Военкор

Глава 1

Густой туман тонким слоем стелился по земле. Прохлада заползала под рубаху и «мурашками» расползалась по телу. С каждой минутой обстановка вокруг накалялась.

— Дарьял — Тереку! Дарьял — Тереку! — продолжал запрашивать меня командир, а мне было не до разговоров.

Противник подступал всё ближе и ближе. Двое слева, трое справа. Пули продолжали крошить стволы деревьев, а гранаты долетать всё ближе.

— Пустой! — крикнул слева от меня рядовой с позывным «Рио», перезаряжая магазин.

— Работаю, — сказал я и перенёс огонь из автомата в сектор Рио, чтобы прикрыть его.

— Ещё группа, — доложил по связи мой заместитель с позывным «Бек».

Мы с ним оба родом с одного села. Только родились в разные эпохи. Я в 90 м, когда великая страна была в упадке, а он в 80 м. И как говорил мой дед, тогда ещё трава была зеленее и воздух чище.

Бек держал левый фланг, стреляя из пулемёта и не давая подойти ещё одной группе противника. Но «кольцо» продолжало сжиматься.

— Готов! — хлопнул меня по плечу Рио, и я сменил позицию.

— Терек — Дарьялу! Обходят слева и справа, — доложил я по рации на командный пункт, скрывшись за земляной насыпью.

Несколько очередей прошли над головой, срезав кусты рядом со мной.

— Дарьял, отходить запретил! Держаться полчаса. Идёт подкрепление. Мы не всех мирных вывели ещё.

У меня шесть человек в группе. Один уже «трёхсотый» и своим ходом может не уйти. Чего так долго эвакуируют⁈

В это время на правом фланге раздался сильный взрыв. Там была позиция трёх членов моей группы.

— Токио — Дарьялу! Живы? — запросил я старшего из них.

Но ответа не поступило. В эфире были одни помехи.

Противник продолжал подступать. Рядом со мной прогремел ещё один взрыв. Меня присыпало землёй.

— Токио, ответь! — громче запросил я старшего на правом фланге.

— Дарьял, я — триста. Контузило.

— Дарьял — Рио! Слева уже близко подошли, — доложил другой подчинённый, продолжающий стрелять по наступающим.

Нервное напряжение начинает достигать предела. Полчаса тянутся слишком долго, а патроны уходят всё быстрее.

— Чего минами не накрывают? — упал на землю рядом со мной Бек, у которого в пулемёте уже закончились патроны.

— Не знаю. Слишком близко вклинились. Нас зацепят, — продолжал я отстреливаться.

Пустил очередь и ранил одного из наступающих в ногу, и тот с криком упал рядом с деревом. Его просьбы о помощи были хорошо слышны.

И тут очередной взрыв. Бека накрыло землёй, а у меня зазвенело в ушах. Чувствую, как мир вокруг закрутился. Вокруг всё как в тумане, но нужно продолжать. Ещё не время сдаваться.

— Дарьял — Рио, — прохрипел я в рацию, сжав челюсти до зубного скрежета.

Бросив взгляд влево, я увидел, как мой боец начал отползать назад к небольшой воронке. Шлем слетел с его головы, а лицо было в крови.

— Командир, у меня последний, — показал мне Бек магазин от автомата, который он достал из разгрузки.

В его глазах читалось только одно — «надо отходить». Я показал ему на Рио и дал команду тащить к нам.

— Токио, что у тебя? — запросил я правый фланг.

Пулемёт уже замолчал. Похоже, что с патронами у парней тоже не всё хорошо.

— Надо срочно отходить. Мы не бессмертные, — так же тяжело произнёс Токио.

— Терек — Дарьялу! Три карандаша сломано, — доложил я на КП.

— Жди, Дарьял, — коротко мне ответил командир.

Вот так и всегда! Никто не может принять решение. Что в мирное время, что на войне.

Бек подтянул к нам окровавленного Рио. Выглядел парень совсем плохо.

— Прости, командир, — раздался слабый голос Рио. — Я… кажись… двести.

— Всё хорошо. Лежи спокойно, — сказал Бек.

Я взглянул на часы. Полчаса, что были мне отведены приказом, мы продержались. Но подкрепления нет. И приказа на отход нет.

Бек начал оказывать Рио помощь, перевязывая рану на шее гемостатическим бинтом.

— Сейчас перевяжу и будем выбираться к своим, — продолжал говорить Бек. — Верно, командир?

Ситуация патовая. Останемся на месте, нас накроют и захлопнут последний проход к своим. Он пока ещё есть. Если уйдём, то потеряем позицию и нарушим приказ. Противник продвинется ещё на километр к границе. А там мирные жители, которых ещё не вывезли.

— Дарьял — Токио. Меня справа обошли. Почти в тылу уже, — проорал в эфир старший на правом фланге.

Очереди уже действительно слышны где-то сзади. Да и слева всё больше парней в «мультикаме».

— Не спать! Не спать! — крикнул Бек.

Я посмотрел на Рио. Молодой парень, который ко мне попал месяц назад. Подписал контракт и после месяца на полигоне сразу на «передок». На окровавленном лице даже румянец виден.

— Не отключайся! — ещё раз повысил голос Бек.

Рио прикрыл глаза, но несколько раз кивнул. Пока Бек туго забинтовал ему шею, он бледнел и всё меньше реагировал на происходящее. Руки, рукава куртки и бронежилет Бека были все в крови.

— Рио! Рядовой? — дёрнул мой земляк парня за плечи.

Он тряс его, но рядовой так и не пришёл в себя.

— Терек — Дарьялу, у меня три карандаша сломаны. Один сильно. Жду приказа, — повторил я.

Секундная пауза в эфире и командир вышел на связь.

— Дарьял, отходи. Это приказ, — повторил он фразу трижды.

— Внимание! Отходим в направлении деревни. Токио, как принял? — дал я команду правому флангу.

— Принял. Выходим.

Парни начали перемещаться к нам ближе. При отходе, когда противник превосходит нас числом, нужно пробиваться всем в одном направлении. Такова военная наука.

— Берите Рио и отходим! — дал я команду и вместе с Беком, взявшим у Рио автомат, начал прикрывать отход.

Несколько очередей из автоматов срубили ветви деревьев над нашими головами. Не дают нам уйти, уроды.

— Держи справа, Бек! — подсказывал один из парней.

Стрельба была всё плотнее. Мы не прошли и 50 метров, как начал работать пулемёт. Плотно и кучно.

— Живее! — крикнул я подчинённым.

Останавливаться нельзя. Я выглянул из укрытия и пустил несколько очередей, сбив с ног двоих.

— Выстрел! — услышал я крик справа от себя.

Меня выгнуло дугой и подбросило вверх. Всё тело пронзило резкой и режущей болью. Окружающий мир приобрёл какую-то нереальную чёткость. Всё происходящее вокруг стало будто бы в замедленной съёмке. Я видел всё: и как бежит противник, и как по нему стреляют мои бойцы, и пролетающую пулю, и зависшего перед моим лицом комара.

— Командир ранен! — услышал я голос Бека сквозь вращающиеся в моём сознании кроны деревьев.

Штаны намокли и липли к коже. Я чувствовал, как по ногам течёт тёплая кровь. Сознание постепенно начало отключаться.

— Жгут нужно наложить на обе ноги, — прошептал я, когда меня начал тормошить Бек.

— Сейчас.

— Затяни… ай! — почувствовал я, как стягивают мне правую ногу.

Затем также и левую. Но дальше мне уже не дойти.

— В аптечке гемостатик. Сейчас засыплю, и ты не истечёшь… — начал говорить Бек, но я его остановил.

Со мной не уйдут. Раненных не получится всех вытащить.

— «Нефопам» вколи мне, чтоб я в себя пришёл. И уходите. Это приказ.

Он пару секунд сомневался.

— Живо! Иначе все тут останемся, — произнёс я слабеющим голосом.

Когда Бек вколол мне две ампулы, боль немного притупилось и стало легче.

— У меня только один магазин. Так что быстрее, — сказал я, оттолкнув от себя Бека.

Противник подступал с двух сторон. Я отстреливался, стараясь беречь патроны. Руки уже с трудом удерживали автомат, а одежда продолжала промокать от крови.

Слышу, как мне предлагают сдаться и обещают жизнь. Но сомневаюсь, что она будет долгой.

Один выстрел, второй и автомат сухо клацнул.

— Пустой, — прошептал я.

Я достал пистолет и несколько раз стрельнул в наступающих. Одного смог ранить, но не убить. Патроны закончились и в ПМ. Остались у меня только две гранаты.

— Обходи, обходи. Живым брать, — слышал я хриплый голос наступающих.

Как же им хочется меня «затрофеить».

Ослабевшей рукой взял одну гранату, выдернул чеку и бросил со всей силы, что осталось.

— Граната! В сторону… — прозвучал чей-то громкий голос, но он тут же потонул в раздавшемся взрыве.

Крики боли, мат и продолжающиеся угрозы в мой адрес. С кем меня только не сравнили!

Тело уже совсем ослабело, но сознание ещё работает. Лучше умру, но живым на потеху противнику не сдамся.

Правой рукой взял гранату и крепко её обхватил.

Так бывает на войне. Нужно принимать сложные решения. Особенно мне, капитану Российской армии Алексею Калугину.

Левой рукой медленно вложил палец в кольцо предохранительной чеки и вытянул её.

— Сдавайся и будешь жить, козёл, — слышал я призывы в свой адрес.

Воистину, нет на поле боя любимчиков. Здесь все равны. Здесь хаос, и никто ни от чего не застрахован.

— Я ранен. Сам идти не могу, — из последних сил произнёс я.

— Сейчас поможем, свинья, — услышал я усмешку от одного из окруживших.

Были слышны шаги приближающейся ко мне смерти. Последний взгляд вверх. В душе тепло, что туман рассеялся и сквозь свинцовые облака пробился луч света.

Слева и справа появились двое. Я сглотнул вязкую слюну и сделал два глубоких вдоха и выдоха. Умирать страшно. Сжимая с силой гранату, я вытянул руку перед собой, глядя в усмехающиеся лица ублюдков, переговаривающихся между собой на английском языке.

' — Главное — мои бойцы ушли. Живите, братья!', — последнее о чём я подумал, прежде чем разжать ладонь с гранатой.

Миг, и всё моё тело прошило болью. Кажется, все клетки разорвались внутри. А потом наступила темнота и состояние невесомости. Я ничего не чувствовал, но почему-то продолжал думать. Будто моё сознание существовало отдельно от тела.

В голове только одна мысль, чтобы появился свет. Нет страха, но и надежды нет. Ощущение, что ты исчезаешь из этого мира. Полное забвение.

Но вдруг что-то произошло. Белый яркий свет ударил в глаза.

Я пытался проморгаться и понять, где нахожусь. Это был явно не лес. Неужели я всё же выжил и попал в плен?

Яркое солнце светит через открытый балкон, с которого видна улица. На ней разбитые машины, простреленные стены домов напротив. Самая примечательная деталь — разбитая витрина магазина, над которой болтается большая вывеска в виде пробки красно-бело-синего цвета. Эмблема знаменитого газированного напитка.

— А почему вывеска на арабском? — произнёс я вслух и тут же увидел перед собой дуло автомата.

— Что ты сказал? Быстро повтори, — произнёс стоя́щий передо мной человек, чьё лицо прикрывала куфия зелёного цвета.

И сказал он это не на русском языке, но я его понял.

— Повторите, — произнёс я по слогам.

Но я это сделал на языке этого «автоматчика». На арабском! Откуда я его знаю?

— Я у тебя спрашиваю, что ты сказал? — приставил боец ствол к моей голове.

Сам он был одет в футболку и джинсы с кроссовками. Тело прикрывала самодельная разгрузка, называемая «лифчик», в которой было несколько магазинов.

Странно всё как-то. Я посмотрел на себя.

Сижу на стуле. Руки связаны, ноги целые. Кроме как саднящей боли на правом виске ничего не испытываю. Одет в синие джинсы и чёрную футболку.

Я в каком-то старом доме. Стены обшарпаны, старые картины выцвели или разломаны. Да и висят на стенах в основном пустые рамки. Скудная мебель перевёрнута вверх дном, будто при обыске.

А ещё рядом со мной обломки видеокамеры и фотоаппарата. Причём такие я видел только в детстве. Громоздкие и совсем не цифровые.

Представляю, какое у меня сейчас лицо. Наверняка на нём читается фраза: «какого хрена тут происходит?».

Только что был смертельно ранен во время боя. Затем подорвал себя гранатой. А теперь нахожусь непонятно где, непонятно с кем… но живой.

Как говорится, во всём надо искать свои плюсы.

— Что ты здесь делал? Отвечай! — приставил мне к голове автомат крикливый араб и с силой надавил тёплым кончиком ствола АКМ.

Этот парень быстрее мне дырку во лбу продавит, чем прострелит.

— Да я не понимаю, что тут происходит, — сказал я, восстановив при этом ориентировку и отбив в сторону автомат.

Тут же подошёл ещё один человек в куфии в расцветке чёрно-белого орнамента. У него в руках была винтовка М16. Он был более мускулистым, а экипирован гораздо лучше: разгрузка с запасными магазинами, различное дополнительное снаряжение, в том числе и два жгута. Но самое примечательное — это рукоять большого ножа.

Она буквально сверкала на свету.

— Отойди. Сейчас я спрошу, — отодвинул здоровяк коллегу, и пнул ногой деревянный ящик ближе ко мне.

Он сел напротив меня и стянул с лица куфию. Здоровый недовольный мужик с бородой, зелёными прищуренными глазами, кривым носом, пухлыми губами и шрамом под правым глазом от рассечения.

— Не узнаёшь? — ехидно улыбнулся араб.

В голове начали выстраиваться странные мысли. Мало того что я откуда-то теперь знаю арабский язык, так ещё и этого араба вижу не в первый раз в жизни и знаю кто он.

Имад Радван — член радикальной группировки и руководитель одного из отделений партии «Свободный Левант». А если коротко — террорист. И что-то мне подсказывает, я его выслеживал. Зачем?

— Конечно, узнал, — ответил Радван и достал нож.

В огромном лезвии я практически разглядел своё отражение. И оно показалось мне не совсем привычным. Я поднял связанные руки и потрогал волосы. Их достаточно большое количество. Что-то совсем непонятное происходит. У меня уже лет десять, как была причёска «мяч в траве».

— Теперь ты мне скажешь, что ты успел снять на камеру и куда дел плёнку, — приставил нож к моему горлу Радван.

Лезвие впилось в кожу. Я почувствовал, как на руку капнула кровь.

— Я ничего не знаю.

Радван снова злобно оскалился и вытащил из кармана небольшое удостоверение. На фотографии был парень двадцати пяти лет, очень похожий на меня. Только моложе. Дата выдачи аккредитации — 2 мая 1984 года.

— Что ты снял, Алексей Карелин? — прорычал Радван и сильнее надавил остриём ножа мне на шею.

Глава 2

Мысли в голове вновь начали путаться. Аккредитация журналиста, датированная 1984 годом, какой-то Карелин, четыре араба с автоматами и на бис — нож, приставленный к горлу.

Единственное, во что я пока верю — это в лезвие ножа. Одно неверное движение и Радван меня зарежет. В остальные факты пока верится с трудом.

— Мне повторить вопрос? — спросил у меня Имад.

— Я ничего не снимал, не помню и не понимаю, как здесь оказался. Да я даже тебя не знаю, — ответил я.

Радван на удивление убрал нож в ножны и встал с ящика. Он подозвал к себе одного из арабов и что-то ему шепнул.

— Сделаем, — ответил боевик, убрал за спину автомат и достал из ящика верёвку и пакет.

Что-то мне эти приспособления не нравятся. Сам Имад отошёл к окну и закурил.

— Ладно. Придётся по старинке работать. Ты нам всё скажешь, а затем сам попросишь тебя убить.

Двое арабов встали рядом со мной. Один наматывал себе на кисти рук удавку. Второй приготовился накинуть мне на шею пакет.

Надо что-то придумывать.

Верёвка уже почти распутана. Искоса осмотрел стоя́щих рядом арабов. Достать у них хоть какое-то оружие нереально со связанными руками. К тому же меня на прицеле держит четвёртый. Шевельнусь, и меня могут пристрелить. Хотя, я им нужен живой. Этим сволочам нужна какая-то плёнка.

Смотрю в сторону открытого балкона и понимаю, что у меня есть небольшой, я бы сказал призрачный шанс попытаться сбежать. Вот только сработает он в том случае, если я действительно знаю ценную информацию, и по мне сразу же не откроют огонь, а попытаются задержать. В сложившейся ситуации, в которую лучше было бы изначально не попадать, я иного варианта сейчас не вижу. Лучше использовать призрачный шанс выжить, чем сдаться без боя.

Нервы на пределе, как натянутая тетива. Делаю вдох, прежде чем сделать резкий рывок со стула, и сбить с ног того араба, что наставил на меня автомат.

И тут я услышал знакомый звук. В комнате что-то металлическое упало на пол и покатилось. Взгляд сразу выхватил рядом с ногами одного из арабов гранату.

Я резко отпрыгнул в сторону, прокатившись по полу. Но взрыва не произошло.

В комнату ворвался боец в гражданке, бронежилете и с пистолетом-пулемётом. Двигаясь вдоль левой стены, незнакомец тут же застрелил араба с оружием. Следом в комнату ворвался ещё один высокий боец, который открыл стрельбу по двум арабам, так и не успевшим вскинуть автоматы.

Один из арабов, который разматывал верёвку, упал со мной рядом и начал захлёбываться кровью. Серый пол постепенно окрашивался в алый цвет.

Радван начал стрелять, но очередь прошла рядом с третьим вбежавшим бойцом. По главному из арабов стреляли, но тот успел сделать шаг на балкон.

Не прошло и секунды, как Имад исчез, спрыгнув со второго этажа, засранец.

Вставать я не торопился, пока каждый из вошедшей группы спецназа не опустил оружие. А то, что эти ребята именно «спецы», было ясно по их движениям.

Зашли по так называемой «диагонали» — друг за другом, становясь спиной к одной из стен. Данный приём обычно применяют тогда, когда зачищаемое помещение последнее и не нужно двигаться дальше. Ну и экипировка у парней соответствующая.

Бронежилеты израильской фирмы «Рабинтекс», а в руках у каждого пистолет-пулемёт УЗИ. Как бы теперь мне не стать объектом на допросе МОССАДа.

— Чисто! — начали по одному докладывать бойцы на русском языке.

Я почувствовал небывалую лёгкость. Будто с меня подняли бетонную плиту. Свои!

— Чего лежим? Встаём, товарищ Карелин, — подошёл ко мне один из бойцов.

Я протянул ему связанные ладони. Боец помог мне встать, вытащил нож и аккуратно разрезал верёвку.

— Далеко не уходите. Есть пара вопросов, Алексей Владимирович. Мы зря что ли за вами следили, — сказал один из членов группы.

Целая группа спецназа пришла спасти моего реципиента. Точнее, уже меня. Похоже, что я представляю особую ценность для этих ребят.

— Вид у тебя не очень, писака, — сказал подошедший ко мне боец, взглянув на разбитую голову. — Всё указывает на то, что ему сильно дали по голове.

— Шуточки у тебя сегодня так и прут. Проверяйте убитых и уходим, — сказал боец, стоящий напротив меня, и стянул с лица балаклаву.

Передо мной стоял парень лет двадцати пяти. Лицо осунувшееся и сильно обветренное. Кожа была бронзового оттенка. Если бы не потрескавшиеся губы, подумал, что он на море загорел.

— Лёша, вы меня первый раз увидели? — прервал мои рассуждения боец.

— Вы… а зачем следили? — спросил я, хотя вначале думал узнать, как зовут этого человека.

Память отчего-то дала мне понять, что передо мной сотрудник КГБ. Зовут Казанов Виталий Иванович. И у меня с ним есть общее дело.

— Для того чтобы вы были в целости и… сохранности, — присел Казанов на корточки рядом с разломанным фотоаппаратом. — Как говорит один мой друг: «своих не бросаем».

Очень хочется ему поверить, но пока для меня всё происходящее — тёмный лес. Ко всей новой информации, что у меня в голове, добавилось ещё и появление «кавалерии» в лице представителя КГБ с отрядом.

— Большое спасибо, что выручили. Но может быть нам покинуть место перестрелки? Не думаю, что правоохранительные органы обрадуются, когда приедут сюда.

Казанов посмотрел на меня и улыбнулся. Его подчинённые отвлеклись от обыска поверженных боевиков и громко рассмеялись.

— В этих районах Бейрута уже давно никого не удивишь перестрелками, — сказал Виталий и показал мне на выход.

Какой ещё Бейрут? Неужели я в Ливане? Осмотревшись по сторонам, я принял эту версию происходящего. Вид крови, трупов людей и запах пороховых газов, который ещё витал в воздухе, мне ни с чем не перепутать.

— Пошли, военкор, — похлопал меня по плечу один из бойцов, проходя мимо.

И ещё… я теперь — военный корреспондент. В памяти всплывают отдельные эпизоды. Почему-то перед глазами море и песчаные пляжи. Плац после присяги и прощание с боевым знаменем. Вот только это не в Рязани, где я окончил десантное училище в прошлой жизни.

Да мой реципиент вообще не офицер! Но в памяти есть воспоминания о горах, глинобитных стенах и перестрелках. Похоже, что Карелин служил в Афганистане.

— Сильно его по голове шандарахнули, — прошёл мимо меня ещё один из бойцов и отдал раскрытый чёрный рюкзак.

Голова у меня и правда гудела. Надо понимать, что отчего-то же умер предыдущий хозяин тела.

Я взял рюкзак и заглянул в него. На дне лежали блокнот, тетрадь, какие-то приспособления для видео и фотокамер, а также другие вещи, вроде перочинного ножа с надписью «Горький». Сомневаюсь, что этот колюще-режущий предмет с зелёной рукояткой в моё время бы так хорошо сохранился.

Сунув руку в маленький карман, я достал советский служебный паспорт с синей обложкой.

Если я всё правильно помню, то служебные паспорта для работы заграницей в советское время из представителей СМИ могли получить только сотрудники ТАСС, газет «Известия» и «Правда».

— Вот ваше разрешение на работу, — протянул Казанов мне документ, который до этого показывал Радван.

Ещё раз его прочитав, понял, что мой реципиент в Ливане работает корреспондентом газеты «Правда». Совсем всё запутано.

Выходит, что я теперь Алексей Карелин. Действующий, если верить документам, корреспондент газеты «Правда». Выпускник какого-то института. А ещё знаю арабский и английский. Вот откуда английский-то в моей голове появился? В Рязани я немецкий изучал.

Казанов внимательно на меня посмотрел и подошёл ближе, наклонив мою голову.

— Солидно вас приложили, — осмотрел он мою рану и разбитый висок. — Главное, мозги не задеты и вы всё ещё живы, верно?

— Не могу с вами не согласиться, — ответил я.

— Ничего не забыли, Алексей? — продолжил Казанов.

— В каком смысле?

— Карелин, где та самая информация, которую я послал вас достать? — настойчиво повторил вопрос Виталий.

В голове начали собираться воедино все мысли. Теперь ясно, каким образом журналист-международник Карелин связан с этим Казановым.

Мой реципиент был направлен на работу заграницу, а именно в Ливан. Тут-то и появилась необходимость в навыках Карелина. Судя по всему, парень он был отчаянный, смелый и любил работать на самом переднем крае.

— Едем в ваш корпункт. Приведём вас в порядок. Заодно нам всё расскажете, что смогли узнать, — сказал Казанов, и мы с ним отправились на улицу.

Когда вышел на улицу, в нос «ударил» сладковато-гнилостный запах, смешанный с гарью, бензином и чем-то животным. Я невольно поморщился.

— Аромат в пригороде Бейрута не то, что в оранжерее, — сказал Казанов.

Мы обошли здание и оказались рядом с двумя автомобилями. Один из них был микроавтобус японского производителя, куда и стали быстро укладывать бойцы рюкзаки и закутанное в брезент оружие. Кто-то ругался по-арабски, кто-то шептал в радиостанцию.

Самый разговорчивый боец всё это время с недоверием поглядывал в мою сторону. А я… я разглядывал окружающее нас пространство, стараясь запомнить всё до мелочей.

Солнце пекло безжалостно, словно ему было плевать, что под ним ходят живые люди.

Дома были с серыми фасадами, покрытыми паутиной трещин. На многих стенах домов следы от пуль и осколков, на некоторых свежие заплаты из кирпича и бетона.

На балконах висели выцветшие от солнца простыни и детские майки. Из переулка выехали два подростка на мотоцикле. Один держал две большие канистры, связанные и перекинутые через плечо. Другой жевал что-то и таращился на нас.

В стороне кто-то сварливо кричал по-арабски. Похоже, семейная сцена между женщиной и мужчиной.

— Это вам. Пригодится. Сомневаюсь, что в корпункте у вас есть запасные, — протянул мне Казанов видеокамеру и фотоаппарат.

Я начал припоминать, что вообще такое корпункт. Оказывается это просто квартира, где жил мой реципиент.

Потрясающе! В прошлой жизни я так и не успел взять квартиру по военной ипотеке, «служебкой» так и не разжился, зато в Бейруте всё есть.

— Кстати, с вами поедет Гиря.

— Иваныч! — возмутился боец.

Это был самый разговорчивый спецназовец из группы. Среднего роста, коротко стриженный, с острыми скулами и пронзительными зелёными глазами. Взгляд у него был серьёзный, капли пота медленно стекали по вискам, а дышал парень, будто бык перед матадором.

Виталий медленно повернулся к Гире и молча на него посмотрел. И, если честно, во взгляде Казанова отчётливо читалось — «Пристрелю!».

— Есть, взять камеру, — выдохнул Гиря и взял у меня аппарат с маркировкой JVC.

— Вон ваша машина. Жду в условленном месте, — сказал Казанов и показал на второй автомобиль.

И вот тут я стал сомневаться, по какому поводу Гиря больше всего возмущался. То ли по моей кандидатуре в качестве пассажира, то ли из-за марки автомобиля.

Передо мной был самый настоящий Фольксваген модели «Жук». Жёлтого цвета!

— Иваныч, может, подбросите нас. Ну это ведь «Жук». Там места меньше, чем у меня в чемодане, — предложил Гиря.

Казанов взглянул на меня и защёлкал пальцами, опять поворачиваясь к своему подчинённому.

— Гиря, рот закрой — кишки простудишь, — сказал Виталий, закрыл заднюю дверь микроавтобуса и пошёл в кабину.

Машина завелась и уехала. Как только микроавтобус отъехал на достаточное расстояние, я решил, что нужно наладить общение с Гирей.

— Лёха, — протянул я ему руку.

— Кирилл, — пожал Гиря мне руку и понёс в наш суперский автомобиль камеру и бронежилет.

— А почему Гиря? Созвучно с Киря?

— Мастер спорта по гирям. Ну и созвучно тоже. Выдвигаемся, а по дороге поговорим.

Я согласился с ним и сел на место пассажира.

Машина тряслась по ухабистой дороге. Иногда приходилось петлять между камнями и мусором на проезжей части. Пыль стояла столбом. Солнце палило нещадно, нагревая металл машины. В салоне уже нечем было дышать.

Я вытер пот со лба и чуть приоткрыл окно, но снаружи вонь стояла такая, что тут же пожалел. Ещё и раны на голове саднили.

Гиря включил радио. Диктор радиостанции «Голоса арабского Ливана» передавал международные новости.

— Ранее, 29 апреля прозвучало новое заявление от госсекретаря США. На конгрессе организации «Совет внешних отношений» в Чикаго он заявил, что у США новая стратегия. Дословно: «пришёл час Америки на Ближнем Востоке». Вся арабская общественность комментирует эти громкие заявления…

Как это всё знакомо! Стратегия новая, а цели старые.

Снаружи мир выглядел, как будто его сожгли, а потом забыли закопать. Обломки стен, бельё трепещущее на ветру, и выбитые окна, прикрытые от пыли и солнца простынями. Кое-где шныряли дети — босые, худые, с пустыми кастрюлями в руках. Они замирали, когда слышали шум двигателя, и провожали нас долгими взглядами.

Между сиденьями я обнаружил номер газеты. Это оказалась ливанское издание «Аш-Шарк».

— Что пишут? Утром взял и не почитал, — спросил у меня Гиря.

— Пишут, что политику США в отношении Ливана можно охарактеризовать фразой — «убей человека и приди на его похороны», — ответил я и свернул газету.

На всякий случай решил проверить дату выхода этого номера. Чуда не случилось — 10 мая 1984 года.

Умом понимаю, что попал в прошлое, но внутри всё противится принять данный факт. В руках у меня фотоаппарат, который мне вручил Казанов. Чувствую, что уже не первый раз мои пальцы сжимают подобную аппаратуру.

Никогда бы не подумал, что буду иметь дело с такой архаичной техникой. Был у меня цифровой фотоаппарат в выпускных классах школы, но тогда все уже переходили на мобильные телефоны с камерой.

— Ты как будто первый раз его в руках держишь, — усмехнулся Гиря, сворачивая на улицу с односторонним движением.

— А кажется, что только сегодня взял. Вы сами как оказались в Бейруте?

— Не уверен, что я тот, кто тебе ответит. Потерпи. Иваныч сейчас всё расскажет.

Через 10 минут мы остановились в узком переулке, где с трудом могли поместиться две машины на проезжей части.

Я вышел из машины и осмотрелся. Вокруг обветшалые трёхэтажные дома, слитые в одну улицу. Балконы верхних этажей висели на честном слове. Из стен торчали куски арматуры, будто сломанные рёбра. Но здесь было тихо.

На первых этажах лавки и мастерские. На одном из магазинов висела вывеска с облупившейся надписью по-французски. Зато из этой лавки исходил приятный запах свежеиспечённого хлеба.

По соседству продавали не что иное, как самую настоящую шаурму. Только здесь её наверняка называют шавурма.

— Идём. Посмотрим на твой корпункт, — позвал меня Гиря.

Я медленно прошёл в дом и начал подниматься по лестнице. Ноги практически сами меня несли. Я отчётливо знал, что служебная квартира находилась именно на третьем этаже.

Порывшись в рюкзаке, ключей я не нашёл. Подойдя к двери, понял, что они не нужны. Дверь распахнулась, и на пороге нас уже встречал один из бойцов.

— Проходите, товарищи, — пригласил он меня.

Квартира была двухкомнатная. Обшарпанные стены. В гостиной диван и большой рабочий стол, комод с телевизором. В спальне полуторная кровать, раскладывающееся кресло и два стула.

Первым делом я зашёл в ванную комнату. Умылся в раковине холодной водой, промыв рану на виске и смыв кровь. Заметил, что у меня на левом локте 2 шрама от пуль. Рассмотрел своё отражение в зеркале. Русые волосы, карие глаза, взгляд пронзительный, прямой нос и круглый подбородок. На правой щеке есть едва заметный светлый шрам в виде цифры один. Тело спортивное, подтянутое. Рост примерно под 180 сантиметров.

Переодевшись в чистую футболку, я вошёл в зал и почувствовал, как у меня начинает кружиться голова и темнеть в глазах. Чтобы не рухнуть на пол, я сел на кровать. На потолке гудел вентилятор, совершенно не спасая от жары. За окном уже смеркалось, но на улице громкие голоса не смолкали. Ливанцы, любители вынести стулья из квартир и посидеть рядом с домом.

— Ложись. Сейчас подлатаем тебя, — сказал один из бойцов, достал из сумки медикаменты и принялся обрабатывать рану на моей голове.

Пока я лежал на кровати, Казанов сидел в кресле напротив меня с закрытыми глазами и сложенными вместе ладонями. Либо думает, либо он так спит.

В соседней комнате тихо работал телевизор, показывая какой-то сериал на арабском языке.

— Готово, Иваныч, — произнёс мой лекарь, и Казанов тут же открыл глаза.

— Благодарю, — сказал я, с трудом усаживаясь на кровати.

Виталий продолжил на меня смотреть и молчать, пока его подчинённый не вышел из комнаты, оставив нас одних.

— Пока вы отдыхаете, предлагаю вам вспомнить, о нашем сотрудничестве, — тихо сказал Казанов.

— Не понял…

— И не нужно. Вы же любите свою сестру?

Чего он несёт⁈ Какая ещё сестра? Но тут воспоминания вновь меня просветили.

У Карелина есть родная сестра. И она действительно в беде. По своей глупости.

— У вас такая хорошая семья. Мать и отец — заслуженные работники Министерства иностранных дел. Прекрасно исполняли свой долг в Южном Йемене. Затем в Египте. Вырастили такого прекрасного сына…

— Достаточно, — прервал я Казанова, который уже начал переигрывать роль.

Сестра Карелина Галина промышляла подпольной торговлей труднодоступных или недоступных рядовому советскому обывателю дефицитных импортных товаров. Проще говоря — фарцой.

Это и стало причиной сотрудничества Алексея с Виталием Казановым.

— Госпожа Карелина слишком часто «скидывает фирму в комис» в последнее время. Но мы нашли волшебные слова и её отпустили. Однако, всё можно вернуть обратно.

Да, со сленгом фарцовщиков Казанов неплохо знаком.

— Грязно работаете, Виталий Иванович.

— Просто хотел вам помочь. С вашими знаниями и умениями, храбростью и доблестью…

— Ой, хватит! — отмахнулся и попробовал сесть, но слишком болела голова.

Зато мне удалось вспомнить, что такого хотел Карелин передать Виталию. Похоже, это была та самая плёнка, из-за которой Алексея и схватили боевики Имада Радвана из группировки «Свободный Левант».

Карелин был неглупым парнем, поэтому материал съёмки спрятал. Но не в квартире.

— Я кое-что снял на фотоаппарат. Встречу.

— Вы проследили за руководителем «Свободного Леванта»? — спросил Казанов.

— Да. Я заснял его с кем-то… но я не знаю этого человека.

— Неважно. Где плёнка?

Перед глазами начали всплывать очертания большого отеля. Красивый и ухоженный двор. К входу подъезжают несколько машин, а я… всё и всех фотографирую. Под видом туриста.

Меня отталкивают, а затем требуют отдать плёнку. И тут началась погоня. Одна узкая улочка, вторая. Какие-то лавки с восточными сладостями, стена дома по адресу… Стоп!

— Плёнку спрятал. Западный Бейрут, район Факхани… — удивился я своим познаниям.

— О да! — закатил глаза Виталий и отклонился назад в кресле.

Мне в голову пришло, что район, где мой реципиент оставил плёнку, находится на так называемой «зелёной линии». Она делит Западный и Восточный Бейрут между враждующими группировками.

Теперь понятно, почему товарищ Казанов так отреагировал.

— М-да, а лучше места не смогли найти? — спросил Виталий. — Побегали ещё час и добежали бы до посольства.

Не так уж и просто бегать в Западном Бейруте, охваченном гражданской войной.

— Как сказал бы мой дед — где бы найти этот выссанный час! Кварталы Бейрута — не стадион.

Казанов встал и позвал всех в комнату. Он довёл информацию, что и откуда нужно забрать. Реакция была соответствующая.

— А чего не в Иерусалиме? — возмутился Гиря.

— Туда дальше, чем до посольства бежать. Думаешь, надо было её при себе оставить? — спросил я.

Гиря фыркнул и сел на диван около стены.

— Забери я плёнку с собой, и вы бы сейчас имели вместо неё, мою отрезанную голову.

Казанов кивнул и поддержал меня.

— Алексей Владимирович верно говорит. Через сколько… — хотел мне задать вопрос Виталий, но в квартире внезапно погас свет.

Вода в трубах перестала шуметь, а за окном вдалеке началась плотная стрельба. Казанов аккуратно подошёл к окну и посмотрел на происходящее.

Стрельба дополнилась глухими хлопками, а затем и отдельными взрывами. И всё со стороны района Факхани.

— Вы все знаете, почему мы здесь. Времени на решение нашего вопроса крайне мало. Из Москвы требуют результат, — серьёзным тоном произнёс Казанов.

В свете луны я с трудом разглядел его суровое выражение лица.

— От вашей информации зависит многое. Советские граждане, которых захватили террористы из «Свободного Леванта» могут быть скоро убиты. А требования преступников никто не будет выполнять. Слишком они большие.

— Что они требуют? — спросил я.

В памяти Карелина этой информации не было, так что вопрос от меня был логичен.

— Требуют вывод сирийских войск из Ливана. Если это случится, готовящееся вторжение Израиля будет успешным. ЦАХАЛ легко возьмёт Бейрут.

По воспоминаниям моего предшественника, Ливанской войны не было в 1982 году. Более того, активная фаза боевых действий в Афганистане закончилась.

Был принят закон о льготах для ветеранов боевых действий, а точнее войнов-интернационалистов. В прессе события из Афгана стали освещаться чаще. Цензура стала менее строгой.

Да и вообще — авианосец «Леонид Брежнев» прошёл испытания и на него совершили первую посадку.

Пожалуй, такими темпами и Союз не развалится. Хотя, генсеки пока идут по «старой схеме». Сейчас руководит Константин Устинович Черненко.

Казанов вернулся в кресло и вытянул ноги вперёд.

— Какой план, Иваныч? — спросил Гиря.

— Ты и Карелин завтра выдвигаетесь в Факхани. Достаёте плёнку и возвращаетесь сюда. Надеюсь, Алексей, вы готовы морально к возвращению на передовую, — сказал Казанов и прикрыл глаза.

Стрельба и вой сирен стихли только к рассвету. С первыми лучами солнца мы отправились с Гирей в Факхани. Узкие улочки района тянулись мрачными коридорами сквозь развалины и гарь. Машина прыгала по выбоинам, рыча старым двигателем. Я сидел на пассажирском сиденье, сжимая края надетого бронежилета.

Гиря молчал. Сквозь его стиснутые зубы я слышал тяжёлое дыхание.

— Ещё немного. Здесь направо.

— Ага… — хрипло выдавил он, и едва заметно кивнул. — Кстати, ты когда будешь по своему предназначению работать?

— Вот сегодня и буду. Зря что ли фотоаппарат взял, — показал я Кириллу «Зенит».

И он ещё мне предлагает какие-то репортажи делать! Утром я прочитал в бумагах Карелина, что ему ставилась задача выдавать по 1–2 новости в день.

Я попробовал позвонить в редакцию, по телефону указанному в записной книжке Карелина. Но так и не смог дозвониться.

— Телефон может не работать долго. Пойдёшь на телекс? — спросил Гиря.

— Придётся, — выдохнул я.

Телетайп — ещё одна «шайтан-машина». Аппарат для передачи между двумя абонентами текстовых сообщений. Для связи используется стандартная телефонная коммутация, которая соединяет телетайпы в местах приёма и отправки.

С трудом себе представляю, как им пользоваться, но научиться придётся. Мне теперь ещё долго жить в теле Карелина.

Мы свернули за угол и остановились. Дальше нам было не проехать.

— Видеокамеру предлагаю не брать, чтоб не повредить. А вот документы не забудь, — сказал Гиря, когда мы вышли из машины.

Обломки бетонных плит, покорёженные автомобили, стены, изрешечённые пулями. Одна пятиэтажка была располовинена, как пирог.

На перекрёстке, где ранее стояла лавка, сейчас валялась перевёрнутая тележка с подгнившими фруктами. Рядом сидела женщина в порванной чадре и возносила руки к небу.

— Раньше надевал броник? — спросил Кирилл, когда увидел, что я правильно его застегнул.

Удивляет меня Гиря. Как будто для надевания бронежилета нужны особые навыки. Но лучше не выламываться. Я же простой военкор.

— Интуитивно. Высшее образование тут не нужно. Ты сам-то застёгивайся, — ответил я, взяв фотоаппарат.

