите секретарю, чтобы телефонировал в «Кюба». Пусть закажет на сегодняшний вечер столик на двоих.

Господи!

— А «Кюба» — это не чересчур? — осведомился я мрачно.

Знаменитый ресторан славился уютом, кухней и оркестром. И, к сожалению, ценами. Жалованье мне, правда, недавно повысили, но не до такой степени, чтобы шляться с дамой по заведениям такого уровня.

— В самый раз, — произнёс начальник с видом ресторанного завсегдатая. — Замечательное, уютное место… А какие там котлетки даньон [8]! А тёртые рябчики!

— Ну, коли рябчики… — сказал я, сдаваясь.

Говоров хитровато взглянул на меня.

— Да, пока не забыл… На обратном пути загляните в финансовую часть.

— Зачем?

— Я вам наградные выписал. Получите.

Не скрою, обомлел. Наградные — оно, конечно… Однако в честь чего?

— Это за раскрытие мартовского дела с мошенничеством на ипподроме, — пояснил начальник. — Разобрались лихо, мошенников уже осудили. Так что пожалуйте в кассу.

Ну, что ж, в марте я действительно поработал хорошо. (А когда я работал плохо?) Однако ясно, как день, что наградные он мне выписал не столько за ипподром, сколько на ресторан. Так сказать, создал финансовую основу нашего с журналисткой примирения. А значит, спасал очерк, в котором отважный и проницательный следователь Морохин будет изображён на фоне мудрого руководителя Говорова…

— Задачу понял, Аркадий Семёнович, — покорно сказал я, поднимаясь. — Пойду Князеву искать. Может, ещё где-то по отделению бродит.

— А что её искать? Она у меня в комнате отдыха чай пьёт. Душевную рану залечивает…

После службы я заехал домой, переоделся и отправился на Морскую улицу, 16, где располагался «Кюба». Неподалёку от входа принялся ожидать Князеву, гадая, на сколько она опоздает. А в том, что своевольная девица к условленному часу не явится, сомнений у меня не было.

Застигнутая в комнате отдыха Князева сначала и говорить со мной не хотела. (Спасибо, хоть чайное блюдце в голову не метнула.) Затем, впрочем, выслушав мои извинения, сменила гнев на милость и приглашение в ресторан приняла благосклонно. Сказала даже, что выбор «Кюба» делает честь моему вкусу, но предупредила, что на сборы ей нужно время. А какое — не уточнила. Оставалось ждать и надеяться.

От нечего делать я разглядывал прохожих. По широкому тротуару мимо меня степенно шествовали или торопливо шли мужчины и женщины, молодые и не очень, парами и поодиночке. Публика была сплошь чистая, хорошо одетая, что и неудивительно — на Морской мастеровые не гуляют и нищие милостыню не просят. У всех были какие-то дела, и лишь я праздно топтался на месте в ожидании журналистки, вертя в руках зонт, захваченный по случаю серого неба и сгущающихся туч.

Рядом остановился экипаж, из которого выпорхнула женщина.

Я человек наблюдательный (служба такая), поэтому Князеву узнал. Но с трудом. Слишком велика была разница между дневным и вечерним видом журналистки.

Тогда — девушка-очкарик в унылом бесформенном облачении. Сейчас — изящная молодая дама в модном сиреневом платье и элегантных, в тон, ботинках с пуговицами на невысоком каблучке. Оказывается, деловое одеяние скрывало волнующую фигуру, чьи достоинства теперь, в обрамлении изысканного декольтированного туалета, прямо-таки бросались в глаза. Взглядом мужчины-охотника я невольно оценил и тонкую талию, и крепкую грудь, и стройные бёдра, обрисованные лёгкой тканью. Рыжеватые волосы были убраны в роскошную причёску, лишь слегка скрытую шляпкой.

— Добрый вечер, Дмитрий Петрович, это я, — любезно сообщила Князева, подходя ко мне.

— А это я, — столь же любезно сказал я, любуясь девушкой. На этот раз она была без очков, и ничто не мешало её разглядеть. А глаза-то большие, карие. А носик-то прямой, облепленный смешными и милыми веснушками (как и щёки, впрочем). А овал-то лица безукоризненный, прямо на картину просится. С такой дамой хоть в «Кюба», хоть куда… Надеюсь, что в новом светло-сером костюме и начищенных до блеска штиблетах я тоже выглядел неплохо.

Князева запросто взяла меня под руку. У входа я купил ей букет роз, и мы ступили в храм высокой гастрономии.

Обширный зал освещали ажурные хрустальные люстры, во множестве свисавшие с потолка. Под звуки оркестра между бесчисленных столов летали официанты, с нечеловеческой ловкостью неся на растопыренных пальцах тяжёлые подносы с блюдами и бутылками. Воздух пронизывали дивные ароматы, от которых хотелось как можно скорее съесть всё, чем богато меню.

Усевшись, я огляделся. Модный ресторан был «Кюба», и публика собиралась под стать — благородно-состоятельная. У каждого из мужчин за душой были деньги, акции, недвижимость, торговые или промышленные предприятия, доходная служба. А женщины в красочных нарядах располагали богатыми мужьями или любовниками. Тоже неплохо. Что касается меня, то я располагал наградными, а Князева мной, — на один вечер, естественно.

Яркая внешность моей спутницы не осталась незамеченной. Из-за соседних столиков на неё поглядывали, и мужские взгляды она ловила на себе со снисходительной улыбкой.

Лощёный метрдотель во фраке, вручая меню, доверительно шепнул, что устрицы нынче свежайшие, консоме из дичи на удивление, а расстегаи с чёрной икрой выше всяких похвал.

Благодаря щедрым наградным я чувствовал себя вполне уверенно. Рябчики так рябчики, даньон так даньон, стерлядь так стерлядь. Ну, и всё остальное… Князева заказывала не чинясь, видно, проголодалась. Диктуя заказ метрдотелю, я попросил также заморозить бутылку шампанского и принести шабли, которое предпочитаю всем другим белым винам.

Собираясь на встречу, я подготовил несколько тем для лёгкого застольного разговора. Зря старался — Князева щебетала за двоих, причём поглощение блюд непринуждённой беседе отнюдь не мешало. Сначала выпили за будущий очерк, потом за журналистские успехи Катерины Владимировны, потом за следственные достижения Дмитрия Петровича. От шампанского Князева розовела и веселела.

Как выяснилось, девушка времени зря не теряла. Пока нам с Ульяновым было не до неё, она успела пообщаться с полудюжиной моих коллег-следователей. С благословения начальника коллеги рассказали обо мне много хорошего.

— Теперь я о вас, Дмитрий Петрович, знаю всё, — многозначительно сказала Князева, грозя пальчиком.

— А я о вас ничего, — пожаловался я, разрезая котлету.

— И не надо! В женщине должна быть тайна.

— Как раз тайны я и разгадываю. Следователь же.

— Ах так! Ну, вот и разгадайте меня.

С этими словами Князева, приняв эффектную позу, интригующе улыбнулась. А я чуть не рассмеялся. Девица была, как на ладони, хотя и воображала себя загадочной или даже роковой особой.

— Хорошо, — согласился я, откладывая нож и вилку. — Будет вам сеанс дедукции… — Выдержав паузу, пронзил девушку гипнотическим взором. — Прежде всего, вы одиноки. Не замужем, а жениха или постоянного друга нет. Так?

— Допустим, — обронила Князева, всё ещё улыбаясь.

— С такой внешностью поклонники у вас наверняка есть. И если вы ещё не сделали свой выбор, то лишь потому, что самодостаточны, независимы и разборчивы. А почему бы и нет? Вы из состоятельной, возможно, богатой семьи, получили хорошее образование. Смольный институт — вряд ли, оттуда выходят женщины иного склада, а вот Бестужевские курсы [9]… Угадал?

— Угадали. Бестужевские, словесно-историческое отделение.

— Вот видите! Обеспеченность и образование — это фундамент, на котором вы строите планы на жизнь. И планы, бьюсь об заклад, немаленькие. Замужество и семья для вас пока на втором, а то и на пятом плане. Двадцатый век даёт женщинам возможности, о которых вчера ещё и не мечтали. Так зачем связывать себя мужем и детьми? Надо работать, надо строить карьеру…

Я подлил внимательно слушающей Князевой шампанского.

— Пока всё соответствует, — признала девушка, салютуя бокалом. — Пью за вашу дедукцию… А дальше?

— С вашим образованием вы вполне могли бы преподавать, скажем, в женской гимназии, — неторопливо продолжал я. — Однако зачем вам скромный монотонный труд? По отцовской протекции вы идёте работать в газету, хотя, подозреваю, родители не в восторге от такого решения.

— Да уж, не в восторге…

— Выбор вполне соответствует вашему характеру. Журналист на виду, его материалами зачитываются, их обсуждают. Конечно, это относится лишь к успешным публицистам, но вы ведь и не собираетесь всю жизнь писать короткие заметки.

— Ещё чего…

— Значит, ваше честолюбие требует успеха и признания. На что ради них вы готовы пойти, — сказать не могу. Думаю, на многое. Отчасти вы это уже доказали. Женщина-журналист для общества пока ещё белая ворона. А чтобы сознательно стать белой вороной, нужны характер и мужество. — Я поднял бокал. — За вас, Катерина Владимировна! Чтобы всё у вас получилось!

Сказано было от души. Уважаю красивых, смелых, сильных женщин. И стараюсь держаться от них подальше.

Князева посмотрела на меня — кареглазо, пристально.

— Не хотела бы я быть вашей женой, Дмитрий Петрович, — сказала со вздохом. — С таким мужем и любовника завести страшно. Сразу раскусите.

— А вы и не заводите.

— А я за вас и не собираюсь… Так вот: я вас прощаю.

— За что? — изумился я.

— А вы меня вороной обозвали. («Белой» — торопливо уточнил я.) Ну, да бог с ним. А прощаю потому, что вы про меня всё поняли правильно. — Наклонилась ко мне, овеяв терпким запахом французских духов. — Я девушка свободная, независимая и эмансипированная. К тому же крепкая и постоять за себя умею. И я своего добьюсь. — Сверкнув глазами, добавила негромко, с силой: — Планы у меня большие, это верно. Я ещё буду первой в России женщиной-редактором. А в мемуарах, так и быть, упомяну, что на заре творческой юности довелось писать очерк о лучшем столичном следователе Морохине, который бесподобно дедуктирует…

Я не выдержал — засмеялся.

— Помилуйте, да отчего же лучшем? Есть и другие не хуже.

— Не скромничайте, Дмитрий Петрович, не скромничайте. Кому бы ещё поручили расследовать смерть профессора Себрякова…

Я насторожился. Внутри предупреждающе звякнул некий колокольчик.

— А откуда вы знаете, что я занимаюсь этим делом? Вроде бы я вам ничего такого не говорил.

— И что с того? — беспечно откликнулась Князева, обрывая ягоды с виноградной кисти. — Кто-то из ваших коллег упомянул, я уж и не помню кто.

Вот ведь трепачи…

— Да нет там никакого особенного дела, — неопределённо сказал я, страдая от необходимости врать, чего не люблю категорически. — Профессор скончался от инфаркта, это установлено. Так, рутина, выясняю мелкие подробности…

Князева прищурилась.

— Мелкие подробности — это второй труп на квартире профессора? Кажется, швейцар? А второго следователя… как его… Ульянова вам дали в подмогу, чтобы успешней бороться с рутиной?

К стыду своему, я онемел, мысленно проклиная болтливых коллег.

— Я знаю, что Себряков умер от инфаркта, — продолжала Князева. — Все газеты о том писали, и наша тоже. Но, по всему видать, дело нечисто. Опять-таки, не просто человек умер — знаменитый историк, биограф царской семьи.

— Все умирают, и знаменитости тоже…

— Да, но каждый по-своему. А Себряков умер при очень уж странных обстоятельствах. И моя газета была бы в высшей степени заинтересована выяснить подробности дела. — Выдержав паузу, понизила голос: — Вы меня понимаете?

Сказано было столь многозначительно, что стало мне смешно и досадно. За кого эта девочка меня принимает?.. Кивнул, тоже многозначительно.

— Я всё понимаю, — заверил с самым серьёзным видом. — Вашей газете нужна сенсация. Но тут я вряд ли могу быть полезным. Обратитесь к Аркадию Семёновичу.

— Зачем?

— Да ведь я человек маленький, ничего не решающий, а он начальник. Скажет поделиться подробностями — поделюсь. Не скажет… ну, значит, не скажет.

И улыбнулся самым дружелюбным образом.

Князева раскраснелась, то ли от шампанского, то ли от злости. В любом случае румянец ей был к лицу.

— Между прочим, Дмитрий Петрович, мужчина даме отказывать не должен, — произнесла холодно.

— Так то мужчина. А я в данном случае лицо среднего рода. В смысле должностное…

И перевёл разговор на другую тему.

Впрочем, дальнейшего разговора не вышло. Кажется, Князева мигом утратила ко мне всякий интерес и, не тронув десерт, поднялась из-за стола. Я расплатился с ощущением, что наградные начальник выписал зря.

— До свиданья, — сухо сказала Князева, когда мы вышли на улицу.

— Отчего же «до свиданья»? Сейчас поймаю экипаж и отвезу вас домой.

— Не надо никакого экипажа. Я живу тут недалеко, дойду пешком. Заодно подышу.

— Ну, так провожу до дома. Как я могу вас отпустить одну?

Князева резко остановилась.

— Значит, всё-таки что-то мужское в вас есть? — спросила язвительно.

— В биологическом и бытовом смысле — непременно…

На улице между тем опустился туман. Было тепло и влажно — нередкая для Петербурга летняя погода. Сквозь белёсую пелену робко пробивался свет электрических фонарей. На этот раз девушка под руку меня не взяла, и мы шли вдоль Мойки каждый сам по себе: она с букетом, я с зонтом. За поздним часом людей на улице было немного. По мостовой звонко цокали конские копыта — экипажи развозили седоков по домам. А может, и не по домам. Чего-чего, а ночных развлечений в столице предостаточно.

Свернув в Столярный переулок, подошли к четырёхэтажному дому с высокими окнами. Остановились у парадного.

— Спасибо за вечер, Дмитрий Петрович, — произнесла Князева нейтральным тоном. — Всё было хорошо, хотя в конце вы меня огорчили…

Я её огорчил! Ну, надо же…

— Сожалею, — сказал коротко.

Не прощаясь, она повернулась и ушла в парадное. Вот и всё. Похоже, плакал очерк горючими слезами. Теперь начальник голову оторвёт…

Размышляя об этом, я достал портсигар и закурил. И в этот момент из тумана буквально вынырнули двое — крепкие мужчины в тёмных костюмах и мягких шляпах. Вроде бы не старые.

— Здорово, — буркнул один из них.

Его глухой голос мне не понравился. Оба они мне не понравились, как и ситуация в целом. Откуда взялись и кто такие?

— Что надо? — спросил неприветливо, бросая папиросу.

— А что в карманах есть хорошего, то и надо.

Глава шестая

Дмитрий Морохин

Какой неудачный вечер! Мало того, что разругался с девушкой, так ещё и на грабителей нарвался…

— Мои карманы вас не касаются, — отрезал я, незаметно оглядываясь. Обстановка была не в мою пользу: поздно, туманно, рядом ни души.

— Поговори ещё! — угрожающе сказал мерзавец сквозь зубы.

— Зря кочевряжишься, — добавил второй, крепко схватив за рукав. — Отдай бумажник — и разойдёмся по-хорошему. А то будет хуже.

— Ну, если хуже…

Не договорив, я перехватил зонт поудобнее и без затей подцепил незнакомца изгибом ручки за первую попавшуюся ногу. Резко дёрнул на себя. Со сдавленным возгласом человек рухнул на тротуар, потянув меня за собой. Я чуть не упал. Затем всё-таки упал, потому что кулак другого угодил прямо в лицо. Это было чувствительно, и я рассвирепел.

Конечно, я не японский мастер боя, но куда бить знаю. С этой мыслью я лёжа сильно пнул противника ниже пояса. Тот мучительно замычал и скрючился. На его месте так поступил бы каждый, которого ударили в самое дорогое. Однако торжествовать было рано — пострадавший от зонта неприятель очухался и, яростно сопя, навалился сверху всем немаленьким весом. Пытаясь его стряхнуть, я краем глаза увидел вдруг, что дверь парадного открывается настежь и на улицу выбегает Князева. Не девушка, а ураган какой-то…

Мгновенно оценив обстановку, Князева со звонким визгом бросилась в бой. Другими словами, схватила за шиворот лежавшего на мне противника и одним рывком сбросила на тротуар, словно мешок с мукой. Освободившись, я тут же вскочил на ноги и повернулся к другому. Тот уже распрямился, но, похоже, боевой пыл утратил. Или решил, что с двумя не справиться.

— Бежим! — крикнул второму и, подавая пример, исчез в тумане.

Спустя мгновение второй скрылся там же. Поле битвы, украшенное слетевшими шляпами злоумышленников, осталось за нами.

Я сгоряча кинулся их преследовать, но Князева буквально повисла на мне.

— Вы с ума сошли!.. Их всё-таки двое!

— Это не повод отпускать грабителей! — прорычал я, пытаясь освободиться.

— Да мало ли в столице шпаны… Всех не переловишь. Или хотите за городовых поработать?

Шпаны в столице, конечно, хватает. И, как выяснилось, даже полицейский следователь не гарантирован от нападения. Чёрт знает что такое…

Не теряя времени, девушка потащила меня в парадное. В вестибюле топтался перепуганный седовласый швейцар, который явно не знал, как поступить, — то ли бежать за городовым, то ли оказать пострадавшему (мне то есть) первую помощь.

— Что делается, Катерина Владимировна, а? — задребезжал старик, сочувственно глядя на моё разбитое лицо. — Уже из дома выйти страшно. Того и гляди, обчистят прямо в центре столицы, а то и зарежут не за понюх табаку…

— Типун тебе на язык, Терентьич, — сказала Князева сурово. Повернула меня к свету. — Ну, и вид у вас… На скуле ссадина, под глазом синяк. М-да…

— Естественно! Я же не в шахматы с ними играл, — огрызнулся я, приглаживая волосы слегка дрожащими руками.

— Да уж лучше бы в шахматы. А костюм-то, костюм!

Увы, мой светло-серый костюм собрал всю грязь тротуара. Жалко, он мне нравился… Князева коротко задумалась.

— Пойдёмте ко мне, — скомандовала неожиданно.

— Зачем? — спросил я хмуро.

— Чистить костюм и приводить в порядок лицо. На скулу пластырь, под глаз примочку.

— На ночь глядя в незнакомый дом, да ещё в таком виде? — запротестовал я. — Неприлично же и вообще…

Девушка посмотрела на меня иронически.

— Ну, если неприлично, тогда отправляйтесь восвояси. И приготовьтесь, что извозчик в таком виде вас к себе не посадит. А первый же городовой заберёт в участок.

Она была, конечно, права. Ситуация к церемониям не располагала. Провожаемые тревожным взглядом Терентьича, мы поднялись на третий этаж.

Квартира Князевой мне понравилась. Просторная, обставленная удобной мебелью, с персидскими коврами на полу и стенах, была она вся пронизана лёгкими запахами духов, помады, пудры, кремов (чем там ещё женщины пользуются?).

— Идите в ванную комнату, — скомандовала девушка, открывая одёжный шкаф. — Снимите костюм, я его почищу. А пока наденьте вот это.

Она вручила мне извлечённый из шкафа предмет одежды, в котором я с ужасом признал шёлковый женский халат. Да ещё ярко-красный.

— Нет, я не могу… — сказал сдавленно.

— Ну, так ходите голым, — хладнокровно предложила Князева. — Будет очень пикантно… Как вы справедливо заметили в ресторане, я девушка одинокая, мужской одежды в доме не держу.

Деваться было некуда, и я поплёлся в ванную. Умываясь и надевая халат, меланхолически думал, что сейчас полностью нахожусь во власти своенравной девицы. И не знал, радоваться этому или огорчаться.

Князева окружила меня прямо-таки материнской заботой. Быстро переодевшись в домашнее платье, она заклеила ссадину пластырем и повелела держать под глазом мокрую салфетку, после чего ушла чистить костюм. Оставшись один, я от нечего делать бродил по уютной гостиной, изучая развешенные по стенам крупные фотографии.

Внимание привлекла одна из них, на которой девушка позировала на фоне большого, явно загородного дома в окружении двух немолодых людей. Судя по заметному сходству, то были её родители: отец — крупный мужчина с барским выражением лица, и мать — большеглазая величественная дама с высокой причёской. Похоже, не простые были у Князевой родители, да и она куда как не проста…

В гостиной появилась девушка с костюмом в руках.

— Держите, — сказала она, вручая одежду. — Еле отчистила. Теперь как новый.

— Он и есть новый.

— Да? Пока чистила, не заметила. Переодевайтесь тут, я отвернусь.

Сбросив халат, я принялся торопливо одеваться.

— Между прочим, Катерина Владимировна, я ещё не поблагодарил вас за помощь при нападении, — сказал я, повязывая галстук. — Как вы догадались вернуться на улицу, да ещё так вовремя?

— И ничего не догадалась, — возразила девушка, всё ещё сидевшая ко мне спиной. — Вернулась домой, пошла на кухню — воды попить. Выглядываю в окно и вижу вдруг возле подъезда потасовку с вашим участием. Ну, думаю, надо Дмитрия Петровича выручать, а то и очерк писать будет не о ком… Между прочим, вы смелый. Другой бы на вашем месте убежал. И дерётесь ловко.

— Ситуация заставила, — скромно откликнулся я, внутренне польщённый. — Сами же сказали, — нечто мужское во мне есть.

— А вы злопа-а-амятный, — протянула Князева. — Ну что, можно поворачиваться?

Въедливо оглядев меня с ног до головы, девушка осталась довольна.

— Другое дело! Снова похожи на приличного человека. Не считая лица, конечно. — Хихикнула. — Хотя халат вам тоже идёт.

— Катерина Владимировна! — возмутился я.

— Ладно, ладно. А пластырь не идёт. Но пару дней поносить придётся.

С этими словами она провела тонкими пальцами по разбитой скуле, мизинцем слегка погладила синяк, украсивший левый глаз.

— А родинка под глазом у вас ничего, красивая, — заметила вскользь. — Наверно, женщинам нравится.

— Не знаю, не спрашивал…

На самом деле в разное время разные женщины любили эту родинку целовать… Но Князевой знать про то ни к чему. И вообще, теперь можно было уходить.

— Позвольте откланяться, Катерина Владимировна. Очень благодарен вам за всё, — сказал искренне. — Вы ведь меня спасли. Появились на поле брани, словно дева-воительница… Я ваш должник.

— Ну, это само собой, — согласилась Князева, протягивая узкую изящную руку.

Я церемонно коснулся её губами и ощутил ответное пожатие. Девушка вдруг засмеялась.

— Между прочим, по всем романтическим канонам спасённый герой должен на прощание одарить деву-воительницу поцелуем, — сказала с лукавым прищуром. — В знак благодарности и вообще… Признайтесь, думаете сейчас об этом?

— Ничего я не думаю, — ответил с досадой. — Моя работа как-то к романтике не располагает.

— Напрасно, — заметила девушка, укоризненно качая головкой. — Придётся самой…

И без объявления войны дерзко кинулась мне на шею. И покрыла пострадавшее лицо поцелуями.

А губы у неё были свежие, алые, жаркие. Неумолимые…

Проснулись мы рано, хотя, откровенно говоря, почти и не спали, — даже в полудрёме тянулись друг к другу, искали на ощупь, сплетались воедино. В постели Катя, как и в жизни, была напориста, энергична, изобретательна. И очень нежна. Надеюсь, я тоже её не разочаровал…

Завтракали на кухне. Завтрак в английском стиле Катя приготовила быстро и ловко: сварила овсяную кашу и яйца, нарезала ветчину, вскипятила чайник. Чай тоже был английский. Чтобы внести свою лепту, хлеб с маслом намазал я.

— Вообще-то у меня есть домработница, но она приходит позже, — заметила девушка. — Не могу же я до её прихода морить голодом своего мужчину…

И невинно улыбнулась. В давешнем красном халате она была очаровательна.

Я ответил улыбкой же, но с некоторым внутренним смущением. Девушка-ураган назвала меня своим мужчиной, надо же… Спасибо, что не женихом. Хотя после такой ночи я как честный человек… Развитое воображение следователя тут же нарисовало душераздирающую картину: мы с Катей стоим на коленях перед её родителями, испрашивая благословения…

— Кстати, предложение делать не обязательно, — сообщила Князева снисходительно, словно прочитав мои мысли. — Я девушка независимая и сама решу, кому отдать руку и сердце. В своё время, конечно. Так что ешь и не переживай.

Да я, собственно, и не переживал. Вернее, переживал, но по совершенно другой причине. И не знал, как об этом сказать.

— А я ведь вчера и не спросила, чего эта шпана от тебя хотела, — сказала Катя, поднося ко рту ложку с кашей. — Небось бумажником интересовались?

— Да какая это шпана, — ответил я пренебрежительно. — Так, артисты погорелого театра.

— В каком смысле?

— В смысле играли грабителей. Причём из рук вон плохо.

Катя отложила ложку.

— Почему ты так решил? — спросила удивлённо.

— Я же следователь. Дедуктирую даже во сне. А тут случай, прямо сказать, не самый сложный.

В общем-то, я не преувеличивал. Подсознание частенько работает независимо от меня, всё раскладывая по полочкам, чем бы я ни занимался. Катя всплеснула руками.

— Так ты раскрыл преступление во сне? — спросила восхищённо. — Я обязательно вставлю это в очерк.

— Можно и вставить, — согласился любезно. Помедлил. Глубоко вздохнул. — Только не забудь написать, что нападение организовал сам автор очерка.

Катя опешила. Высоко подняла тонкие брови.

— Ты имеешь в виду… меня? — спросила наконец.

— Тебя, тебя, — ответил сурово. — Упреждая следующий вопрос, хочу уточнить: с ума я не сошёл и за свои слова отвечу в любом суде.

Наступило молчание. Я прихлёбывал чай с ощущением детского интереса — что скажет девушка? А та словно онемела. Не дождавшись ответа, я продолжал:

— Я не спрашиваю, зачем ты устроила весь этот цирк, тут всё очевидно. Твоему редактору во что бы то ни стало нужна сенсация. Он поручает тебе выведать подноготную дела Себрякова. Для этого ты появляешься в следственном отделении. Предлогом служит очерк о лучшем следователе.

— Что ты несёшь? — слабо возмутилась Катя.

— Ты слушай, слушай… Каким-то образом ты уже знаешь, что делом Себрякова занимаюсь я. Интересно, кстати, откуда. Скажешь потом, ладно?.. Сам ли Говоров дал для материала мою кандидатуру или ты намекнула, не суть. Вроде бы дело на мази, да вот беда: отношения у нас не складываются. И непохоже, что следователь Морохин готов поделиться конфиденциальными данными…

Катя сидела молча, изучая взглядом тарелку с недоеденной кашей. Лицо налилось румянцем, глаза сузились.

— Я давеча сказал в ресторане — чтобы добиться успеха, ты готова на многое. И вчера это полностью подтвердилось, — неторопливо излагал я, закуривая. — Морохин приглашает тебя в ресторан. Отличная возможность наладить отношения нетривиальным способом! Разумеется, после ужина он пойдёт тебя провожать. Как только вы расстанетесь, на него нападут двое. Ты вернёшься и поможешь отбить нападение. Потом увлечёшь Морохина к себе домой. Подаришь ему пылкую ночь.

Катя сжала кулачки.

— Ну-с, по замыслу, после этого влюблённый следователь — весь твой вместе со служебными сведениями, — закончил я. — И это, в общем, логично. Как не быть откровенным со спасительницей и любовницей в одном лице? Может, и не сразу, но ты ведь уже вошла в доверие… Кстати, подозреваю, что нападавшие — твои поклонники из числа коллег-репортёров, которых ты подговорила. Я прав?

Девушка резко поднялась.

— Ты спятил, Морохин! — отчеканила, глядя на меня яростно. — Как такое вообще могло прийти в голову? Тебя вроде вчера по ней не били…

— С головой у меня всё в порядке, — заверил я. — И вообще… Первой женщиной-редактором в России ты, может, и станешь. А вот преступница из тебя никудышная. Вся затея шита белыми нитками.

Катя топнула ногой и гневным жестом указала на дверь.

— Убирайся! — крикнула вне себя. — И про сегодняшнюю ночь забудь! Не было ничего, ясно? Мерзкая ты ищейка!.. Никакого очерка не будет и не жди!

Да, уж напугала, так напугала… Я неторопливо поднялся.

— Я, конечно, уйду, — сказал мирно. — Но запомни… — Выставив указательный палец, добавил замогильным тоном: — Тебя до конца дней твоих будет преследовать призрак невинно избиенного сыщика!

Хотел рассмешить, а вышло наоборот. Упав на стул, Катя разразилась рыданиями. Я растерянно сел рядом и обнял девушку за плечи.

— Ну, чем, чем я себя выдала? — повторяла она сквозь слёзы, прильнув ко мне. — Что не так?

Совсем ещё девчонка. И очень самолюбивая в придачу.

— Да всё не так, — негромко и терпеливо сказал я, как бы невзначай целуя маленькое красивое ухо. — Во-первых, не надо было обозначать свой интерес к делу Себрякова. Ну, зачем ты заговорила о нём в ресторане?

— У-у-у…

— Во-вторых, ты слишком быстро оказалась на месте драки. С третьего этажа, да ещё на каблуках, так живо не добежишь. К себе ты даже не поднималась, а просто задержалась в вестибюле и болтала с Терентьичем, прислушивалась, чтобы в нужный момент выскочить. Ведь так?

— Ы-ы-ы…

— В-третьих, грабители. Вполне приличные люди, одетые, как в театр. Уголовных замашек нет, драться не умеют. Неумелые, трусливые. Какие же это грабители? И потом, от кого они могли знать, что вечером у твоего парадного попадётся жертва? О том, что мы идём в ресторан, были в курсе только ты, я, Ульянов и Аркадий Семёнович. Мы с Ульяновым и начальником, понятно, не в счёт. Остаёшься ты.

— А-а-а…

Достав платок, я осторожно вытер ей заплаканные щёки и нос. Закончил:

— И, наконец, ты…

— А что я? — спросила, всхлипывая.

— Прости Христа ради, но ты чересчур уж поспешно кинулась меня соблазнять. Тут и ребёнок заподозрил бы некий умысел.

Катя отодвинулась и посмотрела снизу вверх блестящими от слёз глазами.

— А если ты мне просто понравился? — спросила вызывающе. (Словно и не рыдала только что у меня на плече.) — Очень понравился? Сильно-сильно?

— Хочется верить, — сказал я серьёзно.

И принялся целовать зарёванное, веснушчатое и такое милое лицо.

Катерина Князева, корреспондент газеты

«Столичные ведомости», 25 лет

Дура я, дура! Кого решила обмануть? Лучшего столичного сыщика? Но ведь, в сущности, выхода у меня не было. Редактор ждёт от меня сведений, и пришлось рискнуть…

И вроде бы всё получилось. И ночь вышла такой, как надо. И утро поначалу шло своим чередом. Любо-дорого было посмотреть, как он за завтраком намазывает хлеб маслом, поглядывая на меня влюблёнными глазами. Как телёнок, честное слово…

И вдруг выясняется, что телёнок меня раскусил. Можно сказать, легко и быстро. Вот как давеча в ресторане всё про меня понял и рассказал, так и тут. По пунктам объяснил, в чём мы с горе-грабителями себя выдали. И показалась я вдруг себе маленькой и слабой, замахнувшейся на большого сильного человека. И разревелась белугой, чего со мной не было уже много лет, после похорон рано умершей подруги…

А потом он принялся меня целовать. Наверно, просто хотел успокоить. Бедная моя голова закружилась, и не помню уже, как мы снова очутились в постели. И на этот раз всё вышло даже лучше, чем ночью, потому что не было теперь между нами никаких недомолвок. Только одно меня беспокоило.

— Ты не должен считать меня распущенной, — сказала я потом, приподнимаясь на локте и глядя ему прямо в глаза. — Просто я девушка свободная и эмансипированная, а ты мне понравился.

— Ничего такого я не считаю, — возразил он мягко. — Если я нравлюсь тебе, а ты мне, то почему мы не можем сблизиться? — Хмыкнул. — А тут ещё задание редактора… Одно к одному.

— Да чёрт с ним, с заданием! То есть, конечно, выполнить его я должна… Дима, ты мне поможешь?

Посмотрела умоляюще. Напрасно.

— Пока нет, — отрезал он, и взгляд его блеснул сталью. (Хорошо сказано, непременно вставлю в очерк.) — Готовь свой материал, а там будет видно.

— Но я…

— Молчи уж, а то арестую за организацию нападения. Кстати, откуда ты всё-таки узнала, что делом Себрякова занимаюсь именно я?

Пожала плечами.

— Дашка рассказала.

— Кто такая?

— Ну, Дарья Себрякова, вдова профессора.

Вот теперь уже на локте приподнялся он.

— Так вы знакомы? — спросил удивлённо.

— Конечно. Мы на Бестужевских вместе учились. Одно время даже дружили, да и потом иногда общались. Я у неё и на свадьбе была. Как узнала о смерти профессора, так сразу к ней и поехала. Обнялись, поплакали, поговорили за чаем. Она тогда упомянула, что, мол, дознание ведёт некий следователь Морохин…

Дима снова лёг и накрылся одеялом.

— Вот ведь мир тесен, — заметил философически. — Однако и подругу вы себе выбрали, Катерина Владимировна.

— А чем плоха?

— Общался я с ней. Глупа, как пробка, и напыщенна в придачу. Как только профессор с ней жил… Ну, правда, женщина эффектная, не отнять.

Я изумилась.

— Дима, да ты про ту ли женщину говоришь? Это Дашка-то глупая? Да она у нас лучшей студенткой была. Стала бы я с дурой общаться. И с Себряковым они жили нормально.

Морохин решительно сел на кровати и потянулся за папиросами.

— Ерунда какая-то, — произнёс недоумённо. Покрутил головой. — Она же сама нам с Ульяновым сказала, что профессор от неё отдалился, жил своей жизнью, а потому о его делах она ничего не знает…

— Ну, мало ли что она вам сказала, — возразила я, гладя его по голове, как маленького. — Дашка всегда была хитрющая, сил нет. Говорит не то, что есть, а то, что выгодно. Видно, просто хотела, чтобы следователи от неё поскорей отстали. Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знает… А с мужем у них всё было в пределах договора.

— Что за договор?

— Ну, как сказать… Себряков женился на ней, можно сказать, из жалости.

Морохин чуть не подавился папиросой.

— То есть как это — из жалости?

— Видишь ли, отец Дашки — друг детства Себрякова. Мелкий чиновник, семья бедная. На курсы её пристроил Себряков, он же и заплатил. Такая, что ли, благотворительность. Ну, окончила она Бестужевку, а что дальше? Кроме красивой мордочки за душой ничего, кругом бесприданница. А Себряков к тому времени уже овдовел, детей нет. И, видно, решил благотворить до конца. Женился на Дашке, дал ей положение, обеспеченную жизнь.

— Очень интересно, — сказал Морохин задумчиво. Ну, очень задумчиво. Похоже, в голове у него забегали какие-то мысли.

— В общем, стала Дарья для профессора чем-то средним между женой и дочерью. Что-то интимное у них было, но это не главное. У Себрякова и возраст, и болезни, и занятость, а она молодая и цветущая… Он это понимал, человек трезвомыслящий, потому и предложил Дашке своего рода договор. Она может жить, как хочет. Но взамен публично играет роль примерной жены, обеспечивает уют в доме и чтобы никаких скандалов. В общем, украшает жизнь.

— Своеобразные отношения…

— Зато честные. Дашка свою часть договора отрабатывала. Заботилась о Себрякове, в чём-то и помогала. Она, конечно, не учёный, не историк, но курсы окончила с отличием, и с головой всё в порядке. Так что вполне ладили, не было между ними никакого отчуждения.

— Помогала, говоришь?

Задумчивость Морохина достигла такой степени, что он встал из постели и принялся мерить шагами спальню. И всё бы ничего, но ведь был-то он в чём мать родила. Я залюбовалась. Статный, сильный, русоволосый. И черты лица приятные, правильные. И глаза большие. И неотразимая родинка под левым глазом. Как хорошо было целовать её ночью…

— О, чёрт!

До него дошло, наконец, что гуляет он по комнате в натуральном виде. Покраснев, как ребёнок, бросился к одежде.

— У тебя там, в прихожей, телефон, — сказал, застёгивая рубашку. — Можно позвонить?

— Ну, если только не женщине…

Засмеявшись, он ушёл в прихожую.

Квартиру эту мне купили родители, когда я захотела жить отдельно. Они же решили установить в доме телефон, который в столице был пока ещё роскошью. Надеялись, видимо, с его помощью меня хоть как-то контролировать. Наивные…

— Я поехал на службу, — сообщил Морохин, появляясь в спальне. — Ульянов уже меня заждался.

Я села в постели, целомудренно закрывшись одеялом. Поинтересовалась:

— Дима, а что это тебя Дарья так зацепила?

— Пока ещё и сам толком не пойму, — ответил Морохин откровенно. — Но, во всяком случае, ты рассказала кое-что интересное. — Коротко задумавшись, добавил: — А может, и важное.

Я ничего не поняла, но на всякий случай сделала значительное лицо.

— Так, может, я чем-то смогу помочь ещё? — спросила деловито не без задней мысли. А вдруг мне удастся влиться в расследование?

— Посмотрим, — сказал Морохин рассеянно. — Проводи меня… авантюристка.

Евгений Зароков

С Демоном мы встретились на специальной квартире, как и всегда. Убогая такая квартирка, маленькая, съёмная, в обшарпанном доме, да и сама выглядит не лучше. Однако для наших целей вполне подходит.

Я приехал прямо из университета. Демон уже хозяйничал на кухне. Налив чаю себе и мне, уселся напротив. Немигающе уставился в ожидании разговора. Внутренне я поёжился. При желании Демон умел смотреть так, что люди пугались. Вроде бы взгляд как взгляд — спокойный, даже немного сонный. Однако в спокойствии этом ощущалась скрытая угроза, готовая в любой миг взорваться бедой.

В организацию Демон попал сугубо случайно.

Три года назад был я в гостях у приятеля, жившего недалеко от Сенной площади. Засиделись, ушёл я поздно, под хмельком, и никак не мог поймать извозчика. А когда меня вдруг окружили три оборванца, я вспомнил запоздало, что Сенная площадь — самое опасное место в столице, да и в окрестностях гулять не стоит. В лучшем случае меня могли ограбить, а в худшем…

— Пикни только! — просипел один из грабителей.

Какое там «пикни»! От страха и неожиданности я обомлел. Хмель мгновенно выветрился из головы. Мысленно я прощался с бумажником и хорошо, если только с бумажником.

Спасение пришло самым нежданным образом. Из переулка появился какой-то человек — среднего роста, плотный, сильно припадающий на правую ногу.

— Эй, босота, ну-ка брызнули от фраера в разные стороны, да поживее, — неторопливо скомандовал он, подходя ближе.

Грабители, заметившие его хромоту, чуть не попадали от смеха.

— Слышь, ты, калека, вали отсюда, — посоветовал кто-то. — Хочешь улечься рядом? Щас устроим…

Дальше произошло что-то невероятное.

В тусклом свете уличного фонаря подробности боя были незаметны. Да, собственно, и боя никакого не случилось. Просто незнакомец со сверхъестественной быстротой дважды взмахнул рукою, и два оборванца со страшным хрипом повалились на брусчатку мостовой, хватаясь за шеи. Третий успел выхватить нож, однако мой спаситель, высоко подпрыгнув, вышиб клинок ногой. А, приземлившись, нанёс грабителю ужасный удар кулаком в грудь. «Ужасный» — это не фигура речи. Я услышал, как тошнотворно захрустела грудина. Оборванец рухнул беззвучно и, наверно, умер ещё до того, как приземлился.

Спаситель обернулся ко мне.

— Нашёл, где гулять за полночь, господин хороший, — бросил с ухмылкой. — Кабы не я, обчистили бы тебя сейчас до подштанников.

— Спасибо, — выдавил я.

— Да и на здоровье. Мотай отсюда, пока цел. Я за тобой ходить-защищать не нанимался.

С этими словами незнакомец повернулся и захромал в переулок, откуда так вовремя вынырнул.

— Подождите, — крикнул я.

Дрожащими руками достал из бумажника пятирублёвую купюру и протянул спасителю.

— Вот, возьмите. Не знаю, как вас благодарить…

Помедлив, тот купюру взял.

— Ну, тогда и тебе спасибо, — сказал степенно. — Уважаю приличных людей.

Я уже успокоился, и в голову пришла внезапная мысль.

— Как к вам по имени-отчеству обратиться?

— Н-ну… допустим, Кузьма Кузьмич, — ответил незнакомец несколько удивлённо. — Тебе зачем?

— Да вот, хочу работу предложить. Нужен мне человек сильный и ловкий, — пояснил я. — Условиями не обижу.

Незнакомец посмотрел внимательно и не без интереса. Спросил:

— А что за работа?

— Давайте завтра встретимся и подробно обговорим, — предложил я, всё больше увлекаясь своей мыслью. — В двенадцать часов, а? Думаю, не пожалеете.

— А куда прийти?

Я назвал адрес той самой специальной квартиры, где мы потом постоянно встречались.

— Приду, — коротко бросил Кузьма Кузьмич и, не прощаясь, удалился.

А мысль была, в общем, простая. Организации позарез требовался человек для исполнения опасных и щекотливых поручений. Вполне вероятно, что незнакомец, на моих глазах уложивший троих и даже не запыхавшийся, был как раз таким человеком.

(Между прочим, потом я его спросил, из каких соображений он выручил меня в ту ночь? Не из филантропических же? Такого слова Кузьма Кузьмич, разумеется, не знал, но объяснил, что возвращался он в ту ночь к себе в самом что ни на есть препоганом настроении. А тут видит — трое напали на одного. Крысы позорные… «Ну, я на них злость и сорвал…»)

На следующий день мы встретились, долго беседовали и обо всём договорились. Так у организации появился собственный наёмный убийца. Демоном Кузьму Кузьмича предложил назвать я. Во-первых, в организации у каждого (и у меня тоже) есть свой псевдоним. Во-вторых, спаситель появился, как чёрт из табакерки, показав при этом способности прямо-таки нечеловеческие и зловещие. Демон и есть… А Кузьмой Кузьмичом назвался он в ту ночь, как принято говорить в его бывших кругах, «от балды».

…Прихлёбывая чай, я коротко обрисовал нынешнюю ситуацию, прямо скажем — тревожную.

Прежде всего, бумаги Себрякова так и не найдены. Нет и понимания, где их искать. Но это ещё полбеды. Хуже, что следователь Морохин взялся за дело уж очень ретиво. Судя по нашему разговору в доме Себрякова, он что-то интуитивно подозревает. Во всяком случае, настойчиво расспрашивал, с какой целью профессор незадолго до смерти совершил вояж в Англию.

А самое плохое — Морохин разоблачил и арестовал доктора. Угрозами или уж не знаю чем, заставил его говорить. Не то чтобы это катастрофа, но опасно, опасно… В организации доктор мелкая сошка, однако кое-что знает. Немало уже и рассказал. Об этом с большой тревогой сообщил Туз. И буквально потребовал, чтобы мы приняли меры…

— Требует — примем, — отрезал Демон.

— Ну, это ясно. Понять бы ещё, какие.

Помолчав с минуту, Демон предложил план.

…Последующие три года показали, что в выборе я не ошибся. За это время Демон ликвидировал десятка два опасных для организации личностей, а также запугал и склонил к сотрудничеству с нами целый ряд полезных людей. И это не считая исполнения мелких, однако нужных поручений. Довольно быстро выяснилось, что, умея невероятно ловко драться и убивать, Демон также способен быстро и хорошо думать. Постепенно мы стали привлекать его к обсуждению планов и отдельных акций.

Что говорить, своеобразнейшая личность. Молчаливый, себе на уме, опасный, как пуля. В глубине души я его боялся… да, боялся. И в то же время возбуждал он во мне живой интерес. Откуда взялся? Где овладел навыками боя, делавшими его, несмотря на хромоту, живой машиной для убийства? О себе Демон говорил мало и неохотно. Настоящего имени-фамилии, например, так и не раскрыл. Однако со временем кое-что прояснилось.

Сын слесаря и прачки осиротел рано и зарабатывал на жизнь половым в трактире на Выборгской стороне — район бедный, рабочий. Оттуда в положенный срок ушёл в армию. Вместе со своим полком вступил в Русско-японскую войну и дослужился до ефрейтора. В сражении под Мукденом не повезло: тяжело раненный в ногу, попал будущий Демон в плен и оставшиеся до конца войны месяцы провёл в лагере для военнопленных в провинции Токайдо.

Когда с Японией было подписано мирное соглашение и попавшие в неволю российские солдаты с офицерами потянулись на родину, Демон решил остаться. В России его никто не ждал, а к Японии за полгода привык, неплохо научился говорить. И вообще тут ему нравилось. Тем более, что японцы относились к пленным вполне гуманно. Комендант лагеря помог Демону пристроиться в крестьянский дом в деревушке Исихари. Здесь парень прожил четыре года, работая на хозяев, — молодую бездетную женщину-вдову и её деда, обнищавшего самурая.

По некоторым словам и фразам, произнесённым в разное время, можно было догадаться, что у Демона с хозяйкой случился роман. Дед-самурай им не препятствовал. Напротив, принял русского в семью и с охотой передавал ему своё боевое искусство (а боец он был изрядный). Каратэ — так называлась эта система единоборства. Парень занимался с увлечением и вскоре благодаря молодости, силе и ловкости достиг немалых успехов, хотя и хромал после ранения.

Так бы и остался бывший ефрейтор в Японии до конца дней (и был бы по-своему счастлив), но судьба распорядилась иначе. Хозяйка, беременная от парня, умерла родами. Ребёнок тоже не выжил. А вскоре Демон схоронил деда-самурая и оказался один-одинёшенек. Вот тогда он вспомнил о родине.

…Надо признать, что план Демона был хорош, довольно простой и чрезвычайно эффективный. В случае реализации, разумеется.

— Хорошо, — сказал я, — сегодня же обсужу твоё предложение с начальством и примем решение. Завтра тебе сообщу. — Одним глотком допил чай. (Да разве это чай? По сравнению с тем, что заваривал Викентий, помои.) — Но что делать с Морохиным?

Демон широко зевнул, предъявив больные, пожелтевшие зубы. С хорошими манерами он если и был знаком, то исключительно понаслышке.

— С Морохиным проще, — обронил безучастно, слегка постукивая ребром ладони о столешницу.

…Продав завещанный ему деревенский дом со всем скарбом и скотом, будущий Демон уехал в Иокогаму. Там, в российском консульстве, выправил бумаги, необходимые для возвращения в Россию, там же обменял иены на рубли. В порту Иокогамы нанялся матросом на торговую шхуну «Апостол Павел», следовавшую домой с грузом риса и зелёного чая, и поплыл навстречу родным берегам.

В Петербурге пришлось встать на учёт в городском присутствии по воинской повинности. Адрес проживания назвал старый, довоенный, хотя возвращаться на Выборгскую сторону не собирался, да и куда? Жили-то с покойными родителями на съёмной квартире… Выдали ему пособие на лечение раненой ноги — небольшое, но на дороге не валяется. А чем заниматься дальше, было непонятно. Родных и близких нет, дома нет, никакого дела не знает. Не наниматься же снова половым в трактир, как до армии!

Первую ночь в столице Демон провёл в ночлежке у Сенной площади. Вышло плохо. Пьяные старожилы трущоб решили поучить новичка, а заодно и выяснить, чем богат. Демон убивать никого не стал, но пятерых разбросал, как щенков, а кое-кого из них, похоже, искалечил. Больше никто не сунулся, но оставаться там было нельзя — во сне зарежут.

Пришлось снять комнатку в доходном доме, хотя это и было дороже. Какое-никакое, а отдельное жильё. Кроме того, здесь можно было, не привлекая чужого внимания, худо-бедно тренироваться. Каратэ стало важной частью жизни Демона, и он боялся потерять боевые навыки. Да и чувствовал подсознательно, что они ему в жизни ещё пригодятся.

А жизнь складывалась трудно. Деньги, привезённые из Японии и полученные от властей, закончились. Ради заработка Демон разгружал в лавках товар, не брезговал бесплатной благотворительной столовой для увечных нижних чинов, случалось, и христарадничал. Так продолжалось до тех пор, пока однажды ночью бывший ефрейтор не вступился за приличного человека, на которого напали грабители. А спасённый человек неожиданно предложил работу. И если организация в лице Демона получила наёмного убийцу, то Демон в лице организации — источник хорошего дохода.

Теперь можно было снять жильё получше, да и приодеться. Тем более, что на благоприобретённой службе порой приходилось общаться с людьми из хорошего общества, к которым оборванец и на пушечный выстрел не подойдет. А мыслями о людях, убитых по заданию организации, он душу не рвал. К тому же, есть ли душа у душегуба — это вопрос…

К новому ремеслу он привык быстро и относился к нему спокойно. Кто-то пашет землю, кто-то строит дома, кто-то лечит людей. Но надо же кому-то и убивать… Словом, все при деле. Просто дело у каждого своё. Да и мало ли он убивал на войне…

…На прощание Демон вдруг сказал:

— Насчёт Морохина посоветуйся с Тузом. Пусть решит, как лучше. А уж я всё устрою.

Признаться, покоробило, что наёмник (ну, пусть ценный и незаменимый) диктует, что надо делать. Захотелось напомнить бывшему половому его место в нашей иерархии. Но увидел вроде бы спокойные глаза Демона — и тут же расхотелось. Ну его к чёрту.

— Обязательно посоветуюсь, — только и сказал.

Кирилл Ульянов

Утро началось с сюрприза.

Мало того, что Морохин опоздал, ещё и явился на службу с подбитым глазом и пластырем на скуле. Однако настроение у сотоварища было тем не менее ощутимо хорошее.

— Это вас в ресторане так угощали? — деликатно поинтересовался я, имея в виду повреждения на лице.

— Нет, после, — откликнулся Морохин невозмутимо. — Проводил Князеву, а на обратном пути напали грабители.

Он красочно и не без юмора поведал, как его пытались обчистить, как он дал мерзавцам героический отпор и битву за бумажник выиграл, но и сам при этом слегка пострадал. Звучало складно и занимательно, я даже хихикнул раза два. Однако возникло ощущение, что сотоварищ чего-то недоговаривает.

— А как отнеслась к происшествию Катерина Владимировна? — спросил невинно.

— Оказала медицинскую помощь и выразила сочувствие, — ответил Морохин, не моргнув глазом. — Я действительно к ней потом поднялся, чтобы привести себя в порядок. Просто не упомянул. — Засмеялся. — Догадливый вы, Кирилл Сергеевич.

А что тут гадать? Откуда ещё Морохин мог позвонить с утра пораньше на службу, чтобы предупредить насчёт опоздания? У него (сам говорил) домашнего телефона нет. А у Князевой, скорее всего, есть, — девушка состоятельная… Ну, да ладно. Дело молодое. Теперь-то очерк пойдёт вперёд семимильными шагами.

— Что у нас? — осведомился Морохин, садясь за стол.

Я положил перед ним стопку рапортов из полицейских управлений. То были ответы на наши запросы о местонахождении в столице шестерых бывших солдат и унтер-офицеров, задержавшихся в Японии после войны. Морохин быстро ознакомился с документами.

— Не сильно мы продвинулись, — пробормотал, откинувшись на спинку стула и подтолкнув бумаги ко мне.

Насчёт четырёх человек сообщали, что указанные обыватели по заявленным адресам проживают, поведением отличаются законопослушным и алиби на время убийства Себрякова, швейцара и Варакина у них приблизительно есть. А вот двое (Курилов и Баклушин) по адресам, названным при регистрации после возвращения в Россию, не значатся. Нет их там и не было. Соответственно, установить алиби невозможно.

— Ну, вот, — сказал я, припечатав донесения ладонью. — Теперь, по крайней мере, мы знаем, кого искать. Курилов и Баклушин.

— Кого искать — это хорошо… Знать бы ещё, где.

Пессимизм в тоне Морохина был вполне понятен. Искать человека в двухмиллионном Петербурге — это даже не иголку в стоге сена… А ведь человек мог и фамилию сменить, и документы. Так что в части убийцы мы по-прежнему располагали только приметами, включая хромоту, и… всё. Маловато.

— Вот так всегда, — пробурчал Морохин, растирая виски. — Пойди туда, не знаю куда… А так хочется, чтоб хотя бы раз злодей сиднем сидел по месту регистрации и в ожидании ареста строчил чистосердечное признание.

— Ну, да. Желательно разборчивым почерком… Но вы же их в конечном счёте как-то ловите?

— А куда я денусь? Как-то ловлю. Чёрт его знает как…

В кабинет с негромким стуком вошёл маленький неприметный человек в скромном костюмчике мышиного цвета. Морохин оживился.

— А-а, Николай Порфирьевич, моё почтение, — сказал, приподнявшись и пожимая руку человеку. (Я последовал его примеру.) — Присаживайтесь, докладывайте.

То был Захаров, один из самых опытных филёров следственного отделения. Он же старший группы из двух человек, которым поручили наблюдать за профессором Зароковым.

— Стало быть, Зароков Евгений Ильич третьего дня к девяти утра поехал в университет, — докладывал Захаров степенно. — Пробыл там до двух часов пополудни, затем обедал в ресторане Тестова. Оттуда в половине четвёртого поехал на Французскую набережную, в дом покойного профессора Себрякова. Покинул дом в восемь часов вечера и отправился ужинать в ресторан «Морской». В одиннадцать часов вечера уехал к себе. Ночных перемещений не зафиксировано.

Я подумал, что визит Зарокова к вдове Себрякова, учитывая их отношения, вполне объясним. Опять же, разбирается с архивом… А вот всё остальное в тумане. Что он делал пять часов в университете? Переводные экзамены позади, начались каникулы, лекций нет… В принципе, можно допустить, что, побыв в университете, Зароков выбрался запасным входом и уехал по каким-то делам. А потом тем же входом вернулся и как ни в чём не бывало покинул храм знаний через парадный подъезд… Да, такое вполне возможно. Однако лишь в случае, если Зароков занимается чем-то предосудительным и не исключает за собой слежки.

Опять же, ужин в ресторане. Один ужинал или кто-то составил компанию? А если да, то кто именно и о чём говорили? Всё же чуть ли не три часа просидел…

В докладе Захарова такие сведения отсутствовали, но винить его было не в чем. Если разобраться, филёр в своих возможностях довольно ограничен. Располагай он шапкой-невидимкой, можно было бы сопроводить Зарокова на кафедру или сесть за соседний столик в ресторане, а так… Да филёра в его скромном костюме в модный ресторан и на порог не пустят. А в университете и вовсе делать нечего.

— Вчера Зароков к восьми часам утра приехал в церковь Святой Екатерины, что у Тучкова моста на Васильевском острове, — продолжал Захаров. — Отстоял утреннюю службу. Потом, на выходе, раздал на паперти милостыню разным убогим…

Захаров вдруг замолчал.

— Продолжайте, Николай Порфирьевич, — сказал Морохин, протягивая филёру папиросы.

— Благодарствую… Тут такое дело, Дмитрий Петрович. Пока он раздавал милостыню, я к нему поближе пристроился. Смотрю, одному подал монетку, другому, третьему… А потом лезет в карман и четвёртому даёт какую-то бумажку.

Морохин высоко поднял брови.

— Вот как? Целую купюру? Щедрый барин…

— То-то и оно, что не купюру, Дмитрий Петрович. Купюры — они разноцветные. А эта бумажка была какая-то белая.

— Так… А что дальше?

— Дальше Зароков пошёл к своему экипажу. Я за ним, но и за тем, четвёртым нищим, смотрю краем глаза. А тот неожиданно встаёт и уходит. Это в самое-то урожайное время, когда народ из храма валом валит!

— Да, странно…

— Ну, тут я на свой страх и риск Зарокова бросаю и иду вслед за нищим. («Молодец, правильно», — обронил Морохин.) Тот вразвалку прошёл с версту, свернул в Бугский переулок. Вижу из-за угла, — заходит в какой-то дом. Там и остался. Я часа два подождал — не выходит. Ладно, думаю. Подхожу к дому, иду внутрь. Тут и выяснилось: дом это доходный, купца первой гильдии Кукушкина. — Захаров интригующе поднял палец. — И вот что странно, Дмитрий Петрович. Дом не то чтобы дворец, но и совсем не ночлежка. Убогие в таких не живут. А вот поди ж ты…

Захаров замолчал, прикуривая новую папиросу.

— Ну, не томите, Николай Порфирьевич, — поторопил я сообразительного филёра. — Это же ещё не конец?

— Никак нет… Стою в вестибюле, болтаю со швейцаром. Хочу, мол, снять квартиру, дорого ли тут у вас, порядочно ли… И всё такое. И вижу вдруг, как по лестнице спускается и мимо проходит тот самый нищий. Да только никакой он уже не нищий, а вполне прилично одетый человек. По-простому, но чисто, опрятно. Если бы не хромота, пожалуй, и не признал бы…

Морохин сжал в руке портсигар, словно хотел смять в лепёшку (аж пальцы побелели), и наклонился к Захарову.

— Хромота, говорите? — уточнил не громко.

— Точно так, Дмитрий Петрович. Хромает на правую ногу, но ходит быстро. Еле я за ним успевал.

— А как выглядит?

— Среднего роста, крепкий, плечи широкие. Лицо продолговатое, волосы тёмные, нос прямой. Лет около тридцати, должно быть.

— Он, — сказал Морохин, поднимаясь.

— Вне всякого сомнения, — согласился я. — Неожиданно…

Захаров посматривал на нас вопросительно.

— Он вас видел? — уточнил Морохин.

— На паперти вряд ли. Людей там и без меня хватало. А в вестибюле дома — конечно. Прошёл мимо и взглядом зацепил. Я потому за ним следом и не двинулся, уж очень явно было бы.

— Ну, ясно. — Заложив руки за спину, Морохин качнулся с носка на пятку. — Значит, так, Николай Порфирьевич… Обо всех своих наблюдениях подготовьте подробный рапорт, нынче же. А от дальнейшей слежки я вас освобождаю. Зарокова впредь будет вести ваш сменщик.

Захаров встал и вытянулся в струнку. Личико выразило недоумение пополам с обидой.

— Это уж как решите, но… Что-то я не так сделал?

— Всё так, Николай Порфирьевич. Вы отлично поработали. Считайте, наградные уже в кармане.

— Тогда почему же…

— Мимо вас прошла смерть, — просто, без всякого пафоса объяснил Морохин. — Не будем испытывать судьбу. Хватит с нас и Еремеева, царство ему небесное.

Когда озадаченный Захаров ушёл писать рапорт, Морохин резко обернулся ко мне.

— Не кажется ли вам, Кирилл Сергеевич, что появился шанс найти убийцу, будь он Курилов или Баклушин, без длительных поисков?

— Похоже, что так, — осторожно согласился я. — Как будем действовать?

— Поэтапно. Купца Кукушкина я немного знаю — сталкивались по одному делу. Сегодня же навестим и выясним, в какой квартире его доходного дома проживает человек с такими-то приметами. А потом установим засаду и возьмём.

— Так просто? С его-то боевыми навыками?

— Не просто, само собой. Однако есть на этот счёт кое-какие мысли.

— Какие же, позвольте узнать?

— Расскажу, расскажу… Попозже. Дайте додумать до конца.

Я кивнул и, меняя тему, сказал:

— Зароков меня шокировал. Если Захаров не ошибся, то профессор тайком сунул убийце какую-то записку. Выходит, почтенный историк находится в конспиративной связи с преступником?

— Выходит так. Захаров ошибиться не мог — глаз намётанный.

— И как сие трактовать?

— Очень просто, — отрезал Морохин. — Практически мы установили, что убийца действует на службе у тайной организации. Бутылкин это подтвердил. Значит, Зароков с организацией связан либо входит в её состав. И это делает фигуру профессора по-настоящему интересной. Что мы о нём знали? Ну, учёный. Ну, подлец, соблазнивший жену друга… Теперь ещё и злоумышленник.

— Всё так, — неторопливо сказал я. — Не удивлюсь, если именно ему организация поручила поиск документов Себрякова. И сам историк, и с покойным профессором был тесно связан… а с его женой и того теснее…

Морохин прищурился.

— О документах Себрякова, Кирилл Сергеевич, вы говорите уж очень уверенно. А мы, между прочим, ещё толком ничего не знаем. Да существуют ли они вообще? Я уж не говорю, что в них такого особенного?

— Знаем, Дмитрий Петрович. Теперь знаем. Вчера вечером я заехал к себе на службу и получил сообщение из Лондона. Наши люди установили, с какой целью Себряков встречался с праправнучкой графа Палена и чем закончилась встреча.

— Да? Ну, не томите…

— И не думаю. Себряков выкупил у госпожи Эттвуд записки Палена. За крупную сумму, между прочим.

Морохин почесал в затылке.

— Крупную, говорите? Записки этого стоят?

— В каком-то смысле они вообще бесценны. Пален на склоне лет мучился своим цареубийством. Видимо, в записках он хотел облегчить душу подробным рассказом о заговоре и — главное — участием в нём англичан. Такая, что ли, исповедь. Клеймо цареубийцы с себя уже не смыть, но хотя бы частично снять моральную ответственность…

— Так почему же он их не опубликовал?

— А кто бы их напечатал? В России по сей день существует одна-единственная версия смерти Павла Первого, она же официальная: апоплексический удар. В ту пору ни одно российское издательство не осмелилось бы выпустить записки, эту версию опровергающие.

— Но ведь для общества никогда не было секретом, что Павла просто-напросто убили царедворцы, — возразил Морохин.

— Верно. Однако изустная молва одно, а документальное признание главы заговора — совсем другое. Главное же, в записках детально раскрыта подстрекательская роль посольства Великобритании, о чём в народе вообще практически не знают…

Морохин относился к людям, привыкшим думать ногами. Вот и сейчас он принялся гулять взад-вперёд по кабинету. Я искоса поглядывал на сотоварища. Ну когда же мне разрешат быть с ним полностью откровенным? Умолчание уже становилось просто нелепым. Ведь насчёт записок Палена я знал всё. В том числе то, для чего они нужны были Себрякову. Вернее тем, кто стоял за Себряковым… Знал — и молчал, связанный запретом.

— Ну, допустим, — произнёс Морохин, останавливаясь. — Себряков получил сенсационный исторический документ и решил его опубликовать. Зачем? Ради чего? Из научных соображений? Но за науку у нас, слава богу, ещё не убивают.

Прозвучало несколько забавно. Я покачал головой.

— За науку пока что нет. За политику — да.

— Да какая там политика? — огрызнулся Морохин. — Павла убили больше ста лет назад. Уже и кости цареубийц истлели. Эпоха давным-давно другая…

— Эпоха другая, а Великобритания с её интересами всё та же, — откликнулся я невозмутимо. — Значит, события вековой давности по-прежнему злободневны. Их можно экстраполировать на день сегодняшний.

Морохин опешил.

— Вы это в каком смысле? — спросил подозрительно. — Считаете, что англичане планируют в наше время устроить заговор против императора Николая?

Я только рассмеялся, — не без горечи.

— Зачем? Друзей не убивают. Его императорское величество законченный англоман.

Морохин рухнул на стул.

— Ну вот, дошли до высших сфер, — горько сказал он. — Нет, надо, надо передавать дело в Департамент. Я снова пойду к начальнику. Я его убедю… то есть убежду… то есть убежу…

— Не убедите. Он вам по этому поводу уже сказал всё. Так что выше голову, Дмитрий Петрович. — Я положил руку ему на плечо. — Дело придётся распутывать нам с вами. Планида такая. Поймаем убийцу, через него выйдем на организацию, а там видно будет — сферы или не сферы.

— Ладно, — сказал Морохин после некоторого молчания. — Взять бы Зарокова за жабры и тряхнуть как следует… Да ведь предъявить нечего, — ответил сам себе. — Какая такая записка? Какому такому убийце? Знать ничего не знаю. Хотел нищему подать три рубля и бумажкой ошибся…

— То-то и оно.

Я подошёл к раскрытому окну и с тайной тоской выглянул на волю. Именно что на волю. Здесь, в казённом полицейском заведении, — кровавые тайны, беда и боль, изломанные судьбы. Там, за окном, — прекрасный, объятый летним теплом город. В сущности, целый мир, населённый обычными людьми, живущими нормальной жизнью. Бросить бы всё и оказаться среди них, подальше от мрачных загадок, разгадывать которые порой просто страшно…

Вообще-то драматические размышления мне несвойственны. Погоны обязывают делать дело неукоснительно и без сантиментов. Наверное, просто устал, и ничего не хочется делать. А ведь ещё надо ехать к купцу Кукушкину, а потом планировать засаду на квартире убийцы и согласовывать её с Говоровым…

Стоило подумать про Говорова, как в кабинет заглянул его секретарь.

— Аркадий Семёнович приглашает, — сказал деликатно. «Вызывает» было бы точнее.

— Обоих или только меня? — спросил Морохин.

— Обоих, обоих.

Поднимаясь в кабинет начальника, не мог я избавиться от нехорошего предчувствия, хотя и не знал, чего ждать.

Говоров был мрачен. Перед ним на столе белела какая-то бумага.

— Что это у вас с лицом? — спросил подозрительно вместо приветствия.

Морохин коротко рассказал о нападении грабителей.

— Вот оно как… Точно говорят — беда не приходит одна.

— Что за беда? — спросил Морохин, хмурясь.

— Ну, может, и не беда, а всё же… Вот мы с вами, Дмитрий Петрович, давеча говорили про Бутылкина, — произнёс начальник невесело, — и я ещё обронил, мол, как бы он от своих показаний не открестился. Помните?

— Помню, Аркадий Семёнович. А что?

— Сглазил я. А может, как в воду глядел… Короче, вот заявление Бутылкина в прокуратуру. Копия в следственное отделение, копия в Департамент. От своих слов отказывается напрочь. Дескать, оговорил себя под нажимом и угрозой физической расправы со стороны следователя Морохина. Чист перед законом и врачебной совестью, а если что не так, то это голое стечение обстоятельств и ничего больше. Я, мол, уважаемый врач, и никому не позволено… Да вы сами ознакомьтесь.

— Полная чушь, — сказал я, не сдержавшись.

Морохин быстро прочитал документ и передал мне.

— Вы меня знаете много лет, Аркадий Семёнович, — сказал ровным тоном. — Надеюсь, в эту галиматью не верите.

— Я-то, положим, не верю, — согласился Говоров с тяжёлым вздохом. — А прокурор? А что скажут в Департаменте? Плохо всё это, Дмитрий Петрович, и чревато скандалом, знаете ли.

Морохин пожал плечами.

— Что будем делать? — спросил бесстрастно.

— Для начала вынужден отстранить вас от следствия до выяснения обстоятельств, — сказал Говоров, тяжело засопев. — Формально, Дмитрий Петрович, формально, однако тем не менее… В ближайшие дни делом пусть занимается Кирилл Сергеевич, а там посмотрим.

— Ну, это понятно.

— Я распорядился, чтобы завтра к десяти часам утра доставили Бутылкина, — продолжал начальник. — Сам допрошу этого прохвоста. Вот пусть он лично мне расскажет под протокол, как это наш уважаемый следователь на него давил, угрожал… Затем по ходу приглашу и вас.

— Очная ставка?

— Что-то в этом роде…

Выйдя от начальника, Морохин неожиданно засмеялся — тихо и невесело.

— Что это вы вдруг? — изумился я хмуро. — Вроде бы ничего смешного не произошло.

— Зато очерк про меня теперь уж точно писать не будут. Проштрафился…

Дмитрий Морохин

Отказ подследственного от собственных показаний — дело редкое. В моей практике и вовсе такого не было. Расстались мы с Бутылкиным, можно сказать, по-людски, так с какой стати он взбрыкнул? Что заставило предпринять заведомо нелепую попытку уйти от наказания?

Этого я не знал, и оттого в уме роились догадки одна другой хуже. Самая безобидная заключалась в том, что врача задним числом просто-напросто накрыл животный ужас перед каторгой, напрочь отключивший здравый смысл. Что ж, бывает и так… Оставалось надеяться, что завтрашний допрос, проведённый начальником, расставит точки над «i».

А пока суд да дело, надо было ехать к купцу Кукушкину. Правда, Говоров меня от дела отстранил, но при этом подчеркнул, что отстранение это сугубо формальное, так сказать, для протокола. Вот и славно. Продолжим наши игры.

Позвонив Кукушкину, я договорился о встрече у него в конторе. Купца я помнил по делу, которое вёл два года назад. В ходе расследования тот обвинялся в мошенничестве с банковскими векселями, однако выяснилось, что хозяина подставил собственный приказчик. Обвинения были сняты, и с тех пор купец, по собственным словам, считал себя моим должником.

Встретил нас Кукушкин радушно и выслушал внимательно. Тут же вызвал управляющего доходным домом. Тот подтвердил, что хромой человек с такими-то приметами действительно проживает в квартире номер 7 на третьем этаже, а зовут его Силантий Фомич Козлов. Уже года три как живёт и платит при этом исправно. Вот разве есть за ним одна странность — время от времени приходит-уходит в бедной одежде, чуть ли не в лохмотьях, хотя в целом одевается прилично. Швейцару как-то раз объяснил, что иногда нанимается на строительные и кровельные работы, а там, дескать, переодеваться негде…

— Очень хорошо, — сказал я. — Господа, должен сообщить вам пренеприятное известие. У вас в доме проживает опасный преступник. Убийца, руки в крови по плечи. Против него открыто следствие.

Кукушкин — не старый человек европейского типа в твидовом костюме и модных штиблетах, ничем не напоминающий старозаветных купцов в поддёвках, шёлковых рубахах и сапогах бутылками, — сморщился, будто хлебнул уксусной кислоты.

— Вот не было печали, — сказал сквозь зубы. — Да… — Не стесняясь, выругался от души. — Чем мы можем помочь следствию? Вы же за этим приехали?

— За этим, Владимир Николаевич, за этим… Скажите, на этаже есть пустующие квартиры?

Кукушкин вопросительно посмотрел на управляющего.

— Есть, есть, — сообщил тот. — Из восьмой квартиры уже неделю как старые жильцы съехали, а новых пока нет.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы уж её, пожалуйста, дня три-четыре никому не сдавайте, хорошо?

— Конечно, — сказал купец решительно. — Я так понимаю, вы там хотите засаду устроить?

Я только улыбнулся.

— Ну, в ваши дела не лезу, мне и своих хватает… — Потёр высокий лоб. — Давайте так: все вопросы решайте с Потаповым, управляющим. Засада там или не засада, как скажете. У него и телефон есть для быстрой связи, и живёт он в том же доме… А ты, Василий Андреевич, выполняй распоряжения Дмитрия Петровича, как мои собственные, — добавил, обращаясь к управляющему.

Я благодарно пожал Кукушкину руку. Деловой человек. Все бы проблемы решались так чётко и быстро.

Остаток дня мы с Ульяновым провели, сочиняя план захвата хромоногого убийцы. Как уже стало традицией, в самый неподходящий момент явилась Катерина Владимировна собственной персоной и без обиняков потребовала, чтобы её напоили чаем. Она уже полностью освоилась в отделении — приходила, когда хотела. Мои коллеги-следователи при виде её подкручивали усы, галантно улыбались и норовили скрасить девичьи будни комплиментами. По-моему, они рассчитывали, что она их упомянет в очерке.

Пока Ульянов ходил распорядиться насчёт чая, Катя успела украдкой подарить поцелуй и получить ответный. Сообщила, что ждёт вечером. «Ничего такого не подумай, — сказала строго. — Ты будешь мне рассказывать свою жизнь, а я буду записывать. И всё». Пришлось пообещать, что приду и всё поведаю без утайки, хотя понимал, что сейчас очерк, мягко говоря, под вопросом.

И пришёл вечером. И чистосердечно рассказал всю свою жизнь вплоть до окончания юридического факультета. Остальные годы приберёг на следующую встречу. А потом стало не до разговоров…

Утром я прибыл на службу, с нетерпением ожидая, когда состоится допрос Бутылкина и наша с ним очная ставка. Обуревало злое желание заглянуть в бегающие глазки подследственного и в присутствии начальника выяснить, чем именно я ему угрожал. Побоями? Выдёргиванием рук и ног? Ущемлением причинного места дверью служебного кабинета?

— Да не переживайте вы так, Дмитрий Петрович, — посоветовал Ульянов. — Ещё и десяти нет, а вы уже из окна выглядываете. Привезут Бутылкина, никуда не денется.

— Вестимо, привезут, — согласился я. — Мне-то что переживать? Это он пусть переживает. А я просто воздухом дышу.

Лукавил, конечно. Хотел увидеть, когда приедет арестантская карета, и для этого стоял у открытого окна.

На тротуарах по обе стороны улицы было довольно людно. В честь жаркого лета горожане и горожанки оделись в светлые костюмы и лёгкие платья. У некоторых женщин в руках были кокетливые зонтики, укрывавшие от солнечных лучей, несмотря на утро вполне ощутимых.

Но вот вдалеке показалась карета с зарешёченными окнами, запряжённая двойкой лошадей. На козлах сидел возница в полицейском мундире. Я глубоко вздохнул и, сдерживая нетерпение, перевёл взгляд на людей, идущих по тротуарам. Именно в этот момент я заметил хромого мужчину, который выделялся на фоне других пешеходов тёмным костюмом. Он неторопливо шёл по противоположной стороне улицы, заметно припадая на правую ногу. В руках у него был портфель.

Слов не нашлось, и я издал громкий возглас.

— Что случилось, Дмитрий Петрович? — спросил Ульянов встревоженно.

Вместо ответа я ткнул указательным пальцем в окно.

Между тем карета подъехала к нашему зданию. И тут хромой проявил неожиданную прыть.

Выхватив из портфеля нечто круглое и металлически блеснувшее на солнце, он подбежал к дверце кареты. Молниеносно разбил рукой стекло и сунул предмет между прутьями решётки. Расшвыривая оказавшихся рядом людей, ринулся прочь. Вслед ему из кареты донёсся ужасный вопль. А следом грянул сильный взрыв.

Из разбитого окна кареты вырвались языки пламени, повалил густой дым. С пронзительным ржанием испуганные лошади понесли пылающий экипаж вскачь.

— Мать твою!..

С яростным криком я выхватил из ящика стола револьвер и кинулся на улицу. За мной устремился Ульянов.

Глава седьмая

Кирилл Ульянов

Хромого мы не нашли. Да и наивно было бы полагать, что он станет нас дожидаться неподалёку от места взрыва. Напрасно мы с револьверами в руках прочёсывали ближайшие переулки. Убийца (а теперь уже можно сказать, что и террорист) словно растворился в воздухе.

Между тем прибежавшие городовые и выскочившие из отделения полицейские подводили итог взрыва. Судя по всему, бомба была маломощная, и толстые, прочные стенки кареты удар выдержали. Благодаря этому почти никто из оказавшихся рядом прохожих не пострадал. Не сильно пострадал и полицейский кучер. Получив контузию, он всё же сумел кое-как остановить взбесившихся лошадей.

Взрывная волна сработала внутри кареты, и последствия оказались ужасными. Ехавшего на допрос Бутылкина с двумя конвоирами буквально разорвало в клочья. Такой кошмар я видел только раз в жизни, на Русско-японской, когда в сражении под Мукденом неподалёку разорвался вражеский снаряд, буквально скосивший нескольких наших бойцов. (Как страшно кричал один из них, глядя на свою оторванную ногу, лежавшую рядом…)

Морохин, надо полагать, ни с чем подобным никогда не сталкивался, но держался молодцом. Лишь заглянув внутрь экипажа, побледнел смертельно. Из отделения выскочил разъярённый в усмерть Говоров и принялся раздавать указания. По горячим следам в собравшейся толпе начался поиск свидетелей. Несколько позже, пробираясь через дорожный затор, подъехала медицинская карета, а за ней и прокурорский экипаж.

Понадобилось не менее двух часов, чтобы ликвидировать следы происшествия. Наконец обгоревшую карету убрали, дорожное движение возобновилось, останки погибших увезли на судебную экспертизу. Распорядившись насчёт составления протоколов, Говоров ушёл к себе. При этом он забрал нас с собой. Открывая дверь кабинета, наказал секретарю, что его ни для кого нет — ни лично, ни по телефону.

— Ну, и как всё это понимать? — задал риторический вопрос, разместивши грузное тело в руководящем кресле и расстёгивая мундир.

Морохин пожал плечами.

— Нас лишили единственного свидетеля, — сказал угрюмо. — Кто-то смертельно испугался показаний Бутылкина.

— Это я и без вас!.. Как такое могло получиться, я спрашиваю?

И вопрос, и тон, которым был задан, мне не понравились. Ощущение, что разгневанный начальник хотел на ком-нибудь сорвать злость, а заодно и спихнуть ответственность.