Пока Кирилл надевал бронежилет, я внимательно посмотрел на улицу, отделявшую нас от района Факхани. Рядом с этими местами было только несколько человек, которые торопливо перебегали дорогу. Кто-то и вовсе, останавливался за углом, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо протестующих или вооружённых людей. И всё равно все перемещения на улице люди выполняли бегом.

— Пошли, — захлопнул дверь Гиря и, закрепив на поясе нож, перебежал дорогу.

Мы начали пробираться через разрушенные улицы фактически «прифронтового» района Бейрута, вдыхая запах гари, пороховых газов, пыли и вони от мусора.

Гражданская война разрывала город на куски. Вокруг дома, превращённые в решето. Улицы полны взорванных автомобилей, а высохших следов крови с каждой сотней метров всё больше.

— Это мусульманский район. Надо быть внимательнее. У них гораздо больше группировок, так что боевые действия могут вести чаще, — сказал я, обходя стороной несколько валунов бетонных обломков.

Пройдя через проломанную стену, мы оказались в небольшом квартале, состоящем из четырёх близко стоящих зданий. Окна в домах отсутствовали. В самом центре квартала, среди обломков лежали два тела. И судя по их состоянию, эти два человека были застрелены пару дней назад.

Тут мне в память и «ударили» воспоминания. Карелин прибежал именно сюда. У него на глазах этих двоих мужчин просто убили. Они даже не были в составе какой-то группировки. Просто оказались на пути группировки «Свободный Левант».

— Это здесь, — произнёс я и передал фотоаппарат Гире. — Пока сделай пару кадров.

— Зачем?

— Мы на задании редакции. Вот и придерживайся «легенды».

Пока Гиря ходил рядом и «прикрывал меня» со спины. Я подошёл к разбитым витринам одного из магазинов. Нашёл и нужную трещину. Где-то вдалеке была слышна автоматная очередь, но я не придал этому значения.

Аккуратно вынул большой камень из трещины и отбросил его в сторону. В расщелине был свёрток. Вынул его и стал разворачивать. Кусок материи от рубашки выбросил и посмотрел на ту самую плёнку.

Я сжал её в кулаке, ощущая холод металла сквозь потные пальцы. В памяти сразу всплыли воспоминания, как эта плёнка была сделана. И почему-то мой реципиент был шокирован тем, что ему удалось снять.

— Забрал? — спросил Гиря, щёлкая затвором фотоаппарата.

— Да. Уходим… — произнёс я и развернулся к Кириллу.

Но тут стены и окна квартала ожили. Послышалась громкая речь. Был слышен звук приближающегося автомобиля. Со всех сторон послышался топот приближающихся шагов.

— Заходи справа. Шайтан-трубу готовь, — разобрал я фразу на арабском.

На другой стороне в окнах появилось несколько человек. Они начинали занимать позиции.

— Быстрее! — рявкнул Гиря, втягивая меня в переулок. Я споткнулся о кирпич, но удержался.

Уйти далеко не получилось. В переулке мы встретились лицом к лицу с пикапом японской фирмы. В кузове уже стоял один из боевиков и был готов стрелять из РПГ.

— Вправо! — крикнул я, толкнул Гирю и прыгнул за остатки разрушенного здания.

Тут же прозвучал выстрел и на другой стороне улицы произошёл взрыв. Началось!

Мы отползли с Гирей за бетонную стену, но здесь нас накрыло пылью и обломками. Это был ответный выстрел с другой стороны.

Следом пули засвистели в воздухе. Крики раненых начали смешиваться с оглушительным грохотом.

Я стиснул зубы, чувствуя, как от напряжения пот стекает по спине.

— Попали так попали! Нас зажимают! — сказал Гиря.

Стрельба пошла на соседней улице. Это была возможность идти дальше.

— Бежим! — пихнул я Гирю в направлении машины.

Автоматные очереди продолжали прошивать воздух, выбивая куски кирпичей из стен.

— Сюда! — крикнул Кирилл, и мы скрылись за углом здания.

Я выглянул из-за угла: один из боевиков, шатаясь, упал, прижимая руки к окровавленному животу. Его товарищи мгновенно потащили его с собой. Раненый боевик оставлял кровавые следы на асфальте, пока его тащили в укрытие.

Пригибаясь, мы выскочили из переулка, когда пулемётная очередь прочертила воздух в паре сантиметров от наших голов. Где-то за спиной глухо ухнул взрыв. Я бросил взгляд назад: бывшее кафе превратилось в горящий костёр из кирпичей и обломков мебели.

— Ходу, — скомандовал я.

Мы пробежали по разбитой дороге, петляя между остовами машин. За каждым поворотом могла поджидать смерть. Крики, выстрелы, грохот рушащихся стен — весь этот хаос сливался в дьявольскую симфонию войны.

— Вон туда! — показал Гиря на полуразрушенный дом.

Вбежали внутрь. Скелет здания стоял на последнем издыхании. Повсюду трещины в стенах, осыпающийся потолок. Наверх не подняться. От лестницы остались одни обломки.

— Пауза, — сказал Гиря, восстанавливая дыхание.

— Надо двигаться, иначе…

И вышло именно «иначе».

Сквозь пролом в стене показались фигуры. Это были несколько боевиков. И они нацелили свои автоматы на нас.

Не успел я потянуть за собой Гирю, как очередь прошла между нами, кроша стену. Пули посыпались следом за нами. Песок и куски бетона осыпали меня и Гирю, пока мы вновь не выбрались на улицу.

— Быстрее! — громко сказал я, но Гиря отчего-то не мог уже быстро бежать.

Тут же из-за угла показалось ещё двое боевиков. Рванув Гирю в сторону, я замер с ним между разбитой машиной и стеной дома.

Сердце колотилось в унисон с выстрелами. Надо отдышаться… хотя бы секунду.

— Зацепили, — хрипло выдохнул Гиря, прижимая ладонь к ране на плече. Кровь сочилась сквозь пальцы, капая на землю.

Только я потянулся к Гире, чтобы помочь перетянуть руку, из разрушенного дома вышел «старый знакомый». Брутальный араб поднял автомат и направил его на меня.

— Конец дороги, джентльмены, — процедил Радвар на смеси арабского и английского.

Уважаемые читатели, н е забудьте добавить книгу в библиотеку (в мобильном приложении автодобавление отсутствует).

Глава 3

Сердце забилось в груди с бешеной скоростью, а всё вокруг будто замерло. Дыхание замедлилось. Имад держал меня на прицеле и мог в любой момент произвести выстрел.

Гиря тоже не растерялся и своевременно успел наставить пистолет на Радвана. Всё же без оружия, Кирилл решил из дома не выходить, прихватил с собой «Беретту» М71.

Мы коротко переглянулись. Буквально одно мгновение, чтобы Гиря понял — работаем в команде.

— Успокойся. Тебе же нужна плёнка? — сказал я, выставив левую ладонь впереди себя. — Бери! Гиря, пусть он подойдёт.

В правой руке я сжимал фотоаппарат.

— Оружие на землю, иначе я его убью! — прошипел сквозь зубы Имад и сплюнул.

Я едва заметно кивнул, и Гиря начал опускать ствол.

— Спокойно, не стреляй, я кладу пистолет…

Он медленно наклонился, чтобы положить пистолет на землю. На долю мгновения внимания араба полностью сфокусировалось на Гире. Я сделал небольшой шаг вперёд, сокращая дистанцию между мной и Радваном.

— Плёнку. Живо, — произнёс Имад, переключая внимание на меня.

Было видно, что Гиря еле стоял на ногах из-за ранения в плечо. Он сделал один шаг назад, второй…

— Сейчас! — выпалил я.

Гиря резко сорвавшись с места, кинулся на Радвана. Откуда только силы взялись…

Будто в замедленной съёмке я наблюдал, как араб переводит ствол на Кирилла.

Гиря тут же отбил ствол автомата в сторону, но произошёл выстрел. Времени терять нельзя.

— На!

Единственного шажка хватило, чтобы объектив фотоаппарата достал до его виска.

Я почувствовал, как на лицо попали брызги тёплой крови. Даже в общем звуковом фоне перестрелки и громких криков, я услышал, как что-то хрустнуло.

Боевик рухнул, как подкошенный, а кровь медленно стала растекаться под ним.

— Не жилец, — сказал Гиря, испытывая облегчение и поднимая пистолет. — Он тут точно не был один. Уходим и побыстрее.

— Согласен, — поднял я автомат Радвана и подхватил под здоровую руку Кирилла.

Спотыкаясь и уходя от мест перестрелок, мы продолжили пробираться к нашей машине. Уйдя на достаточное расстояние, залегли на первом этаже одного из зданий.

— Ты как? — спросил я, осматривая рану Гири.

Крови он уже потерял достаточно.

— Жить буду. За улицей следи, — ответил Гиря, скривившись от боли.

Я помог Кириллу разорвать ткань в месте ранения и сел у окна, наблюдая за улицей. С соседних домов велась перестрелка. Боевики враждующих группировок быстрыми перебежками преодолевали улицу, стараясь не попасть под огонь противника.

— А ты молодец, Лёха! Не зря фотоаппарат взял, — улыбнулся Кирилл, зажимая рану.

— Знал же, что пригодится, — ответил я, взглянув на Гирю. — Надо было его пристрелить ещё для надёжности.

— Зря переживаешь. Ты ему в висок пробил. После такого либо инвалид, либо труп.

Рукав футболки Кирилла был весь в крови. Капли пота стекали по его лицу, капая на бронежилет. Руку он перетянул, но с каждой минутой становился бледнее.

— Пора идти. Нам ещё один квартал, — сказал я, подойдя к Кириллу.

Он протянул мне здоровую руку. Взявшись за неё, я повернулся к окну. Снаружи послышался крик, и началась стрельба. Пули попадали в стену, отделявшую нас от улицы.

Через двадцать минут наступило затишье. Я подошёл к выходу, чтобы оценить обстановку.

— Можно, — позвал я Кирилла и мы выбежали из здания.

Перемещались быстро, прижимаясь к зданиям и скрываясь за грудами обломков. В конце улицы уже был виден наш жёлтый «Жук». Совсем немного и мы рванём из эпицентра боёв. Но район нас просто так не мог отпустить.

Впереди я увидел, как на другой стороне улицы появились четверо вооружённых боевиков. Те самые, что несколько минут назад нас обстреляли.

— Пригнись, — громко сказал я, и первым открыл огонь.

Первой же очередью убил двоих, но двое спрятались в здании. Тут же дёрнул Кирилла в сторону, и мы скрылись за очередным валуном. Начался беспорядочный огонь.

— Вперёд не пройдём. Есть идеи? — произнёс Гиря, скатываясь по камням вниз.

— Ждём, — ответил я, отстегнув магазин.

Патроны ещё были, но мало.

Но в этот раз «взорванный рай» Западного Бейрута сыграл за нас.

Стрелявшие в нас боевики попали под обстрел из окон верхних этажей. Появился шанс переместиться дальше.

— Сюда! — потянул за собой Кирилла, и мы укрылись за покорёженной машиной.

Стрельба не прекращалась. Крики с обеих сторон усиливались. Пыль, жара и запах горячего металла с примесью крови уже стали нормой.

— И не знаешь, в кого стрелять, — громко сказал Гиря, прижимаясь к камням.

На улицу выехал очередной пикап. На этот раз «Симург». В кузове был крупнокалиберный пулемёт, который и начал стрелять по зданию, из которого по нам вели огонь. Обломки стены долетали до нас. Голову было не поднять.

Спустя минуту я выглянул, чтобы оценить обстановку. В здание напротив уже не сопротивлялось.

Но тут из переулка выскочил боец в арафатке и с РПГ на плече. Он вскинул ручной гранатомёт, целясь в автомобиль за нами.

— Ложись! — крикнул я, схватив Гирю за край бронежилета, и прижал его к земле.

Прозвучал выстрел. Реактивный снаряд пронёсся в нескольких метрах над нами. Будто на медленной перемотке я увидел, как он врезался в машину. Её откинуло вбок, а сам пикап объяло огнём.

— Двигаемся, — подхватил я Кирилла, и мы рванули дальше по улице.

Выстрелы ещё звучали за спиной, но мы всё быстрее и быстрее отдалялись от эпицентра боёв.

Подбежав к машине, я помог Кириллу занять место пассажира, а сам сел за руль.

Гиря, стиснул зубы от боли.

— Ты как?

— Прорвёмся, — ответил мне Кирилл.

Я завёл машину и дал газу. Жёлтый «Жук» сорвался с места, унося нас в сторону корпункта. Через пять минут мы были уже далеко. Проезжая по одному из благополучных районов Бейрута, начинаешь путаться в реальностях.

В нескольких кварталах отсюда люди друг друга на части рвут. А здесь и магазины с красивыми вывесками, и мясом приятно пахнет, и хлеб свежий пекут. И никого из жителей не беспокоят сирены и выстрелы, доносящиеся до них.

— Сколько ещё? — спросил Гиря, откидывая голову на сиденье.

— Минут десять. Терпи.

— Да я уже не знаю, что меня больше беспокоит, — усмехнулся Гиря сквозь стиснутые зубы. — Ссать хочу…

— Лучше помолчи. Силы береги.

Мы остановились на одном из перекрёстков. Гиря смотрел в окно, отстранённым взглядом рассматривая Бейрутский морской порт. Пока не загорелся на светофоре зелёный свет, я размышлял об увиденном сегодня.

Разрушения, кровь, трупы людей… Согласен, что гражданская война — страшная вещь. Брат идёт на брата, сын на отца и наоборот. И уже никто не помнит, кто первым выстрелил…

Но здесь другое. Слишком много криминальных элементов запустили свои щупальцы в умирающую «ближневосточную Швейцарию», как называли раньше Ливан.

В прошлой жизни я боролся с такими же отбросами и бандитами в Сирийской Арабской республике. Нельзя, чтобы эта террористическая зараза расползалась.

На светофоре загорелся зелёный, и мы поехали дальше.

— Неплохо стреляешь. Ты где служил? — спросил у меня Гиря.

— В армии, — коротко ответил я, словами одного из киногероев.

— Шутник. Иваныч говорил, что в Афганистане был?

Я попытался быстро вспомнить, где Карелин служил «за речкой». Оказалось, что не просто «в штабе писарем».

— Сначала 185-й мотострелковый полк, который был переименован в 77-ю бригаду. Дембельнулся из Джелалабада.

— Бывал там. Оазис! — мечтательно произнёс Кирилл.

Спустя пять минут я затормозил у подъезда. Заглушил двигатель и повернулся к Гире.

— Кирилл? — потеребил я его.

Гиря не ответил, только что-то несвязное пробормотал.

— Сумеешь идти?

Он медленно кивнул и попробовал сам открыть дверь. Его лицо нервно вздрагивало, как будто по телу пускали электрический разряд.

Я вылез из машины и огляделся. Преследования за нами не было, но и помощи от Виталия Казанова тоже.

Микроавтобус, на котором Виталий и его подчинённые приехали, отсутствовал.

— Они могли покинуть корпункт? — спросил я.

— Должны были, — прошептал Гиря.

— Опирайся на меня. Ты сам сможешь дойти? — спросил я.

Гиря не ответил, а только моргнул, подтверждая готовность.

Автомат я оставил в машине, но взял пистолет у Кирилла. Интересное ощущение, когда вместо отечественного образца огнестрельного оружия, у тебя столь любимый МОССАДом пистолет.

Я подхватил Гирю под локоть, стараясь не задеть рану. Оглядевшись напоследок, закрыл автомобиль и потянул Кирилла в подъезд.

Он тяжело дышал, шёл с трудом и каждый десяток шагов просил остановиться, чтобы перевести дыхание.

— Голова кружится…

— Терпи!

В подъезде воняло подгоревшей проводкой — я смутно припомнил, что накануне у соседей сгорела проводка.

На первой ступени Гиря споткнулся, на седьмой остановился, упёрся лбом в стену и хрипло задышал ртом.

— Пойдём, — процедил я. — Немного осталось.

Получив утвердительный кивок, я подхватил Кирилла крепче и потащил за собой. Оставалось два пролёта, но каждые несколько ступеней Гиря останавливался, чтобы перевести дух.

Во время очередной остановки я заметил жестяную банку на подоконнике между этажами. Внутри лежали два окурка.

Соседями у Карелина были старики. Курящих не было.

— Подожди здесь, — шепнул я.

— А чего, устал тащить? — Гиря попытался усмехнуться, но получилось плохо. — Эх, худеть надо было…

Я приготовил пистолет. Возможно, нас накрыли здесь.

Кирилл открыл рот, будто хотел что-то сказать, но я приложил ладонь к его губам и качнул головой.

— У нас могут быть гости, — прошептал я.

Гиря понял без разъяснений. Я перехватил его под плечо и потянул вниз, на пол-этажа ниже, где ступени уходили в полумрак. Усадил Гирю под лестницей, где стояли мешки с цементом и старая банка из-под краски.

— Сиди тихо, — сказал я, прижимаясь к стене и прислушиваясь.

Наверху скрипнула дверь, и кто-то вышел из моей квартиры. Через пару секунд раздался щелчок зажигалки, и в подъезде запахло табачным дымом.

Кто-то спустился на пару ступеней, задержался и посмотрел вниз, где на бетоне вился алый след крови. Незнакомец замер и начал переносить руку к поясу.

Я не стал медлить и, сделав несколько бесшумных шагов, приставил ствол пистолета к затылку гостя.

— Кто такой?

Он не дёрнулся и даже не вздрогнул. Только спокойно затянулся, как будто дуло у затылка для него не в новинку. Сигарета осталась в зубах. Дым пошёл вверх ровной струёй.

Полсекунды тишины.

— Свои, Карелин — сказал он глухо.

Голос этого человека я уже слышал ранее. Это был один из бойцов Казанова.

Я ничего не ответил, и молча убрал пистолет от его затылка.

Боковым зрением увидел, как из моей квартиры вышел ещё один боец. Автомат болтался у его бедра, чуть позвякивая кольцом ремня. Негромко, но в тишине звук был слышен отчётливо.

Я сделал шаг назад. Боец затянулся напоследок, будто ничего не произошло, и только тогда медленно повернулся. Взглянул прямо мне в глаза и затянулся в последний раз, бросив окурок в жестяную банку. Коротко улыбнулся, пожав плечами.

— Нехорошо получилось, да?

— Харе болтать. Гиря ранен. Лучше помоги, — бросил я, убирая оружие.

Вместе мы подняли раненого, стараясь не беспокоить рану. Гиря едва держался на ногах.

— Хвост? — спросил коротко боец, выглянувший из квартиры, но не резко.

— Следа не оставили.

Казанов встретил нас и подхватил Гирю под ноги вместе с подчинённым.

— Плёнка не засвечена? — спросил Виталий.

— Посмотрим.

Мы оказались в узкой кухне. Гирю дотащили, опустили на кушетку у стены, под картой Бейрута, приколотой кнопками.

— Больно… ай… — зашипел Гиря, сцепив пальцы на ране.

Его лицо было бледным. Солнце било в окно, выхватывая из тени чёрно-красные пятна на его одежде.

На кухне появился ещё один боец, видимо отлучавшийся в санузел. При виде раненого он выругался сквозь зубы.

— Живее! Обработай рану, — приказал Казанов.

Боец кивнул, присел рядом с Гирей и достал из нагрудного кармана индивидуальный перевязочный пакет. Аккуратно разорвал герметичную упаковку, извлёк стерильный бинт с ватно-марлевыми подушечками и безопасной булавкой. Смочил одну из подушечек антисептиком, обработал края раны, затем произвёл тампонаду и наложил повязку, закрепив её бинтом и булавкой.

Гиря стиснув зубы шипел, но не дёргался. Его пальцы побелели, сжимая кушетку, но он не стонал.

— Жить будешь, — заверил боец. — Но в госпиталь надо.

— Вас одного нельзя оставлять. Всё время вляпываетесь, товарищ Карелин, — хмыкнул Казанов.

— Так у вас скучно, товарищ Казанов. Только сигареты и дисциплина, — подмигнул я.

Виталий усмехнулся краями губ, покачал головой, но спорить не стал.

Я сделал несколько шагов к ванной, но меня остановил Виталий.

— Пойду с вами проявлять. Хочу как можно быстрее увидеть фотографии, — сказал Казанов и первым вошёл в ванную.

Пол здесь был мокрый. Стены покрыты трещинами. Пахло сыростью и пленкой.

Ванная была тесной. За старой занавеской, когда-то прикрывавшей душ, стояли бачки, лотки и сушильные шнуры.

На стене висела старая красная лампа. Я не включил ее сразу, пленка не прощает света.

— У тебя тут целая лаборатория, — Казанов провел взглядом по комнате, вскинул бровь.

Я не ответил. Все-таки не я это собирал, но теперь это мое. Выключив свет, я захлопнул за нами дверь. Пространство сразу сузилось

В полной темноте я аккуратно достал плёнку из металлической кассеты. Делал все, как учили еще в школьных фотокружках. Плёнка двигалась с легким шорохом, выходя из катушки.

Казанов стоял в углу, как в блиндаже — не шумел и не двигался.

По памяти я нащупал конец плёнки, вышедший из кассеты. Спираль уже ждала в бачке. Плёнка должна лечь виток к витку, без слипания.

Я вставил край, почувствовав, как она зацепилась, и начал медленно крутить, без рывков. Плёнка пошла послушно. Пальцы вели её вслепую, шаг за шагом. Главное — сейчас не коснуться эмульсии. Ошибка здесь стоила каждого кадра.

Когда спираль легла как надо, я закрыл бачок и только тогда включил красный свет.

Комната наполнилась мягким светом, приглушённым, ровным. Всё стало как в старом фотокружке с запахом, треском таймера и с каплями на краях ванны. На секунду я поймал взгляд Казанова, тот смотрел с любопытством.

— У меня дядя так печатал. Ванну отнимал под вечер. Я тогда пацаном был…

Я проверил температуру старым спиртовым термометром с потемневшей, но точной шкалой. Влил в бачок раствор и завел с тугим щелчком старый механический таймер.

Потом слил проявитель и пустил тонкую струю воды. Промывка — шаг обязательный. Без неё кадры сохранятся ненадолго.

Закончив, я залил фиксаж.

Казанов чуть кивнул и прокомментировал:

— Вот это я помню. Какой же был запах…

Он говорил негромко, не мешая процессу.

Через десять минут я сделал вторую промывку, убирая химию. Снял крышку и осторожно за края достал плёнку.

Кадры проступили. Я повесил плёнку на шнур, щёлкая прищепками, и она начала медленно покачиваться, как маятник.

Казанов подошёл ближе и внимательно посмотрел на плёнку.

— Там что-то есть? — спросил он наконец.

— Есть, но пока ничего не понятно. Подождём. Сухой кадр не соврёт.

Когда плёнка чуть подсохла, я выбрал нужный кадр. Контрастность была отличная, Зернистость была на высоте. Вставил в фотоувеличитель, выставил масштаб.

Казанов стоял всё так же тихо, будто опасался, что его догадки станут реальностью.

Положил бумагу на столик фотоувеличителя, щелкнул лампой фотоувеличителя, отсчитал несколько секунд экспозиции. Выключил фотоувеличитель и в красном свете стал обмакивать фотобумагу в ванночке с проявителем. На снимке медленно начали выплывать очертания. Главное не передержать. Я дождался когда очертания станут реалистичными и чёткими, быстро вынул пинцетом фотокарточку. Промыл в ванночке с водой и опустил в ванночку с фиксажем. Осталось подождать, а затем промыть и высушить на глянцевателе.

— Готово, — сказал я не оборачиваясь.

Казанов подошёл почти вплотную, взглянул… и застыл. Лицо у него не просто изменилось, оно стало другим.

— С-сука…

Глава 4

Столь красноречивого комментария от представителя Комитета я не ожидал.

— Вообще-то, на фотографии — мужики, — заметил я с иронией не сдержавшись.

— На фотографии — сволочи, товарищ Карелин, — спокойно, но с нажимом ответил Виталий Иванович.

Он на мгновение прикусил губу, будто прятал раздражение.

— Такие, что вы бы их без лишних слов пристрелил при встрече? — спросил я.

— Возможно. Если бы они не были носителями нужных нам сведений.

Виталий протянул снимок мне.

— Никого не узнаёте?

На фото было уличное кафе под большим навесом. В глаза бросилась табличка с большими буквами на арабском и французском языках: Rue Hamra.

Я припомнил, что ехал по этой улице… точно! От неё пара кварталов до отеля «Коммодор», который предпочитали западные журналисты.

За столом на пластиковых стульях сидели трое. Один — «прибитый» нами сегодня Радван. Рядом с ним полный араб с круглым лицом, бородатый, в солнцезащитных очках. На столе рядом с ним лежал тёмный берет.

Третьим за столиком был человек лет пятидесяти с седыми волосами и аккуратной бородкой, явно европейской внешности. Он носил светлую рубашку с коротким рукавом. На запястье часы, сигарета между пальцами.

— Узнаю только Радвана, — я вернул снимок Казанову.

Тот не ответил сразу, но глаза сузились, когда он коснулся фотографии рукой.

— Жаль, товарищ Карелин. Берите снимки, и идём на кухню.

Он вышел из ванной, временно оборудованной под фотолабораторию.

Я собрал фотографии и вышел следом.

Над Гирей закончили «колдовать», и он уснул. Казанов позвал всех на кухню, пока я раскладывал фотографии на столе. Как только двое спецов пришли, он начал разговор.

— По первым сводкам от ливанских… товарищей, за похищением стоит группа Имада Радвана. Называются «Свободный Левант», — сказал Казанов.

Виталий Иванович молча ткнул пальцем в лицо Радвана на одной из фотографий.

— Это «дарование» сегодня было огрето фотоаппаратом по башке, — последовал комментарий одного из парней Казанова, который потом быстро посмотрел на меня.

Во взгляде этого бойца было и уважение, и удивление.

— Гиря сказал, что журналист ему череп проломил, — подтвердил боец и протянул мне руку. — Мы не познакомились. Гриф, но можно просто Юра

Я крепко пожал руку Грифу.

Этот боец был более худым, чем все остальные. У него был лоб с глубокими морщинами, голубые глаза и подбородок с небольшой ямочкой.

— Сеня. Можешь так меня и звать. Другой позывной мне никто не придумывал, — поздоровался со мной второй спец.

— А зовут как? — спросил я.

Тут уже Юра улыбнулся, а лежащий на кровати Гиря закашлял.

— Рудольф он. Так что, сам понимаешь, что Олень звучало бы не очень, — посмеялся Кирилл, сощурившись от боли в плече.

— Ха-ха! Если не я, вы бы не узнали, что Рудольф — олень Санта-Клауса.

Казанов прокашлялся, показывая всем видом, что шутки в сторону.

Виталий Иванович покосился на меня с вопросом — мол, добил или просто приложил?

— Хруст был, кровь была. А вот дырку в голове разглядывать не стал, — как есть ответил я.

Казанов перевёл взгляд на снимок с Радваном. Он смотрел несколько секунд, прежде чем продолжить.

— Радван уже мне не так интересен. Судя по столь представительной беседе в кафе, он лишь ударный инструмент. А вот первую скрипку ведёт этот «товарищ», — Казанов постучал пальцем по бородачу в чёрном берете. — Имад Мугния. Прозвище «Гиена». Так что наше предположение подтвердилось.

Вот уж действительно — мир тесен! Казанов только что ткнул пальцем в человека, чьё лицо лет через двадцать будет в папках всех разведок мира. Имад Мугния, насколько я помню, приложил руку и к терактам 11 сентября 2001 года, и к… ещё одному похищению советских граждан в 1985 году в Бейруте. Но сейчас на дворе 1984 год.

Я ещё смотрел на лицо Мугнии, когда голову прорезала боль. Резкая, сверлящая. Будто кто-то начал копаться у меня в голове без наркоза.

— Что-то болит, Алексей? — спросил Юра и настороженно посмотрел на меня.

— Последствия вчерашнего «общения» с Радваном, — сказал я и медленно помассировал виски.

Боль начала стихать, но в голове всё ещё гудело, путая мысли.

— Алексей Владимирович, вы с нами? — спросил Казанов, заметив, как я завис от осознания своих новых воспоминаний.

— Да, Виталий Иванович. Внимательно слушаю.

— Прекрасно. Тогда по делу. Кто такой «Гиена» — все в курсе?

— Правая рука Ясира Арафата, — тихо и, как показалось, разочарованно сказал Сеня.

— Абсолютно в дырочку, — кивнул Казанов. — Гиена — главный соратник нашего старого «друга» и борца за права палестинского народа. С поддержкой Советского Союза, Арафат стал лицом Организации освобождения Палестины и головной болью для Израиля.

Казанов сделал паузу, отошёл от стола и обвёл всех нас взглядом.

— Теперь вопрос, зачем ему понадобился захват в заложники наших ребят именно сейчас?

Вопрос действительно резонный. К 1984 году Советский Союз вложился в Арафата по полной. Москва дала ему оружие, обучение и дипломатическое прикрытие. И вот теперь похищение наших, как ответная благодарность. Чертовски нелогично, но факты говорят сами за себя.

Выбор ответов невелик: либо Арафат потерял контроль над своими, либо кто-то решил сыграть против него чужими руками.

Виталий начал ходить по кухне и морща лоб рассуждать. Он выстраивал какие-то гипотезы, но все домыслы сводились к одному — Арафату незачем «кусать руку» кормящего его Советского Союза.

— Иваныч, так был же радиоперехват, где Мугния и Арафат говорили о заложниках, — напомнил о себе Гиря, который попытался встать, но Юра «Гриф» не дал ему это сделать.

— Был… — кивнул Казанов. — Мугния тогда всё отрицал. Мол, ни сном, ни духом. А ливанцы, наоборот, уверяли, что Радван под его прямым контролем. Теперь и фото это косвенно подтверждает.

— Почему бы тогда не перейти ко… второму варианту? — спросил Сеня.

Казанов на секунду застыл, потом медленно перевёл взгляд на меня. Выходит, всё это время КГБ знал про Мугнию. Разрабатывались какие-то варианты. Ещё бы знать, что значит второй вариант?

— Вы что думаете, Карелин? — Казанов выдернул меня из размышлений.

Сказать ему, что я пока в ах… ошеломлён, в общем? В новом теле меньше двух дней, а уже втянут в шпионские игры, похлеще инцидента с газом «Новичок».

— Радван, похоже, всего лишь исполнитель. Не тот уровень, чтобы всё это затевать. И верой тут не пахнет. Он явно не фанатик, — сказал я.

— Человек, который без денег «нет», а за деньги всегда «да», — хмыкнул Казанов. — Продолжайте.

— Мугния — правая рука Арафата. Не исключено, что метит на его место. И игра с заложниками — это способ подставить Ясира.

— Версия рабочая, — кивнул Виталий. — Что ещё?

— Думаю, ключевой здесь — вот этот тип, европейской наружности, — я указал на седого мужика на снимке.

Виталий приподнял бровь.

— Это американец, хоть и ирландского происхождения. И он, судя по всему, в этом трио из оркестра дирижёр.

Повисла пауза. Казанов почесал затылок, не торопясь называть имя.

— Мэлвин Барнс. ЦРУ. Узкий специалист по смене режимов. Он здесь не просто так. Вопрос не в том, зачем он в Ливане, а кого именно он собирается менять. И на кого.

Получается, что Радван похитил заложников. Мугния его покровитель и фактически организатор. А главный заказчик — ЦРУ в лице Барнса.

Всё будто сходилось. Слишком хорошо сходилось, но что-то явно было не так. Слишком прямолинейно и в лоб для такой игры.

Вот и на лице Казанова застыл вопрос: «зачем?».

— Ладно. У нас есть как минимум двое, с кем можно работать по второму варианту, — сказал Виталий Иванович и вернулся к столу.

Снимки встречи арабов с американцем он отложил в сторону, как зафиксированную улику. Теперь Казанов начал рассматривать другие снимки. Там снова мелькали Радван и Мугния. Но… не только они.

Мой предшественник снял и других людей. На первый взгляд не имеющих к делу никакого отношения. Там были семейная пара с ребёнком, пара подростков на футбольном поле и старушка рядом с мечетью. Ещё на одном отдельном снимке юноша в тёмных очках, выходящий из белого Мерседеса. Недешёвый автомобиль, прямо скажем.

На общем фоне террористов эти люди явно выбивались. Не те лица, что ходят в обнимку с «Гиеной» и его шестёрками. Но я подметил, что тот парнишка в очках был в центре ещё одного кадра, в другой локации. Его лицо, пусть и скрытое за очками, вызвало холодок. Карелин как будто что-то знал о нём.

— Смотрите сюда. Во-первых, — я указал пальцем, — Носит часы на внутренней стороне запястья. Во-вторых, вот здесь на сгибе видно тату.

Виталий внимательно посмотрел. Пояснять, что означают подмеченные нюансы такому спецу было без надобности.

Часы на внутренней стороне запястья носят для того, чтобы стекло не бликовало. Это позволяет не засветить позицию при слежке или в засаде. К тому же так легче смотреть время, если держишь в руках оружие. Такая профессиональная привычка вряд ли будет у случайного человека с улицы.

С татуировкой любопытнее. Рукав на руке парня был чуть задранным. Можно было разглядеть, что изображены полукругом звёзды и подобие горы.

Казанов молча кивнул. Потом резко выдохнул и бросил фото на стол.

— Вижу, — отозвался он хрипло, глядя внимательно на снимок. — Хорошо, Карелин. Очень хорошо.

Виталий достал из внутреннего кармана потёртый чёрный блокнот. Раскрыл и начал делать в нём записи рваным почерком. Быстро, чуть высунув язык от усердия.

— Вы молодец, Карелин, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаги. — Работа хорошая. И нашего человека вытащили. Вы помогли нам, а я помогу вам. Нужны идеи для репортажа?

Про репортаж он точно подметил. Я совсем забыл о задании редакции. Надо как-то вникать в работу корреспондента. А то ещё отзовут, и следующим моим заданием будет поездка в деревню Тютино, совхоз «Светлый путь». Цель — разобраться в причинах повышенного удоя коров и пониженной яйценоскости кур.

Здесь же работа заграницей, что в СССР очень престижно.

— Идей тут много. Можно поснимать в кварталах на «зелёной линии». Но… — тут я замолчал и вспомнил, куда хотел съездить Карелин. — Мне надо на границу с Израилем. Показать палестинские лагеря беженцев в Южном Ливане. Попробовать попасть в лагеря Сабра и Шатила.

Казанов ничего не ответил и, сделав запись в блокнот, он оторвал листок и протянул мне.

— Вот ваш новый материал, — начал объяснять он. — Через два дня в Латакию выходит корабль с нашими гражданами на борту. Начинается эвакуация.

— Война? — спросил я прямо.

— Есть поползновения со стороны Израиля, — не стал увиливать Казанов. — Слишком много сигналов. Вывозят семьи дипломатов, инженеров, технических специалистов. И ещё наших… друзей.

— Друзей? — уточнил я.

— Тех, кому оставаться здесь опасно.

Я промолчал, давая возможность Виталию Ивановичу что-то добавить к своим словам для большей ясности.

— Ваша задача, Карелин, сопроводить этих людей. Снимать, фиксировать, быть рядом.

Он протянул мне фотографию на ознакомление. На снимке была запечатлена семья. Мужик в выгоревшей ливанской военной форме, рядом женщина в тёмном, свободного кроя платье с длинными рукавами и высоким воротом. С ними мальчик лет пяти в тунике до пят. Все трое смотрят в камеру настороженно.

На обратной стороне фотографии были записаны их имена и адрес. Дав мне время на ознакомление, Казанов достал из-за пазухи папку.

— Документы, — пояснил он. — В Латакии вас встретят и передадут кое-что ещё. Не советую пока соваться на юг Ливана.

— Кто встретит?

— Кто-нибудь, — спокойно ответил Виталий. — В Сирии можно снять неплохой материал. Насколько я помню, у «Правды» там сейчас никого?

Я сделал вид, что пытаюсь припомнить, как обстоят дела. Хотя, по правде, какая там «Правда». Откуда мне знать? Это Казанову всё известно, а я только вчера, можно сказать, заново родился.

— Не напрягайте голову. В Сирии у «Правды» никого. Так что дерзайте. Успехов, Алексей, — он протянул мне руку, чтобы скрепить договорённость рукопожатием.

Группа Казанова была готова выдвигаться. Виталий дал им указание, кто, как и куда выходит.

Первыми должны были идти Юра и Гиря.

Кирилл медленно поднялся с кушетки. Лицо у него было серое, губы пересохшие.

— Выглядит не очень, — сказал я.

— Ты меня ещё после дня пограничника не видел, — улыбнулся Кирилл.

Казанов покачал головой.

— Не переживайте, Карелин. У нас и тут врачи хорошие. И свои, и местные — те, кто в Союзе учился. Знают, что делают. Так что пару недель и Кирилл будет в строю.

Юра подхватил Кирилла, и они пошли на выход из квартиры.

— Погодь, — сказал Гиря и остановился.

Он сделал пару шагов в мою сторону и… протянул мне нож. Вернее не нож, а знаменитый боевой кинжал Ферберна-Сайкса. Его я узнал сразу по ромбическому сечению клинка, сравнительно резко сужающемуся к острию.

Интересно, откуда Гиря его взял? Такой кинжал появился на вооружение англичан в начале Второй мировой и почти сразу стал предметом интереса коллекционеров.

— Этот лучше твоего «Горького», — намекнул он на раскладной нож, который мне достался от предшественника.

Я быстро подошёл к рюкзаку, достал свой зелёный ножик и положил его в карман брюк Кирилла.

— Как говорил мой дед: ' — любой достойный человек носит с собой нож', — ответил я.

Через полчаса я остался в квартире один.

Я снял рубашку, бросил на стул, прошёлся по комнате. Важно помнить, что здесь я не просто так. В Москве от меня ждут выполнения редакционного задания.

Признаться, письма и те я писал с трудом, а теперь от меня требовалось написать полноценную статью, которая выйдет в одной из крупнейщих газет и распространиться миллионным тиражом по всему СССР.

Любопытная у меня роль, моё мнение по сути формирует отношение советских граждан к событиям в Ливане. Так что к работе надо подходить максимально ответственно.

Прежде чем писать, нужно тщательно подумать о чём и под каким углом… Подобные распоряжения у Карелина наверняка были, вот только я не помню ни черта.

Я сел за стол, где стояла старенькая печатная машинка «Москва», которой пользовались до меня, наверное, с года семидесятого. Протёр валик, вставил лист.

Придумать заголовок — это самое сложное.

Пальцы сами набрали:

«Город, живущий между выстрелами».

Слишком литературно что ли… подумав, я заменил название:

«Обычное утро на линии огня»

Оставил так. Строчки посыпались одна за другой.

«Западный Бейрут просыпается не по звонку будильника, а по утреннему призыву муэдзина и реву воздушной тревоги…».

Первое предложение самое тяжёлое. Зато потом стало легче. Я описал в статье всё то, что видел сегодня собственными глазами. Без прикрас. Где-то я слышал выражение, что правда о войне — красного цвета, и она пахнет кровью.

По итогу вышла вполне себе читабельная статья о реалиях Бейрута мая 1984 года.

Я несколько раз её перечитал, вычеркнул лишнее, убрал повторы. Закончив, с предвкушением набрал номер редакции в Москве.

Телефон в квартире ещё работал, что само по себе чудо. Но я понимал, что долго это не продлится, в дальнейшем придётся передавать сообщения через телекс в информационном центре.

После нескольких затяжных гудков, в динамике щёлкнуло.

— «Правда», слушаю, — послышался голос редактора моего отдела.

— Карелин. Бейрут. Есть материал.

— Алексей! Ну как ты там?

— Жив. Диктую. Готов принять?

— Давай, записываю!

Я начал диктовать. Редактор слушал внимательно, пару раз попросил повторить — связь была дрянной, гудело и эхо шло с задержкой в полсекунды.