— Что тут не понятно? — слегка огрызнулся Морохин. — Некто разыграл простенькую комбинацию. Переговорил, а, скорее всего, передал Бутылкину записку с требованием отказаться от своих показаний. Взамен посулил вытащить из всей этой истории. Ясно же, что после отказа Бутылкина его повезут к нам в отделение, чтобы выяснить причину демарша. Некто посылает к нашему зданию своего человека с бомбой. Дождавшись кареты, боевик взрывает её, а сам исчезает в набежавшей толпе. — Морохин помолчал. — Кстати, мы ещё не сказали — это был наш хромой друг.

Против ожидания, Говоров и бровью не повёл.

— Да хоть безногий, — буркнул он. — Сейчас речь не об этом.

Вызвав секретаря, велел принести чаю с бубликами и лишь потом продолжил.

— Я, Дмитрий Петрович, с вашей дедукцией согласен полностью, — заявил он. — И тем хуже ситуация. Надо объяснять, почему?

— Не надо, — отрезал Морохин. — Имеем дело с предательством.

— Именно! И теперь надо разбираться, кто предатель. А это дело сверхмуторное…

Ситуация и в самом деле складывалась прескверная. Организация, к которой принадлежал покойный Бутылкин, располагала своим человеком в тюрьме. Именно он передал записку врачу, именно он дал знать своим, когда арестанта повезут на допрос, чтобы его встретить… Всё остальное — дело техники.

Выпив стакан чаю залпом, Морохин сосредоточился.

— Надо бы, Аркадий Семёнович, пригласить к нам начальника «Шпалерки», — начал он.

— Пригласим, коли надо…

— И вместе с ним составить список лиц, которые могли иметь доступ к Бутылкину, а также к сведениям о его вызове на допрос. Это для начала.

— Разумно!

Не откладывая, Говоров попросил секретаря соединить по телефону с начальником тюрьмы Пивоваровым. После короткого разговора положил трубку.

— Борис Афанасьевич приедет через час, — сообщил, разглаживая усы. — А пока суд да дело, займёмся вашим хромоногим.

— Нашим, Аркадий Семёнович, нашим, — поправил я, не удержавшись.

— Экий вы, батенька, въедливый…

— И Зароковым тоже, — добавил Морохин.

Евгений Зароков

Внимательно слушая Лидера и привычно восхищаясь его чеканным лицом, гривой чёрных с проседью волос и пронзительными карими глазами, я неожиданно подумал: что привело меня пять лет назад в организацию? Почему я, солидный учёный, профессор истории решил ступить на зыбкую тропу тайной борьбы и конспиративной работы, ведущую в опасные, а порой и кровавые политические дебри?

По сути, ответ прост и кроется в одном-единственном слове: неудовлетворённость.

Вот ведь, казалось бы, — чего не хватает? Есть всё. Я обеспечен, здоров, обласкан женским вниманием, занят интересной работой. Что не так? Но как учёный я давно достиг своего потолка. Да и потолок этот не из высоких. Оригинальных мыслей не выдвинул, собственных теорий не создал. Копаюсь в мелочах истории и развиваю чужие идеи — вот и всё.

Карьера? Себя не обманешь: место профессора университетской кафедры истории — это моя вершина. Ну, с долей фантазии могу представить, что на склоне жизни назначат заведующим кафедрой… А вот стать, например, ректором университета я не смогу ни за какие коврижки. Не хватит для этого ни научного веса, ни административных связей.

И выходит, что во всех отношениях достиг я своего предела. Остаётся доживать в тепле и сытости, разменивая остаток лет и всё ещё недюжинные силы на женщин, вино и поездки в Ниццу или на Кавказ. Ну, может, ещё жениться от скуки…

Знакомство с Лидером открыло мне совершенно другие горизонты. Не просто новые — грандиозные.

Организация ставила цель сменить общественный строй в России, и в этом я с ней был полностью согласен. Поросшая мхом столетий монархия своё отжила. Грядёт время республики, руководить которой будут умные и энергичные люди.

— Когда мы победим, вы станете министром просвещения, — сказал как-то Лидер вполне серьёзно. — Если, конечно, такая перспектива вас устраивает.

С этими словами он вопросительно посмотрел на меня.

— Вполне, — ответил я внешне спокойно, однако про себя пережил целую бурю чувств. Меня поймёт любой, кого хоть раз в жизни поманил призрак огромного дела. Разумеется, я понимал, что пока это лишь слова, но всё же, всё же… Ведь сказано в Библии — в начале было слово.

И я пошёл за Лидером. Вступил в организацию, активно работал в ней и с годами продвинулся из рядовых членов в узкий круг тех, кто принимает решения.

Университетскую службу я вполне успешно совмещал с конспиративной деятельностью, которая год от года становилась для меня всё важнее. Двойная жизнь отнюдь не тяготила. Напротив, я ею наслаждался, я со скрытым превосходством смотрел на коллег и студентов, не подозревавших, что респектабельный профессор втайне вершит судьбы России. Не один, разумеется, но тем не менее…

Организация росла и год от года усиливалась. Наши люди действовали в городах и сёлах, на заводах и фабриках, в школах и университетах, в армии и полиции. Были и просто агенты, работавшие в интересах организации. Мы наносили удары, от которых монархия трещала по швам. О наших делах говорила вся Россия, полиция в охоте за нами сбилась с ног. Многих своих товарищей мы теряли — пусть! На их место вставали другие.

Однако разгром революции[10] и репрессии власти отразились на организации самым болезненным образом. Она продолжала действовать, однако в новых, неизмеримо более жёстких условиях. Почти все руководители были вынуждены эмигрировать — кто в Швейцарию, кто во Францию. Лидер обосновался в Англии, но время от времени, соблюдая все конспиративные меры, приезжал в Петербург, чтобы получить отчёт о текущих делах, а также поставить очередные задачи. Его встречей и обеспечением безопасности неизменно занимался я.

Сегодня под видом холостяцкой вечеринки я собрал у себя на квартире полтора десятка членов организации, главным образом руководителей низовых ячеек. Переговорив с каждым из них в моём кабинете, Лидер уединился со мной.

Начали, как водится, с дел финансовых. Я представил доклад о тратах за прошедшее полугодие (содержание типографий, жалованье агентам и боевикам и прочее). Утвердив доклад, Лидер передал очередную сумму в виде чека на предъявителя. Такие чеки я традиционно отдавал в петербургский филиал английского банка «Юнайтед Бритиш бэнк» и взамен без лишних вопросов получал наличные. Схема была отработанная.

Затем перешли к делу Себрякова. Сегодня мне было чем похвалиться. Я сообщил Лидеру, что состоялась ликвидация предателя Бутылкина. Всё прошло эффектно и чётко (как, впрочем, и всегда, если за дело брался Демон).

Безусловно, врач был полезен. Организация вообще была сильна своими агентами. Когда после стычки Демона с городовым мы кинулись наводить справки в городских больницах, не поступал ли полицейский с характерной травмой шеи, именно Бутылкин сообщил, что такой пациент у него есть. Ну, а дальше ясно… Мог быть полезен и дальше. Но как только стало известно, что он развязал язык, участь его определилась.

— Взорвали болезного, значит? Это хорошо, — сказал Лидер одобрительно. (Ещё бы! Индивидуальный террор — его конёк.) — Это, безусловно, успех. А от своих показаний перед смертью, говорите, он отрёкся?

И задымил сигарой. Вот что Англия с человеком делает. В России он курил папиросы.

— Совершенно так, Виктор Михайлович, отрёкся. Через нашего человека в тюрьме передали ему записку…

— Хорошо, хорошо. Оперативные детали меня не интересуют… В данном случае сработали отлично, концы обрубили, молодцы. Однако это успех промежуточный. Главный вопрос всё ещё не решён, хотя времени уже прошло немало. — Отложив сигару, он вдруг улыбнулся и спросил дружелюбно: — Где бумаги?

Прозвучало почти ласково, и это было хуже всего. Ласковый тон в сочетании с улыбкой безошибочно указывали, что Лидер в бешенстве. Бешенство же его было чревато принятием жёстких, а то и жестоких решений в части товарищей по организации.

— Наши друзья очень обеспокоены, — безжалостно продолжал Лидер. — Они задают вопросы, на которые у меня нет ответов. У вас, как я понимаю, их тоже нет.

Я вынужденно согласился, что место хранения записок Палена, привезённых Викентием из Лондона, пока не известно.

— Получается, что где-то у нас под носом тикает заведённая бомба с часовым механизмом, а мы не в силах её найти и обезвредить, — припечатал Лидер. — Другими словами, расписываемся в собственной немощи. Ну, спасибо, Евгений Ильич, удружили…

С этими словами он драматически закрыл лицо рукой. Я почувствовал, что покрываюсь потом.

— Время для поиска есть, Виктор Михайлович, — произнёс я, стараясь говорить спокойно. — Крайне маловероятно, чтобы кто-нибудь сумел найти документы раньше нас…

Отняв руку от лица, Лидер стукнул кулаком по столу.

— Не разделяю вашего оптимизма, — заявил холодно. — А вам не приходило в голову, что, быть может, полицейское следствие параллельно с поиском убийцы ищет и документы?

— Для этого надо как минимум знать об их существовании. Но откуда? Себряков на эту тему ни с кем не откровенничал. Да и нет его уже…

— Зато есть его покровители. Те самые, что отрядили профессора за документами к старой дуре Эттвуд. И я не удивлюсь, если следствие неофициально сориентировали на поиск записок в первоочередном порядке. Уж настолько-то влияния у этих людей хватит.

Я вспомнил настойчивые расспросы следователя Морохина о целях поездки Викентия в Лондон и про себя был вынужден согласиться — да, вполне вероятно, что следствие о существовании записок Палена знает. И, не дай бог, сознаёт их значение…

— В сущности, у нас лишь два варианта, — произнёс Лидер сурово. — Либо мы в ближайшее время находим документы и тем самым ликвидируем угрозу для наших друзей. Либо они сочтут нас недееспособными, да просто ненадёжными партнёрами. Надо вам объяснять, чем это грозит?

Объяснять, конечно, было не надо. Чеки, увы, под ногами не растут и с неба не падают… При мысли, что сейчас на меня фактически возложили ответственность за дальнейшее финансирование организации, я обомлел, чуть не до медвежьей болезни.

— Стало быть, надо составить детальнейший план и отработать все мыслимые и немыслимые направления поиска, — закончил Лидер. — Где они могут храниться? У знакомого человека? В банковском сейфе? Под половицей на кухне? Думайте, Евгений Ильич, думайте и действуйте. Хоть весь Петербург переверните. Разрешаю привлечь к поиску столичные ячейки. Даю вам полторы… ну, хорошо, две недели. Потом не обессудьте…

Я поднялся и сказал, придав голосу всю возможную твёрдость:

— Для меня найти эти документы — дело чести, Виктор Михайлович. Сделаю всё возможное и невозможное.

— Вот и отлично, — откликнулся Лидер. — Считайте, что не найти просто нельзя. Слышите, нельзя! Не хочу пугать, но на кону существование всей организации. Неудачи нам не простят.

— Даже так? — вырвалось у меня.

— Именно так, — отрезал Лидер. — За красивые глаза не кормят. От нас ждут конкретных дел. А это дело сейчас важнейшее. — Встав и опершись на спинку стула, сказал неожиданно, словно размышляя вслух: — Волнуются наши друзья, суетятся… А как не суетиться? В воздухе висит война, Евгений Ильич, война небывалая. Одной Европой может и не ограничиться. И вся их государственная машина уже работает на будущую войну. Готовятся к ней политически, дипломатически, экономически… Понимаете?

— Что ж тут не понять…

— А если машина заработала, то нельзя, чтобы в её шестерёнки накануне огромных событий кто-то подбросил камень, не говорю уже — целый булыжник. Записки Палена и есть тот самый булыжник…

Дмитрий Морохин

Вечером к себе на ужин зазвал Ульянов. Это была хорошая идея. События развивались, и требовалось их обсудить в спокойной обстановке. В кабинете же сегодня было суматошно.

К примеру, среди дня ворвалась Князева и учинила скандал. «У вас под носом взрывают карету с арестантом! Это же происшествие на первую полосу! Почему никто не удосужился мне позвонить?» — бушевала девушка-ураган, размахивая блокнотом. Я даже не стал объяснять, что было не до прессы, — задушила бы голыми руками… Вместо этого пришлось пообещать, что когда в следующий раз арестантскую карету взорвут у входа в сыскное отделение (типун мне на язык!), ей сообщат в первую очередь.

Квартира Ульянова была большая и чем-то напоминала операционную, настолько всё было чисто, всё до блеска прибрано, всё педантично разложено по местам. Порядок отменный, а уюта не было. Ощущалось отсутствие женской руки. И, как выяснилось, я не ошибся.

— Моя семья, — сказал Ульянов, указывая на большую фотографию, украшавшую комод. — Жена, сын… — Помолчав, добавил: — Только жены уже нет. Сердце было слабое, скончалась.

На фотографии рядом с бравым Ульяновым в военной форме стояла миловидная женщина в белом платье и сбоку — подросток лет пятнадцати с пышным чубом и смышлёным лицом. «Ни дай бог никому», — подумал я и, кашлянув, спросил осторожно:

— А что сын?

— Сашка-то? Учится в юнкерском училище, в Москве. Скоро в отпуск должен приехать. Будущая краса и гордость российской пехоты.

— Скучаете, небось?

— Ещё как. Да ведь куда деваться, — птенцы растут, разлетаются…

Обмениваясь малозначительными фразами, прошли мы в столовую комнату, где домработница уже накрыла стол. Усевшись, Ульянов разлил коньяк.

— Давайте за успех следствия, — предложил он.

— За это готов пить весь вечер…

Закусывая, плавно перешли к обсуждению ситуации.

На совещании мы доложили Говорову о выявленной связи Зарокова с хромоногим убийцей и, значит, преступной организацией. Начальник озадачился.

— Куда ни плюнь, всюду сообщники, — сказал угрюмо. — И, главное, все приличные с виду люди. Бутылкин покойный был врач, Зароков и вовсе профессор. И организация эта непонятная… Куда катимся?

Насупившись, дал указание усилить наблюдение за историком. А вот сообщение о том, что установлено место жительства убийцы, Говорова взбодрило.

— Готовьте группу захвата, — распорядился энергично. — Что вы там говорили о его рукопашных чудесах? Возьмите пятерых полицейских, да покрепче.

— Так и сделаем, — согласился я. — Людей я уже наметил. В ближайшие два-три часа засядем в соседней квартире, она пустует. Вокруг дома выставим оцепление из агентов в штатском. Когда появится хромой, управляющий домом даст сигнал. Он же постучит в дверь и попросит хромого открыть… ну, скажем, под предлогом возникшего долга по квартирной оплате. А тут уж и мы. Разрешите действовать?

Говоров насупился и пожевал губами.

— Экий вы, батенька, нетерпеливый, — сказал неодобрительно. — Нет, завтра, завтра засядете. Не такое дело, чтобы горячку пороть. Надо всё тщательно подготовить… Лишь бы не сменил квартиру.

— С чего бы? — возразил Ульянов. — Он только за последние две недели упокоил пятерых, не считая Бутылкина и конвоиров, однако к себе возвращается исправно. Кстати, живёт там уже три года. А значит, считает место надёжным.

— Логично, — оценил Говоров. — Держите связь с управляющим. Телефон у него есть? Отлично. Засаду надо разместить незаметно и тихо, пока хромого дома нет.

— А может, засесть прямо у него на квартире? — предложил Ульянов. — Управляющий наверняка располагает запасным ключом.

Говоров задумался.

— Опасно, — решил наконец. — Может с порога что-нибудь заподозрить, да и рвануть на улицу, не заходя. Запах какой-то чужой учует, шорох услышит или ещё что… Потом его ищи-свищи. Нет! Брать надо наверняка.

Приехал начальник «Шпалерки» Пивоваров. Когда мы объяснили ему, что кто-то из его служащих вступил в незаконное общение с Бутылкиным, беднягу чуть кондрашка не хватила. Жадно выпив стакан воды, допытывался: да точно ли это, нет ли ошибки. И, уяснив, что ошибки быть не может, сник.

— Кто мог передать Бутылкину в камеру письмо с воли? Кто знал, что его повезут на допрос? — спросил Говоров строго.

— Ну, я…

— Вы, будем говорить, не в счёт. Кто ещё?

Пивоваров задумался.

— Старший надзиратель Сидоркин, — сказал наконец. — И сменщик его Воробьёв. Они как раз контролируют блок, где находится одиночная камера с Бутылкиным.

Из дальнейших пояснений Пивоварова мы узнали, что оба надзирателя в «Шпалерке» на хорошем счету — опытные и добросовестные. Правда, Воробьёв был изрядный любитель выпить и частенько ворчал, что уж больно жалованье маленькое. Но при этом из тюрьмы не уходил и взысканий по службе не имел.

— Может, их допросить надо? — спросил Пивоваров несмело.

— Успеем, — сухо ответил Говоров. — А пока, суд да дело, завтра с утра к вам от меня подойдут филёры. Незаметно покажете им обоих, несколько дней будем наблюдать.

С тем Пивоваров и отбыл.

Таков был текущий расклад, и он, в общем, не радовал. Убийство Бутылкина сильно ударило по следствию. Покойный врач рассказал интересные вещи и вообще был единственным свидетелем. Беда в том, что знал он не много. Во всяком случае, по его словам.

Бутылкина завербовали четыре года назад. Всё это время он был врачом организации — подпольно лечил её людей от боевых ранений, с которыми в обычную больницу не сунешься. Особенно много нелегальных пациентов свалилось в годы революции, а значит, организация активно участвовала в бурных событиях тех лет.

Бутылкин лечил раненых, получал хорошие деньги и держал язык за зубами. Его изначально предупредили, что за лишнюю болтовню здесь принято отвечать головой. Конспирация! Так и длилась нелегальная служба врача, пока не поступил приказ помочь в убийстве пациента, оказавшегося городовым. Помочь-то помог (да и посмел бы он ослушаться!), однако был раскрыт следователем Морохиным…

Приступая к свиным котлетам, Ульянов обронил:

— А вам не странно, Дмитрий Петрович, что в своих показаниях Бутылкин так и не назвал организацию? Просто нелегальная организация, оппозиционная власти, и всё.

— Так ведь сам не знал, название-то ему и не обозначили, — напомнил я. — Ни при вербовке, ни потом. Нелегалы же, конспирируются. Из года в год использовали врача втёмную, и всё. Может, конечно, врал…

— Врал, как сивый мерин, — отрезал Ульянов, брезгливо морщась. — Я ещё подумал, что надо как следует тряхнуть на втором допросе… Работать годами и не знать, на кого работаешь? Он просто боялся произнести название вслух. — Взглянул исподлобья. — И всё-таки проболтался.

— Это как же? — спросил я живо, вспоминая допрос.

Ульянов отложил вилку и нож. Прищурился.

— А вот так… Рассказывал, как его вербовали, помните? Вербовщик от организации заявил, что отныне Бутылкин вступает в ряды борцов против кровавого царского режима. А в борьбе, мол, обретёшь своё право на свободу и счастье.

— А-а… Ну, была такая лирика. И что?

Ульянов укоризненно покачал головой.

— Дмитрий Петрович! Это очень даже не лирика. Хотя я тоже сразу не сообразил, пришлось навести справки. Короче говоря, «В борьбе обретёшь ты право своё» — суть лозунг одной революционной партии.

И, отвечая на немой вопрос, уточнил со вздохом:

— Это эсеры, Дмитрий Петрович.

Кирилл Ульянов

Немудрено, что Бутылкин боялся вслух произнести это слово. Он, может, боялся произносить его даже про себя.

Из всех революционных партий, кои терзали Россию в начале двадцатого века, социалисты-революционеры были самыми воинственными и боевыми, сиречь наиболее опасными. Достойные преемники народовольцев, раздавленных пятой Александра Третьего, эсеры подхватили багровое знамя террора и взвили его на новую высоту.

Убийство великого князя Сергея Александровича, министров Сипягина и Плеве, уфимского губернатора Богдановича и столичного градоначальника фон дер Лаувица, покушения на обер-прокурора Синода Победоносцева и премьер-министра Столыпина… Это были только самые заметные страницы в террористической летописи эсеров. Полицейских, городовых, жандармов, чиновников и крупных промышленников с коммерсантами вообще убивали сотнями.

Социал-демократы, конечно, тоже были не сахар. Их кропотливая работа в массах была не столь эффектной, как громкие убийства, но в перспективе гораздо более эффективной. А вот эсеры надеялись поднять революционную бурю в России, используя, как детонатор, взрывы, смерти, кровь…

— Ясно теперь, — сказал Морохин как бы сам себе, покусывая губы. — Эсеры, значит. — Поднял глаза на меня. — А ведь сходится, Кирилл Сергеевич.

— То-то и оно, что сходится… Называется партией, а фактически — бандитская организация, ведёт партизанскую войну против царской власти. Методы уголовные и террористические. Вспомните убийство Кускова, взрыв Бутылкина. Опять же, показания врача о большом количестве пациентов с боевыми ранениями… Кто это может быть? Понятно, что не кадеты, не октябристы, не «Союз русского народа».

— Разумеется.

— Социал-демократы? Но их вожди индивидуальный террор отвергают. Готовят революцию с упором на организационно-массовую и просветительскую работу среди пролетариев. Активничают среди крестьян и солдат.

— Ещё как активничают…

— Хоть так, хоть этак, — в нашу ситуацию вписываются лишь эсеры.

— Да уж, не масоны…

— И выходит, Дмитрий Петрович, что воюем мы с целой партией. Собственные подпольные типографии, динамитные мастерские, склады оружия, сеть конспиративных квартир и агентов-боевиков… Ну, и так далее. Кровавая публика, жестокая, не останавливаются ни перед чем. Есть о чём задуматься…

Морохин набычился и нехорошо сузил глаза.

— А мне, знаете ли, плевать, — заявил резко. — Эсеры там не эсеры… Для меня это уголовники, убийцы. И я их поймаю, чего бы ни стоило.

— Да вы успокойтесь, Дмитрий Петрович…

— Успокоюсь, когда они в тюрьме начнут нары обживать во главе с профессором Зароковым. Сдаётся, он там у них не из последних.

— Согласен с вами, но…

— Замечательно, — перебил Морохин и, пожимая мне руку, наконец улыбнулся. — Тогда у меня к вам просьба.

— Излагайте.

— Говоров насчёт эсеров ничего знать не должен. Во всяком случае, от нас. Иначе сразу передаст дело в политический сыск.

Я чуть не засмеялся.

— Да как скажете, Дмитрий Петрович… Давно ли вы сами хотели сбагрить его в особый отдел департамента?

— Я и сейчас хочу, — признался Морохин. — Но, понимаете ли, есть такое понятие — дело принципа. А что эсеры, так это ещё хуже. Не просто уголовная мразь — враги.

Он был заметно взвинчен. Чтобы успокоить сотоварища, я налил ему рюмку коньяку и напомнил о котлетах. Моя домработница готовила их превосходно, с чем Морохин охотно согласился.

После ужина мы перебрались в гостиную, к покойным креслам и мягкому свету напольной лампы. Усевшись поудобнее, Морохин сказал вдруг:

— И всё же многое непонятно.

— Что именно, Дмитрий Петрович?

— Эсеры воюют с властью — тут всё ясно. А при чём здесь несчастный Себряков? Зачем им записки Палена? Что они с ними собираются делать? И куча других вопросов.

Взглянул на меня пристально. Я только развёл руками.

— Ну, кое-какие догадки на этот счёт у меня есть…

В очередной раз я чувствовал себя препаскудно от невозможности говорить с сотоварищем откровенно. Какие там догадки! Насчёт Себрякова и записок Палена я знал всё. Сказать почти ничего не мог, вот беда. И был на грани того, чтобы плюнуть на полученные инструкции.

Дмитрий Морохин

Заметив некоторые колебания Ульянова, я счёл долгом его подбодрить:

— Говорите, Кирилл Сергеевич, не стесняйтесь. Страсть люблю ваши догадки. Интересные они у вас и полезные для следствия.

Привстав, Ульянов слегка поклонился.

— Ну, спасибо… С чего начать?

— Давайте прямо с начала. Объясните, как Себряков вообще узнал о существовании этого документа?

Ульянов пожал плечами.

— По наведённым справкам, для историков наличие записок, в общем-то, секретом никогда не было. В своё время Пален из них тайны не делал. Вероятно, даже хотел их опубликовать. Но тогда надежды на это не было — уж очень мемуары порочили монархию. Не забывайте, что среди убийц Павла Первого фактически был его наследник, будущий Александр Первый…

— Да уж, родная кровиночка… — хмыкнул я саркастически. — С этим разобрались. А вот как Себряков мог узнать, что записки хранятся именно у Эттвуд?

— Потомки Палена есть и в России, и за рубежом. Видимо, Себряков потратил немало времени, чтобы связаться с каждым из них и узнать, не располагает ли тот необходимым документом. При этом за продажу записок обещал хорошие деньги. Когда выяснилось, что записки хранятся у праправнучки Палена вдовы Эттвуд, Себряков немедленно отправился в Лондон и выкупил документ.

Погасив папиросу, я машинально потянулся за новой, настолько увлёкся размышлениями Ульянова.

— Ну, допустим, — сказал, глубоко затягиваясь. — Теперь самый главный вопрос: как эсеры выяснили интерес покойного профессора к запискам Палена? А главное, за каким чёртом сдались им эти замшелые бумаги? Да ещё как сдались! Гору трупов ради них нагромоздили…

— Это уже два вопроса, — заметил Ульянов, слегка улыбнувшись. — Сразу скажу: дело не в эсерах — в англичанах.

— В ком, вы сказали?

— В англичанах. Тут уже не только догадки, но и закрытая информация по линии моей службы. Так что говорю только для вашего понимания и надеюсь на конфиденциальность. (Я клятвенно прижал руку к груди.)

Откинувшись в кресле, Ульянов вытянул ноги. Полузакрыл глаза.

— Себряков приехал в Лондон как частное лицо, однако договорился в российском посольстве, что его будет сопровождать посольский секретарь, — заговорил негромко. — Видимо, страховался… А секретарь известен британской специальной службе «Интеллидженс сервис» как сотрудник нашей внешней разведки и поэтому находится под постоянным присмотром английских контрразведчиков. Его визит к Эттвуд вместе с Себряковым отследили. Выяснилось, что Себряков — крупный российский учёный. Разумеется, англичане озадачились: за каким чёртом дипломат-разведчик вместе с профессором-историком навестил ничем не примечательную вдову адвоката?

— И тут, надо полагать, её взяли в оборот…

— Ещё как взяли! Со страху Эттвуд выложила всё. И тогда в «Интеллидженс сервис» схватились за голову. Не трудно понять, что записки выкупили с одной-единственной целью — обнародовать. И, конечно, не в интересах науки, а в целях политических.

Я лишь кивнул. Какая уж тут наука…

— Великобритания, Дмитрий Петрович, готовит большую общеевропейскую войну и усиленно втягивает в свой военно-политический союз Россию. Ну, а комплоты с Англией для нашей страны всегда заканчивались плохо. Это не говоря уже о прямых или косвенных столкновениях, — уточнил Ульянов мрачно. — Однако, увы, в горних высях власти англофильские настроения очень сильны. И Себряков как искренний русский патриот хотел посильно вмешаться в ситуацию, опубликовав записки Палена. Напомню, что там прописана роль Великобритании в свержении и убийстве императора Павла.

— Так-то оно так, — протянул я, обдумывая слова Ульянова. — Но уж очень наивно, не в обиду покойнику будь сказано. Ну, издал он записки Палена, и что? Император Николай прочитает, ужаснётся и вместо союза скрутит англичанам кукиш?

Ульянов усмехнулся.

— Если бы всё так просто! Главный англоман во власти император и есть. А кто его предка уконтрапупил, он и без мемуаров Палена знает преотлично… Расчёт Себрякова, полагаю, был совершенно иной. Публикация записок с соответствующими комментариями, как он надеялся, вызовет в обществе широкое возмущение. Проще говоря, грянет скандал.

— И что?

— Царская власть сегодня не настолько сильна, чтобы игнорировать общественное мнение, Дмитрий Петрович. И поэтому пересмотр отношений с Великобританией, хотя бы частичный, под влиянием масштабного негодования теоретически был вполне возможен.

— Если так, снимаю шляпу, — произнёс я, глядя Ульянову в глаза. — Смелый же человек был Себряков, если задумал такое.

Ульянов отвёл взгляд. И уже не в первый раз возникло у меня ощущение, что сотоварищ что-то скрывает. В смысле, знает больше, чем говорит.

— Да, — сказал Ульянов наконец. — Он был смелый человек, царство небесное. Оттого и погиб.

Наступило неловкое молчание. Поднявшись, я его прервал.

— А пойдёмте на кухню, Кирилл Сергеевич, — предложил, чувствуя усталость.

— Охотно, — сказал мгновенно оживившийся Ульянов. — Проголодались, небось, от этаких разговоров?

— Да нет, выпить хочется. — Взявшись за виски, сказал тоскливо: — Боже мой! Ещё три недели назад жил спокойно и счастливо, ловил простых уголовников и вдруг на тебе — политикой по голове. Чем только провинился…

Кирилл Ульянов

Взбодрившись рюмкой коньяку, Морохин потребовал продолжения разговора.

— Да я уже почти закончил… К тому моменту, когда «Интеллидженс сервис» в ситуации разобралась, Себряков с документом уже был в России. Поэтому англичане обратились к эсерам с настоятельной просьбой любым способом изъять и вернуть им записки. Собственно, даже не с просьбой, — с приказом.

— То есть как это с приказом? — поразился Морохин.

— А что вы так удивились? Или для вас секрет, что российские революционеры со времён Герцена с его «Колоколом»[11] живут и борются на английские деньги?

Морохин по-простому почесал в затылке.

— Вообще-то секрет, — признался он.

— Ах, да, — спохватился я, — вы же политическим сыском не занимаетесь… Примите как факт: эсеры — английские содержанки. («Содержанцы», — машинально поправил Морохин.) Социал-демократы, кстати, тоже. Думаете, зря они так любят проводить съезды партии в Лондоне? Поближе к кормильцам, вот и всё.

— И, значит, вы считаете…

— Не просто считаю, Дмитрий Петрович, — уверен. В некотором смысле партия эсеров не что иное, как российский филиал английской специальной службы. И весьма боевой филиал, к тому же. Диво ли, что англичане приказали своим содержанцам найти документы?

— Но как это всё выглядит на практике?

— Схема отработана. По нашим данным, связь с эсерами «Интеллидженс сервис» осуществляет через одного из лидеров партии, который уже три года как окопался в Лондоне. Распоряжения, деньги — всё через него. Эсеры должны в английских интересах расшатывать российскую власть и в конечном счёте создать в стране революционную ситуацию. Но есть и прикладные поручения вроде поиска записок Палена и ликвидации Себрякова. — Протянув руку к бутылке, добавил: — У меня всё. Предлагаю ещё по рюмке.

Морохин слушал внимательнейшим образов. Можно сказать, внимал. На выразительном лице сотоварища играла целая гамма чувств: от задумчивости до гадливости.

— Можно и по рюмке, а то уже мозги набекрень — сказал рассеянно. — Вашим догадкам, Кирилл Сергеевич, цены нет… Тут, между прочим, возникает вопрос. Ну, найдём мы эти записки, и что с ними делать? Власти они поперёк горла, а Себрякова уже нет…

Я отрицательно покачал головой.

— Дмитрий Петрович, дорогой вы мой, не будем забегать вперёд. Их ещё найти надо. Мы, между прочим, до сих пор не знаем, выдал ли что-нибудь Варакин убийце под пыткой. А вдруг документ уже в руках у эсеров? Или даже у англичан?

Однако Морохин лишь отмахнулся.

— Думаю, что Варакин общее представление о планах Себрякова имел, однако о документе и месте хранения ничего не знал, — заявил убеждённо. — Слишком большой секрет, чтобы делиться им даже с ближайшим помощником. По всем отзывам, Себряков был человеком очень осторожным.

— Возможно, вы правы…

— А если даже не прав, то возьмём Зарокова, и у него выясним, где записки.

— Мы уже берём Зарокова? — изумился я. — Мы ещё даже убийцу не взяли… Кстати! А не пора ли звонить Василию Андреевичу?

С Потаповым, управляющим купца Кукушкина, договорились, что в течение дня он будет аккуратно присматривать за квартирой убийцы. А вечером контрольным порядком сообщит, на месте ли тот.

— И верно, — откликнулся Морохин, взглянув на часы. — Уже четверть одиннадцатого, пора… Телефон у вас в кабинете?

Проводив Морохина, я ушёл в гостиную и бросился в кресло. Сквозь усталость пробивалась мысль, что брать убийцу будет куда как не просто. И даже пять дюжих полицейских, намеченных к участию в засаде, ещё не гарантия успеха. Но я сам пойду вместе с ними. Тряхну стариной…

Морохин вернулся в гостиную злее чёрта.

— Исчез, — рявкнул с порога.

— Постойте-ка, — сказал я, поднимаясь. — Почему сразу «исчез»? Может, где-то задержался или ночует у женщины…

— А вот ни хрена! — Морохин нервным жестом взъерошил волосы. — Потапов сообщил, что часа два назад к убийце пришёл какой-то мужичок простецкого вида. Ввалился в квартиру, а минут через двадцать вышли оба, причём хромой был с чемоданом. Швейцару на выходе сказал, что должен на несколько дней уехать по срочному делу.

— Да… Похоже, что уже и не вернётся, — сказал я невесело.

— Надо было брать сегодня, без всякой засады, — казнился Морохин. — Послать штурмовую группу, — и всё. А тот, видно, что-то почуял. Или, вернее, предупредили его…

Он яростно забегал по гостиной. Остановился, хищно глядя на диван. Думаю, лишь уважение к хозяину дома помешало отпинать беззащитную мебель. Я терпеливо ждал, пока сотоварищ успокоится.

Наконец Морохин выдохся и упал в кресло. Подняв на меня глаза, спросил неожиданно:

— Скажите, Кирилл Сергеевич, у вашей организации… в смысле, контрразведки… есть собственная служба внешнего наблюдения? Соответствующие люди?

Не скрою, вопрос удивил. Очень.

— Вы имеете в виду филёров?

— Ну, да, да.

— Есть такая служба, — сказал я осторожно, соображая, не выдаю ли я служебный секрет. — А зачем она вам?

Дарья Себрякова, вдова профессора, 25 лет

Какое же облегчение я испытала, когда нотариус вскрыл и огласил текст завещания! Конечно, я знала, что Викентий не обманет. И всё же невероятно приятно было сознавать с документом в руке, что отныне я — хозяйка большой квартиры в центре столицы, хорошего загородного дома и солидного счёта в банке. И это не считая авторских прав на замечательные книги, которые переиздавать ещё будут, будут…

Правда, это ещё не капитал. Но для начала неплохо. А могло быть и больше, если бы Викентий меня слушался и вкладывал свободные деньги в доходные акции. Но консервативный покойник биржевых игр не любил.

Викентий был старым другом моего отца, и я помнила его с детства. (Кто бы знал, что добрый дядя Вика однажды поведёт меня под венец…) После окончания гимназии помог поступить на Бестужевские курсы. Его попечением я получила хорошее образование, но что толку? Диплом есть, а перспектив нет. Казалось бы, со своей внешностью я могла бы составить хорошую партию, но где там… Воздыхателей хватало, однако лишь выяснялось, что я бесприданница, как все они один за другим куда-то пропадали из виду.

И вновь помог дядя Вика. Но как!

Однажды он приехал к отцу, и они о чём-то долго разговаривали. Затем красный от волнения родитель позвал меня в комнату.

— Дашенька, Викентий Павлович просит твоей руки, — сказал торжественно.

Я внутренне ойкнула и собралась. Играя смятение, буквально упала на стул.

— Что вы, что вы! Разве можно так сразу… — произнесла сбивчиво, словно в ужасе от грядущего расставания с девичеством.

— Я со своей стороны согласен, — продолжал отец. — Однако окончательное решение, конечно, примешь ты сама. Выслушай Викентия Павловича внимательно и со всей серьёзностью.

С этими словами он вышел, тщательно притворив дверь.

Профессор сел рядом. Седой, худенький, невысокий, был он одет в парадный чёрный костюм с ослепительно белой рубашкой и светло-серым галстуком, словно уже репетировал наряд к свадьбе.

— Что это вы надумали, дядя Вика? — пролепетала я трогательно, вытирая платком уголки глаз.

— Сделай одолжение, не красней, как маков цвет, — сказал Себряков твёрдо. — И не выжимай из себя слёзы. Ты девушка умная, с характером, так что тургеневскую барышню не изображай. По крайней мере со мной.

Что ж, дядя Вика знал меня хорошо. С ним действительно можно было не притворяться, хотя притворяться я привыкла с самого детства. Бедная девочка рано поняла, что маска слабости, покорности и смирения защищает от людей и мира не хуже щита. А притворство — верный способ обмануть окружающих и чего-то от них добиться.

Но не с Викентием. Он сам готов был дать мне всё, и я догадывалась, почему.

— У тебя безрадостное будущее, Дашенька, — продолжал Себряков спокойно. — Твои достойные родители бедны и ничем в этой жизни помочь не могут. Боюсь, что тебя ждёт прозябание.

— А вы, значит, хотите меня спасти? — спросила я с натянутой улыбкой. Себряков попал в самое больное место. Что может быть страшнее прозябания, в котором бесследно растворяются молодость и красота? И не есть ли это удел бесприданницы?

— Я всегда любил тебя и желал счастья, — говорил дядя Вика, наклоняясь ко мне и беря за руку. — Хоть удочеряй, но как это возможно при живых родителях? Теперь, однако, ты выросла, и я могу на тебе жениться. — Сильно сжал руку. — Ты стала восхитительной девушкой. Но поверь, я вовсе не сладострастный старик, мечтающий насладиться твоей красотой и невинностью… Хотя врать не буду: и это есть. Я всё же мужчина… — На миг прикрыл глаза. — Но это не главное! Главное ты и твоё будущее… Что скажешь?

Сердце билось отчаянно. Я вдруг поняла, что знаменитый учёный — мой шанс, моя удача, мой выигрышный лотерейный билет. В воображении мигом пронеслись туманные картины будущей жизни, совсем иной. Радостной, в достатке и удовольствиях… И если за эту жизнь придётся заплатить невинностью — что ж, ломаться не стану. Не я первая, не я последняя.

— Я согласна, дядя Вика… Викентий, — поправилась я. (Никогда ещё не приходилось называть его просто по имени. Вот и первый шажок в новую жизнь.) — Что я должна буду делать?

Себряков посмотрел на меня одобрительно.

— Ты права, Даша. Давай поговорим, как взрослые люди. Столкуемся о некоторых вещах сразу, до свадьбы ещё.

В тот день мы заключили своеобразный договор и в дальнейшем выполняли его неукоснительно.

Я стала примерной женой — хозяйственной и почтительной. А Викентий, как и обещал, на мне не экономил. Впервые в жизни у меня появились дорогие наряды и драгоценности, на очереди был собственный экипаж. Загородный дом в Сестрорецке находился в моём полном распоряжении. Муж ввёл меня в университетское общество, а несколько раз мы даже побывали на вечерах у великих князей, которые Себрякова знали и ценили как биографа августейшей семьи. Всё было прекрасно.

И всё же чего-то не хватало.

Перед свадьбой Викентий великодушно сказал, что держать меня взаперти и ограничивать мою свободу не собирается. «Но помни: никаких скандалов, никаких сплетен вокруг тебя и моего имени», — настойчиво повторял он, и я дала зарок. А про себя отлично поняла: про мои будущие увлечения он ничего знать не хотел. Да и мне скандалы были не нужны. А вот любовная связь очень даже…

Именно любовная связь — не любовь. Зачем мне любовь? Она по сути своей трагична, а я не Джульетта и в Ромео не нуждаюсь. Бурные страсти не для меня.

Другое дело уютная связь с приятным человеком. Она и только она могла дать ощущение полноты жизни. Отрада сердца, бальзам для души, источник физических наслаждений, неведомых в спальне со старым болезненным мужем, — вот что мне было нужно. И с первых же недель супружества я начала — пока ещё неосознанно — оглядываться вокруг в поисках друга.

Он явился в образе профессора Зарокова, который был шафером Викентия на свадьбе. Есть мужчины, созданные для того, чтобы волновать женщин, если угодно, роковые. Статный, высокий, с импозантной сединой, Зароков был полной противоположностью Себрякову. И тем не менее они дружили ещё со студенческой скамьи. Однако это не помешало Евгению недвусмысленно разглядывать меня ещё на свадьбе. А встретившись глазами, мы друг друга поняли.

Наша связь началась месяца через три после свадьбы. О, мы были осторожны, свидания случались только на холостяцкой квартире Евгения. Себряков о нашем романе ничего не знал, а мы украдкой наслаждались тайными отношениями. Евгений был галантен, мил и, несмотря на возраст, очень любвеобилен.

Кроме постельных удовольствий было и другое, особое. Красавец мужчина, уверенный в своей неотразимости, Евгений с самого начала смотрел на меня как на красивую глупышку, легко павшую в его объятья. (Знал бы он, с каким блеском окончила Бестужевку эта глупышка!) Профессора Зарокова я видела насквозь и забавлялась его самоуверенностью. Более того, смеясь про себя, подыгрывала, притворяясь глупой и слабой. В общем, развлекалась.

Таким образом, жизнь текла своим чередом — спокойная, обеспеченная, полная приятных маленьких страстей и удовольствий. Чем не идиллия? Однако смерть Викентия эту идиллию сломала.

Возможно, он и впрямь умер от инфаркта. Но тогда почему в нашей квартире оказался труп швейцара? Кто устроил в доме дикий разгром? Ясно как день, что дело было нечисто. Я ничего не понимала и начала всего бояться. Приходил следователь Морохин со своим помощником Ульяновым. Они задавали вопросы о Викентии, о наших отношениях и его работе. Привычно прикинувшись дурочкой, я им ничего толком не ответила, хотя кое-что рассказать могла бы.

Начал раздражать Евгений. Со смертью мужа он принялся навещать меня ежедневно и ходил по квартире почти по-хозяйски. Неужели он всерьёз решил жениться на мне, чтобы прибрать к рукам наследство Викентия? Если так, то пустые хлопоты… Вообще он как-то изменился — стал злиться по пустякам, а в глазах появился нервный блеск. Ссылаясь на необходимость составить опись архива Себрякова, часами просиживал в его кабинете, рылся в бумагах и явно что-то искал. А как-то раз удивил меня просьбой дать ему ключ от дома.

— Зачем он тебе? — спросила я с самым простодушным видом.

— Видишь ли, историческое общество торопит с описью архива. Надо как следует поработать, а ты не всегда бываешь дома. К тому же собираешься в Сестрорецк на неделю…

— Ну, так что ж? В доме будет Паша. Я предупрежу, что ты можешь приходить, когда тебе надо.

— Она тоже может уйти на рынок или по своим делам…

Я со смехом обняла его и принялась целовать.

— Не волнуйся, милый! — сказала нежно. — Всякий раз, когда ты решишь прийти, в квартире кто-то будет…

В общем, хоть и мягко, но отказала. Евгений отстал и выглядел при этом весьма недовольно. И чёрт с ним. Не хватало ещё, чтобы он мог войти в квартиру без спроса. Мало ли что у меня тут есть интересного и хорошего… Человек, который спит с женой лучшего друга, избытком порядочности не страдает. На сей счёт я не заблуждалась.

К тому же, как на грех, взяла расчёт Паша. Эту глупую деревенскую девку я не любила, но вынуждена была терпеть. В своё время её наняла ещё первая жена Викентия, и он за многие годы к Паше привык. А теперь, когда она уволилась, я вдруг почувствовала, как её не хватает. Словно без рук осталась… Евгений обещал найти новую служанку, но дело затягивалось. И я осталась в огромной пустой квартире одна, вздрагивая по ночам от любого шороха.

Немного развлекала Катя Князева, с которой мы вместе учились и дружили в Бестужевке. Девушка она была взбалмошная, однако умная и добрая. Узнав о смерти Викентия, она тут же приехала ко мне. Плакали, пили вино и чай, говорили обо всём на свете… С Катей, которая хорошо знала меня, можно было общаться более-менее откровенно. Потом она тоже приезжала, и всякий раз я ей радовалась, потому что после смерти родителей близких людей у меня не осталось. Разве что Евгений…

Но отношения с Евгением стремительно ухудшались. Он стал раздражительным, и даже постель перестала нас мирить, хотя, казалось бы, теперь для близости никаких преград не было. Ссылаясь на нездоровье, Евгений мной… скажем так… интересовался всё реже. И я даже задумалась, а не сменила ли я шило на мыло. В смысле Себрякова на Зарокова. Оба были историки, оба профессора, оба не молоды…

А накануне он вдруг начал расспрашивать, был ли у Викентия сейф или какое-то иное тайное место для хранения документов, денег, драгоценностей.

— Не было у него сейфа, — ответила я с удивлением. — Документы он хранил в столе или на подоконниках, деньги держал на счету в банке или в верхнем ящике стола, драгоценности есть только у меня.

— Вот, кстати, о банке… Может быть, у него был арендован банковский сейф? — допытывался он.

— Понятия не имею. Вряд ли. Он любил, чтобы самое важное всегда было под рукой… Да зачем тебе это знать?

Вопрос вырвался сам собой. Евгений отвёл глаза.

— Видишь ли, — сказал озабоченно, — в документах Викентия нашёл я заметки к новой книге. А рукописи нигде нет. Вот я и подумал…

Я буквально кожей чувствовала, что он лжёт. И почему-то мне стало зябко.

Что ему нужно? Не то ли самое, что я уже нашла?

Дмитрий Морохин

Известие о том, что хромоногий убийца исчез, начальник встретил со скрежетом зубовным и смотрел при этом на меня так, словно я лично уберёг преступника от засады.

— Что-то не складывается у вас это расследование, Дмитрий Петрович, — констатировал он холодно. — Бутылкина взорвали, убийца сбежал… Непорядок, батенька. Теряете хватку. Рановато вроде бы, а?

От лютой несправедливости упрёка я рассвирепел. Взрыв эмоций предотвратил мудрый Ульянов, мягко заметивший:

— Хватка здесь, надо полагать, ни при чём. Бутылкина разоблачил именно Дмитрий Петрович. Он же предлагал брать убийцу по горячим следам, и не он решил, что надо перенести захват на следующий день…

«А вы, Аркадий Семёнович!» — заорал я внутренне. Однако промолчал, ограничился тем, что вызывающе уставился на Говорова.

Развивать неудобную тему начальник не стал. Вместо этого он с грозным видом налил стакан воды, широким жестом опрокинул в рот и крякнул, словно выпил водки.

— Ладно, — сказал примирительно, вытирая усы. — Все хороши… Какие будут соображения по нашим дальнейшим действиям, а? Дмитрий Петрович, Кирилл Сергеевич?

Мы с Ульяновым переглянулись.

— Соображения дежурные, — сказал я со вздохом. — Остались две ниточки. Ведём плотное наблюдение за профессором Зароковым и тюремными надзирателями. Вы грозились направить в «Шпалерку» наших агентов…

— С утра поехали, — отрубил Говоров. — Правильно. Ждём. Докладывайте по мере поступления сведений. Свободны.

Вернувшись в кабинет, я сел за стол и тупо уставился в раскрытое окно. Ульянов посматривал на меня озабоченно. Не нравился ему нынче мой вид.

— Чем хандрить, давайте лучше чаю выпьем, — предложил он.

— А давайте, — откликнулся я. — Мне лишь бы не работать…

Это я, конечно, пошутил. С учётом ситуации сегодня особой работы не ожидалось. Поэтому Ульянов сказал, что поедет к себе на службу.

— Договорюсь с начальством о филёрах, — сказал он. — Чтобы уже с завтрашнего дня организовать наблюдение.

Это был отзвук вчерашнего разговора.

— Жесточайшее! — попросил я. — Чтобы муха тишком не пролетела!

Ульянов посмотрел с сомнением.

— На всякий случай спрошу ещё раз: вы уверены? — спросил осторожно. — Дело, если разобраться, непростое, в чём-то опасное…

— Уверен, — сказал я непреклонно. — Конечный результат гарантировать не могу, но и не проверить не могу тоже. Сами видите, как всё запуталось.

Проводив Ульянова, я сел разбирать старые бумаги. Дело нужное, порядок никто не отменял, а времени, как правило, на это не хватало. Просматривая документы, я подсознательно ждал, что вот-вот откроется дверь, и на пороге появится она — рыжая и прекрасная Катерина Князева. Привык я уже к её неожиданным появлениям… За какие-то полторы недели девушка-ураган без спроса вошла в мою жизнь и начала энергично в ней прорастать. Беда с этими эмансипэ…

Но Катя так и не появилась. Зато в самом конце дня вызвал начальник.

— Департамент срочно требует подробное письменное объяснение по делу Себрякова, — сообщил он.

— Требует, значит, получит, — сказал я меланхолически, с трудом удерживаясь от зевка.

— Завтра в восемь утра я с этим объяснением должен быть на докладе, — продолжал Говоров.

Меланхолия разом испарилась.

— То есть как это завтра в восемь утра? Там же писать и писать, а служебный день уже закончился!

— А вам что, голубчик, впервой задерживаться? — осведомился начальник вкрадчиво.

— Не впервой, конечно, однако…

— Ну, так задержитесь ещё раз! — велел Говоров. — А завтра можете явиться попозже, отоспитесь. Я в ваши годы, знаете ли, вообще сутками работал. Да не за столом сидел, а преступников искал, по городу бегал! Вот помню, как однажды…

Боевую следственную молодость начальник вспоминал часто, рассказывал о ней со вкусом и подолгу. Я, впрочем, слушать сейчас был не расположен, поскольку работать предстояло допоздна, и потому бестактно осведомился:

— Виноват, Аркадий Семёнович, могу приступить?

— Приступайте, голубчик, — сказал начальник ворчливо, явно недовольный, что его рассказ был подбит на взлёте. — И чтобы всё подробно, по порядку, с деталями. Да! Не забудьте особый упор сделать на Бутылкина и всё к нему относящееся. Запрос связан с его предсмертным обращением в департамент. Ну, вы ту бумагу помните. (Ещё как помнил.) Объяснение оставьте у дежурного, а я завтра утром перед визитом в департамент заеду и заберу.

— Как раз к утру и закончу, — сказал я уныло. Ненавижу бумажную часть своей работы.

Конечно, документ я закончил не к утру, а намного раньше, уже в одиннадцать вечера была поставлена точка. Трёхнедельное расследование уложилось в двадцать одну страницу. Представлены были соображения по поводу убийств Себрякова, Варакина, Кускова, Бутылкина, а также насчёт Зарокова и хромоногого убийцы… Про записки Палена, эсеров и английский след я, разумеется, не упомянул. Пока не надо. А может, и совсем не надо. Как пойдёт.

В утреннем разговоре начальник частично был прав — расследование не то чтобы не складывалось, но складывалось тяжело. Теперь очень многое (или даже всё) зависело от филёров Ульянова. От результатов их наблюдений. Через три-четыре дня станет ясно, прав ли я в своих предположениях, и уж тогда… О том, что воспоследует тогда, я даже не хотел думать. И вообще не хотел думать. Устал я от этого дела. Слишком много смертей…

В голову пришла неожиданная мысль. Я снял трубку служебного телефона и позвонил на квартиру Кате, опасаясь её разбудить и выслушать по этому поводу всё, что она обо мне думает. Однако обошлось.

— У аппарата, — сообщил знакомый звонкий голос.

— Добрый вечер, Катя, это я. Извини за поздний звонок. Слава богу, что не разбудил.

— Дима? — встревожился голос. — Почему так поздно? Что-нибудь случилось?

— Да нет, всё в порядке, просто… Можно я к тебе приеду?

Наступила пауза.

— Ужинать будешь? — спросил голос деловито.

— Ещё как, — ответил я радостно, ощущая волчий голод.

— Так чего ждёшь? Приезжай быстрее. Одна нога здесь, другая сам знаешь где…

Перед уходом я перечитал документ, запечатал в конверт и на выходе отдал письмо дежурному для Говорова. На улице, прежде чем сесть в разъездной служебный экипаж, с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух. Не всё в жизни плохо, чёрт возьми, если меня ждёт Катя.

Утро началось с телефонного звонка, разбудившего нас безжалостно.

— Кому это там с утра пораньше неймётся! — возмутилась Катя, уютно лежавшая у меня под боком.

Зевая и накидывая на ходу халат, она ушла в прихожую к аппарату, а когда вернулась, глаза у неё были круглые и очень удивлённые.

— Там твой Ульянов на проводе, — сообщила почему-то шёпотом.

— Кто⁈

— Ну, Кирилл Сергеевич. Тысячу раз извинился и попросил тебя к телефону.

Остатки сна слетели, как и не было. Выскочив в прихожую, я схватил лежащую на комоде трубку.

— Доброе утро, Кирилл Сергеевич!

— Доброе, Дмитрий Петрович, — сказал Ульянов, кашлянув, и послышалось в его голосе некоторое напряжение.

— Как вы догадались сюда позвонить, если не секрет?

— Ну, Дмитрий Петрович! Дома-то вас не оказалось, а дальше дедукция несложная, мы люди взрослые, чего уж там. Сложнее было найти телефон Катерины Владимировны… Приезжайте как можно скорее.

— Да мне, собственно, Говоров разрешил сегодня задержаться…

— Возле вашего дома ночью убит человек.

Как только до меня дошёл смысл его слов, я рявкнул в трубку:

— Кто?

— Насколько успели установить, некто Уманский, ваш сосед. Чиновник горнорудного министерства. У бедняги сломаны шейные позвонки. Ну, вы понимаете…

Николай Трифонович Уманский, Коля… В голове с невероятной быстротой прокрутилась дюжина мыслей, связывая детали и обстоятельства в единую картину. Я сел на пол — такая вдруг одолела слабость.

— Конечно, Уманский, — сказал я, не слыша собственного голоса. — Именно его и должны были убить.

Глава восьмая

Николай Второй, император Всероссийский, 44 года

Отец мой, император Александр Третий, был велик телом, помыслами и, главное, свершениями. Настолько велик, что, и сойдя в могилу, он продолжает отбрасывать на престол густую тень. Всё царствование моё — не что иное, как попытка выйти из этой тени. В каком-то смысле борьба с нею. Да, борьба!

Я знаю, чувствую, что и сегодня, после шестнадцати лет правления, меня продолжают сравнивать с отцом — увы, не в мою пользу. Тяжело от этого на душе, неспокойно, и сомнение в своей монаршей состоятельности не даёт спать. Иногда я ловлю себя на мысли, что начинаю отца ненавидеть. Грех даже думать такое, но…

При жизни я его боготворил. Серьёзная размолвка между нами вышла только однажды, когда я решил жениться на принцессе Гессен-Дармштадской, на моей горячо любимой, обожаемой Аликс. Отец был категорически против. По сей день мне тяжело вспоминать наш разговор, состоявшийся на прогулке в аллее гатчинского дворца.

— Ники! Я вроде бы русским языком говорю, а ты никак не поймёшь простые вещи, — сказал тогда отец.

— Это ты должен понять меня, папа́, — настаивал я горячо. — Я женюсь лишь на Аликс.

— Аликс она будет только для тебя и только в постели, — отрезал отец. — А для Российской империи она немецкая принцесса, вступающая в брак с наследником престола. И обязана родить этому престолу здоровых наследников. Подчеркну: здоровых!

— Почему ты это подчёркиваешь? — спросил я, заранее предвидя ответ.

— Потому что вынужден. — Отец чувствительно взял меня за плечо. Конечно, он не хотел причинить мне боль, просто рука его была огромна и невероятно сильна. — Знаешь ли ты, что в Гессен-Дармштадской фамилии существует заболевание, которое передаётся из поколения в поколение?

Я лишь кивнул. Знал, будь оно проклято, знал… По знаку отца мы сели на скамейку в тени под раскидистым клёном.

— Гемофилия, несвёртываемость крови, — продолжал отец. — Эта болезнь — проклятие на всю жизнь.

— Но Аликс совершенно здорова, — возразил я.

— Разумеется. Женщины в роду ею не страдают. Болеют их сыновья.

— Ты преувеличиваешь, папа́, — запротестовал я. — Отец Аликс вполне здоров.

— Ну, что ж, кого-то из гессенских мужчин гемофилия щадит, — вроде бы согласился император. Прищурился. — Это, знаешь ли, как лотерея. Ты хочешь рискнуть здоровьем будущих сыновей? А не боишься, что однажды на российский престол сядет неизлечимо больной монарх — твой наследник?

— Я хочу, чтобы она стала моей женой, — повторил я упрямо. Других аргументов, кроме желания, у меня не было.

— Даже ценой интересов династии и России?

Сказано было негромко, но так, что мне стало не по себе. И всё же я ответил:

— Но я люблю её больше жизни!

— Осёл! — рявкнул отец. В гневе он выражений не подбирал. — Ты цесаревич? Наследник престола?

— Странный вопрос. Конечно.

— Ну, так и рассуждай, как наследник. А то лепечешь тут про любовь, как слюнявый гимназист. Ты ещё заплачь… — Он перевёл дух. — Женись на той, которая обеспечит семье и России здоровый приплод. А потом люби, кого хочешь.

— Но это невозможно!

— Это необходимо.

Мне в голову пришёл ещё один довод.

— Не забывай, что она — внучка королевы Виктории, — напомнил я с ноткой государственной озабоченности. — Мне кажется, укрепить родственные связи с британской монархией в наших интересах.

О, сколько злой насмешки увидел я во взгляде отца!

— А вот у британской монархии всегда только один интерес, да и тот шкурный, — бросил он пренебрежительно. — С ними роднись, не роднись — один чёрт. Всё равно будешь в убытке. Запомни это, Ники, на всю жизнь запомни…

Всё же в конце концов император уступил, и я смог жениться на Аликс. Выручило вмешательство матери, тронутой нашей любовью. (Просто невероятно, какое влияние имела мама, женщина хрупкая и миниатюрная, на гиганта-отца!) Императрица родила мне четырёх дочерей и, наконец, наследника, сына Алексея. До чего же мы были счастливы! Но счастье наше продлилось недолго — ровно до того момента, как у Алёши нашли врождённую гемофилию. А ведь отец предупреждал, предупреждал… Но ради Аликс я поступил по-своему, без оглядки на интересы династии и России. Цари тоже люди…

Напрасно отец пытался внушить мне и антипатию к Англии. Разве могут не вызывать уважение, даже трепет её колониальное величие, промышленно-финансовая мощь и колоссальная военно-морская сила? Укрепляя Россию, отец рискованно бросал вызов Британии и не доверял ей. Ну, что ж, и я не из легковерных. Однако я реально смотрю на вещи и понимаю, что с Англией выгоднее (и уж точно безопаснее) дружить, чем враждовать.

Конечно, в наших отношениях было всякое. Россию использовали, предавали, доходило и до прямой войны… Но надо смотреть вперёд. И теперь, когда английский престол занял милый кузен Джорджи, мы всё можем изменить к лучшему. Залогом тому наше близкое родство, задушевная, с детства ещё, дружба, невероятное внешнее сходство и даже символическое совпадение — он ступил на престол в день моего рождения[12]. Джорджи и Ники всегда поймут друг друга.

В руках у меня письмо от Георга Пятого — прекрасное письмо! Джорджи по-братски тепло обещает сделать всё возможное для развития наших отношений. Но не только. С тревогой пишет он, что Германия всё громче бряцает оружием, и потому — в противовес ей — мы должны крепить связи.

«Знаю, что в целом российское общество испытывает к моей стране чувство дружеской симпатии (feeling of friendship), — говорится в письме. — В этой связи, не пора ли нам подумать о полноценном союзе и заключить договор, в котором пропишем взаимные обязательства в мирное и главным образом в военное время (war period)? Мне кажется, ситуация в Европе делает такое соглашения безотлагательным».

Так оно и есть. Европейский небосклон всё сильнее затягивают бранные тучи, и если в грядущей войне Россия выступит в одном строю с могучей Англией, то это будет не просто хорошо — судьбоносно. Правда, отец всегда говорил, что у России нет союзников, кроме армии и флота, но когда это было… Я сломаю его традицию. Российское общество, действительно, в целом симпатизирует Англии. А уж как тесно связаны с ней наши торговля, промышленность, политическая традиция, наконец! Можно сказать, намертво. Союз назрел, Джорджи прав абсолютно…

Но, увы, не все это понимают. Скептиков в обществе хватает, хватает… И, как ни прискорбно, среди них затесался мой двоюродный дядя великий князь Александр Михайлович. Впрочем, он старше меня всего на два года, и небольшая разница в возрасте никогда не мешала нашей близкой дружбе. С детства и по сей день я для него просто Ники, а он для меня Сандро.

Дядя служит адмиралом, а также возглавляет императорский военно-воздушный флот. Море и небо — что ещё нужно человеку? Но вот поди ж ты, Сандро лезет в политику. Такой вывод я сделал из нашего странного разговора во время прогулки после недавней охоты в Гатчинском ремизе[13].

— Тебя не беспокоит наша зависимость от Англии? — спросил он вдруг. — Экономическая, политическая?

— Ерунда, — сказал я с удивлением. — Нет никакой зависимости. С чего ты взял?

— С того, что Англия буквально втащила Россию в тройственный союз с ней и Францией. А он фактически направлен против Германии и Австро-Венгрии, да ещё Италии. И получается, что сейчас по воле англичан Европа раскололась на два лагеря. Знаешь, как это называется? Преддверием войны. И не надо быть большим стратегом, чтобы это понимать.

— А хоть бы и так, — ответил я. — До тех пор, пока Германия вооружает против нас Турцию, угроза войны есть, и немаленькая. Мы не можем в такой ситуации остаться без союзников.

Дядя буквально взвился.

— Ники! — воскликнул он. — Ты кого в союзники взял? Англию? Да бог с тобой. Более преданного врага у нас не было, нет и не будет. У них в природу заложено нас ненавидеть. Завидуют нашим просторам и богатствам, силы нашей боятся. Потому и гадят, где могут.

— Ну, это уже перебор…

— Разве? Тебе мало Крымской войны? А недавней? Или для тебя секрет, с чьей подачи и с чьей поддержкой японцы с нами кинулись воевать?

Я сорвал с придорожной клумбы хризантему и протянул ему.

— Возьми и успокойся, — сказал иронически. — Убедил. Завтра же уволю Извольского[14] и вместо него назначу тебя. Раз уж ты такой записной политик.

— Уволить — это хорошо, давно пора, — согласился он, принимая цветок. — Большего англомана, чем Извольский, в правительстве нет. Между прочим, с тебя берёт пример.

— В каком смысле?

— В самом что ни на есть прямом. Кто согласился принять звание адмирала королевского флота Великобритании[15]? Не ты ли? Британский король милостиво удостоил российского императора высоким чином. А император и не устоял…

— Да, чёрт бы тебя побрал! Это почётное звание, и не более того! Знак дружбы и союзничества! Принял и принял.

— Это после всех британских подлостей? Хороши друзья…

Вот тут я разозлился всерьёз.

— Заруби себе на носу, что в Российской империи есть лишь одно лицо, которое имеет право определять политику государства, — отчеканил надменно. — Другими словами — я. Если кто про это забыл, могу и напомнить. Но тогда пусть не обижается.

Впервые за десятилетия наших дружеских отношений я дяде угрожал. Косвенно, мягко, но угрожал. Но он этого не понял.

— Ты не видишь… или, скорее, не хочешь видеть… бесспорные факты, — настаивал он.

— Вот как? И чего же я не вижу?

— Англия навязывает нам союз, чтобы столкнуть лбом с Германией. Тесно ей с нами в этом мире, слишком сильные мы — и те, и другие. Пусть русские с немцами убивают друг друга, а британцы отсидятся на своих островах. Разве что пошлют на войну экспедиционный корпус.

— Да что ты?

— Ну, ещё деньжат подкинут: мол, воюйте на весь отпущенный кредит… И будут ждать, пока мы с Германией обескровим друг друга. А потом продиктуют Европе свою волю. Да ещё кредит с процентами взыщут… союзнички.

Достав портсигар, я закурил, чтобы немного успокоиться.

— Да ты у нас прямо кумская сивилла[16], — сказал наконец.

— Сивилла, говоришь? Ну, может, и сивилла… — Судя по раскрасневшемуся лицу Сандро, он тоже завёлся. — Рискну тебе напомнить один эпизод.

— Ну, рискни…

— За девять лет до Русско-японской я подал тебе специальную записку. Припоминаешь? Писал, что война с Японией неизбежна. Что в этой связи необходимо усиливать флот, форсировать строительство морских кораблей. За девять лет до войны писал! Но ты же ко мне не прислушался. А зря. Тогда, глядишь, позору бы не нахлебались по самые мачты…

Вот тут я промолчал — крыть было нечем. Тогда Сандро оказался кругом прав. И война случилась, и слабость флота сказалась на её исходе самым пагубным образом.

— А теперь, когда нас за волосы тянут в европейскую войну, неужели и теперь отмахнёшься? — продолжал дядя. — Сдаётся мне, что отец твой и мой двоюродный брат Александр, царство ему небесное, сейчас в гробу переворачивается. Он-то Англии цену знал и близко не подпускал… в отличие от тебя. А она его, между прочим, боялась.

Это уже было чересчур. Как он посмел так дерзко тыкать мне в нос покойным отцом? Опять отец! Всегда отец… Я еле удержался от грубости.

— Забудем, Сандро, — сказал я, не глядя на него. — Ты счастливый человек. У тебя есть море и небо. Ими и занимайся, а политику оставь мне.

На том разговор и закончился. Однако не забылся.

Ну, что ж… Пусть себе брюзжит. Пока дело ограничивается болтовнёй, я готов смотреть на его фронду сквозь пальцы. Сейчас меня больше беспокоит другое.

В конце своего замечательного письма Джорджи с тревогой пишет, что по его сведениям (а их предоставила английская секретная служба), в России тайно готовится публикация некоего документа, компрометирующего Великобританию в части её отношений с Россией. Якобы общественный резонанс от этой публикации может оказаться настолько сильным, что вобьёт серьёзный клин между нашими империями.

Джорджи назвал этот документ, и я его опасения разделяю. Дело может закончиться огромным скандалом… Успокаивает, однако, что автором будущей публикации в письме назван знаменитый историк профессор Себряков. А он, как известно, совсем недавно умер… Что, впрочем, не исключает попыток продолжить начатое им дело. Мало ли у нас оппозиционеров! Я дал команду Спиридовичу[17] выяснить судьбу документа и, по возможности, добыть его, чтобы исключить возможность публикации.

В общем, с антибританской оппозицией в обществе пора кончать. А начну я с двоюродного дяди. Ох, уж этот дядя… Сандро возомнил себя крупным государственным деятелем (ха-ха) и мутит воду, хотя прекрасно знает моё желание всемерно укреплять связи с братской империей. Вот именно — с братской! Мы с Джорджи покажем пример благотворного сотрудничества, основанного на кровном родстве. Оно выше всех и всяческих недоразумений, имевших место в прошлом между нашими странами…

Встаю и подхожу к зеркалу. Вглядываюсь в отражение. Напротив стоит крепкий, среднего роста человек со взглядом величественным и отчасти надменным. Грудь тёмно-синего мундира пересекает голубая орденская лента, у сердца поблёскивает восьмилучевая звезда Андрея Первозванного.

— Я — император, — говорю своему отражению жёстко. — Всё будет, как решу я.

Вот так. А Сандро и все прочие пусть знают своё место.

Дмитрий Морохин

С Колей Уманским мы жили в одном доме и приятельствовали. Случалось, вместе охотились, рыбачили, по вечерам играли в шахматы. Я с удовольствием возился с его маленькими сыновьями. Коля с женой люди были радушные, и я частенько, поднявшись на этаж выше, вместе с ними обедал или ужинал. При этом Колина супруга Нина Терентьевна подкладывала мне лучшие кусочки и ворчала, что, мол, с холостяцкой жизнью пора кончать, а то кожа да кости…

А ещё она посмеивалась над нашим с Колей внешним сходством. «Двое из ларца одинаковых с лица», — говорила не раз, хихикая. Преувеличение, конечно. Хотя в чём-то мы действительно друг друга напоминали. Примерно одинаковые рост и цвет волос, схожие фигуры, усы с бородкой… В полумраке, пожалуй, и не отличишь. Особенно если отличить пытается человек, нас не знающий.

Врагов у Коли, насколько мне известно, не было. Так что шею ему сломал не его враг, а мой.

Осознав это, я на какое-то время впал в ступор, из которого вышел только с помощью Кати. Испуганная, она целовала меня, тормошила, что-то кричала. Не пожалела и оплеухи. Только тогда я очухался и, мигом одевшись, кинулся домой.

Дальнейшее вспоминать тяжело. На месте работала полицейская бригада, и Ульянов тоже приехал. Труп Николая уже увезли. Я поднялся в его квартиру, где застал рыдающую Нину Терентьевну… уже вдову… и прижавшихся к матери громко плачущих Ваню с Антошкой — малолетних, совершенно замечательных погодков. Я обнял их, внезапно и непоправимо осиротевших, в груди что-то перевернулось, и я не сразу понял, что сам плачу. Как всё дико, нелепо, трагически вышло… Хорошо, что рядом был Ульянов.

Приехав в отделение, мы ушли ко мне в кабинет и долго сидели в молчании. Его нарушил сотоварищ.

— Только не вздумайте себя казнить, — сказал негромко и решительно. — Вашей вины в этой беде нет. Нам объявили войну, Дмитрий Петрович. А на войне сплошь и рядом гибнут мирные люди. Я воевал, я знаю.

— Что делать, Кирилл Сергеевич? — вырвалось у меня.

— Что делать? Сначала на вашем месте пошёл бы я в церковь и поставил две свечки.

— Почему две?

— Одну за упокой души вашего погибшего товарища. Другую — во здравие Катерины Владимировны Князевой. Меня, само собой, это не касается, но ясно же, не проведи вы эту ночь с ней, быть бы вам на месте Уманского.

И верно… В каком морге сейчас остывал бы мой труп, не ответь Катя на поздний звонок? Или откажись она принять меня в гости на ночь глядя? Хоть так, хоть этак, девушка-ураган, сама того не зная, меня спасла. На это раз по-настоящему.

Без стука отворилась дверь кабинета, и на пороге собственной персоной возник Говоров. Было это неожиданно. Из-за своей корпулентности он предпочитал принимать подчинённых у себя, сидя в покойном кресле, а не навещать их на служебных местах. Мы с Ульяновым поднялись.

— Сидите, сидите, — разрешил начальник и грузно уселся на стул. Посмотрел на меня хмуро. — Что там стряслось, Дмитрий Петрович? На вас, вон, лица нет. Доложите по пунктам.

По пунктам и доложил.

Первое: убит мой сосед по дому.

Второе: убийство произошло поздним вечером — покойный засиделся на службе в своём департаменте.

Третье: убийцей, несомненно, является хромоногий, о чём свидетельствует характер нанесённой смертельной травмы.

Четвёртое: поскольку Уманский с убийцей заведомо нигде не пересекался, то, стало быть, хромой поджидал у дома не его, а следователя Морохина, который за убийцей охотится.

Пятое: убийство совершено по ошибке. Убийцу ввело в заблуждение сходство между Морохиным и Уманским. Позднее тёмное время ошибку усугубило…

Выслушав, Говоров засопел. Сопение начальника обычно сигналило либо о тяжёлом настроении, либо о глубоком раздумьи. Или о том и другом одновременно, — вот как сейчас.

— Это факты, Дмитрий Петрович, — сказал он наконец. — А как вы их трактуете?

Я посмотрел на него с некоторым недоумением. По-моему, тут всё было очевидно.

— Преступная организация опасается моей, так сказать, следственной активности, — пояснил я нехотя. — Был взят Бутылкин, вышли на след хромоногого убийцы… Бутылкина взорвали, убийца сменил место жительства — тут концы зачищены. Однако остаётся Морохин, который продолжает работать. Убрать его — значит существенно затруднить следствие и тем самым в значительной мере обезопасить себя. Вот меня и решили убрать. Возможно, с подачи Зарокова…

— Вполне вероятно, — согласился Говоров мрачно.

— Видимо, за мной была установлена слежка, — продолжал я. — Выяснили, где я живу и когда приблизительно возвращаюсь домой. Далее, Зароков даёт убийце моё примерное описание. Он же не знал, что в доме есть похожий на меня человек… Вот, собственно, и всё. — После короткой паузы добавил: — И, если разобраться, ничего сверхобычного в ситуации нет. Ещё недавно, во время революции, полицейских чинов в стране убивали сотнями. Да и теперь никто из нас не застрахован.

Сопение начальника стало устрашающим.

— Вот ведь сволочи… — произнёс он и выругался по матери. — Устроить охоту на моего следователя! Ну, Зароков… Хоть за шиворот бери и в одиночную камеру…

— А что мы ему можем предъявить? — ответил я вопросом на вопрос. — Переписку с убийцей? Отопрётся и глазом не моргнёт.

— Да знаю, знаю, — сказал Говоров с досадой. — Это я так, на эмоциях… Хорошо. Но, может быть, устроим у него негласный обыск? Что-то найдём в квартире?

Я пожал плечами.

— Попробовать можно, — произнес Ульянов с сомнением в голосе. — Хотя насчёт результата не уверен. Человек он явно опытный и вряд ли держит в квартире что-либо компрометирующее.

— Согласен, — поддержал я. — Пока, думаю, придётся ограничиться тщательной слежкой. Рано или поздно где-нибудь себя выдаст, проколется… Да! Надо составить ориентировку на хромого и раздать городовым по всей столице. Подробное описание внешности у нас есть.

— И продолжим наблюдение за надзирателями «Шпалерки», — добавил Ульянов. — За этими… как их там… Сидоркиным и Воробьёвым. Какая-никакая, а ниточка.

Говоров махнул рукой.

— Там, похоже, всё уже прояснилось, — сообщил он. — Мне час назад звонил начальник «Шпалерки» Пивоваров. Исчез Воробьёв.

— Воробьёв? — переспросил я. — Это который пьёт, вечно ворчит и жалуется на маленькое жалованье?

— Он самый. С утра не вышел на службу. Послали к нему домой, а там сказали, что он и дома не ночевал. Похоже, сбежал, мерзавец, от греха подальше…

Я кивнул.

— Вполне вероятно. С вашего разрешения, Аркадий Семёнович, я добавлю в ориентировку для городовых также Воробьёва. Описание внешности и приметы возьмём у Пивоварова.

— Но я бы ещё понаблюдал и за Сидоркиным, — заметил Ульянов. — Мало ли… А вдруг организация, чтобы обезопасить своего человека, просто убрала невиновного, на которого теперь падёт подозрение?

Говоров тяжело поднялся.

— Разумно, господа сыщики, — констатировал он. — Насчёт ориентировки и дальнейшего наблюдения согласен. И вот что ещё… — Задумался ненадолго. — Надо бы вам, Дмитрий Петрович, пока хромого не поймаем, сменить квартиру. Бережёного бог бережёт.

Я взглянул на него с удивлением. Забота, само собой, дело трогательное, но надо ли беречься до такой степени? Снаряды в одну воронку два раза не падают.

— А я думаю, что Аркадий Семёнович прав, — произнёс Ульянов. — Я вас приглашаю, Дмитрий Петрович. Поживёте пока у меня. Сами знаете, я человек одинокий, не стесните.

— Вот и славно, — заключил Говоров. — Готовьте текст ориентировки.

Выходя из кабинета, он столкнулся с Катей. Девушка-ураган попыталась привычно ворваться в кабинет и чуть не врезалась в обширный живот Говорова.

— А-а, Катерина Владимировна! — пропел начальник с доброй улыбкой, резко меняя настроение. — Как поживаете? Как там наш очерк?

— Пишу на всех парах, — заявила Катя, не моргнув глазом. — Пришла вот к Дмитрию Петровичу ещё кое о чём расспросить.

— Расспросите, расспросите, да с пристрастием, — посоветовал начальник, хохотнув. — А то он у нас человек скромный, слова о себе лишнего не скажет…

Вышел, а следом поднялся и Ульянов.

— Пойду насчёт чая распоряжусь, — произнёс деликатно, выходя вслед за Говоровым.

Как только мы остались одни, Катя порывисто схватила меня за руку.

— Ну что, Дима, что? — спросила, глядя в глаза.

— Да ведь ты уже с утра всё знаешь, — ответил я, гладя пышные рыжие волосы. — Убит мой сосед, царство ему небесное. Беда…

— Это я знаю, — сказала Катя нетерпеливо. — И нечего меня гладить по головке, как маленькую. Лучше поцелуй.

Подчинился с удовольствием.

— Какой-то у тебя вежливый поцелуй вышел, — заявила Катя, отстраняясь. — Никакого огня в губах… — Прищурилась. — Или уже не нравлюсь?

— Катя, я на службе, — напомнил сдержанно. — Огонь будет вечером.

— Да? Ну, смотри, чтобы всё по-честному… — Отойдя, она села на стул и взялась за виски. — Что ж я какую-то ерунду несу, — пробормотала потерянно. — Поцелуй, губы… А там человек погиб. — Подняв голову, почти выкрикнула со слезами на глазах — Дима! Это же тебя убить хотели!

И столько страха было в её голосе, что я опешил.

— Катюша, милая, ну, что ты… Придумала невесть чего, — промямлил я сбивчиво.