Я почувствовал уже знакомую головную боль и сразу вспомнил наставления Карелину перед командировкой… СССР оказывает гуманитарную и дипломатическую помощь. В прессе сообщается о работе советских дипломатов, об эвакуации граждан и о работе советских врачей и инженеров. И да, СССР официально поддерживает Ясира Арафата и осуждает израильскую агрессию. Теперь понятно, что про палестинских террористов в «Правде» никогда не напишут. Палестинцы не могут действовать против СССР, они наши друзья.

— Всё? — спросил редактор.

— Всё.

— Отлично, сдам в номер. Береги себя, Алексей! Кстати, важный вопрос…

Важный вопрос он не успел озвучить, потому что связь резко оборвалась. Я попытался перезвонить, но из динамика уже не было гудков.

На следующий день я собрал в рюкзак необходимые вещи с документами и вышел из квартиры. Погода стояла тёплая, но ещё не изнуряющая жара. Возле подъезда дети-дошкольники крутились у моего жёлтого «Жука». Один сидел прямо на капоте, болтая ногами, второй рисовал пальцем по пыльной двери, выводя криво «СССР». Он посмотрел на меня, как будто ожидая одобрения.

В этом городе дети росли быстро. Если сегодня ты гоняешь мяч в подворотне, завтра уже носишь автомат и становишься защитником.

Я сунул руку в карман брюк и нащупал пару леденцов.

Леденцы протянул детям. Те схватили их, искренне и широко улыбаясь, наперебой выкрикивая «шукран», что на ливанском диалекте арабского означало «спасибо», и убежали.

Я сел в «Жук» и завёл его. Мотор натужно кашлянул, но быстро перешёл в ровное урчание холостых оборотов. Достал снимок ливанской семьи и перечитал текст на обороте.

Людей со снимка звали Камаль Надим, Самира, Амир. Похожи на друзов. Те не мусульмане в классическом понимании, но используют арабские имена, часто предпочитая свои формы, менее распространённые в суннитской или шиитской среде.

Документы в папках были на женщину и мальчика— визы, какие-то справки по форме…

Я полез в бардачок. Порылся, вытащил старую, потрёпанную карту улиц Бейрута. Адрес семьи находился к югу от старого еврейского квартала. Прикинув маршрут, запомнил его и свернул карту.

Выехал осторожно. На улицах стояла пыль, дорога была усыпана обломками. На секунду отвлечёшься и можно попрощаться с колёсами.

Бейрут несмотря ни на что, продолжал жить.

Многие кафе были открыты, на улицах стояли торговцы, по дорогам шли женщины с авоськами и бегали босиком дети.

Однако о том, что сюда пришла война, напоминали стены, изрешеченные пулями, да разбитые от взрывной волны стекла в окнах…

На перекрёстке стоял пацанёнок, торгующий сигаретами поштучно, разложенными веером на куске картонки.

На фоне паренька муэдзин тянул слова азана:

— Аллаху акбар… Ашхаду ан ла илаха илля Ллах…

Мелькнула мысль, что ливанцы — очень терпеливый народ. Живут среди руин, с перерывами на похороны, и всё равно верят, что всё наладится.

Семьи гибнут, линии фронта ползут по улицам, а они продолжают варить кофе, торговать, учить детей.

На углу стоял УАЗик с красным крестом и кириллицей на борту:

«Медицинская помощь. СССР»

Из машины вышел врач в белом халате. Ливанец, но отучившийся в Союзе. Рядом с ним стоял фельдшер в пилотке. К машине подтащили ящики с медицинскими наборами.

Хорошо, что мы здесь, и помогаем людям. Не за нефть и не за базы, а просто по-человечески. Хотя здесь полно тех, что сначала поджигает, а потом продаёт огнетушитель втридорога.

Дом с нужным адресом показался по правой стороне улицы. Это была трёхэтажная постройка песочного цвета с потемневшими от времени арками на первом этаже. Фасад когда-то бывший нарядным, теперь облез и встречал пустыми оконными рамами. Некоторые из них заколотили фанерой, другие завесили выцветшими коврами.

Я остановил «Жук», заехав на тротуар, и вышел из машины.

На стене возле входа, кто-то мелом вывел арабской вязью:

«Мы уехали в Сайду. Да хранит вас Бог».

У дверей старушка в чёрном платке сушила бельё. Она почти не отреагировала на моё появление, только посмотрела тяжёлым взглядом. И видимо, не почувствовав во мне угрозы, продолжила снимать с верёвки детские вещи.

Я скользнул глазами по потёртой адресной табличке с надписью на французском. Подойдя к калитке, постучал в дверь.

Дверь открыла молодая женщина, навскидку чуть больше двадцати, с ясными глазами и лёгкой улыбкой. На ней было традиционное друзское платье. Голову покрывал белый полупрозрачный платок, аккуратно обёрнутый вокруг шеи и прикрывающий часть лица, как это принято у религиозных друзов.

— Здравствуйте, — сказала она по-русски с лёгким акцентом. — Вы из посольства?

— Да. Карелин. Я вас сопровожу.

— Хорошо. Проходите.

Квартира была скромной и чистой. Невысокие потолки, узкий коридор, в углу стоял низкий столик с кофейником и медной чашкой. Были и полки с книгами на арабском и русском. На стене висел портрет мужчины — тот самый, что был на фотографии. Мужчина с густыми усами, плотный, серьёзный. На вид ему было под пятьдесят. Он был одет в светлую рубашку и тёмные брюки.

— Когда мы выезжаем? — спросила Самира.

— Чем быстрее, тем лучше. Поспешите.

Глава 5

В коридоре стояла небольшая сумка с вещами. Самира ушла в комнату. Пока я продолжал рассматривать фотографии и названия книг, появился мальчик, держащий в руках плюшевого Чебурашку с потёртыми ушами. Игрушка явно была любимой. Возможно, подаренной кем-то из советских специалистов.

— Привет, Амир! Как делишки? — спросил я на арабском, но мальчик промолчал.

Он чуть сильнее прижал к себе игрушку и не сводил с меня глаз.

— Не бойся. Меня зовут Лёша, — присел я перед ним на корточки и протянул руку.

Амир несколько секунд думал, а потом медленно пожал её.

— Приятно познакомится. А как зовут твоего друга? — указал я на игрушку.

— Чебурашка, — по слогам произнёс Амир.

Вот уж кого, а нашего легендарного «ушастика» знают во всём мире. По мне так он приятнее американского Микки.

Самира вернулась из комнаты с небольшой сумкой.

— Это всё? — спросил я.

— Да. Мы налегке, — подтвердила Самира.

По-русски она говорила хорошо, скорее всего училась в Советском Союзе и теперь вернулась на Родину.

— Амир, иди попрощайся с бабулей, — отправила Самира мальчика к бабушке, которая сидела во дворе.

Ребёнок выбежал, а женщина зашептала молитву на арабском. Как только она закончила, я решил у неё спросить про бабушку.

— Она не поедет с вами? — спросил я, кивнув в сторону двора.

Самира покачала головой, прикусив губу. Амир и бабуля сидели на лавке и разглядывали Чебурашку. Бабушка улыбалась, пытаясь не показывать грусть.

— Нет. Это её дом. Она здесь родилась, здесь прошла вся её жизнь. У неё здесь воспоминания… Она говорит, что не хочет быть обузой и не знает, что её ждёт в другом месте.

Я знал, что значит для многих пожилых людей дом. Это часть самого себя. Покинуть его, значит, эту часть потерять.

К моменту когда я с Самирой и её сыном вышли из дома, бабушка сняла с верёвки высохшую одежду и сложила в стопку. При нас положила стопку с бельём на белую простыню, связала края узлом и отдала Самире.

Женщина склонилась, поцеловала руку бабушки, которая ничего не сказала, лишь кивнула едва заметно и села обратно, потупив взгляд.

Я помог семье сесть в машину, и мы выехали в сторону порта. Напоследок взглянул на бабушку через левое зеркало и встретился с ней взглядом. Никогда не избегаю прямого взгляда, но сейчас я отвернулся. Её глаза блестели от наполнивших их слёз. Она знала, что увидит внука нескоро, а может, даже больше не увидит никогда.

Дорога до порта заняла меньше получаса.

В салоне висела тишина, разбавляемая урчанием старого мотора. Я не спешил нарушать молчание, Самира заговорила первой.

— А вы хорошо говорите по-нашему.

— Не то чтобы хорошо, но немного понимаю, — я на секунду поймал её взгляд в зеркале заднего обзора. — Вы неплохо владеете русским языком.

— Я училась в Москве. Университете дружбы народов. У нас было немного девочек из Сирии, Иордании… Из Ливана я одна. В общежитии поначалу было тяжело, но мне помогли освоиться.

— Понравилось?

— Да. Там было… спокойно.

Она замолчала, глядя в окно. Я больше ничего не спрашивал. Хотя должен был, моя задача — снять об этих людях репортаж. Но чёрт возьми, я понятия не имею, как это делать.

Мы свернули на улицу, ведущую к порту. Уже на подъезде чувствовалось напряжение. Ворота на въезде охраняли солдаты с автоматами. Один из них поднял руку, останавливая мой «Жук». Он обошёл автомобиль, пристально вгляделся в лица.

— Документы, — пробасил он на арабском.

Я подал удостоверение, потом показал папку с бумагами на семью. Теми самыми, что Казанов вручил мне накануне. Солдат взял, раскрыл, пробежал глазами по строкам. После перевёл взгляд на Самиру.

— Это ваш ребёнок? — спросил он у женщины.

— Да, — ответила она по-арабски. — Мы в списке на эвакуацию от Советов.

Он ещё раз сверился с листком, затем кивнул напарнику.

— Откройте багажник, — обратился он уже ко мне.

Я молча потянулся к ручке. Из машины не выходил. Пока один солдат стоял у багажника, второй обходил «Жук», держа в руках палку с зеркалом. Он осматривал днище на предмет взрывчатки.

— Проверка у вас серьёзная, — сказал я, выйдя из машины.

— Сами видите, что происходит на улицах в «зелёной зоне», — ответил солдат, поправив кепку и ремень автомата.

Я открыл багажник, и он быстро посмотрел на сумку.

— Много людей эвакуируется. Возможны теракты. Так, что будьте внимательны, — сказал солдат и показал мне закрывать.

— А были инциденты? — спросил я, хлопнув крышкой багажника.

Начинаю уже разговаривать как корреспондент. Всё хочу узнать и записать.

Солдат показал на стену рядом с КПП. Она была прострелена в нескольких местах, а рядом с ней забор и вовсе был с большим чёрным следом от взрыва.

Ещё дальше — стена забора с большой надписью «Свободный Левант». Рядом один из девизов этой группировки: «жизнь за свободу священного Леванта».

Вообще, эти террористы мыслят крайне масштабно. Если даже представить, что они хотят освободить весь Левант непонятно отчего, то им придётся воевать в нескольких странах. Ливан, Сирия, Палестина, Израиль — вот неполный список государств, расположенных на этой исторической территории.

— В самом порту ещё не было. И не хотелось бы. Проезжайте, — ответил солдат и вернул мне документы.

Мы заехали в порт. Внутри было полно как военных, так и гражданских лиц. Портовый персонал сновал вокруг грузовых кранов и контейнеров, уворачиваясь от армейских внедорожников и машин с флагами международных миссий ООН и Красного Полумесяца.

Советские машины стояли чуть в стороне. Вокруг них толпились наши специалисты с блокнотами и радиостанциями. Знал я таких. Они и дипломаты, и логисты, и охрана в одном лице. Именно такие спецы координировали эвакуацию.

Бейрутский порт был не просто выходом к морю. Он был единственной артерией, по которой можно вывести раненых, спасти женщин и детей, вытащить тех, кто оказался не в том квартале и не в тот час.

Самолёт посылать накладно, да и не всех он сможет взять сразу. Корабль предпочтительней.

Мне нужно было оставить автомобиль, поэтому я подошёл к одному из советских специалистов и коротко объяснил ситуацию. Он как раз работал в посольстве.

— «Жук»? Редкая машина даже для Ливана.

— Так что думаешь? В долгу не останусь. А то от редакции влетит, если хоть царапина будет.

— Не будет. Подержим рядом с посольством. Надеюсь, не угонят, — улыбнулся посольский работник.

— Спасибо, — поблагодарил я и отдал ключи.

Хорошо, что он не стал задавать лишних вопросов.

Закончив, я посмотрел на Самиру, она смотрела на порт с надеждой и всё понимала.

— Пойдёмте, — негромко позвал я девушку и ребёнка.

Мы свернули вглубь порта, где стояли суда под советским флагом. Наш корабль ждал у причала № 4.

На кормовом флагштоке красиво развевался флаг Советского Союза, а на сером борту красовалась надпись, нанесённая белой краской: «Капитан Мещеряков». Это было судно Министерства морского флота СССР.

Людей вокруг было настолько много, что я бы не взялся говорить точное число. Здесь присутствовали как советские граждане, так и граждане Ливана, учившиеся в СССР, а также члены семей русских специалистов.

Преимущественно это были женщины с детьми. Мужчин почти не было. Только редкие сопровождающие в лице врачей, сотрудников дипмиссий или охранников.

Я показал документы советскому офицеру у трапа. Он взял и тут же передал человеку в панаме с рацией, что-то коротко шепнув тому на ухо. Второй офицер сверился с длинным списком.

— Надим Самира и Амир… вы? — он посмотрел на меня.

— Карелин Алексей Владимирович. Аккредитованный корреспондент газеты «Правда».

Я показал удостоверение и получил утвердительный кивок в ответ.

— Идите дальше. Там вас ещё раз проверят. Удачи! — сказал офицер, и мы продвинулись вперёд в очереди.

Процесс посадки шёл медленно. У подножия трапа собралось десятка два человек. Одна тучная женщина тщетно пыталась занести на борт чемодан, который был почти размером с неё. Я поднял чемодан и отнёс его ближе к трапу. Женщина только кивнула, опустив глаза, и её губы шевельнулись в беззвучном «спасибо». У трапа ей уже помогли советские моряки в белых рубашках с тёмными погонами.

Два фельдшера проверяли состояние прибывших. Проверяли не просто так. На фоне стресса и недоедания у некоторых детей поднялась температура. Так называемая стрессовая лихорадка.

Фамилии выкрикивали с бумажных списков. Иногда кто-то не отзывался, и офицер ставил пометку. Двое не прошли, у них не оказалось нужной визы или бумаги, подтверждающей их личность. Обоих увели в сторону.

Видел я и капитана корабля. Он стоял у поручня на верхней палубе, держа бинокль.

Уже у трапа нас остановил администратор пассажирской службы. После очередной проверки документов он спросил, почему у нас такой смешанный состав. Я показал своё удостоверение.

Администратор глянул, сверился со списком и задержал взгляд на мне.

— А чего с женщинами, а не с мужиками идёте, товарищ Карелин?

— По заданию. Редакция просила снять материал об эвакуации, — ответил я, показывая на «Зенит». — Самира — герой моей статьи.

— Ишь ты, с бабой, да с фотоаппаратом. Тоже служба… — тихо хмыкнул кто-то сбоку.

Я повернулся в сторону старшего бортпроводника и сурово посмотрел на него. Он осёкся и отвернулся.

— В чём дело? Что за задержка? — спустился к нам по трапу один из членов команды.

Думаю, что это один из помощников капитана. Он взял документы и начал слушать объяснение администратора.

— Да странно. Она и ребёнок — не наши, а он — наш. И документы в порядке…

— Тогда в чём проблема, если в порядке. Вы из газеты «Правда», Алексея Владимирович? Я помощник капитана по пассажирской части.

— Верно. У меня задание редакции осветить эвакуацию советских граждан. В частности, взять интервью у госпожи Надим и её сына.

Помощник капитана кивнул и протянул мне документы.

— Я в курсе вашей работы. Проходите, — ответил он и пропустил на трап.

Администратор назвал номера наших кают, и мы начали подниматься по трапу.

— А ты чего здесь? Где ты должен быть? — услышал я, как помощник капитана высказывает старшему бортпроводнику.

— При посадке и высадке пассажиров находиться на месте, указанном в расписании, — расстроено тот ответил ему.

— Вот и шуруй!

Женщин с детьми пропускали группами по шесть-восемь человек. В основном шли налегке, с небольшими сумками в руках, усталые и молчаливые. Почти все с детьми. На меня поглядывали с любопытством, внимание привлекала фотокамера.

Я достал «Зенит» и сделал пару кадров — как поднялась Самира, как Амир держал её за подол.

В объектив попадали и другие лица. Я сфотографировал девочку с пластмассовой куклой, женщину с грудным ребёнком и совершенно растерянного старика, прижимавшего к груди портфель в мужской половине.

На палубе отдавали последние команды, швартовщики держали канаты.

Мы прошли к каютам через узкий коридор с линолеумом. Стены здесь были выкрашены под светло-бежевую эмаль. Вдоль тянулись металлические двери кают, пронумерованные чёрной краской.

— Это сюда. А вам, товарищ Карелин, прямо по коридору. Пятая дверь по левой стороне, — показал нам один из бортпроводников, где наши каюты.

— Спасибо, — ответил я.

Мы вошли в каюту Самиры и Амира. Внутри были два узких спальных места, на которых лежали сложенные полотенца. Тут же столик, на стене закреплён светильник с матовым плафоном и над койками спасательные жилеты в пластиковых креплениях.

— Располагайтесь. Моя каюта в другом месте…

— Вы нас оставите? — спросила Самира, испуганно взглянув на меня.

— Мне выделили другую каюту. В Латакию плыть недолго, так что скоро увидимся. Я буду рядом.

— Не подумайте ничего плохого, но не могли бы вы остаться с нами. Мне будет спокойнее.

Я немного опешил от просьбы. Мне просто поручили их сопроводить. Не хватало потом участвовать в семейных разборках и объясняться с мужем Самиры, что это я делал в каюте с его женой.

Амир отпустил подол одежды Самиры и подошёл ко мне, взяв за руку. Мальчишка потянул меня к одному из спальных мест и начал усаживать.

— Хорошо. Присядем тогда.

Самира села ближе к иллюминатору и пока мы размещались, всё время смотрела в сторону берега.

Корабль дёрнулся с характерным вибрационным толчком от винтов и медленно начал отходить от причала. Самира прижала ладонь к стеклу. Глаза блестели, но она не плакала. Это был бы просто отличный снимок, но мне не захотелось лезть в личное пространство этой, без сомнения, волевой девушки.

Я так и не поднял «Зенит».

Амир, свернулся калачиком и уткнувшись в Чебурашку сразу уснул.

— Он на службе? — вдруг тихо спросила Самира, почти шёпотом.

Я понял, что Самира спрашивает о муже. Кроме того, что его зовут Камаль, мне ничего не известно.

— Вы о Камале? — всё же уточнил я.

Она медленно кивнула.

— Да. Сейчас сложная обстановка.

— Он уже несколько дней не выходил на связь. Я ждала до последнего, что он даст о себе знать. Перед уходом он сказал, что о нас позаботятся «руси мусташар», если у него не выйдет.

Так обычно называли советских советников в Сирии и Египте.

— А что он хотел сделать?

Самира выдохнула и продолжила.

— Он давно говорил, что думает над предложением людей из «Свободного Леванта». Они предлагали ему вступить в свои ряды.

Возможно, муж Самиры решение принял о вступлении. И именно Камаль и был информатором Казанова.

Самира что-то хотела сказать, но не успела.

За бортом в этот момент начались короткие очереди. Сначала будто хлопки, а потом раскаты, от которых вздрогнул даже пол под ногами.

Мальчик тотчас проснулся. Я вскочил на ноги, понимая, что стреляют из крупнокалиберного орудия.

Команда корабля отреагировала оперативно. Громкоговоритель хрипнул, и по кораблю разнёсся голос капитана.

— Всем оставаться в каютах! Без паники. Повторяю, всем оставаться в каютах!

Самира вздрогнула, сильнее прижала к себе сына. Амир вцепился в её руку и уставился на дверь, будто ждал, что за ней что-то произойдёт.

— Это обычное предупреждение, — сказал я, пытаясь успокоить мать ребёнка. — Всё под контролем.

Я опустился на корточки, чтобы быть на уровне Амира.

— Ты с мамой. Всё нормально. Сейчас схожу, посмотрю и вернусь, — подмигнул я мальчику и протянул конфету.

Мальчик взял карамель и молча кивнул, а я перевёл взгляд на Самиру.

— Не выходите.

Она тоже кивнула, сжимая губы в тонкую линию. Я вышел и поднялся наверх.

На лестничной площадке стояли двое матросов. Один из них посмотрел было с вопросом, но, увидев моё удостоверение и фотоаппарат, только махнул рукой.

— На мостик? Давайте. Только не мешайте!

Я зашёл в рубку и увидел капитана с биноклем в руках.

— Не помешаю? Газета «Правда», я корреспондент.

— Писаки. Давай, смотри и записывай. Вон, гребут в нашу сторону, черти, — прохрипел капитан, не выпуская изо рта курительную трубку.

Я подошёл к стеклу и увидел, как по левому борту шли два катера под израильским флагом. На носу каждого была установлена 76-миллиметровая пушка, а по бокам — пусковые установки. У пулемётных точек маячили пулемётчики в касках, держа нас на прицеле. Катера шли параллельно, один чуть впереди. Из динамика громкоговорителя первого катера, донёсся приказ на английском.

— Говорит патруль Военно-морских сил Израиля. Немедленно снизьте скорость. Подготовьтесь к досмотру.

Я поднял «Зенит» и сделал несколько кадров. Капитан сам решил ответить израильтянам.

— Говорит капитан корабля «Капитан Мещеряков». Это советское гражданское судно. Мы эвакуируем гражданских. У нас на борту женщины и дети. Вооружения нет!

Катера не замедлились и тем более не развернулись. Капитан выдохнул и дал команду мостику.

— Держим курс. Не дёргаться. Пока не стреляют, идём по графику, — он повернулся к радисту. — Дублируй в Бейрут. Пускай свяжутся с нашим консулом. Куда он в таких случаях звонит.

— Повторяем. Снизьте скорость. Это последнее предупреждение! — ответили израильтяне.

Глава 6

Корабль «Капитан Мещеряков» продолжал рассекать волны, упрямо держась заданного курса.

Капитан сохранял спокойствие. Однако не отводил глаз от горизонта с израильскими катерами. Во взгляде капитана читалось: тормозить никто не собирается.

— Что дальше? — спросил первый помощник, подошедший ближе к капитану.

— Хрен им на воротник, а не досмотр! — проворчал он себе под нос и зажёг спичку. — Кури пока.

— Да у меня только «Северок» остался.

— Если куришь «Северок», не поймаешь триперок, — похлопал его капитан по плечу и предложил свой табак.

На тёмной коробке было написано «Clan».

Из динамиков радиостанции раздался очередной ультиматум от израильтян.

— Советское судно, немедленно остановитесь для досмотра. По нашей информации, на борту могут находиться палестинские боевики, скрывающиеся среди гражданских.

— Провокация чистой воды! — прокомментировал первый помощник.

Я не самый большой фанат Израиля, но налицо возможная дезинформация. С какой стати израильтянам так сильно необходимо останавливать советское судно с пассажирами.

Если только их разведка МОССАД не получила сведения от… другой разведки.

Не знать, что на борту беженцы, было невозможно. Либо их интересует кто-то конкретный.

Сомневаюсь, что кто-то в Израиле хочет играть с Советским Союзом в «красные линии». Без поддержки ребят из Вашингтона точно.

Капитан, продолжая наблюдать за манёврами катеров, покосился на меня и хрипло сказал.

— Думают, мы их боимся, товарищ корреспондент. Зря думают.

— Что будете делать, товарищ капитан? — спросил я.

Он со свистом втянул воздух и снял трубку с крючка настенной рации.

— Радио, на приём. Отправьте по аварийной. «Советское судно „Капитан Мещеряков“. На борту эвакуируемые гражданские лица. Просим прекратить действия, создающие угрозу безопасности. Информируем диппредставительства СССР и Сирии».

Я понимал, что послание адресовано на международную аварийную частоту.

Капитан бросил взгляд на радиорубку.

— Дублируйте радиограмму. Адрес — посольство СССР в Ливане, копия — Министерству морского флота. Передача немедленно.

— Есть, товарищ капитан! — ответил радист.

Капитан повернулся обратно к окну и, пыхтя трубкой, скрестил руки на груди.

— Пусть хоть в ООН жалуются. Судно идёт под флагом Советского Союза!

Тем временем два израильских катера обошли нас по флангам. Один прижимался к левому борту, другой зашёл справа. Их орудия были направлены на советское судно. На борту мелькали силуэты военных в касках.

Внезапно раздались выстрелы, пули прошли рядом с корпусом, заставив всех на борту «Капитана Мещерякова» вздрогнуть.

Ещё одна очередь из пулемёта прошла мимо кормы, за бортом вспенилась вода.

Я сделал снимок на «Зенит», фиксируя всё происходящее.

Капитан прошипел через зубы что-то неразборчиво и снял трубку рации.

— Советское судно. Следуем курсом в Латакию. Произведены предупредительные выстрелы с иностранных военных кораблей. Повреждений нет. На борту — эвакуируемые гражданские лица. Просим подтвердить статус и обеспечить дипломатическую защиту, — зарычал он в переговорную рацию.

— Товарищ капитан… Остановимся? — негромко спросил старпом, подойдя ближе, чтобы не слышали матросы.

Капитан помолчал.

— Пока держим курс. Но если пойдут ближе или начнут снова стрелять… хрен с ними, остановимся. У нас дети на борту.

Я стоял на мостике, глядя, как израильские катера берут нас в клещи, и после слов капитана подумал о Самире. Наверное, сейчас она держит на руках Амира. Война детей не щадит, увы. А Самира… представляю, как ей тяжело. В полном неведении и без опоры в лице своего мужа, который отстаивает свои земли.

Но в одном Самире повезло, в отличие от мужа она находится под защитой советского флага. И зря евреи делают провокацию. Советский Союз, как и Россия — долго терпит, но потом если бьёт, то так, что не останется даже пыли.

Что касается Израиля, я знал, что действия его ВМФ неправомочны. Международные воды находились на расстоянии 12 миль от берега Ливана. Всё остальное — это внутренние воды государства, и нахождение здесь Израиля как минимум незаконно. Так что это блокада и оккупация чистой воды.

Напряжение нарастало.

Израильские катера поначалу отошли от нашего корабля, но затем снова пошли на сближение. Один катер поплыл вдоль правого борта пугающе близко.

Выстрел.

Потом ещё один.

На этот раз снаряды ударили по волне в метре от носа. Фонтан воды взметнулся до уровня палубы. Внизу закричал кто-то из моряков.

Капитан стиснул зубы так, что хрустнула трубка.

— Они что сука творят? — он шагнул к радиопосту, наклонился к микрофону. — Всем постам. Приготовиться к аварийной остановке. Машинное — задний ход на первой. Рулевому — держать курс, но следить за кормой.

Он обернулся ко мне.

— Им нужен повод. Я его им не дам.

Корабль медленно сбросил скорость.

Я смотрел на катера и понимал, что представители ВМС Израиля хотят сорвать операцию.

Капитан спустился с мостика и уверенным шагом направился к носу. Я пошёл следом, обращая внимание, как нарастает напряжение среди экипажа. Ребята на борту были гражданские и, возможно, никогда прежде не оказывались в подобных ситуациях. По крайней мере, не все. Молодой матрос, вероятно, второго класса, с белой фуражкой, стоял у леера, сжимая руки в кулаки. На его лбу бисеринками блестел пот. Матрос не понимал, что будет дальше и чем может закончиться конфликт. Он машинально перекатывался с носка на пятку, не в силах оторвать взгляд от приближающегося катера.

— Антоша, нервничаешь? — спросил капитан тихо, чтобы не напугать.

— Да, — хрипло выдавил он.

— Слушай, сейчас не время дёргаться, у нас на борту дети. Понял?

Тот кивнул, не отрывая взгляда от катеров.

Ракетный катер типа Саар 4 имел угловатый силуэт с характерным изломом надстройки и низким, приземистым профилем. Стержень антенны расчерчивал небо, на палубе чернели бронекапсулы приборов.

— Советский корабль, — с правого борта донёсся резкий голос через громкоговоритель. — Требуем немедленного допуска на борт для досмотра. У нас есть основания полагать, что на судне укрываются преступники.

На палубе катера стояли трое вооружённых солдат в касках и в брониках. Один за щитком стационарной 20 мм пушки «Ореликон». Другой держал автомат наперевес, третий, с рацией и биноклем.

Израильские катера подползли к борту почти вплотную. Один по левому борту, другой носом перегородил путь.

— Советское судно. Немедленно опустите флаг и разрешите досмотр, — из громкоговорителя снова рявкнул голос, теперь уже по-русски. — В противном случае будут приняты меры!

Стало так тихо, что я услышал, как капитан постучал трубкой о поручень. Он выдохнул дым и взял громкоговоритель.

— Это пассажирское судно под флагом СССР, — отчеканил он. — На борту эвакуируемые гражданские лица. В соответствии со статьёй 92 Конвенции ООН по морскому праву, любое принудительное вмешательство в наш курс является нарушением международных обязательств. Мы требуем немедленно прекратить преследование и предоставить коридор для продолжения маршрута.

Израильтяне молчали почти полминуты. Потом их переговорщик снова заговорил, призывая опустить флаг, и подготовится к досмотру.

Капитан повернулся ко мне и улыбнулся одним краем губ.

— Товарищ корреспондент. Израильтяне думают, мы флаг опустим. Хрен им. Можете так и написать в своей статье.

— Вас процитировать? — спросил я.

— Всё можно убрать из статьи. А «хрен им» оставить.

Я не ответил, но продолжил смотреть, как развиваются события.

— Повторяю. Флаг СССР опущен не будет. Мы следуем гуманитарной миссией. Любые агрессивные действия с вашей стороны будут расценены как акт агрессии против Советского Союза, — отнеся громкоговоритель ото рта, он добавил шёпотом. — Пусть теперь в ООН блеют, твари неблагодарные.

Ясное дело, что израильтяне не намеревались отступать. Серьёзность ситуации прекрасно осознавал экипаж нашего корабля. Старпом стоял чуть в сторонке, уже сняв с пожарного щита багор. Матросы молчали.

Мне казалось, эти молодые ребята начнут нервничать, но нет. Будто уверенность капитана корабля передалась и им. А уж «первый после Бога» был просто глыбой.

Израильтяне выглядели серьёзно. Я видел, как один из израильских солдат поднял автомат и прицелился.

Капитан не отступил, и никто на судне не пошёл убирать флаг. Никто не собирался пускать военных на корабль.

— Советское судно, немедленно опустите флаг и подготовьтесь к досмотру. Повторяем, у нас есть основания считать, что на борту находятся лица, связанные с палестинскими формированиями. Это последнее предупреждение. В случае отказа мы будем вынуждены применить силу!

— Что отвечаем? — тихо спросил старпом.

Я стоял чуть сбоку, с фотоаппаратом в руке. Знал, что не должен лезть, но промолчать не смог.

Капитан вынул трубку и повернулся ко мне. В его взгляде не было и даже намёка на вопрос.

— Вы что-то хотели сказать, товарищ Карелин? — спросил у меня капитан.

— Нет. Решение за вами. Но как говорил мой дед, если не знаешь, как поступить — поступай по закону, — ответил я.

— А что гласит Устав? — повернулся капитан к старпому.

Тот уже постукивал по палубе багором. Конечно, против пушек и автоматов не поможет. Но тут главное — показать намерения.

— В Уставе сказано, что каждый член экипажа должен поддерживать престиж Советского Союза, честь и достоинство советского моряка, — ответил старпом.

С ним нельзя не согласиться. Если допустим досмотр, израильтяне повторят это снова на других кораблях. Только в следующий раз одним досмотром не ограничатся. А если дадим «заднюю», то всё — западная пропаганда завтра будет кричать, что СССР возит террористов… а они их обязательно найдут на борту.

Капитан посмотрел на меня с любопытством на напряжённом лице.

Он взял громкоговоритель и поднёс ко рту.

— Наш ответ — никто из вас на борт не поднимется. Во-первых, у вас нет билетов. А во-вторых, ваши требования незаконные. Команда действует в рамках морского и дипломатического протокола. Флаг не спущен и спущен не будет. Досмотр отклонён.

Он сделал паузу, задумался, а потом добавил также сухо.

— Идите… вон туда, — махнул он рукой в сторону Израиля.

Моряки на катерах зашевелились. Похоже, что-то готовят для корабля. Пушки так и были направлены на борт «Капитана Мещерякова».

Я шагнул ближе к борту и всмотрелся в линию горизонта, где начинался сирийский берег. Вышло бы оттуда хоть какое-нибудь военное судно. А пока шла игра на нервах.

И тут я кое-что заметил. Над берегом, едва различимые в мареве, появились две точки. Они стремительно приближались.

Капитан заметил их тоже. Прищурился, выставив перед собой руку, чтобы не слепнуть от лучей солнца.

Заметили и остальные.

— Что это? — спросил старпом.

Внимание приближающиеся точки привлекли и моряков ВМС Израиля. Суета на палубе усилилась. Кто-то даже включил сирену тревоги.

А две точки тем временем приближались. Всё ближе и ближе. Два силуэта, будто скользили по воде. А самое интересное, что нарастал гул.

— Наши! — громко сказал один из матросов, стоя́щих на корме.

К нам приближались два истребителя. Вот только слишком рано ещё для появления этих «красавцев».

И тут…

Вжух!

Кто-то из моряков инстинктивно присел, прикрывая голову руками. Один оглянулся на флаг, другой посмотрел на капитана. Я взял «Зенит» и сделал пару отличных кадров.

— Вот это да! — протянул старпом и негромко выругался.

Капитан оглянулся в сторону удаляющихся «сушек».

— Вот теперь посмотрим, запросят ли евреи досмотр, — ухмыльнулся он.

Я задрал голову. Пара Су-27 повторно прошла над нами с диким рёвом. Будто сам воздух вокруг рвался, оглушая всех. Но как же это приятно. Стоящий в стороне израильский катер начал маневрировать, но один из Су-27 прошёл так низко, что у того качнулась антенна. За ним пролетел второй, но чуть выше.

Досмотр не запросили. Оба израильских катера начали разворот, спешно удаляясь от советского корабля.

«Красная линия» была обозначена, и пересекать её больше никто не спешил.

Капитан снова сунул в угол рта трубку и закурил.

— Чего встали? Идём по курсу! Швартоваться не планируем!

«Капитан Мещеряков» вновь набирал ход, мягко рассекая волны.

Я вернулся в каюту и, тихо приоткрыв дверь, шагнул внутрь. Самира спала, свернувшись на узкой койке.

Амир сидел у стены с тетрадкой в руках и что-то рисовал. Я присмотрелся и увидел самолёт с красными звёздами на крыльях. Завидев меня, мальчик показал рисунок.

— Это ваш самолёт, — с гордостью сказал он. — Он пролетел, чтобы спасти нас. Его папа попросил!

Я присел рядом, посмотрел на рисунок и взлохматил волосы мальчугану.

— Правильно, парень. Так всё и было.

Наутро «Капитан Мещеряков» медленно входил в порт Латакии, крупнейший морской порт Сирии на побережье Средиземного моря. Порт включал рейд, внешнюю гавань, защищённую молом, и два внутренних бассейна.

Причальный фронт растянулся на несколько километров, что позволяло одновременно принимать два десятка судов. На причалах располагались береговые и плавучие краны, склады и судоремонтные мастерские с плавучим доком.

Я стоял на палубе, наблюдая, как порт оживает с приближением корабля. У причалов сновали армейские грузовики. Около дальнего склада стояли машины «Красного Полумесяца».

Я вышел на палубу, когда трап только начали спускать. На причале стояли встречающие — человек тридцать, не меньше. Большинство были в военной форме. Советская выправка в этих людях угадывалась сразу.

Первым на борт поднялся лейтенант с красной нарукавной повязкой. Подал капитану руку, кивнул мне и оглядел палубу. Потом махнул вниз, и на борт прошли медики и работники консульства.

— Женщины с детьми подходим первые. Всё хорошо, вы в безопасности, — говорили женщины с повязками медслужбы.

На всех хватало воды, яблок и других фруктов — кто-то с местного советского представительства приволок ящик прямо на тележке. Детвора разбирала их с большим удовольствием.

Всех эвакуированных сразу делили по спуску на причал. Семьи шли в очередь налево, одиночки уходили направо. Списки перепроверялись прямо у трапа. Специалисты работали слаженно. Присутствовали также и переводчики.

У шаткого стола на причале, женщина в халате раздавала упаковки с едой и питьевой водой. Прямо с грузовика сгружали коробки с вещами и средствами гигиены.

Неподалёку стояли «Икарусы» и пара «ЛАЗов», на них эвакуируемых должны были отвезти на расселение.

Самира уже получила свой набор продовольствия, средств гигиены и одежды.

Я подошёл к ней ближе.

— Теперь точно в безопасности. Здесь уже наши.

Она молча кивнула, не сразу отводя взгляд.

— Спасибо, — тихо сказала она по-русски.

Я присел на корточки перед Амиром, который всё ещё держал свой рисунок. Положил руки на плечи мальчику.

— Кем он хочет стать, когда вырастит? — спросил я у его матери.

— Космонавтом, — неожиданно для меня, по-русски ответил мальчик.

— Отличная мечта, — я одарил его улыбкой и чуть крепче сжал плечи. — Приезжай к нам в Советский Союз. Тебе понравится. Папа будет тобой гордиться.

Мальчик кивнул, восприняв всё всерьёз.

— Обещаю.

Я взъерошил волосы Амира и, выпрямившись, тут же заметил двух мужчин, идущих по направлению к нам. Первого я узнал сразу, этот боец работал под началом Казанова. Тот самый Рудольф, который почему-то имел прозвище Сева.

Второй мужик был плотный, с густыми бровями и неспешной походкой. Он чуть прихрамывал на одну ногу.

— Карелин! Как живой! С прибытием, — первым заговорил Сева.

Боец протянул мне руку, пожал крепко.

— Да уж. Был момент, когда… впрочем, будет время рассказать, — ответил я.

Второй человек представился работником посольства.

— Самиру и сына я забираю. Устроим, оформим их. Всё как надо. А ты поедешь с Рудольфом, — он кивнул на Севу. — Поможет тебе здесь освоиться.

Я обернулся к Самире и Амиру.

— Вам помогут. Всё будет хорошо.

Мальчик протянул мне руку.

— Жду в Москве, — сказал я, пожимая его руку. — Обязательно.

Вместе с посольским работником, Самира и Амир пошли в сторону большого автобуса с надписью на русском и арабском — «Посольство СССР».

Сева пригласил меня к припаркованному за забором автомобилю. Это был старый пикап «Хайлюкс» третьего поколения.

Пока шли к машине, я рассказал ему о произошедшем. Сева сразу сказал, что тут налицо провокация.

— Не думаю, что гипотетическое противостояние с СССР нужно Израилю.

— Естественно, поэтому и странно. Тогда кому?

— Разберёмся. Поехали, Алексей, — коротко бросил Сева, заводя двигатель.

Я сел рядом, прикрыв за собой дверь. Машина тронулась плавно, покидая шумный порт.

По пути в Дамаск, Сева передал мне конверт с документами.

— Вот твоя временная аккредитация, — пояснил он.

Я взял конверт, открыл. Внутри было удостоверение с моей фотографией и печатями. Я всё внимательно изучил, проверил каждую строчку, чтобы не было ошибок, и довольно кивнул.

Через некоторое время мы проезжали мимо строительной площадки.

— Будущая авиабаза, — заметил Сева. — Строим совместно с сирийцами. Работа кипит день и ночь, ребята стараются не покладая рук.

Я посмотрел на стройку и… вздрогнул. Строилась база, на которой я служил в прошлой жизни. Невольно повернул голову, провожая взглядом место, где был жилой городок. Множества тех самых кимб и габионов, укрытий для самолётов и большой стоянки пока нет.