— Не спорь! Это твой дом! Это тебя поджидали! А убитый человек был совсем безобидный, простой чиновник из горнорудного министерства!

— Да откуда ты знаешь? — изумился я.

— Оттуда! Я, между прочим, в газете работаю! Мне наш уголовный репортёр всё рассказал!..

Действительно, крутились там какие-то журналисты…

— Послушай, Катя…

— Нет, это ты послушай! Я ещё утром всё поняла! Душой поняла, сердцем… За тобой охотятся, Дима. А я не дам тебя убить! — Топнула ногой. — Слышишь, не дам!

Я оцепенел. И онемел.

— Катюша… Чудо ты моё рыжее… Спасибо тебе, — произнёс наконец.

— Пожалуйста! — Достав из кармана, Катя сунула в руку плоский металлический предмет. — Это ключ от моей квартиры. Поживёшь у меня. И попробуй только отказаться!

— Поживу?..

— Пока да. А там, как пойдёт.

— Но я же…

— Терентьича я предупредила. Можешь приходить в любое время. Сказала, что ты мой любовник.

В голове всё окончательно смешалось.

— И как к этому отнёсся Терентьич? — спросил зачем-то.

Катя смерила меня гордым взглядом.

— С пониманием, — отрезала она.

И удалилась.

Тут очень кстати пришёл Ульянов с чаем. Я с ходу жадно отхлебнул чуть не полстакана.

— Осторожнее, Дмитрий Петрович, кипяток же, — сказал Ульянов заботливо.

Действительно, обжёгся.

— На всякий случай возьмите запасной ключ от моей квартиры, — продолжал сотоварищ. — Мало ли как сложится, я ведь могу и на своей службе задержаться.

До чего же хорошо, когда о тебе заботятся…

— Спасибо, Кирилл Сергеевич, — сказал я от души, с трудом шевеля обожжённым языком. — Но у меня, собственно, один уже есть. Правда, квартира другая…

И зачем-то показал Ульянову Катин ключ.

Судя по скупой улыбке, сотоварищ прекрасно понял, чью квартиру он открывает.

Евгений Зароков

Лидер дал мне две недели. Одна из них уже прошла, а я по-прежнему понятия не имел, где искать записки Палена, будь они трижды прокляты — вместе с автором.

Хотя, полагаю, он и так проклят. Какой круг ада Данте определил для изменников и предателей в своей «Божественной комедии»? Кажется, девятый? Ну, значит, и парится в том круге Пален в обнимку с Брутом[18]. Туда ему и дорога.

Это же уму непостижимо… Да, Павел Первый был малосимпатичной личностью, и как историк я это знаю. Деспотичный, взбалмошный, он держал своё окружение в страхе. Но Пален был ближайшим из близких. Павел обласкал его, осыпал портфелями — и что взамен? Подлое, чёрное предательство, да ещё на английское золото… Независимо от мотивов измены, оправдания Палену нет.

Хотя с мотивами как раз всё ясно. В сущности, Павел сам себе подписал приговор. Нельзя бесконечно запугивать своих царедворцев, то подвергая жестокой опале, то возвращая зыбкую милость. Да что там царедворцы! Собственная семья боялась его, как огня… Страх породил всеобщую ненависть, которая в конечном счёте стала сильнее страха — и пала на монаршую голову. Это с одной стороны.

С другой — сближение Павла с Наполеоном и ожидаемый союз России с Францией (кстати, блестящий государственно-дипломатический замысел императора) был смертельно опасен для Великобритании. Когда на повестку дня стал разрыв вековых русско-английских отношений, посольство туманного Альбиона приступило к самым решительным действиям. Как и следовало ожидать, сообщники нашлись быстро, и были среди них сановники, генералы, даже наследник престола…

На склоне дней, чувствуя на затылке ледяное дыхание костлявой, Пален многое переосмыслил. Решив покаяться, он написал свои записки. Кроме стремления очистить душу, видимо, было и желание отомстить севшему на престол после убийства отца Александру Первому. (Потому, видимо, из мемуаров своих секрета не делал и даже бравировал ими.) Тот вместо благодарности за преподнесённый трон почти сразу после переворота удалил Палена в его курляндское поместье, где граф и провёл остаток жизни. А неизданные записки перешли по наследству к родственникам, чтобы через восемь с половиной десятилетий оказаться в руках Себрякова…

В последнее время всё чаще приходят в голову дурные мысли. Почему-то вспоминается Викентий. Я ведь обязан был ему многим, и не только дружбой. Моё назначение профессором университета когда-то мощно поддержал именно он. Он же редактировал мои первые научные работы, оттачивая форму и углубляя содержание. Наконец, не женись он на Дарье, не было бы у меня сейчас очаровательной любовницы…

Всё так. А я, как ни крути, его предал. В сущности, отдал друга и благодетеля в лапы Демона. Так что есть шанс когда-нибудь встретиться с Паленом в девятом круге…

Настроение, и без того мрачное, усугубляет провал акции по устранению Морохина. Демон ошибся, но в чём его винить?

Как и было велено, ожидал следователя возле дома в поздний час. Я сам описал Демону его внешность. И когда около полуночи к дому подошёл, на ходу доставая ключи, высокий широкоплечий человек, чьи русые волосы, усы и бородку можно было разглядеть сквозь тусклый свет белой ночи, Демон без колебаний убил его. Кто же знал, что в доме живёт ещё один человек со схожими приметами, и наш палач вместо доморощенного Хольмса ликвидирует безобидного чиновника, на беду засидевшегося на службе…

— О чём задумался, Казанова[19]? — спросил Демон, глядя искоса.

Казанова — это мой партийный псевдоним. Я сам его выбрал и, конечно, со смыслом. Не могу без женщин, хоть пристрели.

— Всё о том же, — соврал я, недовольный собой. Действительно, нашёл время философствовать. — Ну, где эти чёртовы записки могут быть?

Вопрос был риторический и прозвучал сегодня уже не впервые. Встретившись с Демоном, как обычно, на специальной квартире, мы буквально сломали голову в поисках решения. Но его не было. Окажись на нашем месте мерзавец Морохин, он бы что-нибудь придумал, профессионал же. А мы с Демоном нет. От безысходности я предложил:

— Давай рассуждать от противного.

— Валяй, — разрешил Демон, и мне не понравился оттенок снисходительности в его тоне. Положительно, этот опасный, как кобра, плебей зарвался… Я стиснул зубы. Помолчал.

— Судя по словам вдовы, Себряков предпочитал держать важные вещи и документы при себе, в квартире. Тем более, что квартира просторная, слона можно спрятать, — продолжил наконец. — Следовательно, постороннее место хранения, вроде банковского сейфа или чего-то в этом роде, можно исключить. Так?

— Ну, так.

— Идём дальше. Мог ли он оставить записки на хранение кому-либо из близких людей? Теоретически мог. Однако близких людей у него почти не было. Вдова не в счёт — он её всерьёз не воспринимал и в свои дела не посвящал. Я тоже не в счёт, он мне о записках ничего не говорил. В сущности, остаётся лишь Варакин, помощник. Но, по твоим словам, он также ничего не знал.

— Можешь не сомневаться, — заявил Демон с неприятной ухмылкой. — Было б что сказать, сказал бы. У меня и не такие скулили.

— Ну вот… Методом исключения приходим к тому, что документ по сей день лежит где-то у него дома. Не в Неве же он его утопил… Вопрос: где?

Вывод был простой. И одновременно сложный. Я бы сказал, что искать надо в кабинете Викентия. Скорее всего, в кабинете. Я просто не мог представить Викентия, взламывающего пол, скажем, на кухне или в спальне, чтобы спрятать документ под половицей. Домашнего сейфа у него не было — обходился ящиками письменного стола…

Да, именно кабинет. Но в поисках пожелтевших от времени листов бумаги, исписанных выцветшими чернилами, как раз кабинет Демон исследовал тщательнее всего. И безуспешно… Под предлогом составления каталога я и сам провёл в кабинете немало времени. Вроде бы изучил в нём каждую щель. Опять же безуспешно.

Или всё-таки существует какой-то специально оборудованный домашний тайник? Возможно и это. В таком случае надо во что бы то не стало спровадить Дарью дня на два-три, чтобы аккуратно исследовать квартиру… Но попробуй спровадь! Сидит дома, как приклеенная, даже в Сестрорецк не ездит. Она, видите ли, в трауре. И, кстати, отказалась дать мне ключ от квартиры. Что-то в последнее время у нас отношения разладились…

От чувства бессилия сдавило виски. Я начал массировать голову.

— Да не убивайся ты так, — посоветовал Демон с ноткой сочувствия. — Ну, хочешь, спалю всю квартиру к едрёной фене? Тогда уж точно искать будет нечего.

— Шуточки, — огрызнулся я, морщась.

— Может, с Тузом посоветоваться? — предложил Демон вдруг. — Он мужик башковитый. Авось что-то подскажет.

— Вчера уже советовался, а толку? Он сам разводит руками… Лучше давай-ка ещё раз припомним, где и как ты искал той ночью. Прямо шаг за шагом.

Демон устремил скучающий взгляд в потолок.

— Давай, — согласился лениво. — Ну, значит, первым делом вытряхнул из ящиков письменного стола на пол все бумажки. Нужных не нашёл. Порылся в бумагах на подоконниках — там их тоже были кучи. Опять мимо. Тогда взялся за библиотеку. А вдруг, думаю, спрятал документ между книгами. В кабинете три шкафа, все битком набиты. По очереди открываю, а книги на пол выбрасываю. Все выбросил, потом отдельно шкафы осмотрел — нет ли секретных отделений. И ничего…

Так всё и было. Дарья потом жаловалась, что они с Пашей потратили несколько часов, собирая и заново расставляя книги в шкафах.

Слушая тягучий рассказ Демона, я не мог отделаться от мыслей о библиотеке Викентия. Правильно сделал Демон, что вытряхнул книги из шкафов. Документ вполне мог оказаться между научными томами. Но не оказался. А значит, Викентий был хитрее, чем я о нём думал. Спрятал записки так, что ни черта не догадаешься… Интересно, что со мной сделает Лидер, если в назначенный срок я не найду эти чёртовы мемуары?

И вдруг я догадался.

Догадка пришла неожиданно, без всякой связи с рассказом Демона. Она была проста и, можно сказать, лежала на поверхности. Она была ослепительна. Я невольно закрыл лицо рукой. До чего же я был глуп, что не додумался раньше!

Но что получается? Если моё предположение верно, то Дарья, убиравшая книги после убийства… Так вот почему отказалась дать ключ! Не столь уж она безмозгла, как я полагал. Мерзавка, шлюха… Я замычал, как от зубной боли.

Демон осёкся на полуслове.

— Ты что? — спросил удивлённо, заметив моё состояние. (Я сделал неопределённый жест.) Посунулся ко мне. — Что, неужто додумался?

Я уже взял себя в руки.

— Похоже, что да, — обронил тихо. — Во всяком случае, надо проверить…

И в двух словах сообщил о своей догадке. Про Дарью тоже сказал.

Некоторое время Демон лишь хлопал глазами.

— Ну, ты голова, Казанова! — сказал наконец негромко.

Не скрою — уважение в его голосе доставило мне удовольствие.

Кирилл Ульянов

Кажется, моим любезным Морохиным овладела хандра. Лютая.

Он подолгу молча глядел в окно или слонялся по кабинету. Отвечал невпопад. Много курил и пил чай в изумляющих количествах. Нехотя листал какие-то бумажки. Со стороны казалось, что человек просто убивает время, не зная, чем заняться. Но я уже неплохо изучил Дмитрия Петровича и готов был биться об заклад, что отсутствующий вид скрывает энергичную умственную работу. Оставалось надеяться, что она завершится неким озарением, которое в итоге приведёт к раскрытию дела Себрякова. Пора было, ох, пора.

Следствие ощутимо затормозило. Что сейчас можно было предпринять? Ну, продолжали следить за надзирателем Сидоркиным и Зароковым. Ну, разослали по городовым приметы хромоногого и надзирателя Воробьёва. Естественно, обыскали квартиру, покинутую хромым. Ничего интересного найти не удалось: так, всякий скарб, кое-какие пожитки, скудный запас продуктов. Проделали ещё кое-какие мелкие оперативные телодвижения — пока безрезультатные.

В общем, затишье. Для дедукции не было материала, для действий конкретных адресов и направлений. Ощущая сегодняшнюю свою бесполезность, я уже собрался откланяться и уехать к себе на службу, когда дежурный сообщил, что к Морохину пришла барышня Филатова. Говорит, мол, по делу.

Сотоварищ оживился.

— Веди её, — распорядился дежурному, поднимаясь и надевая пиджак, снятый в честь летней жары. — Помните Филатову? (Это уже мне.)

— А как же, — сказал я, в свою очередь надевая пиджак. — Очень милая женщина. Невенчанная жена покойного Варакина. Или, вернее сказать, невеста?

— Да хоть так, хоть этак… Раз пришла во второй раз, то, стало быть, что-то вспомнила или узнала. Возможно, достойное внимания.

У милой барышни Филатовой в руках была потрёпанная картонная папка с верёвочными тесёмками.

— Разбирала бумаги Виктора и вот нашла, — сообщила она, усевшись. — На ней надпись «Себряков В. П.», видите? Ну, думаю, надо следователям отнести. Мало ли, вдруг пригодится…

— Может, и пригодится, — подтвердил Морохин серьёзно. — А что в ней, Мария Михайловна?

— Черновики всякие, заметки, квитанции… Виктор же был у профессора правой рукой, да ещё половинкой левой. И литературу для работы подбирал, и тексты рецензировал, и поручения всякие выполнял. Случалось, что хозяйственными делами по просьбе Себрякова занимался.

— И, значит, всё, что касалось поручений Себрякова, он как человек скрупулёзный складывал в специальную папку, — полувопросительно сказал я.

— Ровно так, — подтвердила Филатова грустно. — Очень уж он был дотошный. Всё-то у него по полочкам разложено, всё-то у него в порядке — и на работе, и дома. — Вздохнув, полезла за платком.

Морохин поспешно протянул ей стакан воды, а я тем временем развязал тесёмки и заглянул в папку. Внутри была внушительная стопка разнокалиберных листков, исписанных от руки. Я мельком просмотрел некоторые из них. Отзыв на какую-то монографию, перечень книг, взятых в библиотеке университета, план работы над темой, утверждённый Себряковым… С этим надо было разбираться.

Проводив Филатову, Морохин взял папку и взвесил на ладони.

— Солидно, — резюмировал он. — Судя по весу, Варакин и впрямь делал для Себрякова много чего. Значит, будем изучать.

— Будете, будете, — подтвердил я, вставая. — Не скучайте, Дмитрий Петрович. Оставляю вас в обществе папки. До завтра.

Морохин поднялся вслед за мной.

— Кирилл Сергеевич, — произнёс негромко, пожимая руку, — может быть, ваша служба внешнего наблюдения что-нибудь уже накопала? Я имею в виду, интересное?

Я лишь пожал плечами.

— Может, и так… Если что, узнаете первым после меня.

Приехав на службу и зайдя в свой кабинет, я убедился, что Морохин как в воду глядел. На столе меня ждал пакет с донесениями наших филёров.

Усевшись, я быстро проглядел их. Потом перечитал медленно. Вот, значит, как… Вскочил со стула, словно подброшенный пружиной, и покинул кабинет, не пробыв и десяти минут. Выйдя на улицу, схватил первый попавшийся экипаж. Мчась к Морохину, уже не в первый раз думал, что не зря сотоварищ пользуется репутацией одного из лучших столичных сыщиков. И уж точно, что интуицией бог его не обидел…

Морохина я нашёл закопавшимся в унылые бумаги из папки Филатовой.

— Ба, Кирилл Сергеевич! — воскликнул он радостно, с удовольствием отодвигая стопки листов. — Вы же вроде уехали до конца дня. Бумажник забыли?

Вместо ответа я сел напротив него и, достав из внутреннего кармана пиджака, протянул сложенный пакет.

Морохин мгновенно стал серьёзным.

— Донесения? — спросил он лаконично, принимая пакет.

— Они, — ответил я столь же лаконично. И закурил, ожидая реакцию сотоварища на полученные сведения.

Аркадий Говоров, начальник

следственного отделения, 54 года

Ах, как хорошо началось утро! Можно сказать, превосходно. Телефонировал мне товарищ начальника полицейского департамента Платон Борисович Перепёлкин. Кто не знает, — большой человек. Все назначения по нашей службе идут через него. Едва поздоровавшись, тут же перешёл к делу.

— Надо тебе сообщить, Аркадий Семёнович, что в следующем месяце Константин Прокофьевич уходит в отставку. Возраст, болезни, выслуга…

Константин Прокофьевич — это ещё один большой человек. Заведует в департаменте всем сыском. О его предстоящем уходе я уже знал (недавно в вышестоящем присутствии шепнули на ухо), однако по телефону сыграл неведение.

— Очень нам его будет не хватать, — сказал после приличествующей паузы. — Другого такого замечательного человека, пожалуй, и не найдёшь. А уж специалиста по сыску…

— Может, и не найдёшь, — согласился Перепёлкин строго, — однако должность надобно заместить. Мы тут подумали, посоветовались и хотим выдвинуть тебя. Не скрою, с министром предварительно согласовано… Что скажешь?

Как только сдержался! Как только не заорал, что согласен, что очень хочу, что уже не первый год мечтаю сесть в кресло Константина Прокофьевича… Вместо этого сказал солидно, сдержанно и слегка растроганно:

— Душевно я вам, Платон Борисович, благодарен. Если такое доверие окажете, то, видит бог, оправдаю, не подведу.

— Вот и славно, — заключил Перепёлкин. — Через неделю-полторы тебя пригласит Пётр Аркадьевич[20]. А пока суд да дело подумай, кого вместо себя оставишь. Следователи толковые у тебя есть, а назначать кого-то со стороны в столичное отделение не хотелось бы. Нужен свой, который уже в деле. Завтра до вечера сообщи. — И положил трубку.

Первым делом перекрестился я на портрет государя-императора, висевший на стене. Вторым — открыл шкаф для бумаг, достал бутылку коньяку и налил большую рюмку. Вообще-то по утрам я не пью, но по такому случаю… Выпил не торопясь, истово, желая самому себе удачи. Заслужил! Сколько воров переловил в молодости, сколько мошенников разоблачил, сколько убийц схватил за шиворот! Почитай, в расследованиях всю столицу пешком истоптал…

Но это всё в прошлом. А в ближайшем будущем… Я даже зажмурился. Кресло Константина Прокофьевича — это вам не моё нынешнее. Совершенно иная мера жалованья и наград, почёта и уважения, влияния наконец. Теперь присвоят действительного статского советника. Был «ваше высокородие», стану «ваше превосходительство». Разница, а?

Но вот кто придёт на моё место… Лучшим из лучших, конечно, был Морохин. Следователь от бога, человек умный и профессиональный, твёрдый и энергичный. Иногда даже чересчур. А это порой создаёт проблемы… В общем, надо подумать, взвесить и решить, стоит ли двигать его наверх, выгодно ли это мне. Хорошенько подумать.

В отличном настроении поработал я до обеда, просматривая и подписывая служебные бумаги. Потом откушал на славу и, вернувшись в кабинет, велел секретарю никого не пускать и ни с кем не соединять. Каюсь, грезился мне покойный мягкий диван в комнате отдыха, на котором так хорошо подремать после обеда.

Однако не успел я снять мундир, как с виноватым видом в кабинет заглянул секретарь и сообщил, что срочно просят принять Морохин с Ульяновым. Говорят, что вопрос важный и отлагательства не терпит. Покоя от них нет…

— Зови, — сказал недовольно, вновь застёгивая мундир и усаживаясь в кресло.

Оба зашли в кабинет с каменными лицами. Я показал на стулья.

— Располагайтесь… Что там за спешка такая, Дмитрий Петрович? Пожар, что ли?

И благодушно ухмыльнулся собственной шутке.

— В известной степени да, — согласился Морохин.

Положил перед собой на стол какие-то бумаги. Поднял на меня глаза. Я опешил — столько в них было смятения.

— Как же так, Аркадий Семёнович… — сказал вдруг, судорожно сглотнув. — Как же вы могли?..

Глава девятая

Кирилл Ульянов

Вопрос Морохина привёл начальника в мрачное недоумение.

— Что «как же так»? Что я смог? — спросил, сдвигая брови. — Я вас не понял, Дмитрий Петрович.

— Сейчас поймёте…

Я с тревогой смотрел на Морохина.

Прочитав донесения моих филёров, сотоварищ сцепил зубы до желваков и минут на пять ушёл в себя, видимо, обдумывая сведения. Взгляд у него сделался потерянный, пожалуй что и несчастный. Затем он медленно достал из ящика стола густо исписанный лист бумаги, добавил несколько строк, и мы пошли к начальнику. При этом я понимал, что Морохин отдал бы сейчас всё, чтобы избежать предстоящего разговора. Только избежать его было нельзя.

— Я жду, Дмитрий Петрович, — сказал Говоров неприязненно.

Бледный как смерть Морохин наклонился вперёд. Вцепился в столешницу побелевшими пальцами. Глядя начальнику в глаза, срывающимся голосом произнёс:

— Вы предатель, господин Говоров.

— Предатель? Я?

— Вы! Предатель и негодяй!

— Что за идиотская шутка⁈ — взревел начальник. — Кого же я предал, позвольте узнать?

Удивление Говорова звучало столь искренне и гневно, что на миг я усомнился — а всё ли правильно рассчитал сотоварищ, верны ли его выводы из целой череды фактов.

— Вы предали служебные и государственные интересы, — отчеканил Морохин чуть ли не по складам. — Я обвиняю вас в пособничестве преступной партии социалистов-революционеров.

До Говорова наконец дошло, что Морохин не шутит. Реакция была предсказуемой. Тяжело задышав и побагровев лицом, он приподнялся в кресле. Злобно уставился на следователя.

— Да как вы смеете? Белены объелись? Или с утра пораньше головой о твёрдое стукнулись? — загремел он. Повернулся ко мне. — Что это с ним, Кирилл Сергеевич, а? Чудовищные вещи говорит, уму не постижимые! Какая-то партия, какое-то пособничество…

— Изучив факты, контрразведка к обвинению следователя Морохина присоединяется, — сообщил я бесстрастно.

Смотреть на Говорова было страшно — вот-вот хватит кондрашка.

— Какие факты? Оба спятили, что ли? — Он грохнул по столу кулаком. — Да я вас обоих за оскорбительную клевету в порошок сотру! И не надейтесь, господин Ульянов, что мундир контрразведчика вас убережёт!

Морохин вдруг засмеялся. Злой был смех, нехороший.

— А вам не приходит в голову, что если я обвиняю вас в предательстве, то есть у меня на то веские основания? — осведомился, прищурившись.

— Плевать мне на ваши основания! — крикнул Говоров. — Оба вон из кабинета! Вам, господин Ульянов, у нас больше делать нечего, да вас больше и не пустят — я распоряжусь. И соответствующее представление вашему руководству нынче подготовлю. Ну, а с вами, господин Морохин, разговор будет отдельный. — Смерил сотоварища бешеным взглядом. — А для начала вы немедленно в письменном виде объясните своё возмутительное поведение. Чтобы через час явились с документом.

Морохин взял в руки один из лежащих перед ним листов.

— А он, собственно, уже готов, — сообщил холодно. — Могу огласить.

Не дожидаясь реакции (Говоров успел лишь открыть рот), сотоварищ приступил к объяснениям.

— Первое, что меня насторожило, — обстоятельства убийства Бутылкина. У эсеров пособник в тюрьме действительно был, иначе кто передал бы врачу записку, после которой тот отрёкся от своих показаний? Надзиратель Сидоркин или надзиратель Воробьёв — сейчас не важно. Но!

Сделав маленькую паузу, Морохин достал папиросы и закурил без разрешения Говорова. Тот, видимо, уже несколько успокоился, во всяком случае слушал с бесстрастным лицом.

— Мог ли простой надзиратель заблаговременно знать, когда и куда Бутылкина повезут на допрос? — продолжал Морохин. — Тюремщика предварительно ни о чём не уведомляют, да и с какой стати? Его дело телячье — открыть камеру и вывести заключённого. Стало быть, надзиратель (хоть Сидоркин, хоть Воробьёв) ни о чём предупредить убийцу не мог. О месте и времени допроса он просто не знал. — Сделал жест в сторону Говорова. — Зато знали вы. Сообщников предупредили, к приезду Бутылкина хромой подготовился. И в установленный час врача с конвоирами взорвал прямо у нашего здания.

Говоров гулко откашлялся.

— Всё же хреновый из вас следователь, господин Морохин, — сказал с отвращением. — Переоценил я ваши способности… А в голову не пришло, что кроме меня о месте и времени знал начальник тюрьмы Пивоваров? Я сам ему звонил, договаривался, когда и куда отправить Бутылкина.

— Отчего же, подумал, — ответил Морохин невозмутимо. — Именно поэтому считаю, что в данном эпизоде подозреваемых двое: вы и Пивоваров… Запомним это. Идём дальше. Кто мог предупредить хромого, что он раскрыт и назавтра по его душу готовится засада? Опять же вы. В этом случае больше некому. Потому и настояли, чтобы засаду перенесли на завтра, хотя я предлагал брать убийцу по горячим следам. Но вам требовалось время, чтобы предупредить эсеров. Те немедленно прислали к убийце связного, и оба исчезли в неизвестном направлении… Что скажете?

— Вы продолжайте, продолжайте, — произнёс Говоров. Откинувшись в кресле, сидел с полузакрытыми глазами. Лицо его цвело багрянцем, но во всём прочем держался спокойно. Я отметил про себя, что выдержка у него завидная — быстро взял себя в руки и напряжённо обдумывает ситуацию. — Кстати, про управляющего домом не забыли? Разве он не мог за денежку предупредить убийцу? А связного просто выдумал…

Морохин спорить не стал.

— Теоретически возможно, — сказал задумчиво. — Крайне маловероятно, что честный клерк вдруг решил за деньги спасти преступника, однако допустим… Значит, снова двое подозреваемых: вы и управляющий. А вот теперь — покушение. Погиб Уманский, а ждал-то хромой Морохина. И подставили меня вы! — сказал сотоварищ с силой.

Говоров открыл глаза

— Ну, ты ври да знай меру, — каркнул он. — Как я тебя мог подставить?

— Самым простым образом. Заставили меня до ночи писать обширную служебную записку. Срочно, мол, а то завтра с утра в департаменте надо объясняться по делу Себрякова. При этом никуда с утра не поехали. Записку мою у дежурного забрали и ушли в свой кабинет — я уточнил. Как понимать?

— Из департамента с утра телефонировали мне домой, встречу отменили, — тут же сказал Говоров.

— Да что вы? А я-то как последний дурак одним духом двадцать страниц исписал… Срочно же! — Морохин яростным жестом раздавил папиросу в пепельнице. — Нет, господин Говоров! Пока я делал мартышкин труд, вы своих пособников предупредили, что Морохин вернётся домой поздно, — вперёд! Убейте его ночью со всеми удобствами, без помех. Да ещё адрес мой сообщили.

— Какой там адрес? Выследили тебя, вот и весь разговор…

— Ой ли? Я человек довольно опытный, слежку заметил бы. Но это деталь. Главное же, не заночуй я у приятеля, сейчас бы с вами не разговаривал. То есть умысел ваш сорвался по чистой случайности.

(При слове «приятель» я невольно хмыкнул. Про себя, разумеется. Замечательный приятель у Морохина, повезло сотоварищу.)

Говоров поднялся.

— Ты хочешь сказать, Морохин, что я на лучшего следователя убийцу натравил? На ученика своего, которого собственными руками в сыске натаскивал? — спросил медленно.

Поднялся и Морохин. Сейчас они стояли с начальником лицом к лицу. Тяжело было смотреть на те лица.

— Вы ещё заплачьте, — сказал сквозь зубы. — Натаскивали, да. Что было, то было. Я всегда вас учителем считал, благодарен был, дурак сентиментальный…

— А ты, значит, в благодарность поднимаешь на меня руку? На своего учителя?

— Не перебивайте!.. Кончилась благодарность. Покушение организовали вы — больше некому. Припекло вас. Уж больно резко ученик за дело взялся. Глядишь, так и убийцу найдёт, и дело раскроет, и всё про вас выяснится… Может, и жалко меня было, да себя жальче. Я-то уцелел, бог миловал, а вот Колю Уманского убийца ваш уложил. Я вас за Колю, за вдову его, за сыновей-сирот не прощу! — прорычал с прорвавшейся ненавистью.

Говоров и бровью не повёл. Он даже усмехнулся.

— Пафоса-то, пафоса сколько… — пробормотал, усаживаясь. И без перехода осведомился: — Это всё, мистер Хольмс? Или ещё что-то против старика Говорова накопали?

— А как же, — сказал Морохин, успокаиваясь. — Ещё одно обстоятельство, которое в мою версию полностью укладывается.

— Ну-ка, ну-ка…

— Когда я с учётом сведений о преступной организации, полученных от Бутылкина, предложил передать дело в политический сыск, вы запретили. Мы, дескать, сами с усами, всё раскроем, дадим результат… А ведь я хорошо помню, что при случае вы всегда с удовольствием от сложных дел избавлялись. Но теперь-то ситуация другая! Пока убийством Себрякова занимаемся мы, следствие у вас под контролем. А значит, можно страховать от провала и партию, и себя.

Похоже, Говоров успокоился. Уселся в кресле поудобнее, вальяжно устроив руки на подлокотники.

— Ну, вот что, господа хорошие! Слушал я вас внимательно, резоны ваши ясны, и твои возмутительные подозрения, Морохин, я даже готов простить, — сказал неожиданно.

— Простить? — изумился Морохин.

— Простить, простить. Что ж делать, коли всё так складывается… — Нахмурился. — Действительно, обстоятельства таковы, что меня можно заподозрить чёрт-те в чём. Только забыл ты, милый человек, что обстоятельства — не доказательства. Их можно вывернуть и так, и этак.

— Попробуйте, — предложил я коротко.

— Да пожалуйста! Всё, в чём вы меня заподозрили, вполне мог сотворить вот он!

С этими словами начальник ткнул пальцем в Морохина. И, надо признать, сотоварищ растерялся.

— Это как? — спросил в недоумении.

— Это так! — передразнил Говоров. — Сидишь ты на крючке у эсеров, вот и весь разговор. Деньгами тебя купили, а может, поймали на дурном проступке и шантажируют, — это детали. Вот и работаешь на них. А потому и свидетеля убрал, и убийцу спас. Что, не так? Когда и куда повезут Бутылкина, ты знал. Собрались брать хромого — опять же знал…

— И покушение сам на себя устроил, — подсказал Морохин, слушавший с интересом.

— А почему бы и нет? Чтобы отвести от себя подозрения, на всё пойдёшь. Тем более, что на днях ругнул я тебя — мол, дело не движется, провал за провалом. А ведь странно, следователь-то лучший, как ни крути… Соседа вместо себя подставил, зато теперь на коне. А как же! В борьбе с преступностью чуть голову не сложил…

Морохин повернулся ко мне.

— Я же вам говорил, Кирилл Сергеевич, что в своё время господин Говоров был сыщик из лучших, — напомнил он. — Вот так, с ходу, сплести логически не противоречивую версию… Только слушать его словоблудие мне недосуг. — Перевёл горящий взгляд на Говорова. — Обстоятельства не доказательства, господин начальник, это вы в точку. Но есть и доказательство вашей преступной связи с эсерами — прямое.

Внутренне я запротоколировал, что на это раз нервы Говорова подвели. Во всяком случае, ладони, дрогнув, крепко вцепились в подлокотники кресла. А ещё я подумал, что начальник сейчас похож на старого медведя, которому в горло мёртво вцепился молодой волк (Морохин, значит), и медвежьи силы на исходе.

— Что ещё за доказательство? — спросил Говоров тихо и грозно.

Морохин взял лежащие перед ним листы бумаги и озабоченно заглянул в них.

— Объясните следствию, господин Говоров, с какой целью вы вчера встречались с фигурантом по делу Себрякова профессором Зароковым? — осведомился жёстко. — Да ещё самым что ни на есть тайным образом?

Дмитрий Морохин

И вот тут Говоров не выдержал.

— Хватит! — сказал чуть ли не шепотом. — Пошёл вон со своим доказательством!.. Да откуда тебе знать, с кем я встречаюсь?

— Для таких случаев придумали службу наружного наблюдения, вам ли не знать, — сказал я сухо. — Она-то вашу встречу с Зароковым и зафиксировала.

— Кто? Наши филёры?

— Ну, зачем же наши… Я не могу приказать им следить за начальником отделения. Филёры контрразведки.

С этими словами я оглянулся на Ульянова.

— Исходя из интересов следствия, контрразведка предоставила своих сотрудников для наблюдения за вами и Зароковым, — сообщил тот официальным тоном. — Их рапорты в распоряжении Дмитрия Петровича.

Пользуясь тем, что Говоров потерянно молчал, я взял нить разговора в свои руки. И разговор был совершенно предметный.

Встреча состоялась накануне в доме номер семь по улице Глухоозёрной. Это был доходный дом Корзунова. Начальник в штатском платье приехал около трёх часов дня и поднялся, как удалось выяснить, на второй этаж в пятую квартиру. Там его уже ждал Зароков, прибывший десятью минутами раньше.

(Предупреждённый Говоровым о полицейской слежке профессор использовал простую уловку. Явившись в университет, пробыл там некоторое время, а потом вышел через запасной вход. Поймал экипаж, приехал на конспиративную квартиру. К счастью, Ульянов эту хитрость предвидел, поэтому велел своим людям взять под наблюдение все тыльные и боковые выходы из университета. И, таким образом, уйдя от полиции, Зароков остался под контролем контрразведки.)

К сожалению, мы не знали, о чём они разговаривали. Но сам факт секретной встречи Говорова с эсером (или как минимум эсеровским сообщником) Зароковым топил начальника с головой. Причём ошибки быть не могло. Во-первых, приметы профессорского гостя полностью совпадали с приметами Говорова, и филёры его на любом следствии опознали бы. (Зарокова и вообще не перепутаешь, уж очень внешность характерная.) А во-вторых, именно вчера он сослался на нездоровье и с обеда уехал домой. Стало быть, имел полную возможность переодеться в штатское и приехать на Глухоозёрную.

Закончив, я выдержал паузу. Говоров безмолвствовал.

— Так что же, господин начальник, не угодно ли объяснить своё поведение? — спросил я мрачно.

Тот окрысился.

— Объяснить? Тебе? Много чести, щенок, если Говоров перед тобой будет объясняться!

— Значит, аргументов нет, — констатировал я, пропуская оскорбление мимо ушей.

— Аргументы? — переспросил Говоров и вдруг странно улыбнулся. — Отчего же, найдутся…

С озабоченным видом выдвинул ящик стола, заглянул внутрь и выхватил револьвер.

— Вот тебе аргумент, — сообщил, переводя дуло с меня на Ульянова и обратно. — Сидите спокойно! Кто дёрнется, — пристрелю! А для начала перебрось мне свои бумажки.

Стрелял, между прочим, Говоров хорошо, что всегда с удовольствием демонстрировал в служебном тире.

Не то чтобы я сильно испугался — не верилось, что дойдёт до выстрелов (хотя резкое телодвижение начальника было неожиданным), однако почувствовал себя… как бы это сказать… неуютно. А как ещё себя чувствовать, когда тебе целятся в лоб?

— Выдали себя полностью, господин Говоров, — произнёс Ульянов спокойно. — И очень даже глупо. Ну, пристрелите вы нас тут, а что дальше? Или пожизненная каторга, или сумасшедший дом. Вам что больше нравится?

Вид у начальника был безумный. И рука с револьвером дрожала. Ещё, чего доброго, палец на курке дёрнется… И Кати рядом нет, спасать некому…

— Не твоё дело, — выдохнул Говоров люто. — Для начала с вами рассчитаюсь, сволочи. А там будет видно. Пришли, мол, с угрозой расправы за то, что я… Ну, придумаю, за что… В общем, жизнь свою защищал… Лучших адвокатов найму… Бумажки мне быстро, ну! Считаю до трёх! Раз…

— Да зачем они вам нужны? — удивился Ульянов. — Мои филёры другие напишут… А, впрочем, отдайте бумаги, Дмитрий Петрович. Нам всё равно, а ему приятно.

Я заметил, что, разговаривая с Говоровым, сотоварищ потихоньку, по миллиметру, придвигался к нему. И когда я швырнул начальнику бумаги на стол (а тот за ними потянулся), Ульянов, вскочив, стремительным движением схватил и сильно выкрутил Говорову кисть. Револьвер со стуком упал на стол. Толкнув начальника в кресло, Ульянов взял оружие и сунул в карман. Как ни в чём не бывало уселся на стул. При этом доблестный подполковник даже не запыхался.

— С этим ясно, — подытожил невозмутимо. — Другие аргументы есть?

Говоров опустил голову и заплакал, содрогаясь тучным телом. Я невольно вспомнил рыдающих Нину Терентьевну, Ваню с Антошкой. Слёзы предателя против слёз вдовы и сирот… Как же мне мерзко сделалось…

— Ну, хватит, — сказал я грубо, поднимаясь. — Будем считать сцену законченной.

— Что вы намерены предпринять? — спросил Говоров еле слышно, вытирая толстые щёки обшлагом мундира.

— Передадим все материалы с пояснением в министерство, а копии — в департамент и прокуратуру, — отрезал я. — Дальше вами займутся они. А вы пока можете написать заявление об отставке и чистосердечное признание. Это хоть как-то облегчит вашу участь.

— Нет, нет!.. Вы не посмеете!..

— Для вас всё кончено, Говоров, — объяснил Ульянов спокойно. — Даже если вы сейчас кинетесь звонить своим друзьям-эсерам и нас с Дмитрием Петровичем на выходе из отделения встретит хромой с бомбой, ничего не изменится. Обличающие документы через четверть часа уйдут в инстанции. Я уж молчу, что против вас будут свидетельствовать мои филёры.

— И запомните… — добавил я, и что-то в моём голосе скрежетнуло такое, что Говоров вжался в кресло. — Если вы ещё хоть раз посмеете явиться на службу, я вышвырну вас из кабинета собственными руками к хренам собачьим.

Меня трясло. Как много лет я уважал этого человека, насколько был благодарен за уроки сыска и хорошее отношение… Он организовал моё убийство. Стало быть, в расчёте.

— Подожди, Морохин! — захрипел начальник, растирая левую сторону груди. — Ты не можешь со мной вот так… наотмашь, бесчеловечно… Сколько добра я тебе сделал! Не будь палачом!

Я остановился у двери. Истошные слова Говорова, растрёпанные седые волосы и мокрое от слёз лицо способны были разжалобить кого угодно. А меня нет. Отныне и навсегда моя душа для этого человека была закрыта.