Я спохватился, вытащил фотоаппарат и сделал снимок.

— Впечатляет, правда? — хмыкнул Сева.

Вскоре мы уже ехали по оживлённым городским улицам. Дамаск 80-х встречал всё тем же смешением древности и современности. Узкие улочки старого города с минаретами, базарами и пряными запахами чередовались с широкими проспектами и современными зданиями.

Витрины магазинов соседствовали с вывешенными портретами Хафеза Асада, а на каждом шагу встречались армейские посты. Над всем этим царила привычная ближневосточная суета из смеси криков торговцев, рёва моторов и тягучей музыки из радиоприёмников, прерываемой выпусками новостей.

— Сегодня президент Асад заявил, что «решающая сила нации покоится на индивидуальной активности»… — вещал диктор радиостанции «Радио Дамаск».

Первым делом я попросил Севу завести меня в советское посольство. В Сирии приоритетом для меня, как корреспондента, была база Эт-Тиясс. Но для её посещения требовалось получить официальное разрешение. Я надеялся, что через посольство удастся проще всего решить этот вопрос.

Увы, дипломатическая кухня оказалась недружелюбной к СМИ. Вежливо, но жёстко мне пояснили: «Посещение военных объектов на территории Сирии, возможно исключительно по линии Министерства обороны и только если есть соответствующий допуск».

Причин не называли. Каши с дипломатами сварить не удалось.

— Куда теперь, товарищ Карелин? — поинтересовался Сева, когда я вернулся в машину ни с чем.

— В «Белый дом».

Так здесь называли штаб-квартиру аппарата Главного военного советника СССР при Министерстве обороны Сирии.

Через некоторое время мы подъехали к зданию, которое действительно напоминало «Белый дом». У постройки были светлый фасад, колонны, ухоженная территория.

Я уточнил, как могу поговорить с заместителем по политической работе аппарата, и мне подсказали кабинет полковника Виктора Павловича Мельникова.

Замполит оказался рослым мужиком с седыми усами и живыми глазами. Рядом с ним за соседними столами, погруженные в работу, сидели секретарь объединённой профорганизации в звании полковника и лектор-пропагандист.

— Товарищ Карелин, «Правда»? — спросил замполит. — Я полковник Виктор Мельников, заместитель по политической части. Добро пожаловать в Дамаск!

Кабинет замполита был обставлен строго и функционально, как и следовало ожидать от штаба советского военного советника в Сирии. У стены стоял массивный письменный стол из тёмного дерева, на котором аккуратно были разложены документы, папки и канцелярские принадлежности.

На стене за столом висела большая карта Сирии с отмеченными стратегическими объектами и маршрутом советской военной помощи.

Рядом с картой висели портреты Ленина и нынешнего генсека ЦК, подчёркивающие идеологическую направленность работы.

В углу кабинета стоял небольшой книжный шкаф с уставами, методическими пособиями и политической литературой.

Только комнатные растения на подоконнике придавали помещению немного уюта.

Мельников предложил мне сесть, и я сразу решил перейти к делу.

— Товарищ полковник, для лучшего освещения работы наших специалистов, мне бы хотелось посетить авиабазу Эт-Тиясс.

Замполит сглотнул, налил стакан воды и предложил мне.

— Пока это невозможно, — полковник покачал головой. — Твоя задача — освещать достижения сирийской стороны и работу наших гражданских специалистов.

— А чем вам не специалисты наши лётчики, танкисты, ПВОшники? Они вносят не меньший вклад в защиту и развитие Сирии.

— Пока что нет. Могу вам предложить осветить жизнь наших специалистов в их доме…

Не самое интересное, что хотелось бы рассказать.

Чем дольше мы разговаривали, тем больше я понимал — здесь разрешения тоже не получу. Мы ещё поговорили с замполитом несколько минут, а потом зазвонил телефон. Полковник Мельников в одну секунду изменился в лице и вытянулся по струнке.

— Так точно. Есть. Исполняю, — проговорил он, чуть ли не отдав честь трубке. На секунду он прижал ладонью динамик и, повернувшись ко мне, шепнул. — Загляни попозже, товарищ Карелин. Тут срочно. Не до Вас.

Я понимающе кивнул.

Да и оставаться смысла не было. Я поднялся, коротко попрощался и вышел из кабинета. В коридоре меня ждал Сева, сидевший на стуле и перелистывавший номер сирийской газеты «Аль-Тавра».

— Ну что, не пустили? — спросил Сева, поднимаясь на ноги.

— Пока нет, — сказал я. — Поехали отсюда.

Пока мы с Севой спускались по бетонной лестнице, я прикидывал, куда двигаться дальше. Эт-Тиясс пока закрыт, сидеть в Дамаске и писать о достижениях сирийского сельского хозяйства мне не хотелось. Я всё же военный корреспондент.

— Значит так, — сказал я, когда мы сели в автомобиль. — Едем в штаб-квартиру миссии ООН. Сделаю материал о контингенте на Голанских высотах.

Он удивлённо поднял бровь.

— Миротворцы? Ты уверен, что дадут доступ?

— Не уверен, — пожал я плечами. — Но попытка не пытка. А если дадут, то получится мощная публикация.

Сева покачал головой.

— Карелин, тебе не сидится на месте. Пошли бы с тобой на рынок. Шаурму бы скушали или шашлыка. А то и местного кофе испили.

— Много жирного есть вредно.

— А умирать здоровым жалко. Сдалась тебе эта буферная зона. Если хочешь, давай съездим в миссию ООН, — развёл руками Сева, свернул газету и достал ключи из кармана.

— Только нам нужен тот, что отвечает за Голаны. Миссия UNDOF.

Через полчаса мы уже въехали в район Маззе — дипломатический и международный кластер западного Дамаска. Среди прочих зданий здесь находилась и штаб-квартира UNDOF, развёрнутая ещё в середине 1970-х годов.

У входа меня встретил офицер в голубом берете с эмблемой ООН, в светлой рубашке с нашивками миссии и в брюках цвета хаки.

— Майор Питер Ларсен. Дания.

Я показал ему своё удостоверение, объяснил цель визита, и он немного поколебавшись, всё-таки провёл меня внутрь.

Здание UNDOF отличалось по духу от всего, к чему я привык в советских структурах. В холле светлые стены, вдоль которых стояли мягкие кресла. На стенах висели плакаты с миссиями ООН. Был даже автомат с напитками, в том числе с банками «Колы» и «7 Up».

В кабинете офицера, принимающего решения, стоял хрупкий стеклянный стол, на нём лежали такие же хрупкие пластиковые папки и подставка с флажками ООН.

На стене висела карта юга Сирии с пометками участков патрулирования.

Я изложил здешнему офицеру просьбу. Мне нужно было подготовить материал о деятельности миротворцев на Голанских высотах. Задача — взять интервью и посетить один из патрульных участков.

Офицер слушал внимательно, кивал, потом достал форму-запрос.

— Я передам в сектор и свяжусь с руководством. Возможно, потребуется время на согласование. Здесь не всегда просто с доступом.

— Понимаю, — ответил я.

По мере общения я не мог не сравнивать — советские учреждения были строже, дисциплинированнее, с тем самым духом, к которому привык каждый служащий нашей армии. Но в миссии ООН всё было… легче что ли, каким-то расслабляющим, совсем не располагающим к выполнению устава и к службе.

Как бы то ни было, мне сразу стало ясно, что заполнение анкеты — это вежливый способ отказа. Выходя из здания UNDOF, я уже знал, что буду делать дальше. Если официальные каналы закрыты, придётся искать обходные неофициальные пути.

— Сева, — обратился я. — Отвези меня на рынок, хочу перекусить.

— Вот! А я знал, что тебе понадобится на рынок.

Мы направились к одному из старейших рынков Дамаска — Сук аль-Хамидия. Уже на подходе к нему, воздух наполнился ароматами жареного мяса и свежей выпечки. На прилавках красовались горы специй: куркума, зира, корица, кардамон. Рядом жарились шашлыки, пахлава манила своим сладким ароматом. Повсюду слышались крики продавцов, предлагающих свой товар.

Я сделал несколько снимков. После мы заказали по чашке арабского кофе с кардамоном и начали искать место, куда присесть.

За одним из столиков сидел старик с аккуратно подстриженной бородой, в льняной рубашке и жилете с потёртыми карманами.

Он неспешно крутил между пальцами янтарные чётки и читал газету на арабском. На столе у него лежали открытые нарды.

Старик глянул на меня и Севу поверх очков, и, кажется, уже тогда понял, что мы не местные. Тем не менее, он слегка кивнул, приглашая к игре.

— Играете? — спросил я по-арабски, указав на доску с нардами, которые здесь называли табла.

Он свернул газету, отложил её и кивнул на пустой стул.

— Конечно. Только табла не терпит спешки, — ответил он по-английски с лёгким акцентом, но уверенно.

Сева сел рядом и внимательно наблюдал за игрой, попивая кофе.

Партия шла медленно, размеренно. Мы почти не говорили, просто бросали кости, делали ходы. Старик всё также перебирал чётки.

— Вы откуда? — наконец, спросил он после очередного хода.

— Советские журналисты. Хотим сделать материал о том, что сейчас творится на Голанах. Ищем проводника.

Старик погладил бороду, глядя на доску.

— Есть один человек. Знает те места. Зовут Махмуд аль-Хатиб.

Сева удивился, что этот старик так охотно решил нам подсказать проводника.

— Буду благодарен, если подскажете, как его найти, — сказал я и сразу же записал имя в блокнот.

Старик помолчал. Выиграл ход и только потом, откинувшись на спинку стула, продолжил.

— Раньше он работал на линии, водил гуманитарщиков. Местность знает, а главное — людей чувствует. Найти его можно на входе в рынок, у него там свой лоток с ремонтом обуви. Может быть, согласится вас проводить, — сказал старик и снова стал медленно перекатывать пальцами чётки.

Партию я проиграл, но зато у меня появился шанс добраться до Голанских высот. Пусть и неофициально.

Имя Махмуд аль-Хатиб было широко распространено в Сирии, особенно среди людей из приграничных районов.

Мы быстро нашли обувную лавку и увидели за ней мужика небольшого роста с жидкой бородой и совершенно чёрными глазами. Он занимался ремонтом ботинка, зашивая оторванную подошву.

Я подошёлк нему и поздоровался, пока Сева стоял в стороне, разглядывая сувениры.

— Мне сказали, вы знаете дорогу к высотам, — я специально заговорил по-русски.

Мужик оглядел меня с ног до головы, кивнул.

Местные проводники могли просить в среднем 50 сирийских фунтов в день за услуги сопровождения иностранца. Но если гиду говорили, что ты советский гражданин, то цена могла быть символической, потому что большинство сирийцев испытывали симпатию к СССР и всячески хотели отблагодарить нашу страну.

— Я журналист из Советского союза! Это мой коллега. Хотим посмотреть на Голанские высоты.

Махмуд помолчал, а потом заговорил по-русски, довольно бойко.

— Дорога сейчас не самая спокойная, не пугает?

Тут как раз подошёл Сева.

— Отнюдь, граждане СССР хотят знать, что происходит в Сирии! — ответил он.

— Хм… тридцать фунтов. Устраивает?

— Устраивает.

— Хорошо. Я соберусь, подождите немного здесь. Мне надо закрыться.

Махмуд отложил ботинок и скрылся в подсобке, буркнув, что сейчас соберётся. Мы остались одни.

Достав «Зенит», я решил не терять времени — рынок жил, как улей, и каждый миг мог стать удачным кадром. Сделал пару снимков витрин с пирамидами фруктов, разносчиков с хлебными лепёшками и обшарпанных вывесок на арабском.

И вдруг в уличной суете услышал знакомую русскую речь.

— Прости, я не специально!

Голос принадлежал мужчине лет тридцати, в футболке и выцветших джинсах. Он столкнулся с девушкой, запачкав шаурмой белоснежное платье.

Я приподнял камеру, настроил фокус и поймал момент, когда девушка бросает гневный взгляд исподлобья, а мужчина виновато, но спокойно улыбается. Позади них на фоне застыл продавец с подносом гранатов, с интересом наблюдающий за сценой.

Щёлк.

Я собирался было сделать ещё один кадр, но в этот момент вышел Махмуд с небольшой сумкой через плечо.

— Всё, готов. Пойдём, — он махнул в сторону переулка.

Я закинул ремень «Зенита» на шею и пошёл в переулок вслед за Севой и проводником.

Сев в машину, мой новый коллега быстро её завёл.

Мотор заурчал, и мы поехали по узким улочкам прочь из города.

Мы объезжали контрольные посты, петляли по просёлкам, пару раз останавливались, чтобы осмотреться.

— Сюда редко кто ездит в последнее время, — сказал Махмуд. — Только пастухи и кое-кто… по делу.

Ехали долго. Несколько раз останавливались, чтобы перевести дух. Махмуд всю дорогу был сосредоточен, будто чего-то опасался.

Но всё когда-нибудь кончается, так и часа через два впереди показалась возвышенность, заросшая редким кустарником.

Я поднял бинокль, который таскал с собой в сумке с самого начала. Вдалеке, на фоне выжженной травы и старых бетонных заграждений, виднелись палатки ООН. Чуть ниже двигались люди, грузившие ящики в бортовой грузовик.

— Надо поближе подъехать, — сказал Сева, который не меньше меня заинтересован. — Иначе поснимать не получится.

— Опасно, — покачал головой наш проводник.

Махмуд задумался лишь на секунду, но Сева поддал газу. Мы свернули в сторону невысокого хребта и остановились за развесистым кустом.

С новой позиции открывался лучший обзор на участок. Я достал бинокль и теперь лучше разглядел людей — некоторые в голубых касках, другие без них, в серых комбинезонах.

— Сматываются, — пробормотал Сева и сплюнул в открытое окно. — Быстро как-то. До вечера точно должны были стоять.

— Почему? — спросил я.

— Обычно они как сонные мухи возятся.

Я направил бинокль на водителя грузовика. Что-то в нём выбивалось из общей картины… чёрная борода, странная худоба, неуставная одежда.

— Ну-ка дай посмотрю, — Сева попросил у меня бинокль. Смотрел с минуту, а потом пробормотал — Ты глянь, этот у руля… не ООНовцев.

После слов Севы я обратил внимание, что на грузовике нет номеров, как и символики ООН.

Любопытно…

Любопытство усилилось, когда к подножию холма подъехал джип. Из него вышли двое. Я вновь поднял бинокль и разглядел прибывших. Первый такой же бородатый, как и водитель, с автоматом в руках. Второй… высокий, белокожий, европейской внешности. На нём были надеты солнцезащитные очки. Он подошёл к одному из солдат в каске и поздоровался с ним. Затем, переговорив с офицером, протянул ему… чемодан. Офицер из контингента взял, но начал оглядываться по сторонам.

— Ты его знаешь? — спросил я, нащупывая фотоаппарат.

Сева взял бинокль, всмотрелся и не сдержался.

— Да. Это мы удачно приехали.

Глава 7

Сева отдал мне бинокль, а сам напрягся и цокнул языком. Я же решил ещё раз посмотреть на этого европейца, который передал чемодан командиру заставы ООНовцев.

Приблизив изображение, я смог разглядеть его лицо. Странный взгляд — добрый и одновременно звериный.

— Это Патрис Брюдо.

— Французский или канадский подданный? — уточнил я.

— Канадец. Один из командиров «Блэк Рок Интернешнл». Частная военная компания. Формально — консультанты. Неформально делают всё, что скажет заказчик. Если этот парень здесь, это значит, что будет жарко, — с серьёзными лицом пояснил Сева.

Но через секунду улыбнулся.

— Ирония, мать её, — произнёс он.

— Что-то не так? — уточнил я, оторвавшись от бинокля.

— Когда будет время, расскажу.

Ни моя память, ни воспоминания моего предшественника информации о «Блэк Рок Интернешнл» не имели. Однако принципы и цели конторы, которую описал Сева, я знал.

Их волнует только цифра и количество нулей до запятой в чеке. Им плевать на политические, идеологические или национальные аспекты войны, участником которой они являются.

Кто-то зовёт их «солдатами удачи», кто-то «псами войны», а кому-то по душе более древнее прозвище — «дикие гуси». Суть одна — они наёмники.

— Думаю, мы увидели достаточно. Уходим?

— Поддерживаю, — ответил мне Сева.

С такого расстояния снимки сделать не получится. Так что придётся обойтись только устным рассказом.

Отойдя от куста, мы направились к машине. Махмуд шёл впереди и нас подгонял.

— Надо быстрее. Могут увидеть, — несколько раз повторил сириец.

Ему, как проводнику, виднее.

Пока мы шли к машине, Сева рассказал кое-что про Блэк Рок.

— Раньше были только слухи, но вот уже лет 10 эти ребята будоражат весь мир.

— Профи? — спросил я.

— Не пальцем деланные однозначно. Основу бойцов Блэк Рок составляют бывшие сотрудники французских и британских спецподразделений. Действуют по всему миру. Их нанимали для самых грязных и запутанных дел, как сопровождение, зачистка и даже охота за людьми.

— Смена правителей?

— И такое было. Оснащение у них самое передовое. Есть всё — от пистолетов до бронетехники и авиации. Очень эффективные сволочи.

— Значит, появление здесь «главной сволочи» Брюдо не к добру.

Я бросил взгляд на наручные часы и начал торопить Севу.

— Едем. Махмуд, показывай дорогу, — сказал я.

Машина тронулась, подняв за собой пыль. Обратно решили поехать другим маршрутом.

Некоторое время ехали молча. Я поймал себя на мысли, что здесь гораздо проще передвигаться на мопеде. На ухабах, которые не получалось объезжать, трясло так, что чудом не бился головой о крышу автомобиля. Стало понятно, почему проводник настоятельно рекомендовал нам пристёгиваться.

Вскоре впереди начали попадаться заброшенные блокпосты. Эти заставы, оставшиеся со времён боёв на Голанских высотах в 1973 году, ранее использовались различными сторонами. Сначала сирийскими и израильскими войсками. А теперь и силами ООН для контроля над территорией и обеспечения безопасности. Однако со временем, в результате изменений в линии фронта, перемещений войск и заключения соглашений о прекращении огня, многие из этих постов были оставлены и пришли в запустение.

И на их смену пришла буферная зона.

— Кто здесь только не был, на этих блокпостах, — прокомментировал Сева, чтобы хоть как-то разрядить напряжённую обстановку.

Я бы, наверное, поддержал разговор, но вдруг заметил в небе едва заметное тёмное пятно. Оно довольно быстро увеличилось, летя в нашу сторону. Я вспомнил про советские самолёты недалеко от ливанского берега, но здесь было нечто другое.

Пока мои попутчики обсуждали блокпосты, я продолжил наблюдение и вдруг понял, что в небе летит не самолёт. Слишком медленно. Да и звук мопеда наводит меня на мысль.

— Беспилотник. Тормози, Сева, — сказал я.

На таком расстоянии он был размером с чайное блюдце, но вскоре я увидел его крылья.

— Небось какой-нибудь «Скаут». Израильтяне здесь в небе почти как дома, — предположил Сева, тоже заметив БПЛА.

Я ещё раз присмотрелся. Впереди была характерная выпуклость камеры слежения. Но мне было не по себе.

В эти годы беспилотники ещё не были приспособлены нести снаряды. Кроме…

— Скаут так не жужжит. Быстро из машины.

Моё предположение — на нас наводят беспилотник «Мохаджер». У него был узкий цилиндрический фюзеляж, сдвоенные хвостовые балки и прямые крылья, расположенные высоко и сзади корпуса.

И на него предполагалось вешать до шести снарядов РПГ-7.

Он шёл ровно и уверенно. Прямо на нас!

— Из машины! — произнёс я жёстко.

Никто толком не понимал, что происходит. Но я, в отличие от них уже знал, что движущаяся цель для БПЛА приоритетная. Особенно если оператор видит силуэты через камеру.

Сева резко нажал на тормоз. Машина встала, как вкопанная. Раздался скрежет тормозных колодок. Я распахнул дверь, и звук работы беспилотника сразу ударил по барабанным перепонкам.

Автомобиль застыл на обочине как цель в тире. Сева первым выскочил из автомобиля и бросился наутёк. А вот Махмуд всё ещё оставался в машине и дёргал за ремень безопасности.

— Не могу! — заорал он, дёргая застёжку.

Я подскочил к нему, дёрнул ремень — бесполезно. Механизм заклинило. Время на размышления не оставалось, я выхватил тот самый нож, что подарил Гиря, и разрезал ремень.

— Выпрыгивай.

«Мохаджер» стремительно приближался. Несколько секунд оставалось до момента, когда он будет атаковать.

Я выдернул Махмуда из машины. Глядя на падающий боеприпас, мы прыгнули в разные стороны. Я повалился в канаву и там распластался, прижавшись грудью к земле, соединив стопы, и закрыл голову руками.

Взрыв.

Оглушающий, с хлопком и последующей взрывной волной. В ушах зазвенело, ослепительный свет резанул глаза. Мне на спину начали падать куски земли. В воздухе стояла гарь вперемешку с пылью и оседающим дымом.

Я перевернулся набок, почувствовал боль в рёбрах и сухой хруст песка на зубах. Глаза щипало от едкого дыма. Где-то рядом закашлял Сева.

— Что это за… мопед⁈ — прокашливался он.

— Вот такой мопед.

Звук жужжания начал удаляться. Похоже, что контрольный заход делать не стали. Слишком хорошо попали.

Я поднял голову, чтобы увидеть место взрыва. Машина быстро выгорала, превращаясь из японского пикапа в искорёженную до неузнаваемости груду металла.

Махмуд исчез.

— Цел? — прохрипел я, поднимаясь на локтях.

Сева не ответил сразу. Он перевернулся на спину и лежал, уставившись в небо. Затем медленно сел и затряс головой.

— Ты был прав, — сказал он глухо, глядя в сторону воронки и пылающего кузова. — Это не было случайно. Такой дрон в воздух не поднимут без надобности.

— Особенно в Израиле. Такие только у Ирана.

— Ты откуда знаешь? Они только недавно начали разработку и производство БПЛА? — удивился Сева.

Надо бы ему что-то ответить, но не говорить же ему, что через 40 лет наша страна закупит несколько партий беспилотников у Ирана.

— Прочитал в «Авиации и космонавтике».

Он сглотнул, вытер ладонью губы от прилипшего песка.

— Похоже, нас видели. Что-то задумали наёмники и хотели нас зачистить без лишнего шума и свидетелей.

Я молча кивнул. Выводы у меня были примерно те же, что и у Севы. Вчера я видел больше, чем должен.

— Что теперь? — спросил Сева, отряхивая пыль с одежды. — Махмуд вёл нас, а теперь…

— Где Махмуд? — спросил я.

Мы обошли машину, чтобы найти старика. Он лежал недалеко от машины — обожжённый, с окровавленным затылком и без движения.

Махмуда больше не было, а значит, у нас не было проводника. Я посмотрел на оплавленные бусины от чёток, рассыпавшиеся неподалёку от воронки.

Мы отнесли тело в сторону, собрали в округе камни и обложили тело.

— Ладно. Идти надо. До Дамаска мы отсюда не дойдём. Пешком по такой жаре и без воды, в пустыню лучше не соваться, — сказал я, осмотревшись по сторонам.

— Надо искать ближайший населённый пункт. Я какой-то видел на подъезде сюда.

Сева разминал шею. Его лицо было покрыто копотью.

— Селение в нескольких километрах к юго-западу. До темноты дойдём.

— Надо только не попадаться никому, — прошептал Сева.

— В такую жару местные сидят по домам, да и военные не особо высовываются.

Мы с Севой приняли решение идти по пересохшему руслу реки.

Дожди в этих местах редкие, но когда идут, вода стекает с холмов в лощины. Сейчас это русло пересохло, но по нему удобнее идти. Оно ниже уровня земли, там прохладнее, и с воздуха нас сложнее заметить.

— И следов почти не видно, если не знать, куда смотреть, — согласился Сева.

Мы спустились в высохшее русло, некогда бывшее рекой, местами поросшее колючим кустарником. Воздух здесь действительно был чуть прохладнее, но пыль поднималась от каждого шага. Вдобавок палило солнце, обжигая кожу.

Мы шли друг за другом, без разговоров. Сева один раз оступился. Его нога слегка провалилась, так что он увяз в песке.

— Хватайся, — дал я ему руку и вытянул.

— Так и останусь в сирийской земле, да на одной ноге. Благодарю, — ответил Сева.

На одном из поворотов на песке я заметил следы копыт. Значит, где-то рядом есть вода, и мы идём туда, где есть люди. Однако здесь есть нюанс — это не всегда хорошие новости. Мы могли встретить и враждебно настроенных бедуинов, поддерживающих «другую» сторону.

Израиль занял Голаны, и часть местного населения была эвакуирована или покинула регион. Но некоторые остались. И эти самые некоторые могут быть связаны с разведкой, контрабандой и поставками оружия.

Идти было тяжело. Всего-то через час у нас от пота потемнели спины, а сухость во рту стала невыносимой.

Я старался думать на отвлечённые темы. Например о том, что песок в пустыне не золотой, как в туристических буклетах, а серо-жёлтый, тусклый. И тишина здесь была буквально звенящей. Из звуков только шорох ветра, да наши шаркающие шаги и тяжёлое дыхание.

— Тяжко, блин! Чёртова жара, — сказал я.

К закату мы добрались до деревни.

Она появилась за поворотом, как мираж. Невысокие дома из необожженного кирпича, перемешанного с соломой. Крыши плоские, обмазанные известью.

Пока мы приближались, нас уже заметили. Босые, в пыльных длинных рубахах, дети выбежали из-под навесов и заборов, оглядывая нас с осторожным интересом. Один из мальчуганов, подражая автоматной очереди, заорал «бум-бум!».

К детям подошли женщины в тёмных закрытых платьях абайях с прикрытыми лицами. Вышли мужчины в ветхих кафтанах и куфиях. Один из них, видимо, старейшина, шагнул вперёд. Остальные наоборот отступили на полшага.

— Мин аин? — спросил старейшина.

Он не спрашивал, кто мы и зачем пришли. Скорее интересовался, откуда мы идём?

Сева сделал шаг вперёд. Он знал язык явно лучше моего.

— С юга, — сказал Сева спокойно, на хорошем арабском. — Наша машина сгорела. Мы остались без воды и транспорта. Нам нужно добраться до Дамаска. Просим помощи.

Я знал традиции местных арабов и понимал, что для них если гость просит, то это значит, что его нужда велика. Для бедуинов в таких случаях отказывать позорно. Как и нельзя расспрашивать гостя с порога о его делах или происхождении.

Старик выслушал молча. Потом медленно поднял правую ладонь и коснулся ею груди.

Это был знак, что он берёт нас под защиту.

С этого момента мы его гости, и если кто-то тронет нас, то тронет его честь.

Я всегда поражался, что у этих мужественных людей хватает сил следовать обычаям. Они разделят с тобой свой последний хлеб и отдадут последний глоток воды.

— Агла у сахла. Бейтна бейткум, — сказал старейшина.

Значение этих слов я тоже знал: Добро пожаловать. Наш дом — ваш дом.

Он повернулся и подал короткий знак рукой. Один из мальчишек сбегал в дом и принёс воду в глиняном кувшине. Мы жадно начали пить прохладную воду со слабым привкусом тины.

После нас провели внутрь одного из домов, где оказалось на удивление прохладно и не чувствовалось дневного зноя.

Вместо мебели здесь были мягкие ковры, покрывающие весь пол, и подушки, разложенные вдоль стен. В центре комнаты стоял низкий деревянный столик с медным подносом. На нём покоилась глиняная чаша с финиками и пара маленьких чашек для кофе.

С потолка свисала лампа в стеклянном абажуре, светившая мягким светом, не резавшим глаза.

Нам поднесли арабский кофе кахва, сваренный на углях, с кардамоном и горечью. Потом подали блюдо с бобами и лепёшками. В завершение поставили кувшин, обмотанный тканью, от которого пахло анисом.

— Давай есть, — сказал мне тихо Сева.

— Поддерживаю. Как говорил мой дед — голод не тётка, пирожка не подсунет.

После приёма пищи, нам принесли и «более горячительные напитки».

— Арак. Самогон местный. Угощают, когда видят, что ты не враждебен, — шепнул мне Сева.

— Уважить надо. Но без глупостей. По глотку и всё, — тихо сказал я.

Мы выпили по глотку. Улыбались, кивали, благодарили, но каждый держал в поле зрения все ближайшие проходы и окна.

Когда мы отдохнули, в комнату снова вошёл старейшина и вместе с ним ещё один араб.

— Когда будете готовы, Садам доведёт вас до дороги на Дамаск.

Садам был крепким мужиком с сухим лицом и внимательным взглядом. Мы предпочли не откладывать дело в долгий ящик и со словами «пионер всегда готов», выразили желание выдвигаться уже сейчас. Сведения, которые были в нашем распоряжении, следует передать незамедлительно в штаб.

Мы тепло попрощались с местными и отправились в путь.

Араб оказался молчаливым мужиком. Мы выехали на лошадях. Проводник был впереди и знал, как пройти наиболее безопасно и по короткому пути. День шёл к вечеру, жара спадала, но уставшие мышцы всё равно отзывались на каждый шаг.

Пейзаж менялся медленно. Постепенно начали появляться низкие холмы и редкие деревья. Иногда мелькала старая дорога.

Ближе к ночи на горизонте вспыхнули огни Дамаска. Мы остановились у небольшой возвышенности. Город расположен в низине и хорошо просматривался.

Проводник Садам указал на город — мол, дальше сами.

— Спасибо. Без тебя бы не дошли, — поблагодарил я, протянув ему руку. Садам пожал её крепко. После он повернулся и, потянув лошадей за поводья, пошёл обратно в деревню.

— Странные они, — пробормотал Сева.

— Зато в них людского побольше, чем в некоторых, — сказал я.

Мы пошли к Дамаску.

Я понимал, что выглядим мы сейчас не лучшим образом. Но времени на то, чтобы привести себя в порядок не было.

Моя рубашка была разорвана под мышкой, брюки запятнаны, а рюкзак в двух местах прожжённый.

Сева выглядел не лучше. Чумазый, в рванье и пыли с головы до пят. Он к тому же слегка прихрамывал.

Пока мы шли по городу, люди оборачивались, провожая нас взглядом. Двое явно неместных мужиков так или иначе привлекали внимание.

— Сейчас ещё кто-нибудь тормознёт, — хмыкнул Сева, озираясь на очередной переулок.

Тормознуть действительно могли. В одном месте показались внутренние войска — трое сирийцев, с автоматами. Один повернул голову в нашу сторону, прищурился, но ничего не сказал.

— Пронесло. Сейчас ещё не хватало объяснять, кто мы такие, — выдохнул Сева, не сбавляя шаг.

— Ага. Конная полиция.

— Ты ещё скажи, что мы из эскадрона гусар летучих, — посмеялся Сева.

Наконец, мы зашли в район, где располагалось здание советского посольства в Дамаске.

Дежурный на проходной оглядел нас с подозрением, всё-таки наш внешний вид оставлял желать лучшего.

— То есть, наши документы тебе ни о чём не говорят? — спросил я, показывая ему своё чудом уцелевшее удостоверение

— К кому? Зачем? — строго спросил он.

— Срочно к Максиму Евгеньевичу Римакову! — гаркнул Сева.

— Его нет… — нахмурился дежурный. — Вы время видели?

— Вызванивай, родной. И передай, что у нас информация по «горному делу».

— Так вы геологи? — спросил солдат.

На КПП зазвонил телефон, и молодой боец подошёл к трубке.

— Понял, — ответил он в трубку и повернулся к нам. — Вас ожидают.

Дежурный нажал кнопку звонка, и через две минуты нас пропустили внутрь. В приёмной сидела женщина, которая и позвонила Римакову, косясь на нас исподлобья.

— Максим Евгеньевич скоро будет, — сообщила она, положив трубку. — Можете присаживаться. Хотя погодите!

Женщина выдала нам по газете, чтобы мы не испачкали диван.

— Через сколько он будет, не сказал? — спросил Сева, усаживаясь на расстеленную газету.

— Через полчаса. Вы чай будете?

Никто не отказался, но прежде чем она ушла, я уточнил о возможности воспользоваться телефоном.

Я набрал редакцию с телефона в приёмной посольства. Долго висела тишина, потом пару раз щёлкнуло, и сигнал соединился с Москвой.

— Карелин, — сказал я коротко. — Передаю срочно.

— Чёрт побери, ты где пропадал? — выпалил редактор.

— Записывайте!

Писать статью мне было некогда, потому пришлось импровизировать. Я вкратце рассказал о попытке израильских катеров перехватить наш корабль, о мужестве экипажа и храбрости пилотов, которые не позволили этому случиться. С их стороны демонстрация флага была выполнена на отлично.

— Пишу, пишу… вот это я понимаю! Вот это материал! Наш главный будет до потолка прыгать от такого репортажа!

Редактор замолчал на секунду, потом голос изменился, стал подозрительно будничным.

— Погоди, Лёша. А ты вообще как в Сирии оказался?

— Чутьё привело, — отрезал я. — Скоро здесь что-то будет.

— Какое, на хрен, чутьё? У нас в Ливане всё важное, ты сам это знаешь!

Я не ответил. Просто повесил трубку.

Во-первых, не хотел тратить последние силы на спор. Во-вторых, в приёмную как раз вошёл Максим Евгеньевич Римаков.

Внешность Римакова ничем не была примечательной. Невысокого роста и «поджарый». Короткие, аккуратные тёмные волосы с редкой сединой. Глаза карие, но взгляд «холодный».

Речь вкрадчивая. С каждым словом ты всё больше прислушиваешься к Максиму Евгеньевичу. Как я понял со слов Севы — первый секретарь, а на деле «советник по безопасности при посольстве» и резидент КГБ. Вероятно, именно он курировал Казанова и, соответственно Севу.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Карелин? Пройдёмте. Ты тоже с нами, — Римаков повернулся к Севе.

Сева вскочил с дивана, вытянувшись по струнке.

Кабинет Римакова был просторным. Тяжёлый стол, лампа с зелёным плафоном, сейф в углу. На стене висел портрет Феликса Дзержинского в потемневшей раме. Ни Ленина, ни генсека — только он.

Римаков сел за стол.

— Слушаю, — сказал он спокойно.

Мы изложили всё от начала и до конца. По пунктам: мои наблюдения за ООН на высотах, буферная зона, столкновение с БПЛА, потеря Махмуда, путь до Дамаска. Он не перебивал, но временами делал пометки в блокнот. На столе перед ним лежала тёмно-красная папка с номером 880, аккуратно подложенная под обычную служебную бумагу.

Когда мы закончили, Римаков поднял голову.

— Вы, товарищ корреспондент, в редакцию звонили. Надеюсь, рот держали на замке? — показал «советник» свою осведомлённость.

Готов ручаться, что содержание разговора он тоже знал.

— Так точно. Но редакция требует объяснений моего пребывания в Сирии. Потому вынужден просить вас организовать мне обратный рейс.

Римаков кивнул, будто это было ожидаемо.

— Всё будет улажено. Не волнуйтесь. Но мне нужен от вас ещё один репортаж в Сирии, — сказал Римаков и, повернувшись к Севе, добавил: — Ты свободен. Отдохни.

Сева встал, молча кивнул и вышел.

Римаков посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Базу на аэродроме Хальхалла, знаете? Я попрошу вас посетить базу и встретиться с одним человеком.

Глава 8

Поездка на базу Хальхала в мухафазе Эс-Сувейде виделась мне обычным частным визитом. Встретит меня замполит, проведёт по объектам, даст поговорить с лётчиками и отправит домой.

Всё что мне нужно передать одному из наших авиаторов, я запомнил. Римаков пару раз даже сказал мне повторить. Довести информацию нужно было до майора Клюковкина. Кто он такой, я понятия не имел. Но вот замполит советнического аппарата полковник Мельников знал этого человека.

Он мне и обещал организовать встречу.

Однако после разговора с Римаковым стало понятно ещё кое-что: на авиабазе ожидается большой съезд высших лиц Сирии. Оказывается, что сегодня на авиабазе с визитом сам президент страны Хафез Асад. И именно у него мне поручено взять интервью. Зачем это мне организовали КГБшники, понятия не имею.

Но сам факт беседы президента одной из ведущих стран Ближнего Востока с корреспондентом советской «Правды» — событие серьёзное.

С первых минут моего прибытия на авиабазу в Эс-Сувейде меня сопровождал старший лейтенант Балдин и его сирийский коллега Махмуд. Показывали не самые интересные места — столовую, арочные укрытия для самолётов, стоянку вертолётов и спецтехники. Я даже ничего не фотографировал, хотя мне этого не запрещали.

— Мне обещали интервью с президентом, — сказал я, заметив, что меня уводят дальше от всей делегации.

Сейчас президента и его подчинённых повели смотреть сирийские МиГ-23 новых модификаций, которые Союз поставил совсем недавно. Мне же предложили осмотреть помещение пожарной команды.

— Да, но чуть позже. Команды от полковника Мельникова не было, — сослался Балдин на заместителя по политической работе.

Делегация во главе с Хафезом Асадом переместилась на стоянку вертолётов сирийских ВВС. А мне уже начало надоедать хождение по складам и пищеблокам.

— Так, старлей, где тут советские лётчики?

— Подождите. Надо уточнить, в каком порядке будете брать интервью, — сказал Балдин.

У меня ощущение, что он просто тянет время.

— Короче! Как говорил мой дед — как не тяни время, оно всё равно тебя натянет. Веди к лётчикам, Балдин.

Через несколько минут мы уже подходили к стоянке вертолётов. Только не тех, что должны быть в это время. Ми-24, их экспортные версии Ми-25 и Ми-8 у меня особых эмоций не вызвали. А вот стоящие рядом со мной Ми-28 в окраске пустынный камуфляж были уже сродни чуду.

Как и пролетевшие над израильскими судами Су-27. Кто ж так двинул советскую авиацию?

Рядом с вертолётами стояли инженеры и техники. Все в отглаженных комбинезонах песочного цвета. Рядом с вертолётом ходил один из лётчиков и что-то бормотал себе под нос. Ещё один человек спокойно лежал себе на ящиках, подложив под голову подвесную систему.

Судя по тому, что парень и не собирался вставать перед старшим лейтенантом Балдиным, он был либо в более высоком звании, либо «бессмертным и потерявшим страх».

— Чего лежишь? Президент и генералы ходят! — наехал старший лейтенант на лежавшего.

С первого раза парень не встал.

— Чего кричишь? Майор Клюковкин. Нахожусь на задании советского руководства, — ответил представившийся майор.

Для майора этот Клюковкин молодо выглядит. Но замполит меня предупреждал, что Александр Александрович — человек интересный и, в какой-то степени, уникальный.

Когда Клюковкин поднялся и сел на ящик, я смог его рассмотреть.

Крепкого телосложения, смуглая кожа и очень добрый взгляд. Волосы тёмные и аккуратно подстриженные. Смотрю на этого Клюковкина, и прям хочется с этим человеком поговорить. Есть люди, которые к себе притягивают и без общения. Вот Сан Саныч из таких.

— Вот что, старлей, ящик очень важный. Мне приходится его сторожить буквально своим телом. Поэтому садись и не вставай, пока я не вернусь.

Интересный парень этот Клюковкин. Усадив сирийца и Балдина на ящик, он подошёл ко мне.

— Алексей Карелин, корреспондент газеты «Правда», — представился я, протягивая руку.

— Майор Клюковкин, — поздоровался он со мной.

Мы с ним пообщались, пройдясь по стоянке вертолётов.

— Я вам назову только одно словосочетание, а вы уже сами решите, верить мне или нет. Готовы? Блэк Рок начало свою работу, — передал я послание от Римакова и Казанова.