— В чистосердечном признании укажите, каким образом сошлись с эсерами, — сказал с отвращением. — А вообще-то на вашем месте я бы застрелился. Револьвер Кирилл Сергеевич вам не вернёт, но в сейфе на верхней полке у вас наградной «Браунинг» с гравировкой. Сами показывали.

И с этими жестокими словами, пропустив Ульянова, аккуратно закрыл за собой дверь.

Аркадий Говоров

Провёл бессонную ночь на даче, куда приехал сразу после разговора с Морохиным и Ульяновым. Сказал жене, что в тишине и покое буду готовить срочный документ для министерства, и буквально сбежал. Не знаю, что она подумала, да и какая теперь разница? За двадцать пять семейных лет она привыкла ко всякому. Я, случалось, и пьянствовал подолгу, и дома частенько не ночевал… Такой вот неуёмный человек достался Наталье в мужья. А она терпела. Жалко её.

Да, Ульянов прав: всё кончено. И виноват в этом кругом я сам. Статский советник, начальник следственного отделения, занёсший задницу над креслом самого Константина Прокофьевича… Забронзовел, ощутил себя неприкасаемым, нюх потерял… Как же я мог забыть, что кроме наших филёров, которые, конечно, никогда не посмели бы за мной следить, есть ещё филёры Ульянова, то есть контрразведки? Соображение-то простейшее, а вот поди ж ты…

Идиот.

Пить я начал сразу, как только приехал на дачу. Хотел утолить свой ужас коньяком, но не получается. Ни коньяк, ни водка не берут. Мечусь по комнатам с мутной головой, как раненый зверь. Всё время болит сердце, да и чёрт с ним. Вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…

В память о небогатой юности я всегда любил хорошо пожить. Комфорт? Непременно. Модные рестораны? Обязательно. Красивые женщины? Разумеется. Да, особенно женщины…

И вот однажды, лет пять назад, судьба свела с очаровательной молодой вдовой, как она представилась. Познакомились мы на скучнейшем благотворительном вечере, куда я был приглашён по высокому своему статусу. Как пишут романисты, между мной и Верой Георгиевной с ходу проскочила искра. С вечера мы сбежали, продолжили разговор за ужином в ресторане, а закончили у неё на квартире. И как закончили!..

Дня два я ходил словно не в себе, вспоминая Веру, — её пьянящую чувственность, её роскошное тело, её опытные руки. А я ведь и сам был не мальчик, и многое в жизни испытал. Но такой женщины у меня, пожалуй, не было никогда. Смешно вспомнить — при всех чинах, регалиях и заслугах я ждал второго свидания, как юнец. И, получив записку с приглашением, примчался к ней на всех парах.

Однако на квартире встретила меня вовсе не Вера, а двое незнакомых мужчин. Они вручили мне пачку фотографических карточек, на которых в разных ракурсах были зафиксированы наши с Верой любовные игры.

Разумеется, я сразу всё понял. В стене между спальней и второй комнатой были устроены замаскированные отверстия, в которых расположились объективы фотокамер. И всё! Там же, естественно, расположился фотограф или фотографы. Стало ясно, почему эта комната была закрыта. (Вера-то уверяла, что там хранится ненужная мебель и старые вещи.) Объяснилась и пикантная деталь — по предложению Веры мы занимались любовью при свете электрической лампы. Я, помнится, тогда восхитился её раскрепощённостью. А всё было просто: как фотографировать в темноте? Объяснились и её откровенные позы — знала же, что снимают, стерва…

Несколько минут я разглядывал фотографии, почему-то с огорчением думая, что со стороны похотливый голый мужчина с толстым животом (я то есть) выглядит смешно. Хотя повод для огорчения был неизмеримо серьёзнее. Незнакомцы терпеливо ждали.

— И что теперь? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Ну, это зависит от вас, — откликнулся тот, что постарше. — Вы, видимо, уже догадались, о чём я.

— Догадался. Но всё-таки поясните.

— Охотно… Либо мы с вами договариваемся сотрудничать, и тогда эти замечательные фотографии отдаём вам на память (негативы, конечно, оставим себе). Более того, сотрудничество мы будем оплачивать. — Хмыкнул с оттенком иронии. — Можем даже оставить Веру в бессрочное пользование. Кажется, вам с ней понравилось.

— Либо?

— Либо сотрудничать вы откажетесь, и тогда эти карточки с пояснением уйдут вашему начальству, вашей жене и — на закуску — в несколько крупных газет. Вы какие читаете?

Он издевался, негодяй. Револьвер был при мне, и я мог бы их пристрелить. Но что толку? Негативы, конечно, хранились в другом месте, а значит, я остался бы на крючке. Представив позорный скандал и его последствия (крах репутации, конец карьеры, крушение семьи), я внутренне содрогнулся.

— Могу я, по крайней мере, узнать, кто меня шантажирует? — спросил я, кривя рот в подобии усмешки.

Незнакомец кивнул.

— Это уже разговор, — сказал хладнокровно. — Конечно, можете.

И я узнал…

Чего хотели от меня социалисты-революционеры?

В разгаре был 1905 год. В мутной воде революционных событий эсеры действовали решительно и энергично. Многочисленные террористические акты против представителей власти и деловых кругов гремели один за другим. И, конечно, вызывали решительный полицейский ответ в виде расследований, поимок и арестов. Вот тут я с ходу стал незаменим.

Я предупреждал эсеров о предстоящих задержаниях. Аккуратно спускал на тормозах интересующие их расследования. Держал в курсе планов министерства и своего департамента. Консультировал замыслы очередных акций… Полагаю, что среди партийных агентов равных мне было сосчитать по пальцам. И присвоенный псевдоним Туз говорил о многом.

Ценили меня высоко — сужу по суммам, которые мне выплачивали ежемесячно. Часть денег я отдавал жене, рассказывая о щедрых наградных за успешную работу, остальные же клал в карман. Отныне мне были доступны красивейшие женщины столицы. (Некоторое время, как и было обещано, я пользовался Верой, потом она мне прискучила.) Лучшие блюда и тончайшие вина стали повседневностью. Построил загородную дачу, на которой сейчас пытаюсь понять, что меня ждёт дальше…

Тяготило ли меня служебное предательство? Боялся ли я? Скорее нет, чем да. Рисковать привык смолоду — служба такая. Ощущение опасности кого-то угнетает, а меня, напротив, всегда бодрило, словно рюмка хорошего коньяку с похмелья. Что касается совести, то, слава богу, я с ней в ладах. В том смысле, что она не мешает мне жить и действовать по обстоятельствам. Раз уж меня прижали к стенке, то из предательства надо хотя бы извлечь выгоду.

И ещё одна мысль — важная… После поражения в войне с Японией и народных волнений я, как и многие умные люди, задумался, а так ли сильна и долговечна в России монархия? Сможет ли она противостоять крепнущей революционной буре? Ну, что ж, коли царизму суждено пасть, я-то не пропаду. Залогом тому станет многолетняя работа с могучей партией социалистов-революционеров.

В общем, всё шло нормально. Я тщательно конспирировался, авторитет и заслуги меня страховали, и чувствовал я себя уверенно. Однако на деле Себрякова самым трагическим образом споткнулся.

Первый сигнал опасности я пропустил мимо ушей, хотя сигнал был вполне отчётливый. С чего бы это приставлять к полицейскому следствию старшего офицера контрразведки? Телефонировавший об этом Константин Прокофьевич сослался на высочайшее распоряжение, и я лишь пожал плечами, мало ли какие тараканы обитают в верховных головах. В конце концов, покойный Себряков в своём роде был фигурой первой величины, биографом царской фамилии…

Я недооценил опасность Ульянова вообще и особенно опасность его тандема с Морохиным. Если разобраться, они друг друга здорово дополнили. Энергичному, талантливому следователю Морохину при всём опыте подчас не хватает терпения и методичности. А Ульянов, не будучи профессионалом, этими качествами обладает сполна. И, конечно, оба чертовски умны. Пороховой заряд, а не тандем.

(До чего же болит сердце… Бьётся неровными толчками. Мне то холодно, то бросает в жар. Подкрепляю силы очередной порцией коньяку и буквально падаю на диван.)

По просьбе (да чего уж там — приказу) эсеров я как мог тормозил следствие, однако Морохин бульдожьей хваткой вцепился сначала в Бутылкина, потом в Демона, а потом и в Зарокова. Ситуация становилась критической. Бутылкина взорвали, Демон от ареста ускользнул, но было ясно, что следователь в паре с контрразведчиком не успокоятся. И тогда я спланировал убийство Морохина. С душевной болью, со слезами на глазах, но спланировал. Другого выхода не было.

Однако Морохин чудом уцелел. Больше того: он заподозрил меня. Меня! Начальника и наставника! Дерзости ему всегда было не занимать… И находчивости тоже. Он придумал, как подкрепить косвенные доказательства прямым, используя возможности Ульянова. Я попался в ловушку, из которой спасения нет. Понимаю это отчётливо. Я обречён.

Надо бы сообщить о разоблачении Зарокову-Казанове. Все эти годы я общался с партией главным образом через него. Однако и он сам, и партия сейчас мне безразличны, — ну, вот как муха, ползущая по оконному стеклу. Трижды плевать, что мой провал потянет за собой и профессора, и омерзительного убийцу Демона, и, видимо, других. Пропадать, так всем.

Что меня ждёт? Ну, тут всё очевидно. Разжалование и лишение наград. Многолетняя каторга и пожизненное клеймо Иуды. Попытаться бежать? Куда? Деньги у меня есть, а шапки-невидимки нет. В России рано или поздно разыщут (это я как профессионал знаю), а пересечь границу не дадут — не сегодня завтра телеграф разошлёт мои приметы на все пограничные пункты империи (это я тоже знаю). И вообще, долго ли проживёшь в бегах? И разве это жизнь?

Если подумать, Морохин дал хороший совет. Застрелившись, я хотя бы смою кровью предательство. И, может быть, мою вдову не лишат пенсии. В конце концов, начальство меньше всего заинтересовано в громком скандале. Напишут в некрологе, что скончался в результате сердечного приступа, положат разоблачение Морохина под сукно — и всё. От меня требуется лишь поднести к виску захваченный из сейфа наградной «Браунинг» и спустить курок.

Но при мысли о самоубийстве трясёт от ужаса. Я слишком люблю грешное своё бытие. Нет, нет!.. За открытым окном — конец июля. Тянутся к небу розы, зреют плоды на яблоне, треплет густую листву тёплый ветер. Невероятно хорошо пахнет цветами, свежей зеленью, землёй. Пахнет жизнью. Ну, как собственной рукой вычеркнуть себя из неё?..

В отчаянии вскакиваю с дивана. И вновь падаю на подушки, сражённый болью в груди…

Дмитрий Морохин

Вскоре после нашего разговора начальник сел в служебный экипаж и отбыл в неизвестном направлении. Мы тоже сразу же уехали — на квартиру Ульянова. Не очень-то верилось, что Говоров мгновенно свяжется с эсерами, и через четверть часа нас уже будет поджидать у служебного входа бомбист. Но, как известно, бережёного бог бережёт.

Усевшись в домашнем кабинете Кирилла Сергеевича, мы быстро подготовили на имя министра внутренних дел служебную записку о разоблачении Говорова. Тут пригодились черновые заметки, которые я набрасывал в последние дни. Приложили и рапорт филёров контрразведки.

Копии в департамент и прокуратуру, вопреки первоначальным намерениям, решили не отсылать. Как резонно заметил Ульянов, вряд ли министру понравится, что важнейшие и чрезвычайно щекотливые сведения уйдут ещё куда-то кроме него.

Оставалось доставить записку в министерство.

— А теперь самое интересное, — сказал я перед выходом из подъезда. — Предупредил ли Говоров эсеров или нет? Может быть, за нами уже следят?

— В смысле, ждать ли бомбы? — уточнил Ульянов.

— Ну, бомба не бомба… Пули тоже удовольствие ниже среднего.

На всякий случай, прежде чем сесть в экипаж, мы тщательно оглядели улицу и редких прохожих, держа руки на револьверах. Но всё было спокойно.

В приёмной министерства на набережной Фонтанки, 24 я предъявил дежурному офицеру своё удостоверение (Ульянов сделал то же самое) и передал пакет со служебной запиской. Выслушав просьбу вручить министру документ как можно скорее ввиду срочности и важности, ротмистр нахмурился.

— Но я не вижу здесь сопроводительного письма вашего непосредственного начальника господина Говорова, — сказал он с сомнением в голосе. — Как я могу отдать пакет лично Петру Аркадьевичу без его визы? Это грубое нарушение субординации.

Всюду бюрократия, хоть вешайся…

— И всё же я прошу вас выполнить нашу просьбу, — сказал Ульянов мягко, но непреклонно. (Мне бы его выдержку.) — Поверьте, сейчас не до формальностей. Сложилась экстраординарная ситуация, о чём говорится в служебной записке. (Многозначительным жестом опустил руку на пакет.) К тому же документ подписан ответственным сотрудником министерства господином Морохиным и мной как старшим офицером контрразведки. Полагаю, что это вполне весомо. И поэтому в порядке исключения…

В общем, убедили. Точнее, убедил Ульянов. Я-то играл желваками и боролся с желанием вызвать ротмистра на дуэль.

Ночевал я на диване в кабинете Ульянова. Сотоварищ категорически отмёл все мои попытки распрощаться и уехать к Кате. «Ситуация горячая, не будем сейчас разделяться», — сказал он с мягкой непреклонностью, как давешнему ротмистру. Я вынужден был признать его правоту.

Пришлось из квартиры Кирилла Сергеевича телефонировать Кате и соврать, что ночую сегодня на службе и потому не приеду. «Что случилось?» — встревожилась девушка-ураган. «Ничего особенного, — успокоил я, — дело служебное. Рутина». — «А-а… Ну, смотри. А то Терентьич уже спрашивал, куда ты делся, не бросил ли…» — «А ты ему что?» — «Сказала, что пусть только попробует…»

Поутру, приехав на службу, мы обнаружили, что отделение бурлит. Оказывается, вчера вечером Говоров прислал записку, в которой сообщил о тяжком приступе желудочной болезни и на ближайшие дни назначил исполнять свои обязанности старшего следователя Сверчкова. Желудочная болезнь никого не удивила — чревоугодие начальника давно уже стало темой для шуток. Гадали, надолго ли Говоров вышел из строя и что наруководит бесцветный, сверхосторожный Сверчков.

Мы с Ульяновым переглянулись. Вот и первое последствие разоблачения. А что дальше? Где сейчас Говоров и чем занимается?

В кабинете мы принялись пить чай, строя предположения о реакции министра на служебную записку. В принципе, можно было ожидать, что сегодня нас вызовут на ковёр и предложат объясниться. Но вплоть до обеда ничего не воспоследовало. Время тянулось мучительно долго, ситуация напрочь выбила из колеи, всё валилось из рук.

— А вдруг ротмистр всё же пакет не передал? — подумал я вслух.

— Обещал же, — напомнил Ульянов хладнокровно, разворачивая свежую газету.

— Ну, мало ли кто кому чего обещает…

— Ротмистр, мне кажется, не подведёт. Я вот о другом думаю. — Отложив газету, Ульянов достал портсигар. — А что, если министр убоится скандала? Всё-таки Говоров в вашей системе занимает крупное место. Признать, что чиновник такого ранга способен изменить долгу, это, знаете ли, даже не скандал. Это позор на всё ведомство. И тень на власть в целом.

— Так вы полагаете, что министр решит положить нашу записку под сукно и замять дело? Предположим, ограничиться отставкой Говорова?

— Вполне допускаю.

— А я нет, — сказал я решительно. — Предыдущий министр, возможно, так бы и поступил. Но Столыпин человек принципиальный. Скандал ему, конечно, не нужен, однако предательства не простит и разбираться будет на всю катушку.

Кирилл Ульянов

Его бы устами да мёд пить… Хотя в части Столыпина Морохин был прав. Административный талант, высокие личные качества и безупречная репутация снискали Петру Аркадьевичу непререкаемый авторитет. К тому же он был не только министром внутренних дел, но и председателем правительства. Император отдавал должное государственным трудам Столыпина, решительно не мог без него обойтись, однако (что не секрет) его недолюбливал. Ревность, ревность… Подозревал он, что глава кабинета министров своим авторитетом затмевает самого императора…

Так ничего и не дождавшись, отобедали мы в соседнем трактире. После обеда подытожили ситуацию по делу Себрякова. Городовые с приметами в руках искали хромого по всей столице, но пока безуспешно. Хоть самим город прочёсывай… Записки Палена вообще канули непонятно куда, и всей нашей дедукции не хватало, чтобы выяснить, где их спрятал покойный историк.

Учитывая обнаруженную связь между Зароковым и Говоровым, можно было бы задержать профессора. Однако на это требовалась как минимум санкция начальника отделения, который отсутствовал. Исполняющий обязанности Сверчков, конечно, и слушать не станет. Да он и не в курсе дела. Так что пока тупик.

Морохин откровенно маялся. Я тоже, хотя и про себя. Слишком медленно тянулось время. В конце концов я махнул рукой и задал риторический вопрос:

— А с чего мы решили, что министр, он же председатель правительства, ради нашей записки отложит все другие государственные дела и займётся Говоровым? Это для нас чрезвычайная ситуация вселенского значения, а в его-то масштабе…

— Не согласен, — отрезал Морохин. — Масштаб масштабом, но предательство высокопоставленного чиновника — тема особо важная. Я бы сказал, опасная. Опять же, честь мундира… Столыпин займётся, но вот как скоро? — И, меняя тему, сказал горестно: — Если бы не Говоров, сейчас всё было бы иначе. И хромого бы взяли, и свидетеля не взорвали, и Коля Уманский был бы жив…

— Что ж делать, Дмитрий Петрович. Будем ждать. Я, наверно, поеду к себе на службу.

— А вдруг за нами пришлют? Нет уж, оставайтесь.

Пожав плечами, я развернул газету. Морохин после некоторых размышлений придвинул к себе папку Варакина, принесённую Филатовой, и заглянул внутрь. Сморщившись, достал из картонных недр кипу листков и бросил перед собой на стол со вздохом, способным разжалобить судью с прокурором впридачу. Приступил к изучению.

Некоторое время, шелестя газетой, я просматривал отчёт о выступлении министра иностранных дел Великобритании лорда Грея в палате общин. Лорд бичевал воинственную Германию и не менее воинственную Турцию, которые стремятся переделить сферы влияния в Европе. В ущерб Англии, само собой. Судя по отчёту, британское правительство и парламент готовы были за свои интересы перегрызть глотку обеим.

От высокой политики меня отвлёк невнятный возглас сотоварища. Навалившись грудью на стол, Морохин держал в руке какую-то бумажку и пожирал её взглядом.

— Вот, кажется, то, что мы ищем, — сказал он медленно.

Отложив газету, я взял бумажку из рук Морохина. Это была квитанция, выписанная 20 июня сего года столяром-краснодеревщиком Кузиным заказчику Варакину.

— И что? — спросил я Морохина.

— Вы читайте, читайте.

— М-м… Уплачено Варакиным Кузину пять рублей с полтиной.

Морохин взялся за голову.

— А за что уплачено, видите? Там же написано.

— Вижу. Изготовление сувенира. Краткое описание сувенира… Так в чём суть-то?

Морохин слегка застонал.

— Кирилл Сергеевич, дорогой! Ну, это же ясно, как божий день…

И в нескольких словах он объяснил, почему его так заинтересовала квитанция. При этом говорил неторопливо и чётко, словно разжёвывал очевидный, с его точки зрения, смысл для простофили.

К стыду своему, я понял не сразу. Но как только понял, в голове мигом блеснули две мысли. Первая из них — ай да Морохин! Вторая — вперёд! Оттолкнув стул, я быстро поднялся.

— Едем к Себряковой! — то ли предложил, то ли скомандовал я.

— Вижу, что теперь поняли, — констатировал Морохин не без ехидства. — Едем! Может, я и ошибаюсь, но, по крайней мере, версию нужно проверить.

— Проверим, проверим. Придётся снова с этой дурёхой общаться, но деваться некуда…

Морохин вдруг засмеялся.

— Это вы напрасно, — сказал, надевая пиджак. — Катерина Владимировна вместе с ней училась на Бестужевских курсах, да и сейчас приятельствует. Так вот, она считает Себрякову особой умной, хитрой и ловкой.

Я, признаться, растерялся.

— Но как же это… А капризный вид? А глупые реплики? А томный взгляд и кокетство?

— Поехали, Кирилл Сергеевич, — сказал Морохин нетерпеливо. — По пути я вам про Себрякову всё объясню.

Дарья Себрякова

Звонок Зарокова мне не понравился.

Спросил, дома ли я, не собираюсь ли куда-нибудь. Хочет, мол, приехать и поработать с документами профессора. Обычная тема, лёгкий разговор. Почему же в голосе Евгения чувствовалась напряжённость? Сообщил он также, к моему удивлению, что на этот раз хочет приехать вдвоём с коллегой-историком из университета, который поможет разобрать бумаги покойного мужа.

— Вдвоём так вдвоём, — сказала я с неудовольствием, которое даже не пыталась скрыть. — Приезжайте.

И повесила трубку.

Что-то затянулась работа Евгения… Конечно, документов у покойного мужа хранилось немало, но не столько, чтобы уже месяц, чуть ли не ежедневно, корпеть над ними. Откровенно говоря, постоянные визиты Зарокова начали тяготить. Тем более, что встречами в спальне они завершались всё реже. А теперь и вовсе хочет притащить с собой какого-то историка. Что у меня, проходной двор, что ли?

Я почему-то ощутила беспокойство и в который уже раз пожалела, что Паша взяла расчёт. Не хотелось оставаться одной с двумя мужчинами, даже если один из них мой любовник. Хоть компаньонкой обзаводись…

Впрочем, в голову пришла мысль получше. Я взяла книжечку, в которую заносила номера телефонов, и позвонила Кате Князевой в редакцию газеты. К счастью, она оказалась на месте.

— Ты не могла бы сейчас ко мне приехать? — спросила я без обиняков.

Катя, похоже, удивилась.

— Могу, — сказала с некоторой заминкой. — А что случилось?

— Да, в общем, ничего особенного… Приедешь, — расскажу.

— Ну, хорошо. Скоро буду.

При мысли, что приедет Катя, я развеселилась. Пока Зароков с коллегой будет разбираться с документами, мы запрёмся на кухне и всласть поболтаем. Может, и вина выпьем. И уж точно посплетничаем.

Катерина Князева

Даша была чем-то обеспокоена, и я это почувствовала. Гадая, что там у неё могло случиться, я побросала в ридикюль всякие мелочи и направилась к выходу.

— Катерина Владимировна, золотце! Куда это вы собрались в разгар трудового дня?

Таким сладким голосом во всей редакции говорил один-единственный человек — старший корреспондент Капустин. Он же, увы, распоряжением редактора мой непосредственный начальник.

— Да вот, Никанор Филиппович, личные обстоятельства возникли, — объяснила я без запинки. — Очень важные, понимаете ли, срочные, звонили мне только что… Вы не беспокойтесь, я ненадолго.

Моя улыбка умиротворила бы и гадюку. Но куда там бедной змее до Капустина!

— А вы заметку про пожар на дровяном складе купца Сычёва написали? — ещё более сладко спросил цербер. Из такого голоса хоть сахар добывай.

Я молитвенно сложила руки на груди.

— Никанор Филиппович, миленький! Как только вернусь, так сразу и сдам! Вот ей-богу! Можно?

— Нет, голубушка, не можно, — сказал Капустин злорадно. — Заметка идёт в номер, а номер ждать не будет. У него график. Так что сначала заметка, а потом личные обстоятельства. Работайте.

И я, мысленно ругаясь, как босяк, вернулась к своему столу писать заметку, чтоб ей пусто было.

Даше придётся подождать. Или уж позвонить, чтобы не ждала?..

Евгений Зароков

Глубоко вздохнув, я нажал на кнопку звонка.

Открывшая дверь Дарья выглядела очаровательно. Голубое декольтированное платье очень шло к её светлым волосам и белой коже. А вот сдержанное, даже неприветливое выражение красивого лица было непривычным. Обыкновенно она встречала меня с улыбкой.

— Добрый день, Дарья Степановна, — произнёс я с полупоклоном. — Позвольте представить вам своего коллегу. Это Перегудов Константин Денисович, приват-доцент нашей кафедры. Я говорил о нём по телефону.

Сопровождавший меня Демон, надевший ради визита к вдове приличный костюм, бесстрастно поклонился.

— Проходите, — сухо сказала Дарья.

Указав на дверь кабинета, она повернулась, чтобы уйти к себе. Однако я окликнул:

— Дарья Степановна, не могли бы вы зайти вместе с нами? Я тут кое в каких бумагах не разберусь. Возможно, вы подскажете.

Дёрнув плечиком, Дарья сказала:

— Покойный Викентий Павлович меня в свои дела не посвящал, и вам про то известно.

Однако зашла вместе с нами в кабинет.

Достав платок и вытерев со лба мгновенно выступивший пот, я спросил негромко:

— Дарья Степановна, не угодно ли вам сообщить, где записки Палена?

Прелестные глаза Дарьи широко раскрылись. До этой минуты я допускал, что могу ошибаться, но теперь, при виде её испуга, сомнения исчезли.

— Н-не знаю, — сказала она с запинкой. — Вы, собственно, о чём?

— Где бумаги? — повторил я, повышая голос. — Отдайте по-хорошему!

Тихо вскрикнув, она отступила на шаг и быстро оглянулась У выхода из кабинета, скрестив руки на груди, стоял Демон.

Глава десятая

Дмитрий Морохин

Зайдя в парадное, мы первым делом справились у швейцара, дома ли Дарья Степановна.

— Дома, дома, — подтвердил словоохотливый страж. — Сегодня ещё не выходила. Да она сейчас вообще редко выходит. Известное дело — траур. Не до театров с ресторанами и приёмов разных… Гости у неё.

Мы с Ульяновым переглянулись.

— Гости так гости, — сказал я, пожимая плечами. — А кто такие?

— Ну, одного-то я знаю. Высокий такой, осанистый, и одет хорошо. Дарья Степановна говорила, что это профессор какой-то, помогает разбирать бумаги покойного мужа. Он, почитай, чуть не каждый день приходит.

— А второй?

— Тоже вполне приличный господин. Только я его в первый раз вижу.

Мы с Ульяновым быстро поднялись на второй этаж. Я решительно вдавил кнопку звонка. Подождав с полминуты, позвонил снова. И лишь после третьего звонка дверь открылась. Но вместо вдовы на пороге стоял Зароков.

Судя по недоумению на лице, он ждал кого угодно, только не нас.

— Дмитрий Владимирович? Кирилл Сергеевич? — спросил удивлённо. — Вот неожиданность… — Откашлялся. — Чем могу служить?

— Лично вы ничем, — ответил Ульянов сухо. — Мы, собственно, к Дарье Степановне.

Зароков развёл руками.

— Увы, увы… Дарье Степановне нынче нездоровится. Лежит у себя в спальне и никого не принимает. Я уж от архива отвлёкся и доктору её позвонил. Ждём с минуты на минуту.

Что-то в его голосе настораживало. Напряжённый был голос, не искренний.

— С минуты на минуту, говорите? — переспросил я. — Очень хорошо. Будем ждать вместе.

С этими словами я шагнул вперёд. Зароков был вынужден отступить. Следом за мной в квартиру зашёл Ульянов.

— Это с какой стати? — окрысился побледневший Зароков. — Болеет Дарья Степановна, я вам русским языком сказал. Не до вас теперь, ясно?

— Видно, что не до нас, — хладнокровно согласился Ульянов. — То-то у вас и галстук на сторону сбит, и причёска не в порядке, и царапина на щеке… Это вы от работы с документами пострадали?

— А где тот, кто пришёл с вами? — спросил я. — Роется в бумагах покойного профессора, пока вдова занемогла?

Оттолкнув растерянного Зарокова, мы быстро прошли в кабинет Себрякова.

Представшая картина была достойна полицейского протокола. На диване в обмороке лежала вдова. Я мельком отметил растрёпанные волосы, разбитые губы, распухшую скулу… Руки Дарьи Степановны были связаны.

— Что здесь происходит? — рявкнул Ульянов, бросаясь к женщине.

— Сволочь ты, Зароков, — сказал я с омерзением, поворачиваясь к профессору. — До выяснения обстоятельств ты задержан. Где второй?

Зароков засмеялся — визгливо, истерически.

— Да вот же он, — сказал, отсмеявшись и указывая рукой на оконную штору. — Демон, выходи! Всё кончено, мой друг, нас разоблачили…

Из-за шторы неторопливо вышел человек среднего роста лет тридцати-тридцати пяти. При этом он хромал на правую ногу. Все остальные приметы также совпадали. Значит, его зовут Демон? Ну, вот и познакомились…

— Убей их, — велел Зароков нетерпеливо.

Кирилл Ульянов

Убить нас? Ну-ну… Оценив обстановку, я крикнул Морохину:

— Зароков ваш, Демон мой!

И, подавая пример, повернулся к хромому. Тот, кажется, не возражал и мелкими шагами двинулся ко мне вкрадчивой кошачьей походкой. Куда и хромота делась…

Первый удар, нанесённый молниеносно, с разворота пяткой в грудь, я отвёл движением предплечья. Демон осклабился. Второй удар я уже парировать не стал — просто отскочил, благо кабинет был просторный и размером напоминал маленькое футбольное поле.

Не теряя времени, Демон высоко подпрыгнул, целясь ногой в голову. Ногу удалось перехватить, и я сильно её крутнул. Хромой чуть не упал. Отскочив, удивлённо посмотрел на меня. Начал плавно двигать руками, отвлекая внимание. Тусклый взгляд широко открытых, неестественно бесцветных глаз неотступно следил за мной, словно хотел загипнотизировать. «Глаза у него белёсые, ненормальные какие-то… И взгляд вроде как безумный», — вспомнились вдруг слова городового Кускова, убитого нелюдем.

И чёрт с ним, со взглядом. Сам я, как учил Юдзиро-сан, следил за ногами Демона. В рукопашном бою всегда надо следить за ногами врага. Их движение безошибочно указывает на его дальнейшие действия.

И вот ноги Демона вдруг оторвались от пола, и он высоко взмыл в воздухе. Я резко пригнулся, уходя от смертоносного удара.

Дмитрий Морохин

Вот неожиданность! Зароков ловко увернулся от прямого удара в челюсть и, в свою очередь, нацелился в скулу. К сожалению, попал…

Похоже, профессор был в хорошей форме, которую, вполне вероятно, поддерживал в одном из столичных спортивных клубов. Есть такая мода в интеллигентских кругах. Я-то надеялся, что с немолодым человеком справлюсь без особого труда. Свяжу руки собственным ремнём, уложу мордой в ковёр и приду на помощь Ульянову.

Заметил краем глаза — пока что сотоварищ успешно отмахивался от быстрых ударов Демона, однако видно было, что тот очень силён и ловок. Диковинный стиль единоборства не имел ничего общего с нашей дракой на кулаках. Чёртовы японцы! Придумали на русскую голову…

Зароков, само собой, дрался традиционно, по-нашему. Но крупные кулаки профессора наносили вполне ощутимые удары. А если учесть, что его руки были длиннее моих и он этим беззастенчиво пользовался, то наш боксёрский поединок пока что складывался не в мою пользу. Стало быть, пора было перейти от бокса к борьбе.

Бац!.. Пропустив болезненный удар в нос и на миг ослепнув, я окончательно рассвирепел. Без церемоний схватил Зарокова за борт пиджака и подсечкой, по-простому, сбил его с ног. И навалился сверху.

Кирилл Ульянов

Пока что мне удавалось отбиваться или уходить от ударов Демона. Удивительный боец этот русский самурай! Даже хромота его не сдерживает. Моя подготовка, конечно, скромнее, — по сравнению с ним я менее ловок и быстр. Хотя кое-что и я могу.

В 1905 году, во время боевых действий на Сахалине, я по должности инспектировал лагерь для японских военнопленных. И там внимание моё случайно привлёк один из них. То был человек лет сорока с непроницаемым лицом, невысокий, худощавый, с обильной сединой в чёрной шевелюре, одетый в потрёпанную форму. Начальник лагеря рассказал, что зовут его Юдзиро, и он большой мастер японских единоборств.

По моей просьбе Юдзиро продемонстрировал некоторые из своих навыков. Я был поражён его умением драться голыми руками, совершать невероятные прыжки, двигаться с быстротой, не мыслимой для обычного человека. И не просто поражён — очарован. При виде японца проснулась вдруг детская мечта быть сильнее всех. Быть победителем…

Юдзиро говорил на ломаном русском, я немного знал японский, и мы поняли друг друга. Я предложил поехать со мной, чтобы учить единоборствам. Обещал хорошие деньги и условия. Японец, прозябавший в лагере, охотно согласился и благодарил, низко кланяясь. В тот день я увёз Юдзиро с собой. Пришлось, конечно, использовать служебное положение…

Война вскоре закончилась, я вернулся в столицу, но ещё два года Юдзиро под видом слуги жил у меня. Мы хорошо ладили. Почти всё свободное время я под его руководством изучал карате. После смерти жены жил один (сын из училища приезжал только на каникулы), и ничто не мешало превратить одну из комнат квартиры в небольшой спортивный зал. Сэнсей[21] говорил, что у меня есть способности.

К сожалению, достичь серьёзных высот не удалось — Юдзиро затосковал по родине и упросил отпустить его домой, к родителям. Тем более, что за эти годы он у меня неплохо заработал и теперь по меркам разорённой войной Японии считался бы у себя состоятельным человеком. Что ж делать, отпустил с благодарностью. И продолжал тренироваться один, стараясь сберечь полученные навыки. На службе случалось всякое, и они меня порой крепко выручали…

Так что, если в схватке с Демоном я пока жив, то лишь исключительно благодаря урокам сэнсея Юдзиро. Разбитый нос, вспухшее ухо и ссадина на скуле — это мелочи, это не в счёт… Вопрос, надолго ли меня хватит. Руки и ноги от усталости и напряжения начали деревенеть. Хотя ещё пытаюсь контратаковать…

Катерина Князева

Вымучив заметку про пожар и швырнув её Капустину, я быстро-быстро ушла из редакции. На улице схватила извозчика. По пути к Даше гадала, что такого приключилось у подруги, раз вызвонила меня в служебное время.

Узнав, что я к Себряковой, швейцар хохотнул.

— Ну, сегодня Дарья Степановна точно не заскучает, — сообщил он.

— Это почему?

— Ну, как же… После обеда двое гостей пришли. Через час — ещё двое. И все мужчины. Теперь вот вы… И на здоровье. А то сидит, бедненькая, со своим трауром в четырёх стенах. Заскучала, небось…

Недослушав, я торопливо поднялась на второй этаж. Что это ещё за массовые мужские визиты? И не связана ли неожиданная просьба Дарьи приехать с нежеланием (или опасением) оставаться наедине с целой толпой?

На лестничной клетке ожидал сюрприз — дверь в квартиру была слегка приоткрыта. Переступив порог, я сразу услышала странные звуки, долетавшие из кабинета покойного профессора. Громкий топот, шумное сопение, невнятные междометия бранного свойства… Либо там переносили рояль, либо дрались. Роялю в кабинете делать было нечего, значит, оставалась драка. Это что, Дашкины гости выясняют между собой отношения? Чушь какая-то…

Зачем-то оглядевшись, я тихонько приблизилась к кабинету. «Ах ты ж…» — донёсся оттуда сдавленный возглас, и я, содрогнувшись узнала голос Димы. Не успев даже удивиться, что мой всегда корректный Морохин умеет так сочно ругаться, я решительно ворвалась в кабинет.

И, кажется, вовремя.

Хватило секунды, чтобы оценить обстановку. Дарья валялась на диване — похоже, без чувств и почему-то со связанными руками. (Да что здесь происходит⁈) Незнакомый человек мелкими шагами кружил вокруг Ульянова, пытаясь ударить его то рукой, то ногой, а тот отбивался. (Свирепо, словно загнанный зверь.) Но это всё не главное.

Главное — Морохин лежал на полу, и его душил человек, в котором я узнала профессора Зарокова, с которым Дарья как-то нас познакомила. Дима пытался сбросить с себя профессора или хотя бы разжать руки на своём горле, но что-то не получалось. Лицо Морохина побагровело так, что я поняла — ещё немного, и спасать будет некого. Господи, что делать-то?.. И оружия никакого, разве что ногти… А впрочем…

Кинувшись к письменному столу, я схватила увесистый шестисвечовый канделябр и со всего размаха опустила на учёную голову.

Вскрикнув, профессор замер. Потом повернул ко мне лицо, на котором выразилось бескрайнее удивление. Потом взгляд его сделался бессмысленным, глаза закатились, и он мешком повалился набок.

Натужно кашляя, Морохин хватался за горло.

— Ты живой? — спросила я глупо, садясь на пол рядом с ним.

И разревелась.

Дмитрий Морохин

— Благодетельница! — прохрипел я истово, садясь и отпихивая от себя бесчувственное тело Зарокова. М-да… Крепкий нынче профессор пошёл. А я, к стыду своему, оказался слабее. И если бы не Катя… Похоже, с девушкой-ураганом я не расплачусь никогда.

— Ты как здесь очутилась? — спросил, растирая горло.

— Дашка ещё днём позвонила и просила приехать, но я только недавно освободилась. Приезжаю, а тут вы дерётесь…

— Катюша! Чудо моё рыжее! Как же ты вовремя… — произнёс я сипло.

Она посмотрела на меня своими прекрасными, своими карими, своими заплаканными глазами. Вздёрнула веснушчатый носик.

— Я же сказала, что убить тебя не дам, — сказала непреклонно, всё ещё всхлипывая.

Действительно! Именно это она пообещала в день, когда мы узнали о гибели Коли Уманского. И, как честная девушка, обещание выполнила. Если бы не её канделябр, Зароков мог бы меня задушить.

— А вдруг я его убила? — спросила она тревожно, кивая на валявшегося рядом профессора, голова которого была залита кровью. Не иначе, рассекла кожу.

— Разберёмся, — сказал я неопределённо. — Скорее оглушила.

И вскочил на ноги.

Я-то благодаря Кате отстрелялся. А вот Ульянов продолжал биться с Демоном. И, полное ощущение, схватку проигрывал. (Кстати, где это сотоварищ выучился японским приёмам?) Значит, самое время прийти на помощь.

Кстати, о канделябре… От добра добра не ищут. Подхватив его с пола, я бросился на подмогу, однако неудачно. Похоже, что у Демона на затылке скрывался третий глаз. Во всяком случае, когда я подскочил к нему сзади, желая повторить Катин подвиг, он не глядя махнул рукой в мою сторону.