Александр принял всё в оригинальной манере.

— Ох уж этот Казанов! Сколько раз уже после его заданий тебя чуть не убили? — спросил Саня.

— Ну, пару раз точно.

— Он это может, — улыбнулся Клюковкин. — Спасибо. Будем работать.

Тут на горизонте появилась и делегация. После небольшого представления машин, президенту и ещё одному члену делегации был предложен демонстрационный полёт в кабине вертолёта.

Президент Сирии тоже слетал, а вот Александр проводил демонстрацию для Басиля Асада — сына и будущего преемника президента.

Сейчас этот парень жив и весьма молод. Он рассматривался на роль преемника, но в будущем он погиб в автокатастрофе. В итоге его место занял Башар. Оглядываясь вокруг, я понимаю, что история претерпевает изменения. Возможно, и судьба Басиля изменится.

Когда вылет закончился, меня подозвал замполит Мельников и провёл на разговор с президентом.

Хафез Асад поприветствовал меня. Во время рукопожатия я ощутил крепость его сухой и морщинистой руки. В свои годы он ещё в хорошем физическом состоянии.

— Вас не смутит, если интервью будет рядом с этой прекрасной боевой машиной? — предложил я на арабском Хафезу.

— Конечно, нет, — ответил мне Асад и встал рядом с хвостовой балкой Ми-28.

Пока Хафез поправил усы и слегка пригладил вспотевшие в шлеме волосы, я подготовил блокнот. Рядом был его пресс-атташе, который разрешил сделать только один снимок.

— Мы можем начинать, господин Карелин, — сказал атташе и ушёл в сторону.

— Вы боевой лётчик. Хотелось бы послушать ваш взгляд и впечатления от полёта на этом вертолёте, — спросил я.

— Мне эта боевая машина понравилась. Современная и надёжная…

Я решил, что нужно сделать акцент на сотрудничестве стран. На каждый из подобных вопросов Асад-старший отвечал спокойно, рассудительно, но и воды не лил.

— Сирию и Советский Союз связывают прочные, в историческом плане, отношения. Роль вашей страны чрезвычайно важна. И я не слукавлю, если назову СССР другом всего арабского мира. Нет другой страны, которая бы пыталась всеми силами остановить кровопролитие в Ливане, Иране и Ираке.

— А чтобы вы сказали сейчас западным лидерам?

— Они не демонизируют разве что своего Мауса. Этот заговор, сделанный в коридорах Лэнгли, ни к чему не приведёт. Мы одержим победу над заговором, который доживает последние дни. Бог хранит Сирию и её великий народ. А теперь ещё и вот такое прекрасное оружие от друзей.

Интервью закончили только через полчаса. Хафезу нужно было улетать. Мне Мельников предложил ехать с ними, но поступило иное предложение.

— Лёха, с нами не останешься? Расскажем тебе афганских историй? — предложил мне Саня Клюковкин.

— Было бы неплохо. Надеюсь, что не на сухую?

— Пф! Ты за кого нас держишь. Зелень-мелень и всё такое. Пошли к нам в модуль.

Так вот, я и оказался на шашлыках у советских лётчиков.

Я пробыл в Дамаске ровно три дня.

Утром просыпался без будильника, организм сам знал, что пора вставать. И чем раньше ты встанешь, тем больше дел успеешь переделать до дневного зноя.

Вот и наутро третьего дня, я проснулся почти на рассвете.

Открыл окно нараспашку, впуская в комнату свежий воздух. На улице стояла непривычная тишина, изредка разрезаемая гудками автомобилей.

Моё утро начиналось не с кофе, а с зарядки. Десять отжиманий, пятнадцать приседаний, растяжка — и организм готов к новому дню.

«Синий дом» просыпался вместе со мной. За тонкими стенами кто-то включил воду, у кого-то упала кастрюля. Советский человек был здесь и нёс с собой добро.

Я заварил крепкий чай, сел на подоконник и включил телевизор. На экране «Юности», шёл выпуск утренних новостей по сирийскому государственному каналу.

Экран рябил, диктор говорил по-арабски, но я улавливал суть, иногда подглядывая в субтитры.

Транслировали новости из Бейрута, показывали жуткие кадры — разрушения, раненые люди, тела погибших и люди с автоматами возле полуразрушенных зданий.

— Сегодня в южном Бейруте произошли ожесточённые столкновения. Напряжённость сохраняется в приграничной зоне…

Я убавил звук на телевизоре, не дав диктору договорить. Подошёл к телефону и набрал номер московской редакции «Правды». За несколько дней пребывания в Дамаске я подготовил новый материал. Использовал время для изучения условий пребывания советских специалистов в Сирии. Смотрел, как живут наши спецы, изучал их быт.

— Лёша, и ради этого ты поехал в Дамаск? — процедил редактор в трубку. — Описать, что наутро наши спецы едят манную кашу⁈ Вместо того чтобы быть в самом центре событий в Бейруте⁈

Несмотря на треск на линии, я отчётливо услышал, как скрипнули зубы редактора.

Понятно, что в редакцию звонили и культурно, но доходчиво объяснили, что я оказался в Сирии не просто так. Но редактор не мог скрыть своего недовольства. Понять я его мог. Всё-таки «Правда» рассчитывала находиться на самом передке и первой поставлять в СССР новости о положении дел в Ливане.

Напрямую упрекнуть меня редактор не мог, но всячески старался поддеть.

— Это не всё, — заверил я редактора, когда закончил диктовать статью о наших специалистах. — Есть у меня и вишенка на торте, которая тебе понравится!

— Голубь нагадил на подоконник посольства? — съехидничал редактор.

— Не настолько остросюжетно, но мне удалось взять интервью у Асада.

В трубке на мгновение повисла тишина.

— Т-ты серьёзно⁈ У Асада, в смысле у Хафеза? — ошеломлённо спросил мой собеседник.

— Записывай!

Редактор, услышав о взятом мной интервью у Хафеза Асада, мгновенно оживился. Я продиктовал наше интервью. Поговорить с таким человеком, как президент Сирии, было действительно большой журналисткой удачей.

— Во-о-от, теперь я понимаю, зачем ты был в Сирии, — восхищено сказал редактор. — Но теперь, когда ты сделал такое большое дело, тебе нужно возвращаться в Ливан.

Я объяснил, что это невозможно. На трассе Дамаск-Бейрут идут боестолкновения между фалангистами и мусульманскими формированиями.

— Так что я бы с удовольствием, но в Бейрут не проехать и не пройти, — заключил я.

На линии повисла продолжительная пауза, а потом редактор решил вскрыть карты.

— Ты же понимаешь, что если ты не вернёшься, мне главный голову оторвёт? Он уже грозился, что это твоя первая и последняя командировка! Он, как цепной пёс становится, как только слышит твою фамилию!

— Положи ему на стол интервью с Асадом, — ответил я. — Это его на время успокоит.

— На время, Лёш!

В этот момент в дверь постучали.

— Минуточку, — сказал я и, попрощавшись с редактором, завершил звонок, пообещав, что изыщу пути вернуться в Бейрут.

На пороге квартиры стоял Казанов, бодрый и весёлый, как всегда.

— Вот решил заглянуть к тебе в гости, Алексей. Пройдёмся? — предложил он. — Есть разговор.

Я принял предложение и пока одевался, заметил, что по телевизору передают новости о смерти одного из полевых командиров «Свободного Леванта».

На кадрах показывали машину боевика, вылетевшую с трассы в кювет.

— Водитель был в состоянии наркотического опьянения… — сообщил диктор.

В углу экрана всплыла фотография умершего и фамилия… Мугния.

Я присмотрелся и понял, что это не Гиена.

Как выглядит террорист я помнил очень хорошо, но человек на фотографии был лишь его однофамильцем.

Интересно, Казанов по этому поводу пришёл?

Мы спустились во двор.

Пальмы отбрасывали тени на ещё прохладный бетон. Здесь была детская площадка, но в столь ранний час народа практически не было. Единственный мальчишка лет семи раскачивался на качелях, к которым были привязаны выгоревшие флажки с советской символикой.

У КПП наш советский солдат в каске и сириец в форме о чём-то оживлённо разговаривали. На нас они даже не посмотрели.

— Уютный тут двор, — подметил Казанов. — Но нужно быть внимательными.

Я покосился на него и вскинул бровь. Интересно, почему он начал разговор именно так.

— Тебе не говорили, но несколько дней назад автобус, вёзший советских специалистов, взорвали на трассе Хомс — Дамаск.

— Погибших много?

— Только сам автобус. У одного из специалистов оказалась очень серьёзная чуйка, и все пассажиры вместе с водителем успели выйти. Кстати, ты с этим специалистом познакомился. Это Александр Клюковкин.

И почему я не удивлён. Саня мне показался действительно уникальным человеком. Особенно если учесть его регалии в столь молодом возрасте.

Юмор, правда, у Сан Саныча специфический, но мне не привыкать.

— Меня в Ливан вызывают, — я переключил тему, застав Казанова врасплох.

Понятно, что он пришёл не просто так, но разговор чекист заводить не спешил. Поэтому поговорим на мои темы.

— Главред уже из себя выходит, что я вместо Бейрута тут «прохлаждаюсь». Обещает три шкуры спустить. Поможете вернуться в Бейрут, товарищ Казанов?

Он внимательно выслушал не перебивая, и коротко пожал плечами.

— Ну допустим, спустить-то не спустит. Там они проинформированы, но тебе помочь могу. Правда для тебя у меня есть и здесь интересное задание. Я думаю, и ты, и твой главный редактор оцените, — он покосился на меня. — Интересно?

— Я слушаю.

— Есть возможность устроить тебе встречу через наших людей в сирийской разведке и при содействии Тегерана с одним интересным человеком.

— С кем?

— С представителями новой шиитской организации. Называют себя «Хезболла». Партия Бога. Их центр в Баальбеке, у подножия Ливанских гор. Пока официально их почти никто не признаёт, но поверь, скоро они будут на первых полосах. Настроены они крайне решительно.

Я непроизвольно кашлянул, услышав название группировки.

— Всё нормально? — Казанов прищурился.

— Порядок, просто в горле запершило.

Пусть он и заметил мою реакцию, но тут вопрос в том, что он не мог знать. Знал я. Эти люди со временем превратятся в одну из самых организованных и опасных террористических структур региона. Я знал про теракты, похищения, взрывы. Про аэропорт в Кувейте, про «самодельные» ракеты и тайные ячейки по всему Ближнему Востоку.

Как и знал о том, что Мугния был старшим членом и начальником спецслужб Хезболлы.

Ну а пока в 1984 году Хезболла была всего лишь «новой партией».

— Поедешь не один. Сева будет с тобой. Баальбек место непростое. Сразу скажу, что поездка в город не будет лёгкой прогулкой, — продолжил Казанов.

— У древних римлян там был храм Юпитера, — улыбнулся я.

Мы ещё немного пообщались, хотя цель разговора была достигнута. А Казанов ушёл, заверив, что я не пожалею, что потрачу время на его задание.

— Как у вас продвигается дело? — спросил я.

— Работаем. И вы тоже будьте начеку. Вдруг, что услышите, — ответил Виталий и ушёл.

Ой, и не просто так он мне эту встречу организовывает! Да ещё и отправляет не одного.

Утром следующего дня, едва начало светать, я уже стоял у ворот. Из-за угла неспешно вывернул старый «Симург» бежевого цвета. Пикап был потрёпанный, на двери виднелся неясный след какой-то эмблемы, по кузову шли царапины, под крылом пошла ржавчина. За рулём с важным видом сидел Сева в тёмной куртке и очках.

— Готов? — спросил он, открывая дверь.

— Всегда готов, — кивнул я и сел на пассажирское сиденье.

Через десять минут мы уже выехали из города в сторону границы.

— Скажу честно, поездка на высоты может показаться тебе лёгкой прогулкой по сравнению с Баальбеком. Там веселее, — усмехнулся Сева, когда мы выехали на шоссе.

— Приятный у тебя способ мотивировать. Казанов мне уже это говорил, — хмыкнул я, проверяя фотокамеру.

Солнце только поднималось, наш пикап катил без спешки мимо бетонных коробок, бедных кварталов и финиковых пальм.

Сева лузгал семечки, а я слушал радио.

Передача шла на арабском. Содержание я не сразу уловил, поскольку передача уже шла, когда я включил радиостанцию.

— Слышишь, что говорят? Главный казначей Организации Освобождения Палестины был найден мёртвым в своей квартире, — сказал я, прослушав выступление диктора с последними новостями.

— Убили?

— По заявлениям сирийских властей, он покончил с собой. Но мы-то с тобой знаем, как бывает? — спросил я, и Сева поймал мой взгляд в зеркале заднего обзора.

Вторая смерть за последние сутки. Это явно была цепочка убийств. Слишком много «случайностей» за слишком короткое время. Всё указывала на то, что внутри группировки случился разлад. Либо хорошо работали спецслужбы врага.

Сева следил за дорогой. Только когда миновали очередной блокпост, и впереди раскинулась долина, он повернулся ко мне.

— Так, Алексей, слушай внимательно. Там нельзя просто так спрашивать, что думаешь. Забудь слово «террорист». Не говори «Хезболла», если тебя об этом не просят. Говори «Движение», «Сопротивление», «соратники». Если будет упоминание о палестинцах, не вздумай спрашивать, кто кого и для чего тренировал. Понял?

— Понял, — я кивнул.

— Слово Израиль вычеркни, если не хочешь выглядеть как дилетант. Говори «внешние силы», «оккупационные структуры», «те, кто бомбил Бейрут». Они поймут и если посчитают нужным, то расскажут.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный пополам листок и протянул мне.

— Вот краткая раскладка. Не вздумай с ней светиться. Кого как зовут, кто за что отвечает, кто как называется — всё там. Что можно, а что нельзя — тоже.

Я взял лист. Пробежался по строкам. В нём было плюс-минус всё то, что Сева уже успел сказать.

Сева помолчал, посмотрел вперёд. До места оставалось минут десять. Когда машина сбавила ход на затяжном повороте, он вновь повернулся ко мне.

— Удостоверение при тебе?

Я кивнул и хлопнул по нагрудному карману рубашки.

— Снимки делай, но если кто-то просит убрать камеру — убирай и не пытайся спорить. Здесь один лишний кадр может испортить всё. И запомни, если кто-то попробует давить или начнёт тебя проверять — дай сказать за тебя мне.

Он снова помолчал.

— И да. Если вдруг что-то случится, и ты останешься один, то не ищи меня. Добирайся до «Белого дома» или посольства. Главное — не иди за чужими. Даже если они говорят по-русски.

Мы приближались к месту, где нас должны были встречать. На границе нас ждал представитель «Хезболлы» — высокий мужчина в безупречно выглаженном сером костюме, с аккуратно подстриженными волосами и вежливой улыбкой. Он говорил по-английски с лёгким акцентом, представляясь, как Аббас. За его спиной стояли двое охранников в гражданской одежде, но с настороженными взглядами.

— Добро пожаловать, господа, — сказал он, открывая дверцу внедорожника. — Надеюсь, поездка была приятной.

Мы сели в машину, оставив свой пикап. На охране бойцы Хезболлы оставили молодого парня с АКМ и сигаретой в зубах. По нему было видно, что он рад этой миссии.

Проехав несколько минут, мы оказались на территории, которую Аббас назвал «центром встреч». Это было большое поместье, окружённое высокими стенами и скрытое от посторонних глаз. Внутри раскинулся ухоженный сад с апельсиновыми деревьями, фонтанами и мозаичными дорожками. На фасаде главного здания развевался жёлтый флаг с зелёной эмблемой — автомат Калашникова, поднятый вверх, надпись «Хезболла» и цитата из Корана про избранность этой партии Аллахом.

Нас проводили в просторную гостиную с мягкими диванами и коврами ручной работы. Аббас предложил нам чай или бедуинский кофе. Мы выбрали кофе, поданный в маленьких фарфоровых чашках.

— Наш лидер скоро присоединится к вам. Он ценит возможность обсудить важные вопросы с представителями прессы вашего государства, — сообщил Аббас.

Я кивнул, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри чувствовал нарастающее напряжение.

Сева сидел рядом, внимательно наблюдая за обстановкой. Время тянулось медленно, пока мы ждали встречи. В отличие от Севы я понимал, где нахожусь, и оттого ощущал одновременно дискомфорт и воодушевление.

Примерно через полчаса Аббас, наконец, подошёл и пригласил нас следовать за ним. Я знал, что затягивание ожидания — классический ближневосточный дипломатический приём. Тонкий способ подчеркнуть, что ты в гостях, и темп задаёшь не ты, а хозяева. Ровно как не ты устанавливаешь здесь правила.

Мы прошли по прохладному коридору с выложенным мозаикой полом и оказались в просторной приёмной, заставленной книжными шкафами и низкими диванами вдоль стен.

В центре сидел Мухаммад Хусейн Фадлалла, один из наиболее влиятельных шиитских богословов региона, духовный наставник и идеолог движения Хезболла. Я поймал себя на мысли, что этот человек одним своим словом мог влиять на судьбы целых поколений.

Он был невысок, с широкой грудью и плечами. Белая борода мягко обрамляла лицо. Чёрный тюрбан служил знаком его происхождения из семьи, ведущей родословную от самого пророка Мухаммеда. В шиитской традиции такой тюрбан носили сеиды, потомки пророка по линии его дочери Фатимы и внука Хусейна. Это факт придавал их проповедям особую духовную легитимность.

Фадлалла поднялся, коротко кивнул в знак приветствия. Его голос оказался негромким, но уверенным, такой бывает у людей, привыкших говорить мало. Но так, чтобы к каждому сказанному слову прислушивались особо.

— Ахлан ва сахлан, — произнёс он по-арабски, а дальше перешёл на английский. — Рад видеть вас.

Следуя ближневосточной традиции адаб, он первым поинтересовался здоровьем моих родителей, спросил, легко ли далась нам дорога, и даже отметил переменчивую погоду в долине Бекаа.

— Благодарю, они здоровы. Передают вам своё уважение. Погода, конечно, жаркая, но мы уже привыкаем, — ответил я.

Ложь — необходимая деталь дипломатии. Родителей я не видел и даже не знал, живы ли они. Но таков был местный ритуал. Вежливость здесь была выше всего.

Когда круг формальностей был соблюдён, Фадлалла перешёл к делу. Сообщил то, что хотел донести через меня советскому народу.

— Мы создаём не просто политическую партию. Это движение за справедливость и право быть свободными на своей земле. Мы несём ответственность перед бедными, перед вдовами и сиротами, которых оставила война. Мы хотим порядка и хотим наводить его на нашей земле.

— И как вы видите роль Советского Союза в этом процессе? — спросил я, держа блокнот на коленях.

Фадлалла несколько секунд внимательно смотрел на меня, прежде чем сказать.

— СССР не просто государство. Это символ сопротивления империализму. Мы уважаем, что вы не отворачиваетесь от нас, как другие. Понимаем и вашу сдержанность. Но даже одно слово поддержки в такое время — весомый вклад в наше правое дело.

Я опустил взгляд, делая пометку в блокноте. Одновременно собрался с мыслями. Потом посмотрел на Фадлаллу.

— Я могу задать прямой вопрос?

Он кивнул.

— Как вы относитесь к тому, чтобы отстаивать своё право… не совсем в рамках правового поля? Все ли средства допустимы, если цель — освобождение и защита народа?

Я почувствовал, как напрягся Сева. Вопрос был действительно на грани, и такие вопросы точно были запрещены.

Фадлалла на секунду замолчал. Его взгляд стал внимательным, но не враждебным. Ответил Фадлалла спокойно, даже мягко.

— Когда у народа отняли право жить на своей земле… когда вдова теряет кормильца, а мать — сына… — он задумался, потом продолжил. — Законы пишут не юристы. Их пишет сама жизнь. Мы не выбирали этот путь, нам его навязали, и если к нам не хотят прислушаться, то мы донесём свою позицию всеми доступными средствами.

— А как вы относитесь к тому, что многие считают ваши методы… скажем так, чрезмерными?

— Всякий решает быть ему жертвой или охотником. Нас поставили перед выбором: жить или умереть. Запад называет нас террористами, но закрывает глаза на то, как поступали с нами. Разве они не взрывали в Бейруте? Разве их спецслужбы не убивали без суда и следствия? Где были права человека, когда сжигали наши деревни? Так отчего они удивляются сейчас?

Он смотрел мне прямо в глаза.

— Справедливость — понятие не всегда удобное. Но мы её не просим. Мы её устанавливаем на своей земле.

— Позволите ещё один вопрос. Не в рамках интервью, — сказал я и демонстративно убрал блокнот.

Фадлалла посмотрел на одного из своих помощников и глубоко вздохнул.

— Только лишь из уважения в великому народу Советов.

— Советский Союз вас поддерживает. Придёте ли вы ему на помощь, когда это потребуется?

— Мы друзей не предавали и не предаём. Сейчас в нашем регионе обстановка и для Советского Союза непростая. Я прав?

— Есть некие… вопросы, требующие решение.

Фадлалла слегка нагнулся в мою сторону, чтобы не все слышали его ответ.

— Если Советам что-нибудь нужно, они всегда могут у нас это… попросить.

На последнем слове руководитель Хезболлы сделал акцент. Думаю, что мы поняли друг друга. Есть у меня ощущение, что Фадлалла знает о заложниках то, чего не знает КГБ.

— Закончим, — сказал Мухаммад.

На этом он замолчал. Я больше не спрашивал, ответ был действительно исчерпывающий.

Фадлалла поднялся и жестом пригласил нас встать.

— Вас проводит мой близкий друг, — произнёс он, и в тот же миг в комнату вошёл мужчина.

На нём была тёмная куртка и серая тюбетейка. Я чуть вздрогнул, понимая, кто передо мной.

— Имад Радван, — представился он.

Глава 9

Мы узнали друг друга сразу. Как же не узнать меня — человека, который пробил голову фотоаппаратом. Но и мне было что вспомнить. Приставленное остриё ножа в разрушенном доме из памяти не стереть.

— Имад вас проводит до машины. Если нужно будет и отвезёт, куда вы скажете, — произнёс Фадлалла.

При этих словах Радвана чуть не перекосило. Он приложил руку к голове и провёл пальцами поверх тюбетейки, как раз в том месте, куда я приложился фотоаппаратом «Зенит».

— Таким гостям и нужна помощь, — задрал Имад нос вверх.

Мы не пожали друг другу рук. В воздухе повисло звенящее напряжение. Моя реакция тоже была соответствующая моменту.

— Чтобы мы не заблудились. Здесь хоть и высокие потолки, но от красоты кружит… голову. Может случиться удар, — произнёс я, чем разозлил Радвана не на шутку.

Его даже слегка затрясло. Правый угол рта несколько раз дёрнулся. Рука Имада будто инстинктивно потянулась к кобуре на поясе. Глаза сузились, а губы на долю секунды сжались тонкой нитью.

— Рад, что вам понравился мой дом. Представитель Советов, всегда будет принят здесь со всем уважением, — ответил Фадлалла, наблюдая за тем, как Имад начинает закипать.

По его щеке потекла капля пота. Пальцы слегка подрагивали рядом с кобурой. Напоминает поединок стрелков на Диком Западе. Вот только у него есть его Кольт М1911, а у меня нет.

Я стиснул зубы. В груди вспыхнула злость, схожая с той, что я чувствовал в Бейруте при первой нашей встрече.

— Спасибо, господин Фадлалла, — ответил я, разжимая кулаки.

Нельзя позволить себе в открытую конфликтовать с Имадом на глазах у Фадлаллы. Ещё и в его доме. Здесь не место и не время выяснять отношения.

Да и если начать, то я подставлю Севу. Ну а Радван проявит неуважение к своему духовному лидеру, чего он не рискнёт делать.

В общем, в другой обстановке наша встреча прошла бы иначе, и моя реакция тоже была бы другой.

— Что ж, я вынужден удалиться. Буду рад нашей новой встрече, господин Карелин, — попрощался со мной и Севой Фадлалла.

Радван взяв себя в руки, попытался улыбнуться. Вежливо, как подобает местной традиции, но в его взгляде был посыл, что наш конфликт не закрыт.

— Имад вас проводит, — чуть громче повторил Фадлалла, заметив, что Радван пока ещё не полностью отошёл от первых минут нашей встречи.

— Конечно, господин, — кивнул он головой.

Радван вздрогнул. Иного выхода у него не было.

Фадлалла, молча наблюдавший за напряжённой сценой, негромко произнёс что-то на арабском. Я не расслышал всего, но отчётливо уловил два слова — «Советский Союз» и «наш друг». Тон у духовного лидера был сдержанно настойчивым.

Радван кивнул коротко. Было видно, что он слушается Фадлаллу безоговорочно.

Боевик повернулся к нам и выдохнул через ноздри.

— Господин Карелин и вы, пойдёмте, — безэмоционально произнёс он по-английски.

Мы вышли из приёмной, и уже в коридоре Радван снова заговорил, не останавливаясь и не поворачивая головы.

— Рад, что тебя не задело… хм… то недоразумение.

— А я вот не рад, — отрезал я, отклоняя словесный пинг-понг.

Слева, чуть сзади, Сева незаметно сжал меня за локоть. Я ситуацию контролировал, поэтому жест был лишним.

Радван не ответил и хмыкнув, пошагал дальше.

— Без глупостей, Лёха, здесь не то место, — шепнул Сева.

— Ты забыл, что это его люди ранили Гирю? Или напомнить, что он один из подозреваемых в похищение заложников, — посмотрел я в глаза Севе.

Мой товарищ промолчал, но руку убрал. Я думаю, что он сам сдерживался, и в любом другом месте разорвал бы боевика на куски за Кирилла.

Мы вышли из дома вслед за Радваном. У меня в голове начал складываться пазл.

Если Радван входит в состав командиров военного крыла «Хезболлы» и близок к Фадлалле, как и Гиена, то получается очень нездоровая канитель. Выходит, что Хезболла замешана в истории с пленными. Вопрос только в том, насколько замешана?

— Я сопровожу вас, — сказал боевик, как ни в чём не бывало.

Говорил он деловым, даже чуть скучающим тоном, будто был не командиром военизированного крыла, а каким-нибудь заместителем декана по административной части в университете. Изображал из себя человека, привыкшего решать задачи цивилизованно и без насилия.

Мы вышли во внутренний двор, воздух здесь был горячим и пропитанным пылью. Радван шёл чуть впереди, не оборачиваясь, будто не сомневался, что мы послушно пойдём следом.

— С ними ехать нельзя, — шепнул Сева.

В общем-то, я и не собирался никуда ехать. Вспомнились сегодняшние «случайные» смерти. С нами может произойти примерно тоже самое. Солнечный удар, сердечный приступ… да что угодно! Главное, что в этот момент мы уже не будем находиться на территории «Хезболлы» и формально, «в случае чего», предъявить партии будет не за что.

Ко мне в голову вдруг пришло осознание, что смерти могут быть неслучайные. Кое-кто мог понять, что КГБ упало ему на хвост, и спешно зачищал следы.

У припаркованного внедорожника Радван обернулся к одному из своих людей, одетому в камуфлированную форму.

— Проводи наших советских друзей, — он сделал паузу и мельком взглянул на меня, презрительно стиснув губы. — Проводи туда, куда они сами скажут. Пусть доберутся до Бейрута без приключений.

Молодой боевик с выбившейся прядью из-под тюбетейки, сразу кивнул. Второй, более плотный, шагнул к машине и открыл дверь.

Но я не сдвинулся с места.

— Не стоит нас провожать. Мы дорогу запомнили, — сказал я.

Наступила пауза. Один из боевиков приподнял бровь. Второй переступил с ноги на ногу. Радван смотрел на нас секунд десять не моргая.

— У меня поручение от господина… — наконец, сказал он.

— А у нас есть редакционное задание в ваших местах. Думаю, господин Фадлалла поймёт, — заверил я.

Радван помолчал и после кивнул в сторону ворот. Не знаю, задумывал ли он провокацию, но мои слова ему явно пришлись не по душе.

Он повернулся к своим боевикам и показал что-то жестом. На этот раз мне не удалось разобрать, что именно.

Мы пошли в сторону выезда. Боевики остались на месте. А я чувствовал на себе взгляд Радвана. Он больше не сказал ни слова. Даже не попрощался как следует, с гостями в нашем лице.

— Думал будет сложнее выбираться, — шепнул Сева.

До нашей машины пришлось добираться самостоятельно. Я поймал попутку, и улыбчивый худощавый араб за умеренную плату согласился довезти нас на границу.

Мы подъехали к нашему «Симургу», припаркованному на обочине рядом с блокпостом. Там, где и оставили его несколько часов назад.

Возле машины ходил парень с автоматом, которого приставили охранять пикап. В зубах у него торчала сигарета, а вокруг пикапа он кружил, как шакал, принюхивающийся к падали.

— Лёха, посмотри. Он нашу машину уже себе присвоил, — хмыкнул Сева.

И оказался прав, молодой боевик открыл водительскую дверь и уже собирался усаживаться.

— Тормози, — бросил Сева нашему водителю.

Я выскочил из машины и крикнул пареньку на арабском.

— Куда собрался?

Араб остановился, обернулся и, завидев нас, широко заулыбался.

— Нормально! Машина ваша, а я просто охранял, — замахал он руками.

Я поблагодарил парня за то, что он присмотрел за пикапом. Молодой боевик, конечно, улыбался.

Что ему ещё оставалось, учитывая, по чьему приглашению мы сюда прибыли. Но покидать место своего дежурства он не особо хотел. Наверное, думал, что живыми мы уже не вернёмся.

В общем, не повезло пареньку.

Пока мы забирались в пикап, боевик и водитель, который нас привёз, устроили перепалку. Паренёк хотел проехать бесплатно, а водитель решил с него потребовать мзду.

— Не сошлись в цене, — сказал я, услышав, как молодой парень торгуется по поводу оплаты.

Водитель хотел с боевика доллары, а у парня были только ливанские фунты. Сошлись на том, что парень рассчитается с ним по приезду.

Что-то мне подсказывает, что не рассчитается.

— А с нас денег-то он не взял… — протянул Сева, провожая уезжающую машину взглядом.

— Считай сэкономили бюджетные деньги.

Мы пересели в свой пикап и двинулись в направлении трассы на Бейрут. Это дорожное направление пока ещё не попало под влияние гражданской войны.

Просёлочная дорога вела нас на вершину перевала горного хребта, отделяющего западный и центральный Ливан от восточного. За перевалом мы уже покинем долину Бекаа.

— Думал, что в любой момент начнётся перестрелка, — признался Сева, когда территория Хезболлы оставалась всё дальше за спиной.

— Всё же, для Фадлалла сейчас нет смысла кусаться с нашей страной. Тем более что нашу встречу организовали через иранскую и сирийскую разведку.

Я обратил внимание, что пейзаж за окном постепенно менялся. Вдали виднелись невысокие холмы, поросшие редкими кустарниками. Иногда попадались небольшие рощицы из дубов и фисташковых деревьев. Воздух был таким же сухим, как в пустыне, но воспринимался как-то иначе. Дышать здесь было однозначно легче, чем в зоне Голанских высот.

Начался спуск, дорога змеилась между каменистыми холмами. Через открытое окно приятно дул ветер, а в голове выстраивались интересные мысли.

— О чём задумался, Лёша? — спросил у меня Сева.

Действительно! Думать я сейчас могу о многом. О том, как жить в новом для себя мире. Пока что я там, где и погиб — на войне, пускай и с фотоаппаратом в руке.

— Думаю, что там дома. Как там придётся жить. Хотя… я ещё и здесь ничего не закончил.

— Нормально дома, Лёх. Ну не поедем в этот раз на Олимпиаду. Так и нечего там делать, раз американцы к нам не захотели ехать. Один раз можно пропустить.

Похоже, что Сева говорит о бойкоте Советским Союзом Олимпиады в Лос-Анджелесе. Именно в 1984 году случилось это событие.

— Ну, я слышал, что мы проведём нечто своё. Вроде и название у соревнований есть — «Дружба-84»

Сева повернулся ко мне с широко открытыми глазами.

— А ты, Лёха, информацию доставать умеешь. Об играх «Дружба-84» только в конце мая собирались объявить.

Первый раз я так был близок к провалу со своими знаниями из будущего.

— Ты то знаешь. Значит не такая уж закрытая информация, — улыбнулся я.

Я повернул голову в окно, рассматривая зелёные склоны холмов. Было ощущение, что за нами следят, но никаких признаков присутствия посторонних.

Только шум ветра и гул двигателя нашего «Симурга».

— Тихо здесь, — сказал Сева, посмотрев по сторонам.

— Чересчур… — ответил я.

Тут же на склоне заметил, как что-то блеснуло… как будто луч солнца отразился от оптики.

— Справа! — только и успел крикнуть я.

Сева среагировал мгновенно и рванул руль влево. Пикап с грохотом слетел с насыпи вниз, ударившись передом об землю.

Раздалась очередь

Пули застучали по кузову, прошивая его насквозь. Одна попала в стекло. Осколки разлетелись по всей кабине.

— Пригнись. Под сиденьем автомат, — громко сказал Сева, управляя машиной, будто мы на ралли сейчас.

Я нагнулся и вытащил АКМ со срезанным прикладом. Запасных магазинов не обнаружил. Зато в зеркале заднего вида за нами нёсся пикап, поднимая за собой пыль.

— Одна машина за нами, — произнёс я, снимая автомат с предохранителя.

Мы пригнулись. Сева жал газ в пол, автомобиль прыгал по ухабам, будто раненый зверь, но ехал.

Ещё одна очередь прошла по кузову. Разбилось заднее стекло. Я почувствовал, как один из осколков впился мне в шею.

И тут ещё один автомобиль мчал нам наперерез.

— Слева! — крикнул Сева и рванул руль вправо.

Очередная очередь пришлась по машине и капоту. И к сожалению, удачно.

Послышался глухой щелчок, и где-то под капотом зашипело. Через несколько секунд повалил пар.

— Кипим! — крикнул Сева. — Радиатору конец.

Двигатель закашлял, обороты на тахометре резко упали. Пикап продолжал движение по инерции, а в салоне запахло тосолом и горелым маслом.

Позади треск выстрелов не затихал, попаданий было больше. От нападавших теперь так просто не сбежать.

— Надо найти укрытие, — сказал я. — И быстро.

Сева молча кивнул и свернул между двумя склонами. Мы остановились у небольшой возвышенности — здесь хотя бы можно было держать круговую. Я выскочил первым. Сева, достав из-под своего сиденья автомат, выскочил следом.

— У меня только одна, — бросил он мне гранату.

Запасных магазинов нет, автоматов два, гранат две и плюс пистолет у Севы — так себе у нас стартовая позиция для боя.

— Слева! — крикнул Сева.

Выстрелы прозвучали почти сразу. Сначала короткие очереди, затем одна длинная. Пули били рядом, вгрызаясь в землю и кузов пикапа.

Сева ушёл на правый фланг. Я знал, что он прикроет и отполз к заднему колесу, прижался к машине.

Тут и появились два автомобиля преследователей.

Одна машина остановилась ближе к кустарникам, но вылезти парням я не дал. Очередь пришлась точно по лобовому стеклу, разбив его. Передние двери так и не открылись. Только двое боевиков в полевой форме ливанской армии «нырнули» в кусты.

— У меня двое. Остальные у тебя, — крикнул я Севе и поменял позицию, спрятавшись за небольшим валуном.

Автомат поставил на огонь одиночными. Экономия патронов сейчас в приоритете.

Со стороны Севы услышал, как кто-то уже крикнул от боли, получив ранение.

Один из боевиков высунул голову, начав стрелять по моему укрытию. В это время второй боец побежал в обход.

Манёвр я разгадал и дал несколько одиночных выстрелов в него. Боевик упал, схватившись за живот, и покатился в сторону, дёргаясь от боли.

— Слева к тебе двое заходят! — крикнул Сева.

В миллиметре от моего плеча в камни попали пули, раскрошив часть валуна.

Перекатываюсь в сторону и вижу, как двое с куфиями на голове, подходят ко мне всё ближе и ближе.

Крики на арабском говорили о том, что опять из кустов сейчас побежит человек, чтобы меня обойти. Но выскочив, мужчина сразу получил две пули в грудь.

— Сколько у тебя? — крикнул я, и услышал сухой звук автомата.

— Пустой! Одна обойма в «Беретте», — ответил Сева.

Я же оценил свой запас патронов на половину магазина.

Перекатился ближе к машине, но просто так я перемещаться уже не могу. Пули поднимают песок и камни, попадая рядом со мной.

Между выстрелами я слышал, как капает с радиатора, где была пробита решётка.

Я не высовывался, ожидал, когда начнёт действовать враг. Появилась возможность взять зеркало с машины, чтобы наблюдать за перемещениями из укрытия.

Пристроил для этого дела разбившееся боковое зеркало, через которое с трудом, но можно было контролировать перебежки боевиков.

Последовал выстрел, пуля вонзилась в пикап, и я через зеркало увидел, как один из боевиков вновь попытался обойти меня.

Выстрел, и тело рухнуло наземь.

Ещё выстрел, и его дружок не рискнул высовываться из кустов. Он ещё живой.

Я слышал, что Сева уже начал отстреливаться из пистолета. С его стороны полезли настойчиво.

— Пустой! — через несколько секунд сообщил он.

У меня тоже закончились патроны. Я услышал шорох и увидел, как Сева достаёт ручную гранату.

— Как раз хватит, — процедил он.

Я зажевал губу, понимая, что без патронов нас возьмут голыми руками. Но сдаваться тоже не собирался, вытащил подаренный Гирей нож и притаился.

Как будто это уже где-то было. Вновь окружили и в руке только граната. Жить хочется, но и живым сдаваться не собираюсь.

Сева уже вытащил чеку и был готов применить гранату по назначению. Я сжал свою, и потихоньку отогнул усики предохранительной чеки.

— Готов, — проговорил я про себя, утерев лицо от пота тыльной стороной ладони.

Но боевики не спешили выходить.

— Вперёд пошли… эй! — услышал я голос на арабском.

— Тварь!

В кустах послышались автоматные очереди и крики. Всё это продолжалось несколько секунд, а потом всё стихло. Я аккуратно выглянул. Из кустов были видны ноги одного из боевиков, а со стороны Севы двое лежали без движения.

— Ещё один, — сказал Сева.

Из кустов показался боевик в балаклаве. Он держался за шею и с трудом шёл в нашу сторону. Лицо было закрыто куфией.

Истекая кровью, он вывалился в пространство между кустами и пикапом, заваливаясь замертво. Несколько секунд мы слышали, как он захлёбывается в крови.

— Кто-то нам помог, — сказал Сева, поглядывая на меня.

Наш неожиданные спасители не спешили появляться, что настораживало. А потом до меня дошло.

— Понял, что произошло? — спросил я, стараясь не дышать громко. — Их перебил кто-то из своих.

— Думаешь?

Сева быстро нашёл чеку. Тут же вставил её обратно. После загнул усики чеки и тяжело вздохнул.

Осторожно, на полусогнутых мы пошли проконтролировать. Судя по всему, крот после бойни тоже не уцелел.

В кустах лежали тела убитых боевиков. Один был прострелян в грудь, но умер из-за перерезанного горла. В другого стреляли в упор, почти в лицо. Со стороны Севы двое были убиты в затылок.

Кто открыл стрельбу, стало понятно сразу. В тени у куста, опираясь на левую руку, сидел ещё один. Его тело вздрагивало, а из горла шёл глухой булькающий хрип. Кровь стекала на камни. Пуля перебила ему шею, но не сразу убила. Рядом с ним на земле валялся окровавленный нож.

Я слышал едва различимый шёпот, срывающийся с его губ. А прислушавшись, нахмурился.

Сева достал нож, шагнул вперёд, но я остановил его.

— Погоди. Он перебил своих. Смотри, — я указал на боевика с перерезанным горлом.

Я подошёл и склонился ближе к раненому.

— … мира… — шипел он.

Слова тонули в кашле и крови. Но я понял.

Я нахмурился, снял с него балаклаву и всмотрелся в лицо, которое тут же узнал.

Передо мной был человек с семейной фотографии Самиры.

— Камаль Надим, — под недоумевающий взгляд Севы, я сел на корточки перед боевиком.

Рукой постарался зажать рану, но Камаль убрал мою руку.

— Самира… где? — спросил Камаль, с трудом выдавливая из себя слова.

— С ней всё хорошо, — быстро заговорил я.

Камаль смог улыбнуться и начал заваливаться набок. Он смирился со своей участью. Понимал, что ранение в шею было смертельным.

— Зал… залож…

— Заложники, да. Где искать! Слышишь меня⁈

Говорить Камаль уже не мог. Он взял нож и выцарапал на земле слово… почти выцарапал.

Его рука постепенно ослабевала.

Сил у этого мужчины, совершившего по-настоящему героический поступок, не осталось. Тело обмякло. Взгляд стал стеклянным. Дыхание остановилось.

Жаль мужика.

— Шатила, — прочитал я написанное на песке слово.

— Лагерь беженцев? Почему именно туда? — спросил Сева.

На этот вопрос, пожалуй, ответить придётся другим людям.

Глава 10

Из всех машин, что оказались у нас в распоряжении, на ходу был только старый британский внедорожник. На удивление в его кузове не было ни одной пробоины от пули.

— Самира… Это же женщина с ребёнком. Ну, в порту? — спросил у меня Сева, который продолжал обыскивать боевиков.

— Та самая. Я видел её мужа на снимке в её доме.

Я быстро собрал оставшиеся у боевиков магазины и положил их под сиденье. Но Сева обыск погибших ещё не закончил.

— Нам надо быстрее в посольство. Информация срочная, — торопил я Севу.

— Минуту, — сказал он, проверяя карманы одного из погибших. — Документов никаких, одни деньги. И почему-то много сирийских фунтов.

— Странно, почему не ливанские «тугрики» и неамериканские доллары.

Сева положил деньги обратно и стянул балаклаву у боевика. Затем ещё у одного, и ещё.

— Кого-то узнал? — спросил я.

— Нет… показалось, — ответил Сева и пошёл к машине.

Подойдя ко мне ближе, он протянул мне сложенный листок бумаги с засохшей каплей крови.

— Это Камаля. Думаю, что ты найдёшь способ передать жене.

Я забрал листок и положил в рюкзак.

Сева вновь сел за руль, и мы поехали в сторону трассы на Бейрут.

Между Баальбеком и столицей не такое уж и большое расстояние. Всего 65 километров, но их проехать получается не так уж и быстро. Вот и мы через час после покидания места перестрелки смогли проехать только три четверти пути.

Мы проехали через сельские районы, где на стенах мелькали портреты имамов и пожелтевшие плакаты с лозунгами.

Я смотрел в окно, держа на коленях свой фотоаппарат и блокнот с пометками.

Сева молчал. По его сморщенному лбу, измазанному в пыли, было видно, что он в раздумьях. Мне с трудом удалось вынуть осколок стёкла из шеи, который уже нарывал.

Когда мы въехали в пределы города, Сева нарушил тишину.

— Ты молодец, Лёха, — сказал он, не поворачивая головы. — Очередная перестрелка и смог выжить.

— Просто везение, — ответил я.

— Не, брат, это чутьё! — отрезал он. — Кстати, а ты почему в армии не остался служить? Пошёл бы военкором в дивизионную газету. Получил бы офицерское звание.

Действительно. В эти годы было даже военное училище во Львове, которое выпускало военных журналистов.

Вот только Карелин ещё до армии успел окончить Институт стран Азии и Африки. Так что у него были перспективы работать именно в сферах, связанных с иностранными языками.

К тому же в детстве и юности, он с родителями жил за границей. До сих пор в памяти всплывают очертания городов Йемена и Египта. Там он выучил арабский язык. Ну а так как его мама преподавала английский, ещё и язык Родины Шекспира.

— На тот момент не особо хотелось. Было образование и возможность работать в хорошей газете.

— А сейчас? — уточнил Сева.

— А сейчас ещё больше хочется в редакцию, — улыбнулся я и Сева вслед за мной.

— Нам нужно срочно попасть в посольство и связаться с Казановым. Заложников не будут держать в одном месте долго.

— Согласен, — сказал Сева и прибавил скорости.

Добравшись до Бейрута, мы оставили машину в квартале от посольства, чтобы не привлекать внимание.

На входе в здание нашего дипломатического представительства необычайно много охраны. В том числе были и несколько солдат ливанской армии, одетых в оливково-зелёную форму и чёрные береты.

Я морально уже был готов к тому, что придётся поспорить на КПП с охраной, чтобы они доложили о прибытии корреспондента «Правды» со срочным донесением.

— Лексей Владимирыч! Здравия желаю! — вытянулся в струнку советский солдат на проходной.

Если он меня знает, значит, мой предшественник здесь уже был. Память в этом вопросе мне никакого сигнала не подала.

— И тебе не болеть, дружище, — поздоровался я с молодым солдатом.

— Давно не были. То каждый день приходили, то пропали, — улыбнулся он, поднимая трубку телефона. — Прибыл товарищ Карелин с…

— Оператор Всеволод Оленин, — представился Сева.

Солдат сощурился, но передал в посольство имя моего товарища.

— Имя решил скрыть?

— Я уже забыл, когда последний раз представлялся своим настоящим именем. Местный представитель Комитета поймёт.

Солдат посмотрел на нас и прикрыл микрофон телефона.

— Товарищ Оленин, а вы в лесу давно были?

— 15 числа последний раз, — с ходу ответил Сева.

Интересная проверка для Оленина. «Лес» — так между собой представители КГБ назывались штаб-квартру Первого главного управления, находящуюся в Москве в Ясенево.

Судя по подготовке Севы и их работе, предполагаю, что он сотрудник управления «С».

— Проходите, товарищи. На входе в здание вас встретят.

В посольстве нас проводили в кабинет к компетентному сотруднику, занимающемуся подобного рода вопросами.

— Карелин, снова вы? — встретил меня у дверей кабинета местный представитель Комитета.

У него были густые усы, но больше всего меня поразили добрые глаза «комитетчика». На меня будто Кот Леопольд смотрел.

— Я, Илья Михайлович, — вспомнилось мне имя этого человека.

Он поздоровался с нами и пропустил в кабинет. Рюкзак я оставил у секретаря и вошёл последним.

— Вам то на север нужно, то на юг. То… наш общий друг вас разыскивает по всему Ближнему Востоку. Процесс идёт? — спросил он, закрыв дверь.

— Ещё как. У нас времени мало.

— Его всегда не хватает. Присаживайтесь, — показал Михайлович на диван.

Кабинет у Ильи Михайловича был небольшой, с тёмными шторами и столом из ламинированного ДСП.

Пока я докладывал, на неподвижном лице Ильи ни одна мышца не дрогнула.

Илья Михайлович не задавал уточняющих вопросов. Просто поднял трубку и набрал номер.

— Возможные координаты. Повторяю, возможные координаты. Срочно.

Он повесил трубку и посмотрел на нас.

— Ждём.

Сева встал с дивана и подошёл к окну. Он отдёрнул штору на два пальца и посмотрел на улицу, где гудела вечерняя суета Бейрута.

— Что дома? — спросил Сева, но Илья Михайлович не сразу ответил, покосившись на меня.

Похоже, при мне уже можно было говорить на большинство тем.

— Торопят. Напряжение на границе нарастает. Чем раньше найдём, тем быстрее у руководства будет возможность действовать без оглядки.

— Найти бы, — выдохнул Сева.

Я догадался, что заложники — тот самый фактор, который сдерживает Советский Союз от более полного вмешательства в возможный конфликт на Ближнем Востоке. Своего рода страховка.

Телефон зазвонил быстро, как будто его держали на линии.

— Да, — коротко ответил Илья Михайлович. — Принято.

Он положил трубку и посмотрел прямо мне в глаза.

— Казанов вас найдёт.

— Когда? — спросил Сева.

— Он уже в пути. Вам лучше не покидать Бейрут. Водитель отвезёт вас в вашу квартиру, товарищ Карелин.

Мы вышли из кабинета и направились к выходу. У входа стояла машина из гаража посольства — чёрный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Шофер, не сказав ни слова, открыл заднюю дверь, и мы молча сели.

Сева хмыкнул, поправляя ремень безопасности.

— Приятно, что целого водителя выделили. Мне раньше так ездить не приходилось.

Я покосился на него, потом на зеркало, где отразилось лицо шофера — каменное, с потемневшими от жары висками.

Вряд ли дело в комфорте, просто ставки сейчас слишком высоки.

Автомобиль тронулся, и город снова начал мелькать за окнами. Закопчённые фасады домов, вывески на арабском. Всё проносилось фоном, не цепляя глаз — усталость давила с каждой минутой. Хотелось скорее оказаться в квартире. Там принять в душ, переодеться и перекусить.

Машина остановилась у моего дома. Шофёр попрощался с нами и уехал. Мы поднялись по лестнице и зашли в квартиру. Как только замок щёлкнул за спиной, напряжение немного отпустило.

— Сначала душ, — буркнул Сева и прошёл в ванную.

Я скинул в прихожей кроссовки и ощутил блаженство от кончиков пальцев до пяток. Усевшись на диван, с глубоким удовлетворением вытянул ноги и расслабился.

— Сева, у тебя десять минут. Иначе я усну, — крикнул товарищу, который плескался под прохладной водой. Другой в этом районе Бейрута нет сейчас.

Я положил рюкзак и фотоаппарат на рабочий стол, подошёл к телевизору и включил его. Экран загорелся как раз в момент, когда диктор говорил про «передвижения сирийских частей в долине Бекаа».

— Это те самые силы сдерживания, действующие в нашей стране по согласованию с Лигой Арабских Государств… — рассказывал корреспондент канала «Теле Ливан».

Показывали кадры с мест событий. Потом пошла запись брифинга из Вашингтона.

— Если Сирия «не отреагирует на сигналы и не начнёт вывод войск с территории Ливана», будут «приняты меры», — заявлял госсекретарь Шульц.

Показали карту — стрелки, пометки, схематичные изображения расположения войск. Конечно, это не та инфографика, к которой я привык в будущем, но тоже показательно.

Следующим показали израильского министра обороны Ариэля Шарона.

— Террористические формирования, укрывающиеся в Южном Ливане, будут уничтожены. Мы не позволим кому бы то ни было построить второй фронт.

Впрочем, ничего нового. Риторика становится всё прямее и агрессивнее.

Сева вышел из душа, вытирая лицо полотенцем.

— Ну что, у нас тут эскалация намечается? — спросил он глядя на экран.

— Что-то вроде того. Американцы скатываются в угрозы.

— Ага, — сказал он и вздохнул. — Вот только бы нам не оказаться между их «точкой зрения» и нашими заложниками.

Он пошёл на кухню, чиркнул спичкой, зажигая газовую плиту. Через две минуты запах кофе начал наполнять комнату.

— Лёх, пожрать есть чё?

— В холодильнике смотри.

Дважды повторять не пришлось, судя по скрипу дверцы, Сева полез в холодильник.

— О, плов! Ему сколько лет?

— Дня три-четыре. Не должен прокиснуть.

Пока я привёл себя в порядок, Сева уже разогрел плов.

— У тебя тут берлога холостяка, — усмехнулся он.

Новости по телевизору закончились, и начался сериал.

— «Даллас»? — удивился я, когда на экране появилась заставка знаменитого сериала.

— Что, смотришь?

— Нет. Просто удивлён, что его здесь показывают.

— Западные сериалы в Ливан добрались явно раньше, чем к нам. Да и мне они ни к чему.

Действительно. Зато в 90-е годы на телеэкраны хлынет столько этих мыльных опер, что всех и не упомнить.

Мы уже почти доели плов, когда в дверь коротко постучали. Сева сразу встал, бросив взгляд в глазок, и молча открыл.

На пороге стояли трое. Казанов был в привычной ветровке, с той самой полуулыбкой на губах, за которой не поймёшь эмоций. За его плечом стояли два бойца. Первым был Гиря, а второй имел позывной Гриф — сухощавый, с пустыми глазами человек, который уже всё видел.

— Проходите, — сказал Сева, отступая вглубь комнаты.

Гиря скинул с плеча рюкзак, поставил его на пол, и мы с ним поздоровались.

— Как здоровье? Только не говори, что «не дождёмся», — улыбнулся я.

— С языка снял, Лёха, — ответил Кирилл.

Гриф сразу прошёл к окну, где занял позицию, чуть отодвинув штору.

— Значит, ухватились за нитку клубка, — сказал Казанов, усаживаясь за стол и выкладывая на него сложенную карту и блокнот. — Молодцы. Заложников, похоже, действительно держат в лагере беженцев Шатила. Есть подтверждение от наших источников. Ваша наводка совпала.

Я молчал, слушая внимательно.

— Времени у нас совсем мало. Если они что-то заподозрят, то либо перевезут заложников в другое место, либо ликвидируют. К тому же риторика Штатов и Израиля ужесточилась, и не пойми что ждать от них. Если вмешательство, о котором они говорят, начнётся до того, как мы проведём операцию, то это может обесценить все усилия нашего государства.Тот контингент советников, что есть в Сирии — прекрасные специалисты.

— Вы говорили, что среди них есть и лучшие из лучших, — добавил Гиря.

— Немного, но есть. Я ж их сам набирал, — подмигнул Казанов.

В комнате повисла пауза. Виталий со вздохом поднялся.

— Вопрос с заложниками надо решать окончательно. Итак, чтобы не привлекать ненужного внимания, — с этими словами, он посмотрел на меня.

— Что? Опять кого-то найти? — спросил я.

— Не сегодня и не завтра. Вы, товарищ корреспондент, отдохните как следует. Если что, держи связь через Илюшу из посольства.

Казанов перевёл взгляд на Севу и одним кивком дал понять, что тот пойдёт с ними.

Сева надел майку и попрощался со мной.

— Даже чаю не попьёте? — сказал я.

— Нет, невозможно. Но вы всё не выпейте. Потом посидим и отметим, — улыбнулся Казанов, пропуская всех на выход из квартиры.

Дверь захлопнулась, и я остался один.

Телевизор всё ещё показывал очередную серию «Далласа», но силы меня уже покидали. Стоило остаться одному, как я завалился на кровать.

Скрип пружин, пыль, запах пота, пороха и дороги… всё вперемешку. Глаза слипались, но, стоило мне закрыть их, как зазвонил телефон.

Я взял трубку, не вставая.

— Карелин? Это Москва. Срочно! Нужен материал! — надрывался в трубку редактор. — Задание сверху!

— Какое? — уточнил я, давя зевок.

— По лагерям беженцев! Ты у нас на войне или в отпуске? Чего ты там дрыхнешь? Срочно!

Я сел, сдерживая раздражение.

— Слушай, я тут не в бассейне плаваю, — ответил я. — Только из-под обстрела вылез. И утром трупы под ногами перешагивал, если интересно. Дай сутки. Сделаю тебе материал.

В трубке повисло молчание. Потом голос стал чуть мягче, но настойчивее:

— Понял. Сутки у тебя есть. Не подведи, Лёша.

Я повесил трубку, перевернулся набок и уснул.

Выспаться не получилось. Утром кто-то решил устроить гонки на мопедах под окнами.

Несколько минут полежав и посмотрев на вентилятор под потолком, я поднялся и подошёл к окну. В голове мелькнула фраза: «по лагерям беженцев».

Нужен материал не по линии фронта, за что редакция выступала ещё вчера. Именно лагеря.

— Какой конкретно лагерь? — пробормотал я в пустоту.

Ответ пришёл сам собой. Можно совместить два дела — поехать в Южный Ливан и поснимать рядом с границей. Например, в лагерь Бурдж-эль-Шемали.

Я выдохнул и машинально потянулся к сумке с аппаратурой. Видимо, пора снова в путь.

Попасть в лагеря палестинских беженцев без контакта с Организацией Освобождения Палестины было крайне проблематично. Меня там без провожатого или рекомендации просто не подпустят. Ни к детям, ни к кухням, ни тем более к командирам.

Нужно было выйти на кого-то из ООП. И быстро.

После короткого душа и смены одежды я уже через час стоял у штаба «Подразделения 17» Организации Освобождения Палестины.

Здание располагалось в Западном Бейруте, где в начале 1980-х годов находились многие политические офисы ООП. Улицы были перегорожены бетонными блоками, а на крышах соседних домов дежурили вооружённые бойцы. Вход охранялся тщательно. Я прошёл проверку документов, обыск, и только после этого меня впустили внутрь.

Внутри царила атмосфера напряжённой работы. Трезвонили телефоны, по коридорам сновали люди в военной форме и гражданской одежде. Я подошёл к стойке регистрации и представился.

— Алексей Карелин, корреспондент из Москвы. Получил задание от редакции подготовить материал о лагерях палестинских беженцев. Советский народ хочет знать, как живут палестинцы в этих условиях.

Секретарь, молодой человек в военной форме, скептически посмотрел на меня.

— Мы вам рады, но сейчас не лучшее время для визитов.

— Понимаю, но именно сейчас важно показать миру, что происходит, — я не отступал.

После короткого совещания мне назначили сопровождающего — молодого бойца по имени Хадиф. Он был из того самого лагеря, в который я и запросил доступ. Хадиф хорошо знал местность в районе городской агломерации Тира, где и находился Бурдж-эль-Шемали. А также людей, проживающих там.

Как только мы обменялись рукопожатиями, он объяснил, что без его помощи попасть в лагерь практически невозможно.

— Без представителя ООП вас туда попросту не пустят. Это слишком опасно. Но поеду с вами. Так будет правильно. У меня есть пропуск, меня там знают. И потом… — он вдруг улыбнулся, чуть смягчившись. — Я люблю Советский Союз. Мой брат учился в Харькове. Говорит, это были лучшие годы. Мы с ним до сих пор по-русски переписываемся.

Приятно было слышать такие слова от людей.

— Спасибо, Хадиф, — сказал я.

Он просто кивнул, словно помощь была делом обыденным, не требующим благодарностей.

Мы договорились встретиться на следующий день утром, чтобы отправиться в лагерь и начать работу над материалом.

Остаток дня я без просвета продрых — усталость, наконец дала о себе знать.

Утром Хадиф подъехал в назначенное время к моему дому. Когда я вышел, он сидел за рулём в светлой рубашке с закатанными рукавами, и, заметив меня, вскинул руку. Я сел рядом, и мы выехали в сторону лагеря.

На шнурке под зеркалом покачивался металлический значок — профиль Ленина в красном круге. Из тех, что в Союзе вручали за отличную учёбу.

— Я действительно люблю вашу страну, — заметил Хадиф, уловив мой взгляд. — Брат тебе привет, кстати, передавал.

Дальше мы ехали молча, каждый в своих мыслях.

Бурдж-эль-Шемали — второй по численности из лагерей палестинских беженцев, к 1984 году он стал плотным, перегруженным районом с самодельной архитектурой.

— Здесь есть пять неофициальных входов: бывшие деревенские улочки, забаррикадированные цементными блоками, через которые могут пройти пешеходы, но не машины, — объяснил Хадиф, когда мы въехали на окраину Тира.

Через несколько минут мы остановились на блокпосту.

— Мир вам! — поздоровался с нами боец у бетонного блока. Он стоял, привалившись плечом к мешкам с песком, автомат висел на груди, ладонь лежала на ремне. Заметив Хадифа, он сразу оживился.

Хадиф притормозил и опустил окно. Они обменялись парой коротких фраз на арабском — сдержанно, по-военному. Хадиф повернулся в мою сторону и гордо сказал:

— Советский Союз!

Боец широко улыбнулся, вытянулся и… отдал честь. По-своему, не по уставу, но искренне.

Я чуть наклонил голову в ответ — не знал, как правильно реагировать.

— Дальше пешком, — объявил Хадиф.

Мы вошли на территорию, и я начал внимательно смотреть на окружающую меня архитектуру. Здесь были узкие переулки, двух и трёхэтажки из бетонных плит, нависающие балконы. На многих крышах стояли ржавые баки.

Лагерь неофициально разделён на районы, названные в честь сельскохозяйственных деревень в регионах Сафад и Тибериас.

— Это район Марокко, — объяснил Хадиф.

Он объяснил, что это связано с тем, что предки местных палестинцев переехали на Ближний Восток из Северной Африки.

Внутри лагеря царила тревожная атмосфера. Женщины стирали бельё, мальчишки играли рядом с остатками бронетранспортёра, стоявшего на пустыре. Мужчины ходили хмурые и сосредоточенные.

— Тут когда-то был школьный двор, — сказал Хадиф. — А теперь дети бегают между осколками.

Я записывал в блокнот, фотографировал. В кадр попал старик с чётками у входа в мечеть. Водовоз со ржавой бочкой. Запомнилась девочка в выцветшем платье, глядящая прямо в объектив.

Окна почти всех домов были завешаны тканью или неровно прибитой фанерой. Мы шли по узкому проходу между домами, где стены были изрешечены осколками.

Я заметил двоих — мужчину и женщину. Явно неместных. Светлые лица, бейсболки, камеры с жирными логотипами одного из западных каналов. Один держал микрофон и видеокамеру. Женщина с блокнотом стояла чуть в стороне, что-то помечая. Оба в лёгкой одежде цвета хаки. На бронежилетах нашивки на груди с надписью «Пресса». Эти журналисты казались слишком чистыми для этих улиц, как будто пришельцы из другой галактики.

— Вот британцы. Хорошо заплатили и снимают, — объяснил Хадиф.

— Не думали, что эта съёмка будет вам только во вред? — спросил я.

— Для нас отсутствие средств к существованию хуже.

Девушка-репортёр брала интервью у женщины, сидевшей на ступеньке у дома. Рядом стоял ребёнок лет десяти, в потёртой футболке и босиком. Я с ужасом отметил, что у мальчика нет руки…

— … а как вы поняли, что это были израильские бомбы? — спросила репортёр.

— А кому нас ещё бомбить? — возмутилась женщина.

— Вы уверены, что это не сирийцы? Или, может, ваши же палестинцы? По ошибке. Такое ведь бывает, — наседала репортёр, держа в руке микрофон.

Женщина смотрела на британцев, как на людей с другого мира. Потом опустила голову, закрыв лицо рукой. Мальчик сжал её локоть своей единственной рукой.

— Добрый день, — сказал я по-английски, подходя чуть ближе. — Алексей Карелин. Газета «Правда», СССР.

Репортёр повернулась, окинула меня взглядом, в котором мелькнуло любопытство. Она внимательно меня осмотрела снизу вверх и элегантно положила руку на бок.

Девушка была весьма красивой.

Из-под кепки выбивались тёмные волосы. Кожа девушки была белоснежной, с нежным румянцем на округлых щеках. Большие зелёные глаза миндалевидной формы. Фигуру хоть и скрывал бронежилет, но округлые ягодицы не скроешь.

Такой на войне не место. Ей бы в кино сниматься.

— У вас великолепный английский, мистер Карелин. Элис Винтер, — протянула она мне тыльную сторону ладони.

— Обойдёмся без красивых жестов, Элис, — ответил я, просто пожав ей руку.

Тут слово взял её оператор, опустив камеру.

— Мы делаем сюжет для британского телевидения. Хотим показать ситуацию объективно.

— Интересный способ, — сказал я спокойно.

Я понимал, что у женщины спрашивают действительно ли она считает, что это Израиль устроил бомбардировку, в результате которой её сын лишился руки.

— Особенно вопрос про «палестинцев по ошибке» мне понравился, — заметил я.

Элис опустила микрофон и пожала плечами.

— Война никого не щадит. Важно не питать иллюзий.

— И сколько платят за объективность? — спросил я, смотря в объектив их камеры.

— Полторы-две тысячи в неделю. Плюс страховка, — явно с издёвкой бросила Элис.

Говорить мне с ней было не о чем. Это были те люди, готовые ради денег говорить всё что угодно. Снимать какие угодно репортажи и этих людей вряд ли переубедить.

— А сколько платят вам, товарищ Каре…

Элис не успела договорить. Я услышал знакомый гул приближающихся самолётов. Хадиф резко дёрнул меня за плечо.

— Вниз! Быстро!

Я дёрнул за собой оператора и девушку. Мы вместе упали за бетонный блок, а рядом с нами залегли и палестинка с сыном.

Гул был всё ближе. И в эту секунду точно над нами пролетел израильский «Фантом».

Почти сразу раздался взрыв. Земля под ногами будто качнулась. Где-то в отдалении с грохотом обрушилась стена. За ней грохнуло ещё раз, ближе. Люди бросились в укрытие, женщины закричали, дети затаились под лестницами.

Я нырнул за бетонный угол. Британский оператор инстинктивно прижал камеру к себе, словно спасал раненого товарища.

Пыль моментально окутала всё. Звуки стали глухими, как под водой. Где-то рядом завыла женщина. За ней заплакал ребёнок.

В небе послышался низкий гул, я поднял голову и увидел, как над нами пронёсся Ф-15. Он шёл низко, на высокой скорости.

Репортёрша застыла, прижимая к груди блокнот, будто от него зависела жизнь.

— Там! — выкрикнул палестинский мальчик без руки на арабском и указал на бетонную нишу между домами.

Его мама помогла репортёрше встать и начала уводить её в подвал. Репортёрша Элис явно не понимая, что происходит, последовала за ребёнком и его мамой. В следующую секунду рядом, раздался третий взрыв.

— Это ещё не всё, — бросил Хадиф, прикрывая голову руками. — Они будут работать волнами. Дальше будет хуже.

Началась настоящая бомбардировка.

Глава 11

Самолёты ВВС Израиля продолжали пикировать, сбрасывая бомбы на лагерь беженцев. Как в столь плотной застройке отличить жилой дом от штаба группировки Организации Освобождения Палестины, мне непонятно.

Очередной взрыв произошёл совсем рядом. Сила была такая, что стены на входе в укрытие задрожали. Но авиация работу не прекращала.

— Ещё один, — крикнул мне Хадиф, потянув вниз в подвал, но я уже отошёл от «стартового натиска».

Как-то машинально вскинул камеру и начал снимать. В объектив хорошо попал, пролетавший следом за Ф-15 израильский «Мираж» — истребитель-бомбардировщик «Кфир». Его очень быстро можно определить по треугольному крылу.

— Ещё двое, — показал мне Хадиф.

Люди либо падали на землю, закрывая головы руками. Либо бросались в узкие переулки и метались, не зная, куда деться. К сожалению, к подобному невозможно подготовиться.

Хадиф продолжал меня тянуть в укрытие, но я вырвался. Камеру убрал в сторону, обнаружив, что есть сейчас вещи важнее репортажа.

— Подожди, людям помощь нужна, — громко сказал я, указывая на людей, пытающихся преодолеть страх и добраться до укрытия.

Возле стены одного из домов, сидела старуха, обхватив колени руками. Она тщетно пыталась подняться, но ноги её не слушались. Руки пожилой женщины дрожали.

Дальше сидеть я не мог.

— Лёша! — крикнул мне вслед Хадиф, когда я бежал к старушке.

Поднял её под руки, помог встать на ноги.

Ещё два «Кфира» зашли на цель. Да настолько низко, что казалось стоит протянуть руку и достанешь до фюзеляжа.

— Держитесь! — выпалил я по-арабски. — Я хочу вам помочь и отвести вас в укрытие!

Она всхлипывала, но слушалась. Пока я помогал старухе подняться, мимо пронеслась молодая женщина с выпученными глазами и с ребёнком на руках. Девочка лет трёх была без сознания, волосы свисали вниз, словно у куклы. Рядом, цепляясь за подол матери, со всех ног бежал мальчик лет пяти в коротких штанах и с порванной майкой. Босыми ногами он наступал на острые осколки.

— Мама, мама, мама… — сбивчиво повторял он.

Малец остановился прямо посреди улицы. Такая толпа его просто затопчет, если его не забрать.

Я чувствовал, как старуха дрожит у меня под рукой. Оцепенев, она принялась молиться, призывая небеса остановить весь этот кошмар.

Потянув за собой старушку, я подбежал к мальчику и поднял на руки. До укрытия остаются несколько десятков метров.

Новый взрыв ударил в сотне метров от нас. Земля вздрогнула, как от землетрясения, и дом в полусотне метров впереди, в который пришёлся удар, словно сложился вовнутрь. Он не рухнул сразу, а начал медленно проседать. Плиты с глухим стоном поехали вниз, одна за другой. Стены и балки рухнули.

От грохота снова заложило уши. Я пытался держать открытым рот, но выходило дрянно.

Пыль поднялась стеной, затягивая всё вокруг в кокон. Люди исчезли в нём, как в тумане. Из клуба пыли слышались вопли и крики о помощи.

Палестинцы совершенно беспомощны перед натиском Израиля. Всё это напоминало избиение мирных, беззащитных граждан. Не хочется говорить громких слов, вроде геноцида, но признаки есть.

Я увидел открытую дверь подвала, куда один за другим прыгали люди. У входа стоял Хадиф и энергично махал рукой, призывая палестинцев прятаться.

— Сюда! Все сюда! В укрытие! — кричал Хадиф, придерживая створку двери.

— Пойдёмте, — пришлось приложить усилие, чтобы двигать старушку к укрытию.

Она наверняка пережила не одну бомбардировку, но привыкнуть к тому никто не мог. И сейчас она вряд ли понимала, что происходит.

Мальчик продолжал плакать, смотря в сторону разрушенного дома.

— Давай его мне, — подбежал Хадиф и забрал мальчика.

Несколько секунд спустя я дотащил женщину до входа в подвал. Хадиф к этому моменту вернулся, и уже вместе мы буквально втолкнули бабушку внутрь.

Я огляделся напоследок, и только убедившись, что помощь больше никому не нужна, забежал в подвал, едва не споткнувшись на лестнице.

— Берегись! — услышал я чей-то крик наверху.

Над головой снова раздался рёв двигателей летящих самолётов, а затем и грохот взрывов.

В подвале было слабое освещение. Узкое пространство заливало желтоватым светом от единственной лампы в центре комнаты.

Внутри было душно, тесно и темно. Пахло гнилью и потом. Пыль забивала ноздри при каждом вздохе, и дышать было всё сложнее.

— Проходи, Лёша. С репортажем придётся повременить, — сказал Хадиф.

Люди сидели на мешках, ящиках, кто-то просто на полу. У стены, обняв колени, тряслась девочка, в этот момент оставшаяся одна. В её стеклянных глазах застыл немой ужас. Пожилой мужчина с окровавленным рукавом пытался удержаться на ногах, опираясь на стену.

— Материал я уже получил. Будет что рассказать миру. Правду узнают все.

Хадиф утёр грязное от пота и пыли лицо и рассмеялся. Правда, это был ироничный смех.

— Правду? Кому она нужна, кроме нас. В эту правду никто уже не верит. Кругом ложь, — сказал Хадиф, пройдя вглубь комнаты.

В дальнем углу тряслись английские журналисты, перепуганные до смерти. Лица бледные, взгляд потухший. Репортёрша дрожала, подтянув колени к груди, и раскачивалась взад-вперёд. Блокнот Элис валялся в пыли у ног её оператора, который глядел в пол, стиснув зубы. Ещё один, закрыв лицо ладонями, что-то шептал себе под нос.

Они-то и оказались самыми разговорчивыми здесь.

— Нас должны вывезти, — выдохнул оператор, заметив меня.

— Это какое-то недоразумение. Это не может быть Израиль. Это… это сирийская провокация! Мы говорили с военными, они… они бы не стали, — тараторила Элис.

Я ничего не ответил, но молча посмотрел на этих двоих. Пыль осела на их волосах, одежде и лицах. Скорее всего, британские журналисты оказались в подобной ситуации впервые.

От былой спеси этого мужчины и кокетливого взгляда Элис в миг ничего не осталось.

Британцы сильно отличалась от остальных людей, спрятавшихся в подвале. Те сидели молча… ждали, когда закончится очередной кошмар.

Кто-то из мамочек начал петь. Тихо и проникновенно, покачивая на руках маленького ребёнка.

— Вера держит в нас жизнь. И только Богу мы жалуемся на наши страдания. Неважно, как долго мы живём. Все мы вернёмся к своей матери, — пела женщина, стараясь не плакать.

Это одна из атаб — народных палестинских песен. Голос женщины был настолько проникновенный, что у меня немного сдавило в груди.

— Это не Израиль, не Израиль, — твердил журналист.

— Я не верю. Надо записать, что это была провокация, — произнесла Элис, нащупав блокнот и стряхнув с него пыль.

Похоже, что отошли от первых впечатлений мои британские коллеги.

— А вы Элис не видели, как мать несла мёртвого ребёнка? Может, напишете, что этого не было?

Элис поправила волосы и внимательно посмотрела на меня.

— Не видела. Даже если бы увидела, то не сразу бы поверила. Мир становится сложнее, мистер Карелин. Столько сейчас постановочных номеров…

— Вы не в цирке, госпожа Винтер. Закончится бомбардировка, и не поленитесь выйти наверх самой первой. Британия уже забыла, что значит война.

Оператор похлопал по камере, привлекая моё внимание.

— Вот здесь доказательство того, что это Сирия и местные повстанцы. Я снял несколько минут, как они стреляли в сторону Израиля и сами…

Я решил не слушать бред и закончил за британцем.

— Попали в свои собственные дома?

Англичанин открыл рот, потом закрыл. Плечи его ссутулились, и он отвернулся. Сказать ему было нечего. Сложно отрицать факты и правду. Хотя на Западе и не то умеют.

— Мы не для этого сюда приехали, — пробормотала Элис. — Мы журналисты, не военные.

В подвале повисла тишина, изредка прерываемая звуками молитв и детскими плачами. Потом снова послышался гул в небе и удары.

Я потерял счёт времени. Но как мне показалось через двадцать минут, в подвал забежал один из местных. Молодой парень лет восемнадцати с окровавленным рукавом. На лице его застыл немой ужас, он задыхался от пыли и бега.

— Там в школу попали. Там прятались дети. Всё завалило. Нужны руки. Помогите вытащить! — в сердцах крикнул он.

Я, Хадиф и ещё несколько человек вскочили со своих мест. Один из них был англичанин. За ним встала и Элис. Думал, что они отложат микрофон и камеру, но нет. Они потащили оборудование с собой.

Бомбардировка ещё не закончилась, но дети, которые остались под завалами, не могли ждать.

На поверхности в лицо сразу ударил раскалённый пыльный воздух.

Я бежал вслед за парнем, переступая через бетонные обломки и осколки стекла. Развалины школы были совсем рядом. Остатки стен торчали из завалов, а над развалинами поднимался дым. Там, где раньше был вход, теперь зевала воронка от удара.

Люди копались в завалах голыми руками, лопатами, ломали куски бетонной плиты арматурой. Никто здесь не думал о том, что в любой момент может случиться прилёт.

— Сюда! Здесь кто-то плачет, — звал один из палестинцев в разорванной футболке к огромному валуну бетонных перекрытий.

Я слышал крики отчаяния родителей и такие же отчаянные взывания к небесам.

— В больницу быстрее звоните, — кричал Хадиф, пробираясь вместе со мной к завалам.

Сделав шаг назад, я всё же достал камеру и начал снимать, комментируя происходящее. Сложнее съёмки, наверное, не может быть у корреспондента. И камеру хочется выключить, но и снимать нужно. Это работа.

На миг замер, когда увидел, как из-под завалов достали тело ребёнка. Отчаявшаяся мать бросилась к своему дитя, упала на колени перед бездыханным телом и подняла руки вверх, к небу. Её вопль разнёсся над завалами.

— Да чтоб их покарали! Кто за это ответит⁈ — рыдала женщина над ребёнком.

К смерти нельзя привыкнуть никогда, а детская смерть всегда оставляет в сердце рану, которая никогда не перестанет кровоточить.

Сняв достаточно кадров, я убрал камеру и бросился помогать разгребать завалы.

Тут я услышал звук детского плача в нескольких метрах поодаль. Думал, что показалось, но плач становился громче.

— Мама, мама! — теперь уже отчётливо услышал я из-под завалов.

— Сюда! — выкрикнул я, бросившись к месту, откуда слышал голос.

Ко мне на помощь пришли ещё несколько мужчин. Вчетвером мы сумели разгрести завал и извлечь из-под него девочку, лет семи. Она была вся в пыли, в одном сандалии и практически без сил. Голова ребёнка безвольно склонилась, но её можно было спасти.

— Мама… — продолжала звать она.

Одна из женщин услышала голос и, рыдая бросилась к этой девочке. Взяла её на руки, прислонилась щекой к щеке.

Потом из-под завалов достали ещё одного живого. Затем ещё одного.

Но чем глубже раскапывали завалы, тем меньше было уже шансов найти живых.

Я видел, как в поисках помогают дети. В основном мальчики с ничего не выражающими лицами. Они не плакали, а помогали взрослым носить раненых и погибших.

Я увидел, как только что из-под завалов вытащили ещё одного ребёнка, которого обезумевший отец взял на руки и зарыдал.

— Ненавижу! — кричал он в безоблачное небо, откуда пришла беда. — Я ненавижу вас!

Он прижал к себе совсем маленькую девочку в платьице с выгоревшими цветами. Её руки безжизненно свисали, глаза были закрыты, а голова запрокинута.

Я стоял в пяти метрах от него. Руки сами потянулись к рюкзаку, чтобы достать фотоаппарат, понимая, что это мой служебный долг — оставлять в памяти даже такие трагические эпизоды.

Я знал, что это кадр. Такой, который попадёт на обложку или в музей. Кадр, в котором правда, боль, и всё что нужно, чтобы мир увидел страдания этого народа.

Я поднял камеру. Навёл и сделал фото.

Мужчина посмотрел на меня заплаканными глазами и шептал:

— Что мы им сделали? За что? Я врач, но жизнь своего ребёнка спасти не смог…

Убрав фотоаппарат, снова достал видео камеру. Я всё ещё стоял, глядя на мужчину с мёртвым ребёнком на руках, когда услышал голос за спиной. Повернув камеру, в кадр попали британцы.

— Вот, как видите, последствия авиаудара. По информации наших источников, это результат налёта сирийских ВВС. На этом месте, по словам очевидцев, находились боевики. К сожалению, пострадали и мирные жители.

Я обернулся и увидел, что англичанка Элис Винтер записывает видео. Да ещё с таким выражением лица, будто про кулинарный фестиваль рассказывает.

Оператор навёл объектив на груду тел, вытянутых из-под завалов. Репортёрша стояла напротив камеры, говорила размеренно, чётко, почти с гордостью.

— Вот отец. Это врач, потерявший дочь под бомбами… — сказала Элис.

— У вас нет подтвержденной информации, что это были Сирийский ВВС. Вы что творите? — тихо спросил я, скрипя зубами.

— Мы делаем репортаж, — с профессиональной холодностью ответила репортёрша, находясь за моей спиной.

— Наш МИД вчера уже выпустил заявление. Там было указано, что сирийская сторона готовит провокацию. У нас нет оснований говорить иначе, — объяснил оператор.

— «Хайли лайкли», значит? — произнёс я знаменитый мем, который был известен в моё время.

Дословно переводится — скорее всего. Применялся в случаях, когда зарубежная пресса что-то бездоказательно пытается показать всему миру. Кстати, тоже придумано англичанами.

Оператор пожал плечами.

— Мы здесь делаем свою работу. В интересах своего государства.

Мир вокруг меня как будто застыл. Крики, пыль, грохот — всё это стало фоном. Оператор поднял видеокамеру, но снять ничего не успел.

— Эй, ты с ума сошёл⁈ Ты что творишь? — крикнул британец, когда я вырвал у него камеру.