Ребро ладони врезалось в бок — доской. И, похоже, доска та была сделана из железного дерева. Говорят, растёт такое в Индии… Возникло ощущение, что воздух вокруг меня кончился. Упав на колени, я выронил канделябр. В глазах потемнело.

Кирилл Ульянов

Демон, конечно, тоже притомился. Уже не так быстро атаковал, не так высоко подпрыгивал. Он явно не рассчитывал, что жертва окажет яростное сопротивление. Но мои силы были и вовсе истощены. Сказывались и годы, и растренированность. И я вдруг с обжигающей ясностью понял — жить мне осталось считанные минуты.

Пришпоренный отчаянием, я сумел отразить ещё один удар. Но следующий имел все шансы поставить точку в затянувшемся поединке.

Отбиваясь, я краем глаза увидел, как в кабинете неожиданно появилась Князева, как ударом канделябра по голове свалила Зарокова, как освободившийся Морохин подкрался к Демону сзади, надеясь оглушить его всё тем же чудо-подсвечником. Увы — хромой свалил его с ног одним ударом. В этом смысле сотоварищ ничем не помог.

Зато помог в другом.

Чтобы отбиться от Дмитрия, Демон отвлёкся. На секунду, не больше. Но и этого мне хватило. Собрав последние силы, я ударил хромого плотно сжатыми пальцами правой руки в кадык. Достал… Это был коронный удар Юдзиро, которому он когда-то меня научил. По мнению сэнсея, одного такого удара было довольно, чтобы покончить с врагом.

Я, конечно, хромого не убил — не настолько мощным вышел удар. Однако эффект оказался превосходный. Схватившись за горло, Демон покачнулся. Довершая успех, я уже беспрепятственно рубанул его ребром ладони по шее. Хромой бесчувственно рухнул навзничь. Надолго ли?

— Вяжем! — скомандовал я непослушным голосом, выдирая из брюк ремень. Дрожавшие пальцы не слушались, пот заливал глаза. Кажется, выжимать можно было не только рубашку — пиджак.

Отдышавшийся Морохин последовал моему примеру. Спустя минуту хромой валялся на ковре, намертво спутанный по рукам и ногам нашими ремнями. Догадливая Катерина Владимировна проделала ту же процедуру с профессором Зароковым, находчиво использовав его собственные подтяжки, а также верёвку, снятую с Дарьиных рук.

Дмитрий Морохин

Спустя три часа, вечером уже, можно было подвести кое-какие итоги бурного дня.

Вызванный мной наряд полиции увёз Демона и Зарокова. Перед этим коллеги составили все необходимые протоколы, взяли у нас с Ульяновым и у Дарьи Степановны с Катей показания. С тем и отбыли. Таким образом, формальности были соблюдены.

В квартире мы остались вчетвером и некоторое время молчали, расположившись в креслах и на диване в гостиной, — трудно приходили в себя после пережитого потрясения.

Дарья была бледна, как смерть, и разговаривала кое-как, с трудом шевеля разбитыми губами и держа на скуле мокрую салфетку. Измождённый вид Ульянова, которому изрядно досталось в поединке с Демоном, вызывал жалость. Боюсь, что я выглядел не лучше — помятый, с полуоторванным рукавом. И лишь девушка-ураган, внёсшая неоценимый вклад в разгром противника, была свежа и энергична. При этом она, не зная подоплёки событий, бросала на меня вопросительные взгляды.

Молчание прервала Дарья.

— Как я благодарна вам, господа, — сказала слабым голосом, почти шёпотом. — Вы спасли меня от этих зверей. Но сейчас я хочу попросить, чтобы вы меня оставили. Мне надо прийти в себя. Надеюсь, вы не обидитесь, видя моё состояние… — Посмотрела на Катю. — И ты, дорогая, тоже поезжай. Спасибо тебе за бесценную помощь…

Сердобольная Катя погладила её руку.

— Если надо, я могу остаться, не стесняйся… — начала она, однако я перебил.

— Само собой, мы с Кириллом Сергеевичем сейчас уедем, Дарья Степановна, — сказал, обращаясь к вдове. — Но прежде я попрошу вас ответить на один вопрос.

Дарья горестным жестом взялась за виски.

— Опять какие-то вопросы, — простонала она. — Я всё уже рассказала для протокола. О, как этот полицейский был безжалостен! Как он въедливо и дотошно допрашивал меня…

— Служба такая, — заступился я за коллегу, разводя руками. — К тому же он не спросил самое главное.

— О чём же?

Я пристально посмотрел в глаза Дарьи, затуманенные слезами. Поинтересовался негромко:

— Где вы спрятали записки Палена?

Слёзы на красивых вдовьих глазах куда-то испарились…

Кирилл Ульянов

Я заметил, что Себрякова вся подобралась и хмуро посмотрела на Морохина.

— Зароков и тот, второй, тоже спрашивали о них. Можно сказать, очень настойчиво спрашивали. — Усмехнувшись, она показала на распухшую скулу и разбитые губы. — Но что я могла им ответить? Я в первый раз слышу об этих записках.

— И где они находятся, вы, естественно, тоже не знаете, — сочувственно сказал Морохин.

— Естественно, — подтвердила Себрякова с холодной улыбкой.

Морохин улыбнулся в ответ.

— В таком случае мы с Кириллом Сергеевичем поищем их сами, — сказал озабоченно. — Есть основания полагать, что они находятся здесь, в квартире. Не так ли, Кирилл Сергеевич?

— Совершенно верно, Дмитрий Петрович.

Морохин поднялся.

— Давайте приступим, — произнёс решительно. — С чего начнём?

— Я думаю, с кабинета покойного профессора.

— Согласен.

Оттолкнув руку Князевой, вдова резко поднялась.

— Что это значит, господа? — спросила неприязненно, переводя взгляд с меня на Морохина. — Вы намерены произвести обыск в квартире?

— Намерены, Дарья Степановна, — подтвердил Морохин.

— А по какому праву, позвольте спросить?

— По самому что ни на есть законному. По праву следствия.

— Может, у вас и разрешение на обыск есть? — спросила Себрякова ядовито.

Морохин хлопнул себя по лбу.

— Ну, конечно, Дарья Степановна, — сказал он мирным тоном. — Формальность есть формальность. Пройдёмте в кабинет.

И быстро вышел из гостиной. Мы потянулись следом.

В кабинете Морохин сел за письменный стол, взял чистый лист из толстой стопки и быстро набросал несколько строк. Помахал бумагой в воздухе, чтобы чернила просохли быстрее.

— Вот, — сказал, показывая лист Себряковой. — Как полицейский следователь, ведущий дознание по делу об убийстве Себрякова Викентия Павловича, я выношу постановление о производстве обыска на квартире покойного с целью поиска вещественных доказательств. Вы удовлетворены?

— Нет! — выкрикнула вдова. — Это произвол!

— Да отчего же? — спросил Морохин удивлённо. — Обыск в полицейской практике дело обычное. К тому же один у вас уже производился.

— Вот и хватит! Я немедленно звоню своему адвокату!

— Это как вам угодно, — разрешил Морохин, пожимая плечами. — Однако позвольте напомнить, что с этой минуты любая попытка помешать нам с Кириллом Сергеевичем расценивается как сопротивление должностным лицам при исполнении служебных обязанностей. А значит, карается согласно своду законов Российской империи. — Иронически прищурился. — В общем, не советую.

— Вы мне угрожаете?

— Боже упаси! Просто предупреждаю, — проворковал Морохин. — Соответствующую статью закона, если угодно, можете уточнить у адвоката… — Добавил озабоченно: — При производстве обыска присутствовать желаете?

Щеголяя бюрократическими формулировками, сотоварищ явно издевался. Вывела его из себя вдова, ох, вывела…

— Желаю, — отрезала Себрякова.

— Ваше право… Катерина Владимировна, голубушка, не откажите в любезности пригласить швейцара. Будет понятым. А другим, если не возражаете, — вы.

Князева не возражала. Возможно, в её рыжей головке уже зрел заголовок будущего репортажа: «Наш корреспондент участвует в расследовании сенсационного убийства профессора Себрякова»…

Спустя несколько минут она вернулась с испуганным и заинтригованным швейцаром.

— Ну-с, приступим, — сказал Морохин, изучая взглядом книжные шкафы.

Катерина Князева

Я по-прежнему ничего не понимала. Какие записки, какой Пален? Тот самый, который цареубийца? Но почему они должны быть в квартире Себрякова? И при чём тут моя подруга? Сплошные загадки…

Между тем Морохин сказал Дарье задумчиво:

— Должно быть, ваш покойный муж был изрядным педантом.

— Был, — подтвердила та сквозь зубы. — А какое это имеет отношение к обыску?

— Прямое, Дарья Степановна, прямое. Возможно, это обстоятельство облегчит нам работу. — Повернулся к Ульянову. — Обратите внимание, Кирилл Сергеевич, в кабинете три книжных шкафа. И в каждом книги подобраны строго по формату, корешок к корешку.

— Вижу, Дмитрий Петрович.

— Один шкаф содержит книги формата ин-октаво[22]. В двух других книги формата ин-кварто[23]. Что из этого следует?

— Из этого следует, что шкаф ин-октаво нас не интересует, — сообщил Ульянов немедленно.

— Совершенно верно. Тем более, что наши друзья Зароков и Демон успели изрядно его опустошить. — Дима указал на валявшиеся на полу книги. — А мы с вами займёмся теми, где ин-кварто.

С этими словами Морохин решительно открыл дверцы ближайшего к нему книжного шкафа и махнул рукой Ульянову, — подходи, мол.

Работали они быстро. Морохин брал книгу, перелистывал и отдавал Ульянову, а тот аккуратно клал её на ковёр. Мы со швейцаром смотрели на их действия во все глаза, — понятые же. При этом я искоса поглядывала на сидевшую рядом Дарью. Та сидела с безучастным видом, которым, должно быть, хотела скрыть внутреннее напряжение.

Стопки книг на полу росли. Один шкаф из двух уже был разобран.

— Здесь ничего, — сообщил Морохин, передавая Ульянову последнюю книгу. — Дарья Степановна! Не желаете ли выдать записки добровольно? Ещё не поздно.

— Вы о чём? — спросила Дарья с поразившей меня злобой.

— Значит, не желаете… Идём дальше.

Морохин открыл второй шкаф.

Дарья Себрякова

Господи, какая же я идиотка! Ну, почему я не перепрятала документ? Но кто же знал, что всё так выйдет…

Тогда, три недели назад, после смерти Себрякова, мы с Пашей убирали в кабинете следы разгрома. Записки Палена я обнаружила случайно, пряча разбросанные книги в шкаф. Сначала я даже толком не поняла, что это за документ, однако инстинктивно повернулась к Паше спиной и поставила книгу на полку, как ни в чём не бывало. И лишь вечером, когда прислуга ушла, я кинулась в кабинет. Достала пожелтевшие от времени листы. Принялась жадно читать.

Да, это была форменная исповедь цареубийцы. От первой встречи с английским послом Уитвортом до последней судороги умирающего Павла — всё было описано, рассказано, изложено. Весь заговор, как на ладони. Причём рассказано ярко, я бы сказала, — талантливо. У Палена было хорошее перо…

Не вызывало сомнений, что в мои руки попал настоящий раритет. И, видимо, очень важный, иначе зачем покойный муж так изощрённо его спрятал? Впрочем, историческая ценность записок меня интересовала в последнюю очередь. Раритет можно продать за хорошие деньги — вот что сразу пришло на ум.

Да, мне нужны деньги. Разумеется, после смерти Себрякова я не бедствовала. Но и только. Нужен был капитал, с которым я могла бы открыть собственное, давно задуманное коммерческое дело и наконец окончательно забыть о прозябании, в котором жила до замужества и которое до сих пор нет-нет да и снилось.

Увы, капитала не было. Но если к деньгам, оставленным Викентием, прибавить деньги за продажу раритета… ну, ещё взять кредит в разумном размере… Я бережно погладила документ. Может быть, это и есть то, чего не хватало для воплощения заветного плана?

Но как продать? Не бегать же по улицам, предлагая раритет прохожим?

Проще всего было бы посоветоваться с Евгением. Как историк он оценил бы документ и, возможно, подсказал, кому из коллекционеров можно его предложить. Но отношения с Евгением стремительно ухудшались — я больше ему не доверяла. Надо было действовать самой.

Наведя справки, я остановила выбор на аукционе Сотбис. По всем сведениям, именно там за раритетный документ можно было получить хорошие деньги. И, что важно, при этом остаться анонимной. К чему мне афишировать свою деловую операцию? Я решила, что поеду в Лондон, когда расследование будет завершено и шумиха вокруг смерти Викентия утихнет, скажем, в конце года.

А пока записки остались лежать там же, где и лежали. Более хорошее место представить я не могла. К тому же обыск на квартире уже состоялся, а новые не ожидались — с какой стати?

Но вот что меня беспокоило… Викентий излишней подозрительностью никогда не страдал. И если он всё же решил буквально замаскировать мемуары, то вряд ли из-за их коммерческой стоимости. Видимо, была в них какая-то ценность, кроме денежной, о которой я не подозревала.

Впрочем, кое-какие смутные догадки на этот счёт у меня всё же были. Я не историк и не политик. Но у меня есть голова на плечах и хорошее образование. Нетрудно было сообразить, что публикация записок нанесла бы убойную пощёчину Англии, чей посол когда-то заплатил британским золотом за кровь русского императора. Такие преступления сроков давности не имеют…

Так не для того ли Себряков каким-то образом приобрёл записки Палена, чтобы обнародовать их? Политиком он не был, но говорил мне, что возможный союз с Англией в будущей европейской войне Россию погубит. И, может быть, хотел сделать всё, что в его силах, чтобы этот союз не состоялся. Опубликовать записки, снабдив их своими, как всегда, блестящими комментариями…

Но если так, то наверняка есть и те, кому замысел Викентия был поперёк горла. Они-то и погубили мужа, хотя взрывной силы документ найти не смогли. (А ведь искали, ещё как искали, за малым весь дом не разгромили.) И, значит, владелец записок всегда будет в опасности, пока документ в его руках. Вчера это был Себряков, сегодня вдова Себрякова, — какая разница?

Дойдя до этой мысли, я испытала желание сжечь документ. А ещё лучше продать его тем, кто за ним охотился. Какая Дарье Себряковой разница, состоится союз России с Англией или нет? Мне нужны деньги и только деньги.

Так что Евгений со своим сообщником, которого он называл Демоном, разговор насчёт мемуаров повели глупо. Вместо «Где записки?» надо было спросить: «Сколько ты за них хочешь?» И мы бы столковались… Но когда начались угрозы, а потом Демон связал мне запястья и дважды слегка ударил по лицу своим железным кулаком, я не столько испугалась, сколько взбесилась. Собственноручно отдать негодяям своё кровное? Ну, уж нет! Я притворилась, что потеряла сознание. Пусть ищут…

К сожалению, Зароков, судя по его действиям, где искать — знал. Во всяком случае сквозь полуприкрытые веки я увидела, что он сразу накинулся на книжный шкаф, начал ворошить издания. И я поняла, что умный Евгений хитрость Викентия каким-то чудом разгадал… От бессильного гнева чуть не потеряла сознание по-настоящему.

А дальше события буквально завертелись. Неожиданно появились Морохин с Ульяновым и кинулись драться с моими обидчиками. Следом, как чёрт из табакерки, выскочила Катя Князева — не вовремя (я ждала её раньше!), но очень кстати… Оглушила канделябром Евгения, который уже почти придушил Морохина. Потом Ульянов одолел Демона, и я наконец позволила себе прийти в сознание…

Всё кончилось? Чёрта с два! Проклятый Морохин, как выяснилось, тоже явился за мемуарами Палена. И тоже знал, где их искать. К сожалению, в отличие от мерзавца Зарокова он-то искал на законных основаниях. Тут я ничего не могла поделать, лишь с ненавистью следила за его действиями.

И вот он, проверяя книги, дошёл до третьей полки шкафа. Той самой полки того самого шкафа, где хранился документ. Нервы мои окончательно сдали, и я больше не могла сдерживаться…

Катерина Князева

Открыв очередной толстый том ин-кварто, Морохин вдруг замер, а потом негромко вскрикнул:

— Вот оно!

И столько восторга было в голосе, что я поразилась. Что ж там за мемуары, если человек, найдя их, радуется, словно крупно выиграл в лотерею?

— Ну-ка, ну-ка, — забормотал бледный от волнения Ульянов, подойдя к Морохину и жадно вглядываясь в раскрытую книгу. Бережно взял её. Вытер потный лоб рукавом пиджака. — Да, это оно… Поздравляю, Дмитрий Петрович!

А дальше случилось нечто кошмарное.

С яростным воплем Дарья буквально взлетела с дивана и кинулась к мужчинам. С силой оттолкнув Морохина (тот отлетел в сторону и чуть не упал), она выхватила книгу из рук Ульянова. Отскочила назад, за письменный стол. Схватила нож для разрезания бумаг.

— Это моя собственность! Наследница Себрякова я! — крикнула хрипло, грозя ножом. — Попробуйте только отнять!

— Вы с ума сошли! — заорал Морохин. — Напасть на следователя?.. В тюрьму захотели?

— Не усугубляйте! — поддержал Ульянов грозно. — Верните книгу, и мы закроем глаза на ваш поступок. Понятые тоже.

Понятые в нашем со швейцаром лице были ошеломлены и безмолвствовали.

Разумные слова Ульянова не произвели на Дарью никакого впечатления. Не в себе она была, точно не в себе. Посмотрев на неё, я тут же отвела глаза — стало мерзко и страшно. Побагровевшее лицо, растрёпанные, как у Медузы-Горгоны, волосы, вытаращенные глаза, перекошенный рот… И это самая красивая (после меня, конечно) выпускница нашего курса?

Бросив книгу на стол, Дарья открыла обложку. Вот тут произошло что-то странное. Дарья сунула руку в глубину книги, словно внутри была пустота. Выхватила оттуда свёрток каких-то бумаг. Молниеносно сунула их за пазуху. (Платье на груди и животе смешно оттопырилось.)

— Ну, что, мужчины, берите! — взвизгнула истерически. — Всего и дел-то — залезть даме в декольте или задрать юбку! Кто первый?

Швейцар неуверенно хихикнул.

Ничтожное вроде бы препятствие остановило следователей самым решительным образом. Они просто растерялись. Понятное дело — джентльмены.

— Вы понимаете, что записки всё равно отдать придётся? — тихо спросил Морохин. — В декольте мы к вам не полезем. Но и уйти из квартиры с документом не дадим.

Дарья прищурилась. Сделала шаг к подоконнику.

— А если я сейчас распахну окно и закричу, что меня убивают или хотят изнасиловать? — спросила с неестественным весельем. — Вот умора-то будет… Набегут люди, вас похватают, а там… ну, как пойдёт!

Ситуация из драматической на глазах становилась нелепо-фарсовой. И я не выдержала.

— Дашка, не дури, — сказала хмуро. — Отдай документ. А потом истребуешь через суд, если он действительно твой.

Дарья замотала головою.

— Если я его отдам, то больше никогда не увижу, — произнесла с кривой усмешкой. — Ты не знаешь, что в нём… А если не знаешь, то не лезь. Иди целуйся со своим Морохиным!

— Ах, так⁈

Её бы к психиатру сейчас… Зря она меня зацепила. Я разъярилась, а в таком состоянии со мной даже папа с мамой предпочитают не связываться. Морохин и Ульянов в декольте к ней, конечно, не полезут. А я очень даже полезу. Могу и юбку задрать — чего я там под юбкой не видела?

Я стремительно бросилась к бывшей подруге. Одной рукой вцепившись в волосы и отгибая голову назад, сунула другую за пазуху. Дашка отчаянно закричала и попыталась вырвать мою ладонь из глубин декольте, да где там! Я девушка крепкая. Не обращая внимания на её истошный крик, выхватила бумажный свёрток. Не глядя кинула его назад Морохину. Оттолкнула от себя Дашку, норовившую вцепиться ногтями в лицо. Тут уже между нами встал Ульянов.

— Ну, всё, Дарья Степановна, всё, — приговаривал твёрдо. — Либо вы сейчас успокоитесь, либо я вызову медицинскую карету. Увезут вас в психиатрическую клинику, хотите?

При этом он железной хваткой держал руки Дарьи, которая по инерции пыталась ударить его. Потом вдруг разом обмякла и, сев на пол, разрыдалась.

— Значит, так: этот балаган я прекращаю! — рявкнул Морохин, прижимая к груди драгоценные бумаги. — Сейчас я составлю протокол изъятия вещественного доказательства. Мы все его подпишем. Дарья Степановна, вы тоже. А пока сядьте на диван или куда угодно и ведите себя хорошо. В этом случае ваше нападение на представителя полиции я, так и быть, в протокол не внесу. Выдали добровольно, и всё… Катерина Владимировна, присматривайте за ней. Кирилл Сергеевич, возьмите записки.

Сев за стол, Морохин быстро составил короткий протокол. Мы все его подписали, даже Дарья. По виду она успокоилась, но только по виду.

— Вы ещё пожалеете, господин Морохин, — пообещала ровным голосом, бросив ручку. — Покойный муж, кроме всего прочего, оставил мне кое-какие связи. Вам это даром не пройдёт.

— Там видно будет, — сказал Морохин, забирая книгу-тайник.

Дарья повернулась ко мне.

— А ты мне теперь враг до конца жизни, — сообщила так же ровно. — Не прощу… Мерзавка, тварь!

Я только фыркнула.

— На себя посмотри… Переживу как-нибудь. Но если у него, — указала на Морохина, — по твоей милости случатся неприятности, я тебе глаза выцарапаю. При всех обещаю!

Швейцар от греха подальше выскочил из кабинета.

Провожаемые ненавидящим взглядом вдовы, мы вышли из дома на Французской набережной втроём — Морохин, Ульянов и я. Ульянов крепко держал в руках папку с документом. Оглядевшись, усмехнулся вымученно.

— Однако и вид у нас, — пробормотал он. — Аж люди оборачиваются.

Действительно, идущие мимо прохожие посматривали с любопытством, гадая, из какой подворотни вывалились двое мужчин и примкнувшая к ним девица. Виной тому было моё поцарапанное лицо (дотянулась-таки Дашка ногтями, лахудра), полуоторванный рукав пиджака у Морохина (спасибо Зарокову), распухшее ухо и разбитый нос Ульянова (Демон поработал). И все трое помятые, словно спали в одежде. В центре Санкт-Петербурга таких нечасто встретишь…

— Оборачиваются, так и чёрт с ними, — сказал Морохин с нетерпением. — Заедем на службу, Кирилл Сергеевич. А тебе куда, Катя?

— Да уж не в редакцию. Поздно уже и вообще… — Я взяла его за руку и спросила, не стесняясь Ульянова: — Дима, ты после службы приедешь? Я тебе рукав пришью. И пуговицы…

Он развёл руками.

— Ну, если пуговицы… Конечно, приеду, благодетельница!

И крепко поцеловал в губы — тоже не стесняясь Ульянова. Да и прохожих заодно.

Мог бы сказать — спасительница.

Глава одиннадцатая

Дмитрий Морохин

Опершись на гранитный парапет набережной, я пристально смотрел на Неву. В свете уходящего летнего дня ее вода казалась пронзительно синей. Отблески солнца украсили речной ультрамарин каскадами бликов, а в игре лёгких прозрачных волн ощущалась ни с чем не сравнимая свежесть.

Люблю Неву, люблю свой город. Москву я тоже люблю. Но она, первопрестольная, с её улочками и переулками, с архаичными дворянскими домами, с неисчислимыми храмами, церквями и церквушками, — вся она дышит прошлым. Иное широкопроспектный Санкт-Петербург. Он невыразимо прекрасен и устремлён в будущее. В нём воплотился взлёт и блестящие триумфы империи…

Философические мысли, не иначе, были навеяны созерцанием Невы. Прямо по Александру Сергеевичу: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн…» К философии же располагало бесцельное фланирование по городу в служебное время.

С утра я поболтался в кабинете, поговорил с коллегами, заскучал и, предупредив дежурного, сбежал на променад. Ульянов вернулся к себе на службу, Катя на несколько дней уехала с матерью в Рязань навестить бабушку, так что я остался предоставлен сам себе. И я просто не знал, что делать.

Проходивший мимо старичок в старомодном сюртуке окинул меня подозрительным взглядом и поинтересовался, который час. Я сообщил, что теперь три часа пополудни.

— Благодарю, сударь. — Помедлил, моргая выцветшими глазками. — А я вам так скажу: топиться — последнее дело. Не надо.

Я изумился.

— Да я, собственно, и не собираюсь…

— Правда? Вот и хорошо, — обрадовался старичок. — А то вот намедни одного такого еле выловили. Тоже, наверное, не думал, а потом взял и сиганул… Ни к чему это. Баловство.

Сердобольный старичок удалился, оставив меня в тягостном недоумении. Неужели я так мрачно выгляжу, что меня можно принять за потенциального самоубийцу? Доконало меня дело Себрякова…

Такого расследования в моей многолетней практике ещё не было. Казалось бы, все тайны раскрыты, а толку?

Министр меня и Ульянова так и не вызвал. Я даже не хотел гадать, прочитал ли он нашу записку. Может, и прочитал, но не придал особого значения. Или решил разобраться с Говоровым келейно, один-на-один. Только вот разбираться больше было не с кем… Говорова нашли на собственной даче скончавшимся от сердечного приступа.

Заключённый в одиночную камеру, закованный в наручники Демон покончил с собой — разбил голову о тюремную стену. Тягостному ожиданию неизбежного эшафота русский самурай, он же эсеровский палач, предпочёл самоубийство. Перед смертью разгрыз вену и кровью вывел на штукатурке слово «Миюки». Ульянов сказал, что это японское женское имя, означающее «красивое счастье». Наверно, так звали возлюбленную Демона, с которой он когда-то был вместе в Японии… Убийцу я не жалел — жалел, что остался без главного обвиняемого.

Зарокова мгновенно забрал к себе особый отдел департамента. Мне сообщили, что в дальнейшем разбираться с ним будет политический сыск. И это, в общем, было вполне логично, учитывая связь профессора с эсерами.

Без Говорова, Демона и Зарокова дело фактически закончилось. Исполняющий обязанности начальника отделения Сверчков был того же мнения. Во всяком случае, когда я его спросил о дальнейшей судьбе расследования, он проблеял что-то невнятное и от прямого ответа ушёл. Взамен пообещал нагрузить новой работой, а пока распорядился готовить дело Себрякова к передаче в особый отдел.

Настроение было дурное, можно сказать, похмельное. Интересно, что чувствует конь, которого на всём скаку остановили и вдобавок стреножили? Размышляя на эту тему, я неторопливо брёл на службу, поскольку отметиться в конце дня всё же было надо.

На входе в отделение меня остановил дежурный.

— К вам приехали, Дмитрий Петрович, — сообщил официальным тоном.

— Кто?

— Представился полковником Спиридовичем, хотя и в штатском.

— Где он?

— Ждёт в вашем кабинете. Сверчков лично встретил и препроводил. — Понизив голос, дежурный добавил: — Прямо в струнку тянулся.

Стало мне интересно и немного тревожно.

Полковник Спиридович был человеком известным, незаурядным и в какой-то мере даже легендарным. Талантливый офицер, сделавший блестящую карьеру на жандармском поприще, он прославился пять лет назад, когда лично арестовал в Киеве одного из эсеровских вождей Григория Гершуни. За его арест эсеры отомстили покушением. Получив две пули, Спиридович сумел оправиться и даже вернулся на службу.

В последние годы он возглавлял особый отдел охраны императора и пользовался всецелым доверием Николая, который поручал ему многое, причём не только связанное с непосредственной службой. Высоко летал Спиридович. Обладая большим влиянием, он был вхож во все силовые службы империи. Неудивительно, что бедняга Сверчков тянулся перед ним в струнку.

В кабинете у окна спиной ко мне стоял высокий черноволосый коротко стриженный человек примерно моего возраста. Тёмно-синий костюм ладно облегал плотную фигуру. Когда человек обернулся, я отметил энергичные черты скуластого лица, аккуратные, словно приклеенные, усы и цепкие маленькие глаза, мгновенно исследовавшие меня с головы до пят.

— Господин Морохин Дмитрий Петрович? — спросил отрывисто глуховатым голосом.

— Он самый, — подтвердил я. — Господин Спиридович Александр Иванович?

— Вы меня знаете?

— Понаслышке — да. Чем могу служить?

В чужом кабинете Спиридович чувствовал себя, как дома. Хозяйским жестом указал мне на стул и сел напротив.

— Меня интересует расследование по делу профессора Себрякова, — сказал без обиняков.

Почему-то я так и подумал.

— Расследование было объёмное. Что именно? — спросил деловым тоном. И услышал ожидаемый ответ:

— Записки Палена. Мне известно, что документ находится у вас.

Господи, как этот документ мне надоел…

— Да, у меня, — в числе прочих вещественных доказательств, — подтвердил я.

— Передайте его мне.

Мог бы сказать более вежливо: «Прошу передать»… Но не счёл нужным.

— Чтобы изъять из дела вещественное доказательство, требуется веское основание, — возразил я вежливо.

Спиридович достал и протянул мне лист гербовой бумаги. Я пробежал глазами ровные чернильные строки. То было распоряжение министра внутренних дел. Столыпин предписывал мне передать документ, известный как записки или мемуары графа Палена, начальнику особого отдела охраны Его императорского величества Николая Второго полковнику Спиридовичу А. И.

Вот и реакция на мою и Ульянова служебную записку. Негусто. Другой, похоже, не будет…

— Достаточно? — спросил полковник лаконично.

— Вполне, — столь же лаконично ответил я.

Открыв сейф, я спрятал распоряжение министра и взамен достал папку с мемуарами Палена. Спиридович быстро и осторожно перелистал страницы раритета, исписанные рукой цареубийцы чуть ли не век назад. Понятно, что при этом интерес на лице полковника был далёк от научного.

— Да, это они, — сказал сухо.

Уж не думал ли он, что я подсуну ему фальшивку?

— Теперь, когда с формальностями закончили, могли бы вы ответить мне на пару вопросов? Неофициальных? — спросил вдруг Спиридович более мягким тоном.

— Отчего же, спрашивайте.

— Как вы сумели найти эти записки? Я знаю, что они были хорошо спрятаны. Если это не ваш профессиональный секрет, конечно?

Я только хмыкнул.

— Не секрет. Можно сказать, повезло… Из одной квитанции я случайно узнал, что некий столяр-краснодеревщик Кузин изготовил сувенир — деревянную шкатулку в виде книги формата ин-кварто. Заказчиком сувенира оказался помощник Себрякова некто Варакин. Для пущей убедительности шкатулка была обтянута кожей. Поставь такую на полку — и среди прочих книг она затеряется.

Спиридович посмотрел недоверчиво.

— Что, в самом деле?

— Да вот, взгляните сами.

С этими словами я достал из ящика стола пресловутую книгу-шкатулку. Спиридович внимательно её оглядел, покрутил в руках, открыл обложку.

— Действительно…

— Документ Палена для профессора был очень важен. Себряков хотел постоянно держать его под рукой, с одной стороны, и так, чтобы никто не смог найти, с другой. Вот он и заказал через Варакина псевдокнигу, в которую спрятал рукопись. Поставил на полку одного из шкафов — и всё. Книг-то у него в кабинете были сотни. Поди найди дерево в лесу…

— В остроумии покойнику не откажешь.

— Это точно. А ещё он велел на всякий случай вытеснить на обложке и корешке надпись «И. Ю. Гирин. Философский взгляд на развитие исторического процесса». Вот, видите?

Спиридович посмотрел на меня с оттенком уважения.

— Мне говорили, что дедуктировать вы горазды. Вижу, что не преувеличили, — сказал он.

Я слегка улыбнулся.

— Дедукция здесь была несложная. Ещё и Паша помогла.

— Это кто?

— Паша — бывшая служанка Себрякова. Девушка очень аккуратная и добросовестная. Однако, по её словам, незадолго до смерти профессор очень ругался, — мол, плохо протирает книги от пыли. И даже запретил ей впредь убирать в книжных шкафах. Теперь-то мы понимаем — Себряков просто опасался, что девушка случайно наткнётся на тайник. Тогда я этого, разумеется, не знал, но запомнил. А потом сопоставил странное поведение профессора с полученными сведениями о псевдокниге. И всё сложилось.

Уважение во взгляде Спиридовича стало совершенно отчётливым.

— Браво! — сказал искренне. — Благодарю, Дмитрий Петрович. У меня вопросов больше нет.

— А у меня есть, — сообщил я. — Раз уж по вашему предложению разговор пошёл неофициальный, то позвольте и мне…

— Х-м… Спрашивайте.

— Откуда вы узнали, что документ найден? Помнится, я это не афишировал и ни в одну инстанцию о том не сообщал.

Спиридович скривил губы в подобии улыбки.

— Ну, Дмитрий Петрович, где же ваша дедукция? Вдова Себрякова считает, что изымать раритет вы не имели права, и по этому поводу учинила скандал. Покойный Себряков был биографом царской семьи, так что связи имел вплоть до самых верхов. Вдова, чтобы не мелочиться, подала жалобу сразу в высочайшую канцелярию. И его императорское величество велел мне разобраться.

— О вдове я как-то не подумал…

— Весьма энергичная дама, да к тому же закусила удила… Ну-с, я навёл справки через министра. Пётр Аркадьевич подтвердил, что следствие по делу Себрякова ведёт один из лучших следователей Морохин, и даже показал вашу с подполковником Ульяновым служебную записку. — Заметив, что я вскинул голову и хочу что-то сказать, Спиридович поднял руку: — Дмитрий Петрович, ваши сведения о Говорове и Зарокове я оценивать не собираюсь. Они вне моей компетенции. («Зачем же Столыпин тогда показал записку?» — спросил я мысленно.) Тем более, что Говоров скоропостижно скончался, а Зароковым уже занялась соответствующая служба.

— Я знаю.

— Меня интересуют исключительно мемуары Палена. Министр по моей просьбе написал распоряжение передать их мне. А я передам документ в архив дома Романовых. Его место там и нигде больше. Вот и всё.

Бедная вдова! Теперь-то уж она со своим раритетом распрощалась навеки…

— Ясно. Чаю хотите? — спросил я утомлённо. Всё же хозяин кабинета.

— Благодарю. Не располагаю временем. — Глазки Спиридовича сощурились. — Ещё одно уточнение… Вы, конечно, заметили, что мемуары Палена — документ специфический. В некотором смысле деликатный.

— Заметил, — сказал я коротко. Трудно спорить с очевидным.

— Так вот… Буду вам чрезвычайно признателен, если вы о нём распространяться не станете — нигде и ни с кем. А ещё лучше забудете о его существовании. Прошу самым настоятельным образом.

Ну, вот мы и добрались до самого интересного.

— Хотите взять с меня подписку о неразглашении? — осведомился я с некоторой иронией.

— Обойдёмся без неё, — отрезал Спиридович. — Ни министр, ни я не сомневаемся в вашей порядочности и лояльности. Тем более, что просьба моя — это фактически передача высочайшего пожелания.

Ну, если высочайшего, какие могут быть варианты? Я молча наклонил голову.

— Вот и славно, — сказал Спиридович.

Энергично поднявшись и взяв шляпу, уже в дверях произнёс вдруг:

— Вы, конечно, понимаете, что ваш временный руководитель Сверчков — фигура на пару-тройку недель, не больше.

— Мы тут, в отделении, между собой так и решили, — подтвердил я.

— Сейчас министр подбирает кандидатуру нового начальника, — продолжал Спиридович. — Я мог бы рекомендовать вас. Ваши профессиональные способности, энергия, опыт, служебная и личная репутация — всё в вашу пользу. Несколько молоды, но это пройдёт… — Скривил губы в лёгкой улыбке. — Полагаю, Пётр Аркадьевич не возражал бы. Что вы насчёт этого скажете?

Предложи он мне всё бросить и заняться поиском лондонского Джека-Потрошителя, я удивился бы меньше.

Зачем Спиридовичу это нужно? Хочет гарантировать моё молчание насчёт записок? Да нет, вряд ли. Не такая уж великая персона следователь Морохин, чтобы затыкать ему рот столь крупным куском. Кресло покойного Говорова — это очень, очень серьёзно… Оставалось предположить, что в мою пользу сложились разные обстоятельства, и начальство неожиданно решило оценить меня по заслугам. А я и не против… Он, небось, уже и справки обо мне навёл, и предварительно с министром говорил…

— Очень признателен за предложение, Александр Иванович, — сказал наконец, откашлявшись. — В высшей степени неожиданно… Прошу два-три дня, чтобы всё обдумать. Я должен взвесить свои способности и возможности. Не хотелось бы подвести рекомендателя и вообще…

Спиридович кивнул.

— Согласен. — Вернувшись к столу и не присаживаясь, он быстро написал на листе бумаги несколько цифр. — Позвоните мне в конце недели. Вот номер. Надеюсь услышать ваше согласие… Да! — Посмотрел исподлобья. — Забыл спросить: вы часом копии с этого документа не снимали?

— Зачем? — удивился я.

— Рад, коли так. С вашей стороны это было бы опрометчиво, — бросил Спиридович. — И ещё… Пока суд да дело, я велел Сверчкову выписать вам наградные в размере месячного жалованья.

От неожиданной заботы я опешил.

— Спасибо, конечно…

— Это вам спасибо. С делом справились отлично.

Попрощавшись, удалился. А я остался и долго ещё сидел в кабинете, куря папиросу за папиросой.

Спиридовича я, в общем, не обманул — никаких копий с документа я не снимал. Это сделал Ульянов. Он взял записки на вечер и вернул следующим утром. Не сомневаюсь, что за это время он их сфотографировал. Однако зачем они ему? Неужели всё-таки решил опубликовать? Но одно дело публикация, подготовленная знаменитым историком, и совсем другое, когда её автор — никому не известный офицер контрразведки. Нет, что-то тут не сходится… Я уж не говорю, что отныне игры с мемуарами Палена обойдутся игроку очень дорого.

Руками Спиридовича царь-батюшка взял ситуацию под контроль. Записки изъяты, а значит, на публикацию фактически наложено августейшее табу. Что и неудивительно, учитывая англоманию императора. С учётом его политического курса Великобритания, как жена Цезаря, должна быть выше подозрений. Какой там архив! Николай запрёт мемуары в личный сейф, а то и уничтожит.

По-хорошему, мне бы выбросить эти записки из головы. От меня тут ничего не зависит, и нечего сердце рвать. И в принципе Спиридовича я должен был бы насчёт Ульянова предупредить, — по крайней мере, в видах предстоящего назначения. Но выдать Кирилла Сергеевича я не могу. Он стал мне другом… Что касается руководящего кресла, — ну, там жизнь покажет. А вот обсудить с Ульяновым ситуацию надо срочно…

Я поехал к сотоварищу. Однако швейцар сообщил, что тот, несмотря на вечер, ещё не появлялся, и вообще не исключено, что день-другой будет в отъезде. Сам предупреждал.