Я сорвал крышку, вырвал плёнку, размотал и рванул, порвав пополам.

— Это не журналистика. Это подлость, Тедди.

Он застыл с открытым ртом.

— Ты понимаешь, что ты сделал⁈ — заорал оператор.

Я подошёл к нему ближе и посмотрел в лицо. Щёки Тедди задрожали, рот застыл в открытом положении, а сам он начал потеть.

Мерзкий тип! Ещё и запах изо рта у него, будто там не только кошки нагадили.

— Ладно, я всё понял, — замахал он руками.

Я развернулся и пошёл прочь.

Вокруг всё ещё выносили новые тела. Люди звали друг друга, кто-то читал вслух с листка имена.

Я помогал как мог, пока поиски не были прекращены. Совершенно обессиленный, я обошёл половину лагеря, пока не нашёл Хадифа.

Он стоял у стены, курил, прикрыв глаза от солнца надвинутой к носу панамой. Рядом с ним стояли ещё двое мужчин с оружием наперевес. Один держал автомат, другой ракетный снаряд, завёрнутый в холст. Когда я подошёл, оба переглянулись настороженно. Хадиф поднял глаза и сразу понял, зачем я пришёл.

— Ты не поедешь обратно? — спросил я.

Он медленно выдохнул дым и покачал головой.

— Нет, Лёша. Сегодня — нет.

Он жестом подозвал меня ближе и повёл вдоль стены. За поворотом, в переулке между домами, я увидел две машины БМ-31–12 «Катюши» на грузовиках, накрытые маскировочной сеткой. Хотя есть мнение, что именно эти машины в Советской Армии окрестили «Андрюшей».

Чуть дальше, у полуразрушенной ограды, стояли танки Т-34 — ржавые и потрёпанные, вкопанные в землю. Рядом два танка Т-54. Эти машины уже были на ходу.

Возле танков стояли люди в камуфляже, переговаривающиеся короткими фразами.

— Готовимся, — сказал Хадиф. — Будет ответ. Мы не простим им бомбардировку школы.

Я снова посмотрел на технику. На неё грузили ящики, чистили стволы, проверяли прицелы. Люди рядом с ней не выглядели растерянными или сломленными. Они были собраны и настроены решительно.

— Уходи, — тихо сказал Хадиф. — Пока можешь. Скоро будет поздно. Можешь взять мой автомобиль и оставить там, где мы встретились первый раз.

Хадиф отдал мне ключи.

— Спасибо, — пожал я ему руку и без слов пошёл прочь.

Я вышел за пределы лагеря, нашёл машину и уехал в сторону Бейрута.

Пыль ещё висела в воздухе. Я не оборачивался, слишком много всего осталось за спиной.

Но не прошло и десяти минут, как в небе раздался визг, а потом грохотнули первые залпы.

Вдалеке, со стороны лагеря, заработали «Катюши». Палестинцы начали обстрел.

Включив радио, попал на выпуск новостей.

— В лагере Шатила сегодня было совершено нападение фалангистами на подразделение ООП. Убит командир сектора по фамилии Мугния.

Вот так! Но когда назвали имя погибшего, то стало вдвойне интереснее. Погибшего звали Амад, то есть кто-то убрал не «Гиену».

— Также в Бейруте во время перестрелки погиб представитель Свободного Леванта. Огонь открыли в районе Хамра, — продолжил говорить диктор.

Что меня сподвигло развернуться, непонятно. Очередное стремление узнать правду первым. Увидеть её своими глазами.

Я доехал до самой границы ближе к вечеру. Хотел кое в чём убедиться. Там была отличная точка обзора — небольшой холм, с которого хорошо были видны окрестности.

Оставив машину у покосившегося блокпоста, дальше мне пришлось идти в гору. Камни под ногами крошились, обувь вязла в пыли, а рубашка липла к спине.

Я остановился только на самой вершине. Присел на камень, и отдышавшись, поднялся на сопку.

Наверху достал бинокль из рюкзака и посмотрел в него.

На той стороне границы в пыльной дымке заката вытягивалась линия бронетехники. Они не прятались. Не маскировались под деревьями и не надевали камуфляжную сетку. В окулярах бинокля прорисовывались «Меркавы». Я знал эту машину. Это была «Меркава Mk.1», не так давно принятая на вооружение израильской армией.

Эти машины были израильской гордостью. Башня смещена назад, мотор расположен спереди, прикрывая экипаж. Лобовая броня почти непробиваемая по меркам 1984 года.

Чуть поодаль стояли бронетранспортёры M113. Прямоугольные, с характерными люками на крыше. Эти машины когда-то были американскими, но у Израиля — свой почерк. Здесь их часто укрепляли дополнительной бронёй, делали самодельные навесы из мешков с песком и бетоном.

Дальше шли ряды «Барделас» — модифицированные M113 с дополнительной бронёй и надстроенными башенками. Машины грубые, коробчатые, но внутри было всё, что нужно для войны.

Наконец, на самом краю поля вырисовывались «Centurion Sho’t» — британские «Центурионы», тоже сильно переделанные под израильские нужды. Им было больше тридцати лет, но они ещё служили, как танки поддержки.

Я опустил бинокль. Всё что надо — я увидел. Очевидно, что Израиль готовился ввести свои войска.

Спустившись с холма, я вновь включил радио.

— В Лондоне совершено покушение на израильского посла. Посол госпитализирован в тяжёлом состоянии.

Война уже началась. Просто ещё не все это поняли.

Глава 12

Дорога обратно в столицу Ливана была не такой уж лёгкой.

Ощущение, что вторжение вот-вот начнётся, не покидало. Но до самого Бейрута всё было тихо. За пыльным окном была ночь.

Разные мысли лезли в голову. Я знал, как ведут боевые действия подразделения ЦАХАЛ — быстро и без оглядки на внешнее давление. Ну разве что «заокеанские» друзья могут повлиять.

Я сделал погромче радио. В новостных сводках уже сообщали о налёте на Бурдж-эль-Шемали.

— Сегодня ВВС Израиля нанесли удар по позициям палестинских патриотов в лагере беженцев… — вещала диктор в эфире радиостанции «Голос Ливана».

Ливану не устоять. Я понимал это отчётливо. Прежними приграничными ударами Израиль сделал трещину в целостности этой страны, а теперь готовился превратить трещину в разлом, куда и полетит государство. И ни шиитская милиция, ни Организация Освобождения Палестины, ни даже армия Ливана не остановят израильский удар, если он пойдёт до конца.

Сирия? Здесь большой вопрос. Я видел, что у армии Асада есть и самолёты, и вертолёты, и танки. А уж контингент советников из Советского Союза весьма многочислен. Но этого может не хватить.

А СССР? Я снова и снова прогонял в голове мысли о вводе войск. Но здесь не Афганистан. Любая ошибка приведёт к началу третьей мировой, чего не хотел никто ни в эти годы, ни в будущем.

Поэтому здесь начнётся война, и никто её не остановит. Ни ООН, ни США, ни СССР. Ни мы — журналисты, с блокнотами, фотоплёнкой и бессонными глазами.

Однако, как бы это грустно ни звучало, но Ливан в этой войне на Западе никому не интересен.

— В стремлении наказать Сирию, ястребы из Вашингтона напрямую говорят своим протеже в Израиле атаковать позиции войск Асада в Ливане. Об этом сегодня заявил пресс-секретарь Белого Дома… — продолжался эфир на радио.

— «Крестовый поход» Рейгана против коммунистической угрозы продолжается, — проговорил я и прибавил скорость.

Добравшись до дома, я припарковал автомобиль и поднялся к себе. В квартире было темно и жарко, как в печке. Я нащупал выключатель и зажёг тусклый свет.

После душа и приготовления ужина, я сел перед телевизором. На экране высветилась заставка экстренного выпуска новостей.

— Как заявили в Израиле, удар был нанесён по объектам ООП. Жертв среди мирного населения не допущено. Данные ливанских СМИ — провокация и ложь, — сказала диктор канала «Теле Ливан».

На экране показывали лагерь Бурдж-эль-Шемали после удара. В кадре были разрушенные строения и дым, фоном слышались женские крики. Голос диктора комментировал происходящее.

— Израильские ВВС нанесли серию ударов по «предполагаемым» объектам ООП. По меньшей мере 27 погибших. Среди них в большинстве мирные жители.

Картинка сменилась. На экране появился Ясер Арафат крупным планом. У него было усталое лицо, появились мешки под глазами. На голове его традиционная куфия с ободом.

Говорил он быстро, но чётко.

— Израиль не просто атакует лагеря, госпитали и школы. Он атакует саму возможность, чтобы палестинский ребёнок проснулся завтра живым. Для них это не война, а наказание за то, что мы не молчим и не смирились. Мы обращаемся ко всем, кто ещё считает себя свободным миром: не молчите! Молчание — это соучастие в этом чудовищном преступлении.

Я поймал себя на мысли, что этому человеку хочется верить. Но последние события, связанные с заложниками из советского посольства, заставляют меня по-другому смотреть на происходящее.

— Мы не сложим оружие. Нам не хочется войны. У нас нет иного пути. Палестина будет сражаться за каждый метр Бейрута, за каждую улицу Газы, за каждый камень в Наблусе, — продолжал он. — У нас нет танков, но есть воля. Нет истребителей, но есть правда. У нас есть наш великий и несгибаемый народ.

Мне показалось, Арафат уже понимал, что вторжения Израиля в Ливан не избежать.

Я выключил телевизор, твёрдо понимая, что вторжение армии Израиля начнётся с минуты на минуту.

Телефон работал через раз. Ближе к десяти вечера я дозвонился в редакцию. Сквозь шум помех раздался сонный голос дежурного редактора.

— Лёха⁈ Где ты? Что там? Ты снял начало войны? — спросил он у меня.

Хорошо хоть о здоровье поинтересовался.

— Да. Вернулся недавно. Снял что смог. Израиль хочет развязать бойню в Ливане!

— Полоса твоя, конечно. Только… ты сам как?

— Жив пока. Уже в городе. Боевые действия почти начались, так что материала будет много.

— Береги себя. Слышишь? Без геройства.

— Печатай, диктую, — устало сказал я.

Я приготовился диктовать, но не успел — в трубке вдруг повисла тишина. Над моей головой потухла лампа, а вентилятор остановился. За окном послышались сирены о воздушной атаке.

Я подошёл к окну и увидел, что весь город погрузился во тьму.

Началось… Небо задрожало от гула моторов. Послышался гул реактивных двигателей.

Пошли атаки самолётов. Звук сжимал виски, как будто истребители-бомбардировщики пролетали прямо над крышей.

Били точечно. В темноте каждый удар напоминал молнию. Удары приходились по складам и штабам. Грохот приходил с задержкой. Окна дрожали. Над крышами струились столпы дыма, виднелись очаги возгорания.

Я открыл кран, и тот, выдавив ржавчину как отрыжку, зашипел. Я поднимал несколько раз повторно телефонную трубку, но связь не работала.

Удары продолжались. Разрывы были слышны порой достаточно близко, иногда где-то вдали.

До самого утра шла бомбардировка. Волнами, с перерывами, но без остановки. Самолёты били точечно, но на протяжении всей ночи. Дрожали стены, весь город вздрагивал, как от судороги.

Вскоре наступила тишина. Только когда сирены стихли и им на смену пришли сигналы скорой помощи, я смог закрыть глаза.

В течение трёх дней мне предстояло вновь побывать в Сирии и вернуться обратно. За это время я выполнил очередное поручение Казанова, и чуть было не погиб в Синем доме. Был совершён очередной теракт против наших советников. Благо у нашей страны и здесь нашлись солдаты и союзники.

Очередным утром в Бейруте, я проснулся в поту. С улицы тянуло гарью и пылью. Первым делом нужно включить телевизор. Очередная новостная сводка приводит в чувство похлеще холодной воды.

— Третий день вторжения израильских войск в Ливан. Основные бои идут в районе Джезина и в зоне ответственности сирийской армии… — вещал диктор новостей.

Несколько съёмок с мест боёв, пару интервью и вставка с картой — всё по классике.

Телефонная связь так и не заработала, но нужно было продолжать работу. Всегда есть на этот случай коллеги из других изданий. В частности, сотрудники «Известий», которые тоже работают в Бейруте.

Сегодня придётся пойти к ним, чтобы отправить материал в Москву.

Я оделся, вышел на улицу и отправился в гостиницу, где жили ребята из «Известий». Здание располагалось в квартале от моего дома, но дорога выдалась непростой и долгой.

Выйдя из подъезда, сразу почувствовал ударивший в нос запах гари вперемешку со сгоревшим пластиком и пылью. На улицах было немало людей, оставшихся без света, связи и новостей. Они выходили из квартир, кто в пижамах, кто в военных куртках поверх маек.

Есть возможность и здесь поработать. Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков.

— Это были они… Израиль, — сказал кто-то позади, полушёпотом, но с уверенностью.

— Арафат ответит. Он должен.

— Да что он может? Они бомбят, как хотят, — буркнул седой пожилой мужчина с костылём.

Один мужик с перебинтованной рукой, вынес деревянный стул, поставил прямо на тротуар и закурил. Он сидел, как на балконе, глядя на пустой перекрёсток, будто ждал, что сейчас опять прилетит.

— Я здесь жил до войны. И буду жить после, — сказал он, не глядя на меня.

Я ускорил шаг. Гостиница была уже недалеко. Рядом с ней несколько сотен человек сбились в толпу и выкрикивали лозунги.

— Мы не сдадимся! Сражаться до победы! — громко скандировала толпа, поднимая высоко вверх портреты Ясера Арафата.

— Абу Аммар! Абу Аммар! — продолжали выкрикивать из толпы.

Именно такой был псевдоним у Арафата в первые годы его партизанской деятельности.

Я свернул за угол и впервые увидел последствия удара. Здесь на асфальте валялись осколки стекла, сгоревшие куски проводки и фрагмент дорожного знака, вогнутого внутрь. В бывшей парикмахерской выбило витрины.

Через три минуты я вышел к входу в гостиницу. Дежурный проверил у меня документы. Карелину приходилось здесь бывать, поскольку телефон периодически отключали. А в этой гостинице был генератор.

Я поднялся по лестнице. Лифт не работал, но были постояльцы, которые нажимали на кнопку вызова.

У двери в корпункт «Известий» мне встретился первый из моих коллег.

— Лёха, ну и ночка. Не успеваю передавать информацию.

— И тебе привет, Жданов. Долго ещё будет ваш аппарат занят? — поздоровался я с парнем, у которого была копна растрёпанных волос на голове.

— Не знаю. Наша дама уже час на нём висит.

Мы вошли в комнату, где было два человека.

— Ба! Карелин! Давно тебя не было. Что привело? — ехидно улыбнулся лысый мужчина с седой щетиной.

— Связь сдохла, Самойлов. Вот к вам за помощью.

У окна стояла девушка. Она курила, выдыхая дым в окно, и стряхивала пепел в пустую банку из-под томатов «Булгар».

— У нас тоже. Телефон пошёл по одному известному месту, — буркнул Самойлов.

— Как это неприлично намекать об этом при даме, — сказала девушка, затушив сигарету.

Насколько мне подсказывает память моего предшественника, это была Лариса Васильева. Журналист-международник, отличница и красавица. Чего только стоят её светлые волосы, буквально переливающиеся в лучах солнца.

Я сел на стул, а Лариса пошла на кухню, виляя бёдрами.

— Тебе как всегда, Лёша? — спросила меня девушка.

— Чай, если не затруднит.

— Конечно, нет, — подмигнула мне Лариса.

Этот жест не остался без внимания Самойлова.

— Ты давай делай чё хотел, и иди работай, — указал он на дверь.

Невежливо общается лысый чёрт.

— Я тебя забыл спросить, что мне делать, дружище. В корпункте не ты главный, — сказал я, намекая, что старший всей группы «Известий» в Ливане как раз Лариса.

Васильева протянула мне чашку чая и поставила рахат-лукум рядом со мной.

— Спасибо, Ларочка, — поблагодарил я.

Самойлов тут же потянулся к тарелке с восточными сладостями, но получил по руке.

— А чего такого⁈ — возмутился он.

— Это для гостей.

— Карелин уже почти местный, — проворчал Самойлов.

Я взял один кусок рахат-лукума и пододвинул тарелку к Самойлову.

— Ни в чём себе не отказывай. Телекс в работе у вас? — спросил я.

— На прежнем месте. Только постучи в дверь. Там дежурный злющий сегодня. Техника греется, — ответил мне Самойлов.

Я вышел с кружкой чая в коридор и подошёл к соседней комнате. Дверь была металлическая, выкрашенная серой масляной краской.

Едва я постучал, как изнутри раздалось раздражённое приглашение зайти.

— Советский? — радостно спросил у меня ливанец, сидящий в майке-алкоголичке, подвёрнутых штанах и сланцах.

Дежурным оказался Шариф. Мужик лет сорока, с усами. На груди у него висел советский значок «Дружба народов».

— Привет. У меня срочная передача в Москву.

В комнате было жарко, как в бане. У стены стоял массивный телетайп Siemens T1000. Рядом катушка бумаги, перфолента и бутылка с маслом для барабана. Вентилятор гудел так, что вибрировал пол.

Я достал напечатанный текст статьи. Показал его Шарифу, но он взглянул лишь мельком.

— Пойдёт. Диктуй без тире, точек и кавычек, их система глотает. Воспринимает только слова.

Шариф включил телетайп. Машина дрогнула, щёлкнула и заработала с металлическим дребезгом.

Когда печать закончилась, он выдернул копию и поставил штамп.

Выходя, я слышал, как телетайп ещё щёлкает.

Вернувшись к коллегам, я прислушался к разговорам журналистов «Известий». Самойлов сидел на подоконнике, прикусывал карандаш и смотрел в окно. Лариса возилась с плёнкой у настольной лампы, а Жданов растянулся в кресле.

— Ну что, видели сегодня небо? Как будто его шинковали, — бросил Самойлов не оборачиваясь.

— Я зафиксировал заход на цель. Были рядом с Саброй и Шатилой. И в новостях вещают, что по военным целям били, — ответил Жданов.

— Видели мы, как они бьют по «военным» целям, — вступила в разговор Лариса.

Повисла пауза.

— А ты что думаешь, Карелин? — спросил Самойлов.

— Думаю, мы ещё не все осознали, насколько всё глубоко зайдёт. Я лично заснял танковые колонны Израиля ещё несколько дней назад за границей Ливана. Сейчас эти танки в районе Джезина, а Голанские высоты сирийцам, думаю, придётся оставить.

— Голаны? Интересно куда миротворцы ООН подевались. Сбежали поджав хвост поди, — спросил Жданов.

Мы разговаривали ещё около часа. Я поблагодарил ребят за помощь и вышел из корпункта.

— Лёша, подожди, — догнала меня Лариса.

— Что-то случилось? — спросил я, всматриваясь в её голубые глаза.

— У меня просьба. Давай вместе съездим в район Джезина.

Отчаянная девушка. Сейчас в районе этого города идут самые серьёзные бои.

— Не стоит. Это первое столкновение сирийцев и израильтян. Танки, бронетехника, подразделения коммандос — полный набор. Поверь, это не то, что снять бомбардировку.

— Мне всё равно. Ты делаешь отличный материал, а мы пока только сидим здесь. Поехали. Будет отличный репортаж.

Смотрю на Ларису, и мне сложно её понять. Красивая девушка, которой больше бы подошло ходить по подиуму, чем в каске и бронежилете бегать по Ливану и выезжать на передовую.

— Ни один репортаж не стоит человеческой жизни. Прости, но не нужно ехать в Джезин.

Я попрощался с Ларисой и ушёл из гостиницы.

Войдя в дом, у меня появилось странное чувство. Такое бывает, когда задницей ощущаешь приближение… «жопы». Ну или засады.

Тихо подойдя к квартире, я достал нож и прислушался. Кто-то ходил и скрипел полами. И его шаги приближались. Ещё секунда и он подойдёт к входной двери.

— Ну, Карелин! Опять этот плов! Хоть бы рис для разнообразия сварил, — услышал я ворчание Севы.

Значит, свои. Я открыл дверь и вошёл в квартиру. В прихожую долетал запах плова, который кто-то разогревал на плите.

— Алексей Владимирович, вы нас не ждали, — хлопнул в ладоши Казанов, сидящий в кресле.

— Не ждал, ну а вы припёрлись. Я рад вас видеть, но может, хоть дубликат ключей сделаете. А то всё отмычкой открываете.

Из кухни вышел Сева со сковородкой и в белом фартуке.

— Лёха, тебе надо менять свой рацион. Одним пловом сыт не будешь, — закинул он себе в рот полную ложку.

— Сева, на то он и мой рацион, чтобы он мне нравился. Приятного аппетита.

Я заглянул на кухню. Там стоял бумажный пакет с фруктами, овощами и консервами. Хороший подгон от товарищей. Хотя, они настолько часто приходят, что мы и вместе всё съедим.

— Проходите, Алексей. Поговорим.

— Виталий Иванович, я вообще-то у себя дома.

— Тогда тем более проходите, — сказал Казанов и встал с кресла.

Я прошёл в комнату и сел на край кровати. Сева смотрел очередную серию «Далласа» в другой комнате, поедая плов.

— В Шатиле заложников не было. Камаль дал ложную наводку. Нас уводили от цели, — сказал Казанов.

Как же так⁈

— Камаль погиб. Он нам помог. Без него мы бы не выбрались. Зачем ему врать перед смертью?

— Не знаю. Но это не снимает вопроса: был ли он вообще с нами, или играл свою партию.

Бредит Казанов. На смертном одре люди вряд ли будут врать. К тому же, мы эвакуировали его семью.

— Вы серьёзно, Виталий? Человек лез под пули. Он остался, чтобы мы вышли. И теперь вы говорите, что он не с нами?

— Я говорю, что мы не можем работать на вере. Здесь каждый может врать, даже умирая. Особенно умирая, — холодно ответил Казанов.

Я медленно покачал головой.

— Полностью с вами согласен. Однако не зря же говорят, что человека судят по поступкам. Камаль нас спас. Возникает вопрос: зачем, раз он был предателем? В любом случае, информацию нужно было проверить.

Казанов смотрел на меня словно на проблему, ещё не решённую.

— Ладно. Хочешь верить — верь на здоровье. Хочешь снимать — снимай, — сказал Казанов и пошёл на выход.

Виталий подошёл к двери. Сева, убрав за собой, пошёл следом и протянул конверт Виталию.

— Думаю, что вы своё дело сделали. С вашей сестрой ничего не случится. Я обещание выполню, — сказал Казанов, рассматривая конверт.

— Рад это слышать.

— Да. Но есть ещё кое-что. Вам нужно найти способ передать вот это одному человеку, — и Казанов протянул мне конверт. На ощупь явно не деньги, но какие-то бумаги.

— Ясно. Что здесь?

— Скажем так, послание. Краткое и доходчивое.

— Кому передать? — спросил я.

Виталий потянулся к нагрудному карману и вытащил оттуда фотографию.

Я перевернул её и был удивлён личностью адресата.

На фото был Имад Мугния по прозвищу «Гиена».

Глава 13

Работа посыльным меня не прельщала. Хоть Мугние доставлять письмо, хоть самому Арафату. Но меня посетила идея, что эту работу можно использовать в своих интересах.

Узнать с кем видится Мугния и возможные темы для обсуждения.

В свою очередь, Виталий Иванович дал мне кое-какую информацию. А именно — место, где я могу встретить самого Имада Мугнию.

Утром следующего дня я выдвинулся в Восточный Бейрут. Моим местом назначения был отель «Роял Палас». Проезжая по улицам восточной части столицы, у меня сложилась твёрдая уверенность, что здесь войны нет и в помине.

Ни одного разрушенного или даже простреленного здания. Тёплый воздух так и был пропитан запахом пекарен, кофеин и дорогих духов. Город-сказка, как пела одна известная рок-группа.

— Всё чаще звучат призывы к сирийскому президенту отвести войска. Однако Хафез Асад, верный принципам и обещаниям ливанскому правительству, не даёт приказ о выходе из войны. Между тем подразделения ЦАХАЛ взяли город Эль-Кунейтра… — слушал я диктора радиостанции Радио Ливана.

Наконец, впереди показался и отель Роял Палас. Большой, шикарный и хорошо охраняемый.

На первом этаже был ресторан с открытой террасой. Но сейчас там было немноголюдно. Большинство постояльцев отеля предпочитали сидеть внутри.

Ресторан находился в людном месте — на перекрёстке двух улиц, где обычно кипела жизнь. Здесь было не одно кафе, а целая россыпь заведений увеселительного типа.

Я подъехал на автомобиле медленно, не привлекая внимания. Уже войдя в ресторан, выбрал себе столик с «хорошим обзором».

И только я опустился на стул, как передо мной возник официант. Не старше двадцати лет, худой и в рубашке на размер больше, чем следовало.

— Добрый день! Что желаете? — поприветствовал меня официант на английском языке и протянул меню.

— Добрый день! — поздоровался я, просматривая цены.

Если в этом ресторане ест Мугния, то у него очень хорошая зарплата. Выбрав из меню только чай и бисквитное пирожное, отпустил официанта. Парень вернулся меньше чем через пять минут с заказом.

— Что-нибудь ещё? — спросил он, пока я осматривал весь ресторан.

Гиены не было, а сидеть весь день в этом заведении мне будет не по карману.

— Я бы хотел встретить тут одного человека. Он ваш постоялец.

Официант улыбнулся, но сделал вид, что меня не понял.

— Хочется с ним поговорить. Узнать, что думает. Он близко знает Ясера Арафата.

— С радостью бы вам помог, но у нас даже в эти дни много постояльцев. Всех не упомнишь.

По глазам вижу, что паренёк что-то знает. Вопрос в цене.

— Но… если у вас есть его фотография, то было бы проще, — протянул официант ко мне ладонь.

Что и требовалось доказать. Я аккуратно достал несколько банкнот и сунул парню.

Он, не глядя, сразу положил себе в карман.

— Да. Припоминаю. Вам повезло. Вы сможете его увидеть минут через пятнадцать. Господин обычно сидит в отдельной зоне. И… у него спецобслуживание.

— Спасибо, — ответил я и отпил чай.

— Надеюсь, у вас будет хороший день! Сегодня чудесная погода.

— Посмотрим, — усмехнулся я.

Чай пил не спеша, продумывая, как лучше отдать конверт.

Самому класть его на стол Гиене — значит рискнуть собой. Нет, я его не боялся, но схлестнуться с его охраной и при этом остаться невредимым — вариант не самый лучший.

Мугния появился в назначенное время. Одетый в белую рубашку и светлые штаны, он вразвалочку пошёл к своему столику.

С ним рядом была охрана в количестве трёх человек, которая моментально перекрыла подход к своему шефу.

Так что просто подойти не получится.

Возвращаясь к автомобилю, я подметил, что всех, кто приближается к Мугние, охранники разворачивают с каменными лицами и одинаковыми словами: «- Простите, закрыто!».

Я сел в машину, опустил окно и развернул на коленях местную газету Аль-Хаят. Я видел всё, что нужно. А вот меня никто не видел, позиция была подобрана удачно.

Конверт лежал рядом, но мыслей о передаче не было.

Я обвёл взглядом площадь. Неподалёку, в переулке между домами игрались дети. Двое из них гоняли пластмассовую машинку, третий что-то увлечённо чертил корягой на земле.

И у меня пришла идея. В рюкзаке отыскал небольшой пакет с ирисками «Сказка о ключике» и вышел из машины.

Я подошёл к детям, присев на корточки напротив самого младшего. Мальчишка глянул на меня с осторожностью, как на взрослого, который может запретить игру.

— Привет, — сказал я по-арабски. — Видишь вон того дядю, за тем столом?

Он кивнул, на всякий случай приноровившись бежать.

— Когда она встанет, подойди и передай ему этот конверт. Просто положи рядом и сразу уходи. Понял?

Он молчал. Я достал из кармана горсть ирисок.

— Вот, это тебе за работу. А если всё сделаешь, как я сказал, то получишь ещё столько же и сможешь поделиться с друзьями.

Глаза у мальчишки вспыхнули. Он взял конверт.

— Хорошо, — сказал он. И исчез за соседними машинами.

Мальчишка тут же сорвался с места. Он буквально вынырнул из-за прилавка у соседнего ларька.

Охранники среагировали.

— Эй! Стой!

Но поздно. Здоровенный охранник не успел перехватить мальца, который уже бежал между столиками. Мальчишка подбежал к Мугние, сунул ему конверт и также молча рванул обратно, растворяясь в переулках.

Гиена поднял голову. Его взгляд остановился на конверте. Он не тронул его сразу. Смотрел долго о чём-то думая, но всё же потянулся рукой к конверту и раскрыл.

На стол высыпались фотографии. Я видел, как Мугния медленно их перебирает пальцами, точно хирург.

Но дальше… Мугния замер, когда увидел последний снимок.

Гиена не произнёс ни слова. Не вздрогнул, даже не сжал кулаки. Он сидел так секунд двадцать. Потом сложил снимки в кучу, накрыл ладонью.

Резко встал.

Охранники напряглись, но он ничего не сказал им. Просто направился к выходу из ресторана.

У входа его ожидал припаркованный автомобиль. Пока Мугния выходил, я отдал мальчишке, который через некоторое время вернулся, обещанные конфеты. И тот радостно убежал вприпрыжку.

Когда чёрный Мерседес с Мугниёй тронулся с места, я завёл мотор и поехал следом.

Гиена определённо знал, от кого записка. У меня не было сомнений в этом, поскольку Мугния даже не искал глазами того, кто мог ему передать «послание» через мальчика.

Я держался за Мерседесом на расстоянии, чтобы не вызвать подозрений, и при этом не потерять из вида.

Через несколько минут машина остановилась у отеля «Парадиз». Самый центр, охрана у входа, камеры, вылизанный фасад.

Я не стал останавливаться напротив и проехал немного дальше, развернулся в квартале и пристроился у уличного кафе. Отсюда был хороший обзор. Заказав чай с мятой у официанта, я начал наблюдать.

Прикрываясь газетой, я делал вид будто читаю, а сам смотрел на вход в отель. Гиена вошёл, остановился, чего-то явно ожидая. Водитель остался в машине.

Через минуту Имад Мугния вошёл в отель. Ещё через 30 минут подъехала машина. Чёрный «Мерседес», затонированный в ноль.

Из неё вышел… Фадлалла.

— Вот и ты, — пробормотал я себе под нос.

Рядом с ним был Радван.

Я медленно наклонился к сумке, достал камеру и сделал несколько кадров, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Снимал лица и регистрационные номера машин.

Все трое вошли в отель через парадный вход.

Я уже собирался убрать камеру, как взгляд зацепился за машину, чуть поодаль с дипломатическими номерами Сирии.

Из машины никто не выходил. Наблюдают? Ничего нельзя исключать. Такая встреча не бывает случайной и не проходит быстро, но я решил дождаться ее окончания.

Прошло несколько часов. Солнце село. Улица поредела. Я сменил кафе на другое.

Около десяти вечера из заднего двора отеля выехали две машины с сирийскими номерами. Я вскочил, кинул купюру на стол и побежал к машине.

Улицы были почти пусты. Машины из посольства Сирии ехали быстро, но без резких манёвров. Проехал я за ними до самого квартала посольств. Когда ворота открылись без остановки и досмотра, всё стало ясно.

Из машины вышел человек. Высокий, в военной куртке без знаков различия. Огляделся. Прямой профиль, высокий лоб. Я узнал его сразу.

— Рифат Асад, — прошептал я.

Родной брат Хафеза Асада. И всё указывает на то, что сегодня он вёл переговоры с Гиеной, Фадлаллой и Радваном.

Это было сродни сенсации, и я сразу бросился в посольство.

В кабинете у Ильи Михайловича в посольстве я быстро всё ему рассказал. Он слушал внимательно, а потом поднял трубку и куда-то позвонил.

— Чрезвычайная отметка. По Карелину.

Как обычно, меня заверили, что Виталий Иванович меня сам найдёт.

Дома я проявил снимки. Проявка заняла почти полтора часа. Фотографии не засветились. Так что у меня были снимки всех участников сегодняшних событий.

На следующий день я снова оказался в кабинете Ильи Михайловича.

Казанов уже был в кабинете у Ильи и попивал чай с сушками.

— Рассказывай, — сказал он, встав со стула и подойдя к окну.

Я выложил на стол фотографии. Первым Гиену.

Казанов взял снимок, прищурился, желваки заходили на его скулах от напряжения.

— Дальше, — сказал я, протягивая следующую фотографию. — Руководство Хезболлы.

Казанов молча смотрел. Я выложил последний снимок и увидел, что глаза у Виталия заметно расширились.

— Рифат Асад…

— Вышел с заднего входа отеля после встречи с Хезболлой, — комментировал я.

Казанов медленно сел на диван. Долго молчал. Я видел, как в его голове складывается картинка.

— Взрывы в Дамаске, слив маршрутов авиации Сирии, приведшей в том числе и к гибели наших лётчиков. Ещё и застрелился один из командиров дивизии…

— Сам или помогли? — добавил я.

— Фактически сам, но это не точно. Ещё у нас есть представители Блэк Рок и засветившийся резидент ЦРУ, — кивнул Казанов. — Тот самый спец по смене режимов.

Казанов всё ещё смотрел в одну точку, а потом перевёл холодный взгляд на меня.

— Они готовят переворот в Сирии. У власти поставят Рифата, у которого натянутые отношения с братом. Блэк Рок совершает диверсии в глубоком тылу, плюс пытается устранить наших советников в Сирии. А советских заложников в Ливане держат, чтобы Советский Союз оказал влияние на Хафеза по выводу войск, — додумал я за Казановым. Вся эта цепочка приведёт к тому, что вырастит недовольство Асадом. А там и до смены власти недалеко. Народ же не любит проигрышей.

— А теперь расскажи о резиденции Хезболлы? — спросил у меня Казанов.

Я подробно рассказал о том, что видел во время своего с Севой визита. Виталий слушал внимательно, впитывая каждую деталь.

— Заложники у Фадлаллы, — подвёл черту Виталий.

Казанов встал, молча прошёл к выходу и перед дверью обернулся.

— Нет, — передумал он и пошёл к телефону.

Виталий быстро начал звонить.

— Это Казанов. Первый вариант не сработает. Да, будут жертвы. Что⁈ — спросил Казанов, посматривая на меня.

С кем он говорил, пока непонятно. Но без меня не обойдутся.

Виталий повесил трубку и повернулся ко мне.

— Вы поедете в штаб-квартиру Хезболлы с Римаковым. Без оружия.

Глава 14

До поздней ночи я находился в посольстве, наблюдая за работой советских дипломатов. Внутри всё гудело. Посольство было похоже на улей, но с чётким распределением обязанностей.

Каждый из работников бегал по коридорам, заглядывая в кабинеты к коллегам. Повсюду от звонков разрывались телефоны. В воздухе витали запахи кофе и чая с мятой.

— Да. Конечно. Встреча очень важная, — кому-то звонил Илья Михайлович и с кем-то общался, переходя с арабского на персидский и обратно.

Видимо, сейчас активно прорабатывается встреча с Фадлаллой. А кто как не Иран может повлиять на руководителя Хезболлы?

— Спасибо. Ждём, — повесил Илья трубку и вернулся к своим делам.

В кабинете Ильи Михайловича повисла напряжённая тишина. Хозяин кабинета просматривал документацию и что-то помечал себе в блокноте. А Казанов в это время занимался ещё более «важным» делом.

— Нервничаете? — спросил я, заметив, что Виталий уже час что-то рисует на листе бумаги.

— Нисколько. Максим Евгеньевич знает, что делает.

— И что же он задумал? — спросил я.

Казанов усмехнулся, а на мой вопрос решил ответить Илья Михайлович.

— Это знает только он сам. Он на Ближнем Востоке практически коренной житель. Но об этом вы его можете сами расспросить.

Казанов закончил рисовать и отодвинул в сторону листок. Я внимательно посмотрел и не сразу узнал человека, которого нарисовал Виталий.

— Кого нарисовали?

— Мне кажется, что этот человек очень похож на штабс-капитана Нестерова, легендарного лётчика. Его именем, как вы знаете, названа одна из фигур высшего пилотажа, — ответил Виталий.

Я потянулся к столу и взял листок.

— А у вас талант, Виталий Иванович. Никогда не хотели быть художником? — поинтересовался я.

Казанов промолчал, а потом подошёл к окну.

— Теперь уже выбирать профессию поздно, — ответил Виталий, отодвигая штору. — Приехал.

Илья Михайлович поднялся со стула и пошёл на выход. Ему предстояло встретить Римакова и сопроводить в кабинет.

С Казановым мы остались вдвоём.

— Красиво вы передали конверт Мугние. Ещё и не зря, как оказалось, — сказал Виталий, отойдя от окна.

— Да, но вы же не думали, что мне неинтересно, что там было. Я не мог не заметить, что Гиена был растерян.

Казанов улыбнулся и снова сел напротив меня.

— Оставьте ваш интерес при себе. Важны не средства, а результат. Имад Мугния наше послание понял правильно.

Фотографии, послание… какое-то странное совпадение с тем, что я слышал в новостях об убийствах. Похоже, что наши спецы устранили с десяток человек, имеющих отношение к Гиене.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Илья Михайлович и тот самый Римаков.

С ним я уже виделся несколько дней назад в Дамаске.

— Карелин, живы и здоровы? — поздоровался со мной Максим Евгеньевич.

— Да. В полной комплектации, не битый.

— Хорошо, что шутите. Но не перестарайтесь. Шутки Казанова иногда меня раздражают, — повернулся он к Виталию и тоже с ним поздоровался. — Договорились о чашке кофе с Фадлаллой?

— В процессе. Кстати, если поеду я, то мне лучше чаю с конфетами, — ответил Виталий.

— Здесь попьёшь, Виталий. Разговаривать будем не по протоколу, визит не официальный.

Римаков подошёл к картине и, сложив руки за спиной, внимательно начал её рассматривать.

— Обстановку знаешь? — спросил Максим Евгеньевич, не поворачиваясь к Виталию.

— Прорвались через Голаны?

— Да. Израильские войска через два дня вполне могут развивать наступление на Дамаск. Сейчас они увязли в боях в долине Бекаа и на подступах к шоссе на Бейрут. Чем раньше мы решим вопрос с заложниками, тем быстрее будет принято… важное решение. У нас не больше суток.

Римаков был серьёзен. Хотя, каким ещё должен быть человек его должности и опыта.

Телефон в кабинете зазвонил. Илья Михайлович быстро подошёл к столу и ответил.

— Слушаю. Да. Понял, — кратко ответил Илья и повесил трубку. — Встреча завтра в 10.00 по местному времени. Там будет Фадлалла.

Максим Евгеньевич кивнул и повернулся ко мне.

— Камеру оставь здесь, эти арабы при виде объектива жутко нервничают. Но они любят показывать себя крутыми, сильными и властными. Ты, как представитель прессы, должен будешь, если что «спеть пару дифирамбов» Фадлалле.

— Думаете, что это поможет?

— Я не знаю, куда может повернуть наш неофициальный разговор. Но я знаю арабов, — улыбнулся Римаков.

— Готовить бойцов к выезду? — вступил в разговор Казанов.

— Нет, Виталий, мы поедем вдвоём с корреспондентом. Есть у меня план.

Неожиданное решение со стороны Римакова. Но явно слова КГБшника были чем-то обоснованы и подкреплены. Просто так Римаков не стал бы рисковать и ехать вдвоём в «логово зверя».

Не исключено, что таково условие Хезболлы, чтобы неофициальная встреча состоялась. Тут не может быть двух мнений, поездка в одиночку такого высокопоставленного сотрудника КГБ виделась крайне рискованным делом.