Чертыхнувшись, я оставил Ульянову записку с просьбой связаться, как только появится. И отправился ночевать к Кате. Собираясь в Рязань, она велела следить за порядком в квартире, а главное, поливать растения, которых у неё дома было видимо-невидимо. И, разумеется, я вызвался помочь благодетельнице.

Терентьич встретил меня в парадном как родного…

Александр Романов, великий князь, 44 года

В царскосельском Александровском дворце мне приходилось бывать частенько, так что рабочий кабинет императора я знал как свои пять пальцев.

Стол, стулья, шкафы, панели — всё было тёмного орехового дерева, всё было солидно и строго, всё настраивало на деловой лад. Серьёзность обстановки подчёркивал большой портрет Александра Третьего, пронзительно смотревший с холста на сына и его посетителей. В противовес ему императрица Александра Фёдоровна, запечатлённая кистью художника в белом платье с приколотыми к груди розами, на своём портрете выглядела мило и трогательно.

Развалившись в кресле за столом, Николай хранил молчание и смотрел в сторону. Скулы его бугрились желваками. По-моему, он боролся с желанием кинуть в меня чернильницу, и я догадывался почему.

— Ты враг мне, Сандро? — спросил наконец сквозь зубы.

— Что за чушь! Как тебе такое могло прийти в голову, Ники?

— Тогда почему ты хотел опубликовать эту пакость?

Он ткнул пальцем в лежавшую перед ним рукопись. Вживую записки Палена я видел впервые, но узнал их с первого взгляда. Вернее, догадался.

— А почему ты решил, что я хочу её опубликовать? — спросил я с деланым спокойствием, хотя сердце зачастило. Племянник-то он племянник, но всё же император.

— Для начала мог бы спросить, о какой пакости речь! — сказал Николай со злой усмешкой. — Но зачем, если ты её и так знаешь? Не изображай невинность, бесполезно.

Я пожал плечами. Игра была проиграна, оставалось хотя бы сохранить лицо.

— Ничего я не изображаю, — сказал медленно. — Хочешь начистоту — изволь. Но вряд ли тебе это понравится.

— Я жду, — рыкнул Николай. (Вот новость! Император научился рычать? Довёл я его до белого каления, не иначе…)

— Эти записки изменника Палена доказывают участие Англии в свержении и убийстве нашего с тобой предка, Ники. Если бы не британский посол Уитворт, император Павел продолжал бы жить и царствовать.

Николай пренебрежительно отмахнулся.

— Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…

— Всего-то? А что же ты так обеспокоился возможной публикацией? — Я пристально посмотрел на племянника. Тот ответил яростным взглядом. — Да. Я хотел их обнародовать.

— Зачем тебе это надо?

— Я ненавижу Англию, — отчеканил я чуть ли не по слогам.

— Бедная Англия, — бросил Николай насмешливо.

— Не перебивай!.. Это сгусток подлости, а не государство. Любое сближение с ней для России обернётся крахом — подведёт, обманет и предаст. Так было всегда. Я хочу, чтобы об этом знали все. — Привстав, я взял со стола рукопись. — Вот здесь, в этих записках, вся мерзость Англии как на ладони. И ты ещё спрашиваешь, зачем я хотел их опубликовать? Держись от Альбиона подальше, Ники, и никогда не прогадаешь.

Николай буквально вырвал документ у меня из рук. Ощущение, что на нём вздыбилась даже голубая орденская лента поверх мундира.

— Не смей трогать, — сказал грубо. — Недели три назад, после охоты, мы с тобой на эту тему уже говорили. Забыл, что ли?

— Нет, не забыл.

— Тогда я запретил тебе лезть в политику…

— Помню, помню. Но ты не можешь запретить мне быть Романовым, адмиралом российского флота и патриотом.

— А я, по-твоему, не Романов, не патриот? — взревел Николай. — Это я-то, хозяин земли русской?

Я мог бы сказать, что ведёт он себя не по-хозяйски, а статус императора не гарантирует от политической слепоты и слабости, но не сказал. Разговор и без того принял опасный оборот. Того и гляди, начнём друг друга хватать за грудки, как в детстве… Вместо этого я спросил мягко:

— А ты не боишься, Ники? Англия будущую войну уже куёт и мечтает поставить нас под ружьё — на своей стороне и в своих интересах, естественно. Можешь не сомневаться, что мы в них увязнем с головой. Такое в нашей истории уже было и не раз. Напомнить тебе когда, где и при каких обстоятельствах?

Николай помолчал. Закурил, часто и глубоко затягиваясь. Произнёс высокомерно:

— Вопросы войны и мира я с тобой обсуждать не намерен. А вот что я хочу всерьёз обсудить, так это твою измену.

— Мою измену? Ты бредишь?

— Ничуть. Неповиновение воле монарха и есть форма измены. — Достал из ящика стола лист бумаги. — Вот! Вот весь ваш антибританский клуб! Зачитать? Великий князь (ткнул в меня пальцем)… камергер… аристократы… военные… даже министр собственного правительства! Чёрт бы вас всех побрал! Это что ещё за придворная оппозиция? Мало мне революционеров с террористами? Моё терпение лопнуло.

— И что ты намерен предпринять? — спросил я холодно.

Николай пригладил волосы слегка дрожащими руками.

— Я вас разгоню, — пообещал с угрозой охрипшим от гнева голосом. — Ссылку, разжалование, лишение чинов и наград ещё никто не отменял. Вы у меня хлебнёте…

Я усмехнулся.

— Ну, по крайней мере, звания великого князя ты меня не лишишь, а всё остальное переживу.

— И на тебя управа найдётся, дядюшка, — заверил племянник, внезапно успокаиваясь. — С тобой, конечно, сложнее, какой ни есть, а член фамилии. Живи, где живёшь, и служи, где служишь. От скандала я воздержусь. Но предупреждаю, что с этого дня каждый твой шаг будет под контролем. И любую твою глупость я пресеку на корню. Что такое негласный политический надзор, знаешь?

Про негласный надзор, я разумеется, знал. Знал и то, что к членам царской семьи он никогда не применялся. Я, значит, буду первым. Ай да Николай, ай да реформатор…

— А чтобы ты окончательно успокоился и не трепыхался, открою тебе: нашему с Англией союзу — быть, — произнёс Николай величественно. — Так решили мы с Джорджи. А любые препятствия на пути к союзу будут уничтожены. Смотри!

С этими словами он сгрёб рукопись в охапку. Мягко ступая по персидскому ковру, подошёл к угловому камину, разожжённому несмотря на тёплый летний день. Швырнул документ в огонь. Я вздрогнул и сделал невольное движение… но что оно могло изменить?

— Ясно теперь? — спросил Николай, не отрывая глаз от листов ин-кварто, гибнущих в огне.

— Уж куда яснее, — откликнулся я угрюмо.

Николай вернулся за стол.

— Между прочим, про эти записки мне написал именно Джорджи, — сообщил он. — Мы договорились, что никаких палок в колёса нашему союзу не потерпим. Вот это, — добавил высокопарно, указывая на догорающую рукопись, — жертвоприношение на алтарь британско-российского братства. Смирись, Сандро.

Стоп! Я поднял голову.

— А Джорджи о мемуарах Палена и угрозе их публикации узнал, разумеется, от своей «Интеллидженс сервис»? — спросил небрежно.

— От кого же ещё?

Я саркастически засмеялся.

— Браво, Ники! Два года назад ты принял звание британского адмирала. Сегодня твои решения подсказаны английской секретной службой. А что завтра? В России появится британский управляющий?

Ударь я его по лицу, он вряд ли побледнел бы сильнее.

— Чтобы добыть эти записки, англичане руками своих эсеровских холуев отправили на тот свет массу людей во главе с твоим биографом профессором Себряковым, — продолжал я наотмашь, не давая себя перебить. — Не веришь мне, так запроси материалы следствия! Ты в дурной компании, Ники…

— Замолчи!..

— А впрочем, не переживай. На что только не пойдёшь, лишь бы заключить пакт с великой Британией! На что только глаза не закроешь!

Я всё сказал, а он всё услышал. И мне вдруг стало крепко не по себе. Желание уничтожить меня светилось в его взгляде с пугающей ясностью.

— Твоё счастье, Сандро, что времена изменились, — сказал Николай тускло, доставая платок и отирая лоб. — При Петре или Анне за десятую часть своих слов ты бы уже харкал кровью на дыбе. И поважней тебя людям головы рубили…

Он встал и приблизился ко мне. Я тоже поднялся. Лицом к лицу — так и стояли, меряя друг друга тяжёлыми взглядами.

— Впредь я запрещаю называть меня по имени, — наконец произнёс Николай. — Кончился для тебя Ники. А ты мне больше не Сандро. Уходи!

Спасибо, что не «Убирайся»…

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — отчеканил я.

И, чётко развернувшись, покинул кабинет чуть ли не строевым шагом.

Ах, бедный недалёкий Николай… Было ему невдомёк, что возможность напечатать уничтоженные записки Палена у меня всё же оставалась. И если не в России, так за границей. Но разве дело только в них? Изначальный замысел публикации был намного шире и глубже. И лишь покойный Себряков мог его воплотить. С гибелью профессора дерзкая попытка изменить роковой ход событий фактически провалилась. И с новой силой мной овладело ощущение, что наш поезд, набирая ход, мчится к обрыву.

Господи, спаси Россию и нас, в ней обитающих…

Дмитрий Морохин

Утром Кирилл Сергеевич привычно вошёл в кабинет, и я радостно поднялся ему навстречу. Сотоварищ, как всегда, выглядел бодрым и подтянутым. Только глаза у него были невесёлые, усталые, что ли.

— А я, собственно, пришёл попрощаться, — огорошил он, пожимая руку.

— Как так?

— Да уж так. Снова переводят на Дальний Восток, а приказы, знаете ли, не обсуждаются. Завтра и уезжаю. Но сначала в Москву, с Сашкой повидаться. Чувствую, теперь не скоро встретимся…

Ну да, у него же в Москве сын… Я огорчился. За месяц, что длилось расследование, я очень привык к этому надёжному и сильному человеку. Понятно, что у него своя служба, но в столице мы, по крайней мере, могли бы время от времени общаться, а так…

— Судя по вашей записке, за время моего отъезда случились какие-то события? — спросил Ульянов, усаживаясь напротив и доставая портсигар.

— А у нас что ни день, то события…

Я рассказал ему о разговоре со Спиридовичем, не исключая неожиданное предложение занять кресло покойного Говорова.

— Великолепно, — оценил сотоварищ. — Рад за вас и за дело рад. Когда бы на высоких постах всегда находились умные талантливые и порядочные люди… не будем показывать пальцем на Дмитрия Петровича… Россия бы сильно выиграла.

— Да это ладно, — сказал я, махнув рукой (хотя, не скрою, комплимент Ульянова лёг на душу приятной тяжестью). — Вы лучше вот что скажите… — Помедлил. — Вы ведь записки Палена сфотографировали?

Ульянов усмехнулся.

— Конечно, — подтвердил спокойно.

— Зачем?

— Чтобы на всякий случай осталась копия. Но вы правы, теперь, можно сказать, ни за чем.

— Загадками говорить изволите, Кирилл Сергеевич, — произнёс я со вздохом. — Вы же не себе в архив эту копию приготовили?

Ульянов не ответил. Заметно было, что сотоварищ о чём-то напряжённо думает, чуть слышно барабаня пальцами по столешнице. Впрочем, игра в молчанку длилась недолго.

— Не хочу я больше ничего от вас таить, Дмитрий Петрович, — наконец сказал Ульянов медленно, словно колеблясь. Провёл рукой по лицу. — Разрешения откровенничать с вами нет, ну и ладно. Возьму грех на душу. Знаю, что на вашу порядочность можно положиться, и конфиденциальные сведения останутся при вас. Хотя кое о чём я с вами уже обиняками говорил, а о чём-то вы с вашей проницательностью и сами наверняка догадались.

— Вы имеете в виду план опубликовать записки Палена? — спросил я с интересом.

— Я имею в виду план опубликовать «Чёрную книгу», — уточнил Ульянов.

Кирилл Ульянов

Морохин нахмурился.

— Что такое «Чёрная книга», Кирилл Сергеевич? — спросил с недоумением. — Уж очень название какое-то… мрачное.

— Да уж не мрачнее содержания, — возразил я. — По мысли авторов плана, «Чёрная книга» — это своего рода досье. Энциклопедия многовековых подлостей и прямых преступлений Англии против России в хронологической последовательности и с историческими комментариями. Записки Палена должны были войти в книгу важной частью, но содержания далеко не исчерпывали.

Судя по лицу Морохина, он пока не очень понимал.

— А кто вообще придумал эту затею? — спросил осторожно.

— При дворе сложилась группа высокопоставленных лиц, которые из государственных и патриотических соображений не разделяют курс императора на сближение с Англией, — пояснил я. — Более того, они этого курса опасаются. С такими друзьями, как Англия, и врагов не надо… Впрочем, на эту тему мы с вами уже говорили.

— Да, продолжайте.

— Главой этого неофициального клуба стал великий князь Александр Михайлович. Он-то и предложил подготовить такую, что ли, историко-политическую бомбу под фундамент будущего англо-российского союза с целью сорвать его заключение.

— Смело, — пробормотал Морохин. — Особенно учитывая личные симпатии императора к Англии.

— Смело, да, но что оставалось? Все попытки переубедить императора успехом не увенчались. Он заворожён мощью Англии, он упивается её демонстративным дружелюбием и комплиментами. На добрые слова король Георг Пятый, он же дорогой кузен Джорджи, не скупится. Но если власть в лице Николая плюёт на уроки истории и не может верно оценить сегодняшние угрозы для России, что делать? Великий князь предложил апеллировать через голову монарха к обществу.

Морохин машинально пригладил усы.

— Ай да князь! — произнёс задумчиво. — Так, значит, профессор Себряков тут был не главный…

— В каком-то смысле именно главный. Замысел замыслом, но его надо было реализовать. Вот тут Себряков с его научным и литературным талантом был незаменим. Я уже не говорю, что он был хорошо знаком с Александром Михайловичем и полностью разделял его патриотические взгляды, а также отношение к Англии.

— Что было дальше?

— Себряков составил план будущей «Чёрной книги». Кстати, название его. Книга должна была включать ряд глав. Предательство в ходе антинаполеоновских войн, заговор против императора Павла, поддержка польских восстаний при Николае Первом, крымская война против России вместе с французами и итальянцами. — Я взял паузу, чтобы зажечь папиросу. — Далее, дипломатическое удушение России после Русско-турецкой войны, поддержка Японии в ходе недавней Русско-японской войны… Это лишь неполный конспект. На самом деле, содержание шире. Кстати, планировался особый раздел о финансировании Британией российских революционеров — социал-демократов, эсеров.

— Впечатляет… Это всё?

— Ещё глава-версия о покушениях на Александра Третьего, организованных «Интеллидженс сервис». И, наконец, общий вывод.

— А именно?

— Вывод простой. Англия — враг, ненавидящий Россию лютой, животной ненавистью. Мы с ней не совместимы, и это навсегда. Любой союз со смертельным врагом губителен. С ним нельзя сближаться хотя бы даже из простого инстинкта самосохранения. И пусть российская власть помнит это. Ради страны, ради народа. Так сказать, forever[24].

Дмитрий Морохин

Я слушал, как заворожённый, и, когда Ульянов закончил, некоторое время молчал, обдумывая сказанное.

— Замысел мощный, — наконец оценил я искренне. — Один лишь конспект — и тот цепляет за живое… А вы знаете, ведь всё могло получиться. Такая книга общественное мнение взорвала бы…

— Расчёт на то и был.

— Так что успел Себряков?

— Увы, почти ничего. Кое-какие заметки, черновики, сохранившиеся у Александра Михайловича… Почему-то Себряков непременно хотел начать с главы, посвящённой убийству Павла. А для этого ему требовались записки Палена, о существовании которых он знал. Тут ему в помощь подключился, будем говорить, антибританский клуб.

— Каким образом?

— В его составе люди влиятельные, с возможностями, включая связи в специальных службах. Общими усилиями организовали поиск записок. Негласно обшарили пол-Европы, нашли потомков Палена, выяснили, что записки хранятся у его праправнучки Эттвуд. В общем, была большая работа, сделанная в короткий срок.

— А вы говорили, что искал Себряков…

Ульянов отрицательно покачал головой.

— До сегодняшнего дня я много чего говорил… вернее, недоговаривал. Один Себряков с поиском и за десять лет не управился бы. В общем, наш человек в Лондоне даму навестил и о покупке рукописи договорился. Деньги дал великий князь.

— Так ваш коллега сам бы и купил. Себрякову-то зачем ехать в Лондон?

— Он должен был лично убедиться в аутентичности рукописи. Наш человек, естественно, в истории дилетант, такого и обмануть не сложно. К сожалению, как я уже раньше говорил, их с профессором визит к Эттвуд англичане отследили. И всё завертелось…

— Похоже, он не только в истории дилетант, — произнёс я хмуро. — Если бы он заметил английскую слежку и смог бы от неё оторваться, сейчас всё было бы по-другому. Британцы не вышли бы на Эттвуд, не узнали бы о мемуарах, Себряков остался бы жив, — и многие другие тоже… И книга писалась бы…

Ульянов неожиданно рассердился.

— Наш человек далеко не дилетант, хотя, может быть, и не семи пядей во лбу, — сказал жёстко. — Российские службы по сравнению с «Интеллидженс сервис» существуют без году неделя. Нам ещё учиться надо, опыт набирать… К тому же, не в обиду вам, легко рассуждать вне оперативной обстановки, сидя в покойном кабинете…

Оскорбился сотоварищ за честь мундира, оскорбился. И был по-своему прав. Я, впрочем, тоже, однако ссориться с Кириллом Сергеевичем ни за какие коврижки не собирался.

— Беру свои слова обратно, — быстро повинился я, поднимая руки. — Вы рассказывайте, рассказывайте.

— А дальше произошло то, что произошло, — произнёс Ульянов, и меня ужалила полынная горечь его тона. — Великий князь и Себряков, конечно, знали, что ввязываются в опасную игру. Но кто же знал, что опасную до такой степени…

Кирилл Ульянов

Налив мне и себе чаю, Морохин вернулся на место, снял пиджак. Я последовал его примеру. Жаркое нынче лето выдалось. Или такое ощущение возникло оттого, что события — одно другого печальнее и драматичнее — идут нескончаемой чередой?

— Что решил делать великий князь после смерти Себрякова? — спросил Морохин.

— Это был вопрос… Гибель профессора, в общем-то, ставила на всём замысле крест. Однако Александр Михайлович — человек настойчивый и от своего плана отказываться не стал. Он принялся искать замену Себрякову. А пока суд да дело, надо было найти записки Палена, которые после смерти профессора исчезли.

— И, стало быть, вы…

— Совершенно верно, появился я у вас не случайно. Требовалось, чтобы человек, уполномоченный клубом, участвовал в расследовании, помогал в поиске убийцы и, главное, исподволь направлял следователя на поиск записок. Следователем по делу стали вы. А человеком от клуба — я.

— Почему именно вы?

— Александр Михайлович знает меня ещё по Русско-японской войне. К тому же я служу в контрразведке и оперативно-следственный опыт имею. Великий князь договорился с моим начальством, чтобы меня временно откомандировали для участия в расследовании. Предлог был вполне благовидный: погиб личный биограф царского дома, и в высших кругах желают, чтобы полицейское следствие было усилено представителем специальной службы.

Вскочив, Морохин принялся по обыкновению шагать по кабинету, искоса поглядывая на меня. Лишь бы не обиделся… Всё же, как ни крути, все эти недели я в чём-то его обманывал.

— Так вы всё знали и молчали? — сказал наконец Морохин, останавливаясь.

— Да помилуйте! Мне была известна лишь подоплёка дела в части записок Палена, не больше, и я эти сведения частями вам излагал. Всё остальное — фигуру Демона, участие Зарокова, предательство Говорова и так далее — мы вычислили вместе. Главным образом, конечно, вы, а я лишь помогал. Но вместе. — Встав, я положил руку ему на плечо. — Не сердитесь, Дмитрий Петрович. Свою связь с клубом и великим князем я, конечно, от вас таил. Но иначе, по ситуации, было невозможно. Во всём прочем я старался быть вам полезным… да просто быть надёжным товарищем. Во всяком случае, вы для меня стали именно таким.

Морохин широко улыбнулся, и у меня отлегло от сердца.

— И вовсе я не сержусь, с чего вы взяли, — проворчал он, крепко пожимая руку.

Славный человек Дмитрий Петрович… После смерти жены я замкнулся в себе и с людьми схожусь трудно. Однако Морохин вошёл в мою жизнь просто и естественно, словно знакомы невесть сколько. Как жаль, что теперь уж и не знаю, когда увидимся. Слишком далеко от Владивостока до Санкт-Петербурга.

— Ну, вот вроде и разобрались, — пробормотал Морохин словно сам себе. Перевёл взгляд на меня. — А то ведь я с первых дней чувствовал с вашей стороны какое-то умолчание, подозревал какие-то подводные камни…

— В вашей проницательности я и не сомневался.

— Но постойте! — спохватился Морохин. — А что же теперь? Великий князь от своего плана отказался?

— Вернее сказать, план провалился. Себрякова нет, записки Палена оказались в руках у императора. Он, кстати, их сжёг на глазах великого князя.

— Не удивлён, — сказал Морохин, помедлив.

— Но дело не в этом. В конце концов копия записок у меня есть… Дело в том, что император взбешён. С одной стороны, через Георга Пятого «Интеллидженс сервис» передала ему сведения о подготовке публикации скандального документа. С другой, охрана выявила и передала императору список лиц, входящих в неофициальный антибританский клуб. И Николай его фактически раздавил.

— Каким образом?

— Организационным. Великий князь взят под политический надзор. Других членов клуба в ближайшие дни ожидают отставки, разжалования, лишение наград и прочие репрессии. — Я усмехнулся и, боюсь, усмешка вышла тоскливой. — А ведь император ещё не знает, что кроме записок в публикации было бы много чего ещё… Так или иначе, в этой ситуации работа над «Чёрной книгой» закончена.

Повисла пауза. Потом Морохин глубоко вздохнул.

— Невероятно жаль…

— Да я ведь и сам скоропостижно уезжаю на край империи вовсе не случайно. Второго дня Спиридович беседовал и со мной.

— Да что вы? — поразился Морохин. — Наш пострел везде поспел… О чём же он говорил?

— Примерно о том же, что и с вами. Мне, правда, повышения не предлагал, — уточнил я не без иронии. — Взял честное слово, что о записках Палена я распространяться не буду. А потом, видимо, дал команду моему начальству на всякий случай перевести Ульянова подальше, куда Макар телят не гонял, — там пусть болтает, если что. А тем куда деваться…

Морохин крепко почесал в затылке и выругался.

— М-да… А знаете что, Кирилл Сергеевич? Спиридович оставил мне номер своего телефона. Я сейчас ему позвоню и попрошу, чтобы вас не переводили. Мол, ещё можете понадобиться как участник следствия…

Я сделал отрицательный жест.

— От души благодарен, Дмитрий Петрович, но не надо. Мотивировка слабая, а наши дружеские отношения к делу не пришьёшь. К тому же в кругах Спиридовича категория дружбы вообще не в ходу… Я ведь Владивостока не боюсь. Всюду люди, и дел по моей линии там по горло. Да я уже там и служил.

— Чёрт знает что такое!.. — Морохин посмотрел на меня растерянно. — Ну, вот как?.. Я сейчас про эту «Чёрную книгу» говорю. План провалился, а дальше что? Война-то если и не на пороге, так на горизонте. Неужто придётся воевать с Англией в одном окопе?

— В одном окопе, Дмитрий Петрович, Россия будет воевать с Францией и, может быть, с Сербией. А Британия возьмёт на себя общее руководство союзниками и вообще отделается малой кровью. Ну, дивиденды будет считать — куда ж англичанам без дивидендов-то… Тут мы с вами ничего изменить не можем.

— А что мы можем?

Вопрос был риторический, но я ответил вполне предметно:

— Лично я для себя решил так. Надо быть на своём месте и честно делать своё дело. Любить, коли есть кого, заботиться о близких. Помогать людям, чем можешь. А если война… ну, что ж, значит, будем воевать за Россию. Только так и никак иначе. В общем, надо жить, Дмитрий Петрович.

Морохин молча кивнул.

Поднявшись и резко меняя тему разговора, сказал я уже другим тоном:

— Чуть не забыл… По случаю моего отъезда приглашаю вас нынче вечером на отвальную.

— Дело хорошее, — оживился Морохин, потирая руки. — Но с одним условием: вечер за мой счёт.

— Это в честь чего?

— Мне тут по команде Спиридовича выписали наградные. Это за успешное расследование дела Себрякова, а работали-то мы вместе. Вместе и прогуляем.

Я развёл руками.

— Убедили, убедили… И боевого товарища не забудем пригласить.

— Вы о ком? — спросил Морохин подозрительно.

— О Катерине Владимировне, о ком же ещё. — Я выглянул в окно. — Тем более, что сейчас к нашему зданию подходит именно она.

Через несколько минут дверь кабинета открылась, и на пороге возникла Князева.

Дмитрий Морохин

Да, это была она, — Катерина Владимировна, Катя, девушка-ураган в блеске своих неповторимых веснушек. Короткая поездка в Рязань подействовала на неё хорошо: посвежела, смотрелась бодрой и буквально излучала молодой румяный оптимизм. Я чуть не кинулся к ней — так соскучился. Однако порыв укротил и подошёл чинно.

— Здравствуй, Катя, — произнёс, вежливо целуя руку. (Целоваться всерьёз при Ульянове всё же стеснялся.) — Прекрасно выглядишь. Как съездила?

— А-а, скукотища. — сказала, отмахнувшись. — Исполнила семейный долг, и ладно… Здравствуй, Дима. Здравствуйте, Кирилл Сергеевич. Что это вы такие озабоченные?

— Да вот, про мой отъезд говорим, — объяснил Ульянов, в свою очередь прикладываясь к протянутой ручке.

— Ваш отъезд? А куда?

— Переводят меня, Катерина Владимировна, служить на Дальний Восток. Зашёл пригласить Дмитрия Петровича на отвальную сегодня вечером. Само собой, вы также приглашены.

Катя захлопала в ладоши.

— Ой, как здорово! То есть это я не про ваш отъезд, конечно. Просто у меня есть новое платье и нынче я его надену.

— Вы и в старом неотразимы, — ввернул Ульянов галантно.

— Значит, буду ещё неотразимее…

— Как там, в Рязани? — спросил я светским тоном.

— В Рязани всё хорошо, включая мою бабушку. Но! — Катя подняла изящный пальчик. — Я приняла там одно важное решение.

— Это какое же, если не секрет?

— Не секрет. Не буду я про тебя очерк писать.

«Неужто разлюбила?» — обожгла глупая мысль. А почему, собственно, глупая? На Морохине свет клином не сошёлся.

— Ну, что ж… Насильно мил не будешь, — сказал с натужной улыбкой.

— Ты что, обиделся? Вот глупый… Я про тебя целый роман напишу. Уже и сюжет сочинила.

Я было обрадовался, но тут же следом снова встревожился.

— Погоди, погоди… Что за роман?

— Детективный, естественно. Главный герой будет следователь Борис Марахин. Это намёк на тебя. Такой русский Черлок Хольмс. А Ватсоном при нём будет девушка-журналистка Василиса Маркизова. Это намёк на меня.

— А-а, — догадался я. — Князева-Маркизова… Да, ассоциация есть. Морохин-Марахин тоже понятно. А почему Василиса? В том смысле, что прекрасная?

— Это само собой. А вообще для комического эффекта. Она его будет звать Борей, а он её Васей. Девушка — и вдруг Вася. Смешно, правда?

— Обхохочешься, — заявил Ульянов. При этом лицо его даже не дрогнуло. Железная выдержка у сотоварища.

— И что же в твоём романе будет? — спросил я безнадёжно.

Катя посмотрела самым снисходительным образом.

— Как что? Убийство, конечно. Может быть, несколько, ну, как пойдёт. Роковые тайны. Погони, драки, стрельба. В конце любовь. Злодеи все пойманы или убиты, а добро торжествует. Нравится?

— Да, свежо, — оценил я, посмотрев на Ульянова. — А может, изменить немного? Допустим, злодеи пойманы только второстепенные, а до главного не добрались — уж очень важная персона. Стало быть, и добро торжествует не полностью. Так, в полсилы…

— Не пойдёт, — возразила Катя. — В жизни, может, так и бывает, а в книге нельзя. Иначе читатель не насладится. В полсилы ему подавай… Ничего ты в детективах не понимаешь.

— Да я, собственно, не претендую, — сказал я смиренно.

Ульянов погибал от беззвучного смеха.

— Ну, то-то. Я вам сегодня вечером, пока будем в ресторане, сюжет расскажу. Сами оцените.

Мы с Ульяновым переглянулись. Вечер обещал стать увлекательным.

— А ты, значит, хочешь быть моим Ватсоном? — спросил я зачем-то.

Катя вскинула на меня прекрасные карие глаза и вдруг порозовела.

— Конечно, хочу. Даже очень. — Помолчав, решительно уточнила: — Навеки.

Её взгляд… Вопросительный, нежный, умоляющий… Сердце ухнуло в пятки.

Ну да, ну да… Она ведь ещё в наше первое утро сказала, что однажды сделает свой выбор сама. Вот, кажется, и сделала.

В голове повторилась представленная в то незабываемое утро картина: мы с Катей стоим на коленях перед её родителями, испрашивая благословения… И на этот раз я не испугался.

Ульянов, спрятавшись за Катину спину, улыбался во весь рот и энергично кивал головой — соглашайся, мол!

А я и не думал отказываться.

Эпилог

Девятнадцатилетний боснийский серб Гаврило Принцип был невзрачен, худ, невысок. Голубые глаза смотрели на мир с тоской — угасающий от неизлечимого туберкулёза студент ничего хорошего уже не ждал и надеялся лишь совершить перед смертью нечто большое и яркое, а лучше великое. Такое, чтобы и через века помнили Принципа, чтобы короткая жизнь оказалась прожита не зря… Убивая австрийского эрцгерцога Фердинанда и жену его Софию, Гаврило истово верил, что казнь высокопоставленных особ обессмертит его, бросающего на алтарь национальной свободы свою молодую никчёмную жизнь.

И ведь как в воду глядел! Выстрелы Принципа, грянувшие в Сараево 28 июня 1914 года, стали прологом небывалой военной бури…

Как же получилось, что юнец, мелкий человечишка, совершенная дрянь сдетонировал Первую мировую войну? Но ведь и песчинка, брошенная на заснеженный склон, может вызвать лавину. Тут главное — правильно бросить… Принцип был всего лишь ничтожной марионеткой в руках старших товарищей-террористов из тайной сербской организации «Чёрная рука», а та, в свою очередь, контролировалась секретной службой Великобритании.

Не жалея щёк, англичане раздули пламя военного пожара. А потом виртуозно разыграли подлую, кровавую партитуру Первой мировой. В итоге гиганты Россия и Германия сокрушили друг друга, похоронив под обломками своих империй и Австро-Венгрию. Бремя экономического диктата Англии тяжко лёгло на весь континент — уже беспрепятственно. На запах крови и денег в Европу потянулась и набирающая хищную силу Америка…

Мог ли всё это предвидеть Николай Второй? Обязан был. Но с миссией народоправителя и хозяина земли Русской не справился. Полез воевать за Сербию, забыв пророческий завет великого отца: «Все Балканы не стоят жизни одного русского солдата». Но то отец… А сын ввязал Россию в войну за чужие интересы, тем самым погубив империю и себя. Последний гвоздь в крышку гроба вбил милый кузен Джорджи, отказавшийся принять Николая с семьёй в Великобритании, хотя Временное правительство во главе с Керенским отъезд Романовых разрешило.

А как сложились судьбы наших героев, захваченных военно-революционным ураганом?

Великий князь Александр Михайлович в годы войны исполнял обязанности шефа российских военно-воздушных сил при Верховном главнокомандующем и многое сделал для развития отечественного воздушного флота. После Октябрьской революции уехал во Францию, где и скончался в 1933 году, оставив интереснейшие мемуары.

Дарья Себрякова эмигрировала в Англию сразу после Февральской революции. Перед этим практичная вдова профессора успела выгодно продать завещанную ей недвижимость и покинула родину с набитым карманом. Освоившись в Лондоне, Дарья приглядела, а потом и женила на себе влиятельного баронета, оказавшегося редким занудой и скрягой. Свою бездетную скучную жизнь бывшая Себрякова завершила в 1965 году, уйдя в возрасте восьмидесяти лет. К тому времени от былой красоты не осталось и следа.

Евгений Зароков был осуждён за эсеровскую деятельность на десять каторжных лет с последующей пятилетней ссылкой, однако вышел досрочно, после Февральской революции, освободившей политических заключённых. Вернувшись в Петроград, Зароков с головой окунулся в партийные дела. Октябрьский переворот он встретил видным социалистом-революционером, и пока эсеры сотрудничали с большевиками, успел занять хороший пост в Народном комиссариате просвещения. Фактически руководившая наркоматом Крупская благоволила бывшему профессору. Под крылом Надежды Константиновны Зароков успешно жил и работал двадцать лет и даже вступил в коммунистическую партию. Но в 1939 году вдова Ленина скоропостижно скончалась. Вскоре после этого Евгению Ильичу во время одной из партийных чисток припомнили его эсеровское прошлое. Последовал арест, скорый суд, расстрел — словом, бывший Казанова разделил судьбу многочисленных жертв эпохи.

Военный контрразведчик полковник Кирилл Ульянов с честью прошёл всю войну, а погиб, можно сказать, нелепо. Направленный успокоить волнение в одной из частей Петроградского гарнизона, Кирилл Сергеевич был убит взбунтовавшимися солдатами, с которыми хорошо поработали большевистские агитаторы. Ему было всего пятьдесят… Годом раньше, во время Брусиловского прорыва, погиб его сын Александр, успевший дослужиться лишь до поручика.

Благополучнее сложилась судьба Дмитрия Морохина, если, конечно, слово «благополучно» здесь уместно.

После большевистского переворота Дмитрий Петрович, в общем, не пострадал. Молодая советская милиция остро нуждалась в профессионалах. Его пригласили работать, и он согласился, потому что ничего другого делать не умел и не любил. Превосходный следователь Морохин успешно раскрывал преступления, а также учил ремеслу сыщиков-неумех. Завидные результаты и всеобщее уважение спасли Дмитрия Петровича во время террора и чисток. Буржуазное происхождение и службу в царской полиции ему просто-напросто негласно простили.

В отставку Морохин вышел после войны в звании полковника. Умер в 1950 году, дожив до семидесяти пяти лет. Глаза Дмитрию Петровичу закрыла его горячо любимая Катя, которая пережила мужа ненадолго. Её, как и отца, проводили их трое сыновей.

Пройдя через войны и революции, сполна хлебнув испытаний и лишений, Морохин до конца жизни мучительно размышлял о несбывшейся «Чёрной книге». Иногда ему снилось, что дерзкая затея увенчалась успехом и… И что тогда? Россия изменила бы внешний курс и не дала бы втянуть себя в войну? Империя не рухнула, миллионы людей остались в живых, военное пламя не выжгло города и нивы? Наконец, мирные десятилетия, о которых так мечтал великий Столыпин, позволили удвоить российскую мощь и утроить народонаселение?

Увы, ответа на эти вопросы в снах не было. А у истории, как известно, сослагательного наклонения нет. Всё случилось так, как случилось, и никак иначе. Но до последних дней Дмитрий Петрович убеждённо говорил Кате и сыновьям, что в конце тысячелетнего крестного пути страну нашу ждёт возрождение и небывалый расцвет. Никто и ничто этому уже не помешает. Россия, как ни одна другая держава, заслужила благоденствие…

Нет — выстрадала.

Волгоград — Кисловодск — Волгоград

Февраль 2024 года

Примечания

1

Vis-à-vis (фр.) — друг против друга, лицом к лицу.

2

Прозекторская — помещение в больнице, где производится вскрытие трупов.

3

Черлок Хольмс — именно в такой транскрипции звучало имя английского сыщика в дореволюционных российских изданиях Артура Конан Дойля.

4

Veni vidi vici (лат.) — Пришёл, увидел, победил. Крылатое выражение, принадлежащее Цезарю.

5

Аршин (устаревш.) — мера длины, равная 0,71 м.

6

Брыжи — распространённое в XVIII веке украшение мужской и женской одежды в виде пышной кружевной отделки на груди или у ворота.

7

«Шпалерка» (простореч.) — дом предварительного заключения, следственная тюрьма, располагавшаяся на Шпалерной улице Петербурга.

8

Даньон — котлеты из молодой баранины.

9

Бестужевские курсы — высшие женские курсы в Санкт-Петербурге (1878–1918). Одно из первых женских высших учебных заведений в России.

10

Имеется в виду первая русская революция 1905–1907 гг.

11

Александр Иванович Герцен (1812–1870) — русский публицист-революционер, писатель. Вместе с Н. П. Огарёвым издавал в Лондоне первую русскую революционную газету «Колокол» (1857–1867 гг.).

12

Король Великобритании и Ирландии Георг V ступил на престол 6 мая 1910 года. Император Всероссийский Николай II родился 6 мая 1868 года.

13

Гатчинский ремиз — исторический район Гатчины, славившийся изобилием зайцев и фазанов.

14

Извольский Александр Петрович — министр иностранных дел Российской империи (1906–1910 гг.).

15

В 1908 г. Николай Второй принял от британского королевского дома звание адмирала флота ВМФ Великобритании.

16

Кумская сивилла (древнегреч.) — прорицательница.

17

Александр Иванович Спиридович — генерал-майор, с 1906 г. — начальник императорской дворцовой охраны.

18

Марк Юний Брут — римский политический деятель и военачальник, известный в первую очередь как убийца своего покровителя и благодетеля Гая Юлия Цезаря.

19

Джакомо Джироламо Казанова (1725–1798) — самый знаменитый любовник в европейской истории. Для многих имя Казановы стало нарицательным, синонимом слова «бабник».

20

Пётр Аркадьевич Столыпин — министр внутренних дел Российской империи в 1906–1911 гг.

21

Сэнсей (японск.) — наставник, учитель.

22

Ин-октаво — полиграфический термин, обозначающий размер страницы в одну восьмую типографского листа (20×15 см).

23

Ин-кварто — полиграфический термин, обозначающий размер страницы в одну четверть типографского листа (24,15×30,5 см).

24

Forever (англ.) — всегда.

Content

Чёрная книга

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог

Примечания