Казанов такой посыл явно не расценил, я поймал на его лице выражение удивления. Но отговаривать Виталий не стал. Да и не поспоришь особо с Римаковым, когда он твой непосредственный начальник.

— Дорогу помните? — сухо спросил у меня Максим Евгеньевич.

— Помню.

— Выезд утром. Всем отдыхать, — распорядился Римаков.

Утром мы с Римаковым выехали в сторону Баальбека. По той самой дороге, где мы уже ездили с Севой. Воспоминания не очень приятные.

Машина была выделена шикарная — британский внедорожник с высоким клиренсом почти как у броневика. Всегда считал, что «Дефендер» родня нашему УАЗику. Давно хотел прокатиться на таком.

«Дефендер» мощно гудел дизельным мотором. Внедорожник имел жёсткую подвеску, и ехали мы на нём, как на табурете. Я чувствовал каждую неровность дороги. В остальном машина была зверь. Правда вентилятор в джипе работал плохо, скорее всего воздушный фильтр забился пылью. Потому в салоне было душновато, но окна мы не открывали — на улице вовсе стоял солнечный ад. Пекло такое, что от земли виднелись поднимающиеся струйки пара.

Минут через двадцать молчания, когда мы уже проехали несколько населённых пунктов, Римаков заговорил.

— Алексей, как вы считаете, заложники у них? — неожиданно поинтересовался Римаков.

— Всё указывает на это.

— Кстати, ваши наблюдения и поездки по Ливану и Сирии во многом нам помогли.

— Вообще-то, я думал, что вы и так всё это знаете. Зачем спрашиваете? — прямо спросил я.

— Всё знать невозможно, а половину не имеет смысла, — проговорил Максим Евгеньевич.

Судя по довольному лицу Римакова, я прошёл неофициальный тест накануне неофициального визита.

Мы ехали почти два часа. Римаков меня расспрашивал о том, как мне удалось выследить Гиену, а затем и остальных фигурантов. Я охотно рассказал всё как есть.

Вскоре я начал подмечать за окном джипа знакомые места.

Наконец достигли блокпоста, где мы несколько дней назад с Севой оставляли машину.

Встречать нас никто не встречал, в отличие от прошлого раза, но пропустили.

Вскоре мы свернули на знакомый переулок, и я увидел массив здания штаба Хезболлы.

Нам открыли ворота красивого поместья Фадлаллы, и мы въехали на территорию. После остановки я вышел из джипа, разминаясь после долгого пути. В нашу сторону шли встречающие с автоматами наперевес. Одного я узнал, он был из тех, кто нас с Севой встречал в первый раз. Второго видел впервые.

С ними был Радван. Увидев меня, он с трудом скрывал свою ненависть, стараясь не кривить лицом. Имад с почтением представился Римакову и пригласил нас в дом.

— Вас ждут! — сообщил Радван.

Как и в прошлый раз, я приготовился к обыску, но обыскивать нас никто не стал. Наверное, Хезболла решила подчеркнуть, что видит в СССР своих союзников. А союзникам надо доверять. Этакие тонкие дипломатические намёки.

Римаков шёл так, будто бывал здесь тысячу раз. Мы подошли к тому самому длинному коридору, ведущему в покои.

Мухаммад Хусейн Фадлалла вышел встречать нас лично и делал это так, будто мы были его старыми друзьями, которых ждут с распростёртыми объятиями. Меня духовный лидер узнал сразу и доброжелательно кивнул в знак приветствия. Но всё-таки основное внимание было сосредоточено на Римакове.

— Господин Римаков! Сколько лет! Надеюсь, полёт прошёл без потрясений? — Фадлалла широко расставил руки.

Всё-таки знакомы они были не первый день. Это уже интересно! Римаков и Фадлалла обнялись, будто они старые друзья.

— Спасибо, Мухаммад Хусейн. Действительно, много лет прошло, но нашим отношениям это помешать не может.

— Ни в коем случае! Мы всегда рады гостям. А особенно рады гостям из страны, с которой нас связывает общая история борьбы за справедливость! Хотелось бы надеяться, что мы здесь сегодня собрались ради диалога. Прошу вас к столу, — продолжил говорить Фадлалла.

Мы прошли в приёмные покои по знакомым мне коридорам. Только теперь, вместо двух охранников, нас сопровождали шестеро.

Совпадение?

Фадлалла отчётливо давал понять, что мы гости, а сила в этом доме на его стороне. И также не двусмысленно намекнул, что Римакову стоит обдумать тему будущего разговора. Поистине дипломатия, как и Восток — дело тонкое.

Я шёл на шаг позади Римакова, понимая, что сегодня он первая скрипка нашего оркестра.

— Господин Карелин, как вы в прошлый раз добрались? Дорога не была слишком трудной? — поинтересовался у меня Фадлалла.

Издевается Мухаммад. Перестрелка с превосходящим противником, который нас преследовал — раз плюнуть!

— Спасибо, но мы не в первый раз преодолевали трудности пути, — ответил я.

Фадлалла кивнул, а Радван прицокнул языком. Его рука так и тянулась к кобуре с пистолетом.

В покоях всё уже было готово. Широкий стол из красного дерева. В центре — блюда с финиками, грецкими орехами и чайник.

Если глава Хезболлы и играл, делая вид, что не в курсе сути вопроса, то делал это крайне искусно. В киноакадемию его приняли бы без вступительных экзаменов.

После традиционной речи, Фадлалла первым перешёл к вопросам.

— Рад вас снова увидеть, Максим. Хотя срочность вашего визита, увы, настораживает.

Римаков кивнул, взяв со стола финик.

— Согласен. В Москве, и меня лично, настораживает положение дел в Ливане и Сирии. Хотел бы с вами обсудить этот вопрос.

— Я уже многое рассказал вашему корреспонденту. У нас была отличная беседа, — повернулся ко мне Фадлалла.

— Да. Я вам благодарен. Вы были предельно со мной откровенны, — ответил я.

— Это хорошо. Но есть беседы, а есть важные разговоры, которые не терпят отлагательств. Особенно когда предмет разговора — советские люди, — холодно сказал Римаков.

Бровь Фадлалла выгнулась, показывая его недоумение. Я увидел, как напряжение скользнуло по его лицу. Да и Радван несколько засуетился. Наверняка он знал, кто перед ним, и вряд ли испытывал положительные эмоции.

Римаков осмотрел комнату, окинув всех взглядом. Шестеро боевиков за спиной ничуть не смущали опытного комитетчика. Да и меня тоже.

— Нам нужны наши ребята, — сказал Римаков, откинувшись назад.

Фадлалла, показывая себя заботливым хозяином, разлил чай. Но Римаков к чашке не притронулся. Я тоже лишь скользнул по чашке взглядом, но пить не стал. Хотя промочить горло после долгой поездки было самое то.

— Мы знаем, где они, — продолжил Римаков. — Надеюсь, похитители понимают, что Москва сделает всё возможное, чтобы освободить заложников.

Повисла тишина. Честно говоря, я полагал, что разговор будет вестись более праздно, но Римаков не стал ходить вокруг да около.

Правильно делал, заложников слишком долго держали в плену и неизвестно, как обращались с нашими гражданами.

«На Востоке уважают силу». Нельзя давать этим людям почувствовать нашу слабину. Иначе «съедят», как сейчас Фадлалла ест виноградинку.

— Как и вы, мы проявляем беспокойство о гражданах СССР и делаем всё возможное, чтобы найти тех, кто позволил себе такие действия, — заявил Фадлалла.

Римаков не терял зрительного контакта с Мухаммедом. Такие моменты стоило бы снять на камеру, но её нет.

Вообще, мы уже сильно рисковали. У нас не было группы сопровождения и ничего не мешало нам «исчезнуть». Не доехали до штаба Хезболлы, да и всё. Я прекрасно понимал, что стояло на кону.

Чтобы нас убить, Фадлалле нужно иметь не столько смелость, сколько высокий уровень глупости. С другой стороны, Радвана и Мугнию это не остановило от захвата заложников.

— Я слышал, — продолжил Римаков спокойно. — Что ваши братья по оружию всё ещё не знают, где находятся пропавшие советские специалисты. Ни живы ли они, ни мертвы — ни слова. Странно, правда?

Фадлалла мягко развёл руками.

— Вы знаете, что сектор нестабилен. Люди исчезают, появляются, снова исчезают. Это Ближний Восток. Даже я не всегда знаю, кто ночует в моём доме. Но повторю то что вам и так хорошо известно. Мы готовы помочь вам найти советских специалистов. И если мне станет что-то известно, я сообщу вам об этом.

Римаков откинулся на спинку стула, сцепил пальцы. Голос у него оставался ровным, разве что появились нотки металла.

— «Если» или «когда» вам станет что-то известно?

Фадлалла медленно покачал головой и расплылся в улыбке.

— Конечно же, «когда».

— Что ж, это прекрасно, но наше терпение не безгранично, Мухаммад Хусейн, — ответил Римаков.

От моего взгляда не ушло, как напрягся Радван, он не умел также искусно контролировать свои эмоции, как Фадлалла.

Напряжение повисло в воздухе. Максим Евгеньевич прокашлялся и вдруг подался вперёд.

— Я ещё кое-что хотел вам сказать. Не сегодня, так завтра война закончится и всё вернётся на круги своя.

— Мы все в это верим, Максим, — кивнул Фадлалла.

— Это хорошо. По окончании боевых действий мы в Сирии планируем учения. Совместные. В Латакии.

— Это хорошо. Так вы покажете миру, что вы на нашей стороне, — улыбнулся Мухаммад.

— Да. И, знаете, бывает так, что баллистическая ракета уходит… не туда. Засбоил гироскоп. Ракета сбилась с курса и попала не в полигон, а, скажем… разумеется, по чистой случайности — в здание, которое вы называете штабом. Недоразумение? Да, но боюсь, что такое недоразумение оставит после себя руины.

Глава 15

Фадлалла долго молчал. Смотрел в одну точку на столе. Он понимал, что просто так подобными словами никто бы не кидался. И если Римаков говорит такие вещи, то с одобрения ещё более высокого начальства в Москве.

— Хезболла будет всеми силами содействовать поискам. Мы подключим все свои каналы. И как только получим хоть крупицу информации — сразу передадим всю информацию вам.

— Было бы замечательно, если бы мы получили информацию завтрашним утром.

— Не исключаю, что это случится уже в ближайшие часы, — произнёс Фадлалла.

— Что ж, я знал, что мы с вами договоримся. Со своей стороны попробую передать вашу озабоченность «учениями». Но в Бейруте проблемы со связью. Война идёт, — ответил Римаков и встал, не дожидаясь ответа.

Я поднялся вслед за ним. Фадлалла тоже встал и внушительно кивнул.

— Я понял вас, господин Римаков.

Когда мы вышли из штаба и сели в машину, я посмотрел на Максима Евгеньевича.

— Думаю, что сработает, — сказал я вполголоса.

Он не ответил сразу. Только когда наш джип тронулся, сухо бросил:

— Они знают, что такое быть врагом для Советского Союза. И не пожелают этого даже своему врагу.

— Но ведь в Москве не в курсе, да? Об ударах, которые вы пообещали Фадлалле?

— Иногда импровизация помогает лучше приставленного ко лбу пистолета, товарищ Карелин, — пояснил Римаков. — Но вы, крайне наблюдательны.

В посольство мы вернулись уже за полночь. В приёмной я сел в кресло и решил набросать заметки для нового материала в редакцию. В голове уже крутились словесные обороты и строки будущей статьи. Всё, что накопилось за день, требовало выхода. Я даже поймал себя на мысли, что мне всё больше нравится заниматься журналистикой.

Но я не успел сделать и пары записей, когда дверь в приёмную приоткрылась, и в проходе появился Римаков. Без пиджака и в расстёгнутой рубашке.

— Пойдёмте, — сказал он. — Перекусим.

Я закрыл блокнот и пошёл за ним. Заодно возьму у него анонимное интервью «без галстуков».

В кабинете горела тусклая лампа. На столе стояла алюминиевая фляга, разложены куски хлеба, пара банок тушёнки, кильки и солёные огурцы. Всё по полевому — скудно и без лишних церемоний.

— Присаживайтесь, — сказал он, открывая банку. — Мы с тобой… не против, если на ты?

Я покачал головой.

— Так вот, мы с тобой хоть и не были под обстрелом, но своего хапнули. Я думаю, ты понимаешь, что сегодня мы могли умереть.

— Речь твоя действительно была дерзкой. Однако вероятность того что они решили бы нас прикончить хоть и была, но маловероятна. Во-первых, они испортили бы отношения Советским Союзом. Во-вторых, подозрения, что они причастны к похищению заложников, подтвердились. И в-третьих, они понимали, что если мы не вернёмся, то прилёт ракеты, случайно сбившейся с курса, произошёл бы с большей долей вероятности. Так что считаю, в их интересах было ещё и проследить, чтобы мы добрались до посольства целыми и невредимыми.

Дальше ели молча. Периодически раздавался стук ложек по металлу и слабый гул вентиляции из зарешеченных отверстий.

— К нам не хочешь пойти, Лёш? — в лоб спросил Римаков.

Предложение заманчивое, но бросать ту работу я не собирался. Однако ответить не успел, в кабинет без стука вошёл Казанов. Но ему можно.

— Максим Евгеньевич, посмотрите в окно.

Римаков всё понял. Отставил тарелку и поднялся на ноги.

— Пошли, Карелин.

Мы подошли к окну, и Максим Евгеньевич отодвинул штору. Казанов встал рядом со мной.

Перед воротами стояли шестеро человек. Заросшие, обессиленные и в потрёпанной одежде. К ним уже спешили наши работники и врачи.

Те самые заложники, похищенные организацией «Свободный Левант», о расположении которых Хезболле якобы не было известно.

Они были живы. Измождённые, осунувшиеся, но живые.

— Думаю, на столе кое-чего не хватает, — сказал Максим Евгеньевич и подошёл к своему портфелю.

Тут же на столе появилась бутылка «Азербайджанского».

Римаков вытер тыльной стороной ладони потный лоб, вгляделся в ночное небо Бейрута и гулко выдохнул.

— К столу, товарищи. Где твои бойцы, Виталик? — спросил Максим Евгеньевич.

— Отдыхают.

— Ладно. С ними ещё потом разок выпью, — разлил по рюмкам коньяк Римаков.

Молча выпили за успешное окончание операции. И также тихо коньяк был убран обратно в портфель.

— И да, Карелин, что думаете написать в своей статье? — закусил Римаков хлебом с килькой.

— Опубликуем интервью с лидером Хезболлы, в котором он называет нас друзьями. Опишу подвиги патриотов Ливана. Всё по схеме. Вообще-то, могли бы и не говорить, — сказал я.

— А насчёт моего предложения, оно остаётся в силе. Нам нужны такие ребята, как ты. Которые не только руками делают, но и головой думают. Если сомневаешься и не можешь дать ответ сейчас… у тебя есть время.

— У меня есть просьба.

— Можно и просьбу. Слушаю.

— Я хочу попасть в Сирию. На самую передовую.

Римаков сощурился и слегка улыбнулся.

— Виталик, а у него есть чуйка. Что думаешь?

— Нет. Ему там не место.

— Виталий Иванович, а не пошли бы вы сами в то самое место, — ответил я.

Казанов напрягся, но Римаков его похлопал по плечу.

— Сами решите, Карелин. Доедаем и выезжаем. Самолёты скоро приземлятся.

Следующим вечером я оказался на базе Эт Тияс в сирийской провинции Хомс. По-другому её также называют Тифор.

Авиабаза встретила нас гулом и пыльным горизонтом. Туда-сюда мелькали люди, ездила техника. Стоянка была заставлена Ил-76 и Ан-22. Шла выгрузка имущества и выгрузка личного состава.

Со всех сторон слышалась русская и арабская речь. Всё это было похоже на ввод войск в страну, но уж слишком мало было наших солдат здесь.

Я стоял в центре этого авиационного муравейника и внутренне радовался за себя. Это то самое место, где я должен быть. В центре всех действий. На самой передовой, чтобы запечатлеть самые важные моменты.

Казанов следовал всё время рядом со мной и контролировал, чтобы я снимал только сирийских коммандос.

В это время из Ил-76 вышла группа советских бойцов. В разгрузках и с ранцами РД-54. На каждом разная форма — кто в костюмах КЗС, а кто в «прыжковке». Гадать нет смысла — передо мной были бойцы отдельных отрядов специального назначения.

— Виталий Иваныч, как жизнь? — подошёл к нам один из бойцов.

Он поздоровался с Казановым и повернулся ко мне. Судя по возрасту и шрамам на лице, это был непростой рядовой или сержант.

— Подполковник Сопин Игорь Геннадьевич. Командир бригады, — представился он уже мне.

— Алексей Карелин, корреспондент газеты «Правда», — сказал я, и мы пожали друг другу руки.

— Во как! Никакой секретности от прессы? — посмотрел Сопин на Казанова, выгнув бровь.

— Ему можно. Он наш… внештатный корреспондент, — махнул рукой Виталик.

— О как! Не думал, что у вас в Комитете есть средства массовой информации. Что-то хотели узнать, Алексей? — спросил у меня Сопин.

— Можно пару слов? Не про политику, — моментально достал я блокнот.

— Если не про политику, то запишите: «Ждём, пока командование догадается, что война уже началась», — буркнул Сопин.

— Так и запишем, — улыбнулся я.

Сопин отошёл в сторону, чтобы дать указания своим офицерам. Казанов посмотрел на меня и достал пачку сигарет.

— Не буду скрывать — утром будет высадка тактического десанта на аэродром Рош-Пинна. Сирийские коммандос, советский спецназ, сотня вертолётов и почти столько же самолётов, — произнёс Казанов.

— Крупная операция.

Ощущение дежавю буквально сверлило мне виски. Насколько же история циклична. Однако, этой операции никогда не было.

И я не могу пропустить её.

— Вы никуда не полетите, Карелин. За вас там отвечать никто не будет, — сказал Казанов.

— Виталий Иванович, мне не хотелось бы с вами ссориться. Не мешайте выполнять мою работу.

— И не собираюсь. Поймите, там будет очень «жарко», можно пострадать. Вы ценный кадр. Как журналист вы можете бывать в тех местах, где мне нужно и общаться с определёнными людьми. Можно сказать, что вы мои глаза и уши. Так что вам не стоит принимать участие в захвате аэродрома.

— В том то и дело, что я не ваш мальчик на побегушках. Одно дело оказывать вам помощь, а другое выполнять приказы. С чего вдруг? Никаких документов о сотрудничестве я с вами не подписывал. С сестрой вопрос закрыт, заметьте, это вы мне сказали сами, — улыбнулся я.

В это же мгновение к нам вернулся Сопин. Увидев нашу перепалку, он сразу решил понять суть нашего спора.

— Иваныч, а чего ты боишься? Он крепкий, спортивный. Не пропадёт. Зато материал какой будет. Надо вам, отредактируйте на этапе выкладки.

— Геннадич, не лезь, а? — возмутился Казанов.

Но Сопина это задело.

— Короче, я командир группы и не возражаю.

— Спасибо. А уж с лётчиками я договорюсь, — добавил я.

Казанов покачал головой и махнул рукой.

Через несколько минут на посадку зашли и Ми-28 с базы в Эс-Сувейде. Когда лётчики вылезли из кабин, их встретил Казанов и Сопин.

Приятно было в очередной раз увидеть в добром здравии Александра Клюковкина.

Суматоха на аэродроме начинала стихать, и мне предложили поселиться в здании высотного снаряжения вместе с Гирей, Грифом и Севой. Когда я уходил вместе с ними, обратил внимание на романтическую сцену.

Прямо на аэродроме, посреди всей суеты и при свете ночных фонарей, мило беседовали двое. Саня Клюковкин о чём-то разговаривал с девушкой в военной форме. Я заметил, что эти двое друг другу подходят как нельзя кстати.

— Лёха, чего застыл? — спросил у меня Сева.

— Кадр хороший. Жаль, что ночь, — ответил я.

Но мне вспомнилось, что этих двоих я уже запечатлел когда-то на рынке в Дамаске.

Разместившись в комнате со скрипучими кроватями, я приготовился к проверке своего оборудования.

Фотоаппарат, видеокамера, кассеты, плёнка и аккумуляторы — всё на месте и заряжено. В поле негде будет заряжать.

— Лёха, ты как? Морально готов? — спросил у меня Сева.

— Да. Не впервой. В смысле, в бой идти, — улыбнулся я.

— Не знаю, зачем это тебе. Но интересно будет потом хронику посмотреть, — посмеялся Гиря, прикладывающийся на кровать.

— Если выживем. А не выживем — забудут нас, — произнёс Гриф.

И в этих словах была некая констатация факта — выжить будет сложно.

— Слова живут дольше, чем выстрелы. Так что никто о нас не забудет, — ответил я.

Утром собирались все не спеша. Ещё перед сном нам принесли камуфляж сирийского коммандос и разгрузки западного образца.

— Неудобная. Я привык к нашему «лифчику», — снял с себя амуницию Гиря и надел обычную, сшитую своими руками.

— Лишний автомат есть? — спросил я.

Все трое переглянулись и пожали плечами.

— Найдём сейчас. Ты пока экипируйся, — протянул Гриф мне разгрузку и медикаменты.

Закладывая перевязочные пакеты и аптечку, невольно вспоминаю прошлую жизнь. Вроде и сейчас в форме и с оружием, но это нечто иное.

У меня задача сохранить память о каждом сирийском и советском солдате в этой операции. Что потом с плёнкой сделают в КГБ, не столь важно.

Команды на погрузку всё не было. Я уже успел написать несколько строк для статьи. Название придумал — «Подвиг обычных парней».

— Что пишешь? — спросил у меня Сева.

— Название для статьи есть. Теперь начало придумываю.

— И что получается?

Я не был уверен, понравится ли моя фраза Севе, но строчка из песни Романа Метума как нельзя кстати подходила к этой операции.

— «Эти парни предпочитают не носить список добрых дел в разгрузке. И на весь беспредел смотрят с рукой на спуске», — ответил я.

— Хорошо сказано, — послышался за спиной голос Казанова.

Виталий Иванович, одетый в камуфляж и полностью экипированный, вошёл в комнату и с каждым поздоровался.

— С самого утра работаете? — спросил он у меня.

— Заготовки делаю.

— Я вам кое-что принёс, — ответил Виталий и начал снимать с себя автомат и отдавать мне магазины с патронами.

— А вам не нужно? — спросил я.

— Ещё возьму. Меня в отличие от вас никто не отпускает на высадку. Удачи, военкор! — пожал он мне руку и вышел.

Я быстро экипировался. И тут поступила команда на выход.

Колонной техники мы выдвинулись в исходный район десантирования. На подъезде к нему я уже видел, насколько масштабной будет операция.

На примыкающих друг к другу дорогах стояли десятки вертолётов. Ми-8 и Ми-24 уже были готовы к вылету. Лётчики выполняли предполётный осмотр, а техники проверяли наличие предохранительных чек на вооружении. Перед самым вылетом их снимут, а сейчас это лишь мера предосторожности.

Мы высыпали на дорогу, и пошли к нашему вертолёту. Командир экипажа сириец тут же принялся инструктировать нас по порядку высадки.

— Дам две команды — за три и за минуту до высадки. Вставать, только когда дверь откроет бортовой техник.

Стандартный инструктаж в таких операциях. Когда идёт большая высадка, самостоятельно спрыгивать без команды бортового техника не стоит. А то ещё вертолёт переедет ненароком.

Я попал в группу к троим спецам Казанова. В их профессиональных навыках я не сомневался. Как и в своих.

Но с нами было ещё трое сирийцев — радист, санитар-инструктор и пулемётчик. Это всё одна группа, которой уже была поручена задача. Эту самую задачу мы будем выполнять с ещё одной группой, которая летит с нами в одном вертолёте.

— А вам по сколько лет? — спросил Сева на арабском.

Ответ поразил даже меня. Парням по 23 года. Каждый в сирийском коммандос всего месяц.

— Ладно, знакомиться будем в бою, — похлопал Гиря пулемётчика по плечу.

Полный сириец с ПКМ и рюкзаком улыбнулся и показал поднятый вверх большой палец.

— Лёха, скажи, что для нас главное? — спросил меня Гиря.

— Как говорил мой дед — главное не ссать, — ответил я по-арабски.

Сирийцы шутку оценили.

— Ну, можно и так, — добавил Гиря.

И тут по всей колонне прокатилась команда.

— По машинам! Запускаемся!

Вертолёты загудели. Шум поднялся невообразимый. Когда закрутились винты, начала подниматься и пыль, осевшая за ночь и утро.

Я быстро забрался вслед за сирийцами в Ми-8. Замыкающим был Гиря. После него бортовой техник закрыл боковую сдвижную дверь, а Кирилл показал ему «класс».

Вертолёт вибрировал и слегка покачивался. И только через минуту он начал отрываться от полосы.

Лётчик поднял вертолёт в вверх и, отклонив ручку управления, начал разгон. Ми-8 начали выстраиваться в колонну пар.

Одно движение, разделившее время на «до» и «после».

В грузовой кабине всё гудело. Ми-8 болтало над сопками и песчаной поверхностью. Желудок, будто бы подбрасывало к горлу.

А за бортом шла тяжёлая работа. Вертолёты прикрытия шли рядом, постоянно маневрируя и уходя от препятствий. То же самое делали и мы.

— Вот и наши, — крикнул мне Гиря, показывая, как под нами идёт колонна техники в сторону Голанских высот.

Проходит минута и вертолёт снизился ещё ниже. На горизонте появились россыпи тепловых ловушек. А ещё были видны следы пусков с земли. Начали работать ПЗРК противника.

Наш лётчик маневрировал так, что приходилось держаться за лавку. Лица сирийцев выражали некую неуверенность в исходе.

— Не ссы, — крикнул я бойцу, который смотрел на меня с широко распахнутыми глазами.

Впереди виден уже аэродром, тонущий в чёрных дымах пожаров. Вокруг него крутятся вертолёты, выполняя пуски ракет и реактивных снарядов.

Даже с расстояния в чуть более десяти километров отлично видно, как Ми-28 периодически уворачивались от «дымных стрел» ПЗРК, разбрасывая в стороны тепловые ловушки, а после методично перемалывают противника залпами неуправляемых авиационных ракет.

В этот момент, будто чувствуя подходящее время, в кабину экипажа через плечо бортового техника заглянул Гиря. Кивнув головой, он развернулся и крикнул:

— Три минуты!

Глава 16

Я проверил автомат и убрал его на правую сторону. Сейчас самое время начать работать по прямому назначению.

— Лёха, сядь, — попытался остановить меня Гриф, но я ему подмигнул и пошёл в кабину к экипажу.

Открыв дверь, я встретился взглядом с бортовым техником. Сириец в чёрном шлемофоне смотрел на меня вопросительно, хлопая глазами. Не ожидал он, что к нему сзади подойдёт человек с видеокамерой в руках.

— Поснимаю, — сказал я на арабском и наклонился вперёд, оказавшись перед центральным пультом.

За остеклением кабины стоял настоящий смог, который не позволял разглядеть происходящее на аэродроме. Только я включил камеру, как сквозь дым нам в лоб выскочило несколько вертолётов.

— Командир, близко! — прокричал лётчик-штурман, которому для этого даже не понадобилось говорить через самолётное переговорное устройство.

Дистанция минимальная. Я уже мог спокойно разглядеть белый шлем лётчика-оператора Ми-24, который выскочил нам лоб в лоб. Но командир нашего Ми-8 моментально среагировал и ушёл в сторону.

Смотрю на бортового техника, а у него чуть брови седыми не стали от такого манёвра.

Я продолжал снимать, даже когда мы опять ворвались в стену дыма. Тут же пробив её, мне предстала картина Рош-Пинна. От увиденного лётчик-штурман даже присвистнул.

Вокруг идёт бой. Весь аэродром в дыму. На южной окраине продолжают активно работать Ми-24 и три наших Ми-28. Вышка командно-диспетчерского пункта разбита, а рядом со стоянкой дымит большой ангар.

— Минута, — крикнул командир экипажа.

Времени на съёмки из кабины больше нет. Я убрал камеру, как раз когда вертолёт доворачивал носом в торец полосы с нанесёнными на ней цифрами. Впереди нас ещё три вертолёта, которые уже подходят к бетонке взлётно-посадочной полосы. Я вернулся в грузовую кабину и приготовился к высадке.

Лица всех ребят серьёзные. Сирийцы молятся, а мои соотечественники спокойно сидят на своих местах. Вертолёт задрожал, переходя с косой на осевую обдувку.

— Готов, Лёха? От меня не отставать, — сказал Сева.

Вертолёт подошёл к полосе и просто плюхнулся на бетонку. Я даже подлетел над скамьёй.

Из кабины экипажа выскочил бортовой техник и открыл сдвижную дверь.

Началась высадка.

Ми-8 тряхнуло, и я сразу спрыгнул с борта. Под ногами оказался горячий бетон. Повсюду слышались короткие крики из смеси русского и арабского, щелчки затворов. Боковым зрением я видел, как кто-то из сирийского коммандос споткнулся и упал.

Мы залегли у края взлётной полосы, вжимаясь в траву. Мозги плавились, ощущение было такое, будто попал в ад и лежишь на сковородке. Только раскалённого масла не хватало и — точно ад.

Я вытащил из рюкзака видеокамеру, готовясь к съёмке. Адреналин зашкаливал, сердце гулко стучало в груди.

Вертушки кружили в небе над аэродромом настолько низко, что почти касались винтами крон деревьев. Столпы дыма поднимались от подбитой военной техники, и ветром разносились по аэродрому. Столкновение здесь было серьёзным. Израиль пёр вперёд, но и Сирия не собиралась так просто сдаваться. А при поддержке советского спецназа, так тем более.

Где-то звонко рвануло, и ещё один столп чёрного дыма устремился в небо. Меня обдало волной жара.

— Точно ад, блин, — шепнул радист-сириец, прижав к себе радиостанцию.

Приподнимаю камеру и смотрю в объектив. Пытаюсь поймать резкость, видя через объектив, как бегут люди, падая и поднимаясь.

Пот заливает глаза, а кончики травы щекочут ноздри.

Снова пронзительный визг ПЗРК. Вижу, как ракета уходит по цели. Вертолёт, высадивший нас, смещается в сторону, дёргается и отстреливает ловушки. Пылающие «шары» сыпятся сплошной стеной. В Москве точно будут довольны таким материалом.

Как всё это уже знакомо! В прошлой жизни я тоже участвовал в высадках и штурмах, имел не один десяток операция за спиной.

— Карелин! Ты пишешь? Жара пошла, а⁈ — крикнул сбоку Сева.

— Пишу, — отвечаю автоматически, пальцы не отпускают камеру.

Ещё из одного Ми-8 вдалеке выпрыгивают спецназовцы.

Несколько вертушек отстреливают боекомплекты, прикрывая высадку с воздуха. Ми-8 садятся один за другим.

Тут по ближайшему зданию один из вертолётов выпустил ракету. Потом ещё один зашёл и отработал туда же.

Я успел заснять, как управляемая ракета с Ми-24 вышла из направляющей и точно поразила позицию противника в небольшом здании. Когда пыль осела, в пролом устремилась одна из групп десанта.

Камни летят по бетону. Камера пишет, запоминая героизм наших и сирийских ребят. За спиной один за одним улетают вертолёты, оставляя нас один на один с противником.

Сева коротко тычет мне в плечо.

— Двигаемся!

Начинаем подниматься и двигаться к зданию рядом с диспетчерской вышкой.

Впереди несколько ангаров, бетонная стена, обгоревшая машина у въезда. Сразу за ней и КДП — наша ключевая цель.

Высокая, одинокая, с простреленным «аквариумом» наверху. Если взять её, то мы заберём «глаза» аэродрома и лишим противника преимущества господствующей высоты.

Короткими перебежками бежим к вышке. Вижу, как Гиря, Гриф, сириец-радист, и двое арабов из местного командос держат дистанцию. Если прилетит, то положит не всех разом.

Откуда-то отдалено слышу хлопки — это бьют, но не по нам, а по ребятам из другой группы.

Рация шипит.

— … с верхнего этажа диспетчерской работает пулемёт, не пускает…

— Понял, — принимает Гиря информацию.

Замираем за отбойником, до которого добираемся через перестрелку с обороняющимися.

Отсюда вижу диспетчерскую.

— Держу, — говорит Гиря, и Гриф выходит вперёд.

Идём между стеной и трубой к диспетчерской вышке. Металл горячий, я касаюсь и отдёргиваю руку, стискивая зубы. На трубе впору жарить шашлыки.

Камеру пока опустил. Могу замешкаться и подставить ребят из своей группы. Съёмка важна, но куда важнее не становиться обузой для ребят, надо наоборот им помогать.

Гиря делает жест — стоп. Мы замираем. Он осматривается, потом указывает идти вдоль стены и забора.

Сева прикрывает, его глаза в перекрестье прицела.

Грохот вдалеке. Следом гремит вторая вспышка. Стена содрогается от эха. Пыль оседает на нас.

Мы приближаемся к вышке.

Гиря вёл группу короткими знаками, продолжая докладывать о нашем продвижении.

— Гиря — Песку, «глаза» вижу. Планирую заходить, — доложил он по рации.

Я вновь включил камеру.

Из-за края стены уже показалась лестница к боковому входу. И тут началось!

— Контакт! — крикнул Гиря, успев спрятаться за угол.

Сверху ударил пулемёт. Очередь прошла чуть выше, куски бетона выбило из стены. Мы мгновенно вжались в землю, как по команде. Ещё одна очередь прошла по диагонали, цепляя балку.

Я выглянул через край. Хватило одного взгляда. Работали неармейские. У израильских военных форма уставная и однообразная.

Да и броня другого фасона. Явно не ЦАХАЛ, но обучены так, что последние позавидуют.

— Это не израильтяне. «Блэк Рок», — коротко сказал Сева. — Их не перепутаешь.

В этот момент за моей спиной что-то хлопнуло в небе. Я повернул голову и увидел вспыхнувший прямо в небе вертолёт. На секунду показалось, что сейчас Ми-24 упадёт на нас. Но он увильнул влево, зацепил край диспетчерской и взорвался, упав на крышу одного из зданий. В небо вырвался столб огня.

Лётчики не успели выпрыгнуть. С такой высоты это было сделать сложно.

— В казарму влетел. Как знал, — выдохнул Сева, перезаряжая автомат.

Взрыв недалеко от диспетчерской отвлёк пулемётчика и позволил нашим начать штурмовые действия.

— Выстрел! — крикнул Гриф, стреляя из гранатомёта.

Взрыв и часть укрепления снесено. Полетели две гранаты одна за другой, следом серия коротких автоматных очередей.

Пулемёт замолчал.

— Чисто. Проход открыт!

Мы рывком переместились к диспетчерской. Первый этаж был не пустой, но очередные гранаты сделали своё дело.

Я только и успевал перемещать камеру.

— Прикрываешь, — оставил Гиря на входе пулемётчика и Грифа с радиостанцией.

Только мы вошли на лестницу, по нам ударили плотным огнём.

Противник засел за баррикадой из стеллажей и строительных плит. Оборону уложили как в учебнике.

— Не пройдём! — крикнул Сева, отстреливаясь от обороняющихся.

Мне удалось разглядеть баррикаду. Она была собрана из каких-то стеллажей, мешков, даже офисной мебели. Всё уложено грамотно, с пониманием, как держать узкий вход.

Прострел перекрыт. Каждый, кто попытается сунуться в лоб, сразу попадает под огонь.

Гиря стоя у дверного косяка. Он отстрелял короткими по баррикаде и обернулся.

— Минимум двое… — зашипел Гиря. — Удар «морковками»? Второй этаж, — намекнул Гиря на применение РПГ.

Но тут же Кирилл замолчал. К нему подошёл сириец.

— Нас может задеть, так что будем штурмовать.

Появилась у меня идея.

— Взрывчатка есть? Детонаторы? — спросил я.

Кирилл вопросительно посмотрел на меня. Противник продолжал давить, вытягивая нас к себе, но никто так и не поднимался по лестнице.

— Есть, — ответил Сева, отстреливающийся от наёмников.

— Дай мне, и ждите, — передал я сирийцу камеру.

Гиря протянул мне два куска пластита-4. Я снял автомат и пошёл по коридору первого этажа. Надо было найти пустое помещение точно под баррикадами противника.

Первая же комната была пустой. Войдя в следующую, я увидел двух женщин, спрятавшихся в углу. Они были одеты в простую гражданскую одежду. Дрожали они так, будто смертельно замёрзли.

— Тише. Ко мне сюда, — подозвал я их.

Они медленно встали.

— Быстро в подвал и сидеть там, — сказал я им на английском.

Две дамы послушались и убежали. Я быстро забрался на один из шкафов и установил взрывчатку. Вставил детонатор. Осталось только подорвать.

Несколько секунд у меня было, чтобы покинуть комнату. Только я добрался до Гири, как произошёл взрыв.

— Есть проход, — объявил Сева.

— Ху ар ю, мистер Карелин⁈ — проговорил Кирилл, поблагодарив меня за находчивость.

— Да в кино такой трюк видел, — соврал я.

Следующий этаж, и вновь забаррикадировались несколько бойцов. Гриф и Сева после короткого совещания с сирийским коммандос решили заходить с бокового пролёта, где должно было находиться окно технической комнаты. Оттуда по узкому коридору, сразу наверх.

Я пошёл за своими земляками и вновь включил камеру.

— Готовы, — передал коммандос из рации. — На счёт три кидаем дым и заходим.

— Принял, — ответил Гиря.

Дымовая граната покатилась по полу. Плотный серый туман заполнил холл. Стрелять начали «вслепую».

Секунда, две, три и враг в баррикаде потерял обзор.

Гиря ворвался первым. Опустившись на колено, он короткими очередями прикрывал наш заход.

Очередь.

Крик.

Один из врагов упал, второй откатился за стенку.

— Один готов, — бросил Сева.

В этот момент Гиря бросил за стенку гранату. Взрыв, и с потолка посыпалась штукатурка.

— Второй тоже! Кино снимаешь, Лёха? — увидел Кирилл, как я опустил камеру.

— Да. Только в дыму плохо видно.

— Ты ещё скажи тебе свет, как в фотоателье настроить, — сплюнул в сторону Сева.

Мы закрепились. Из коридоров доносились короткие выстрелы. Наши обходчики выскочили с тыла целые и невредимые.

Гиря осмотрелся. Показал рукой вверх.

— Дальше по этажам.

Командир сирийцев кивнул. Гиря повторил то же самое на арабском, поскольку не все знали русский. Все проверили боезапас и перезарядились.

В здании было пять этажей. Когда выстрелы и взрывы стихли, я решил зайти в одну из комнат.

Я проверил камеру. Запись исправно шла. В объективе застыла баррикада, остатки дыма и несколько тел наёмников.

Мы пошли дальше, вверх по лестничному пролёту. Лестница была узкой, бетон ступенек покрылся трещинами, а под ногами хрустел мелкий мусор.

— Без дыма, — предупредил Кирилл.

Гиря был прав. Здесь ограниченное пространство, можем сработать самим себе в ущерб.

Впереди видна дверь четвёртого этажа.

Коммандос открыл её коротко и резко. Сделал шаг вперёд, упирая автомат в плечо. Внутри был коридор, направо шла лестница, налево — офисные помещения. Темнота была такая, что хоть глаз выколи.

Шли, стараясь не шуметь, хотя после нагрузки у многих сбилось дыхание, и пол под ногами тоже скрипел.

Двери в кабинеты были открыты, я нет-нет, заглядывал внутрь. Обстановка везде была плюс-минус одинаковая — перевёрнутые столы, стулья…

Мысли прервала короткая очередь.

Сириец, шедший впереди, пристрелил затаившегося боевика.

Тело убитого стукнулось о стенку и сползло на пол.

— Как тараканы по щелям забились, — прошипел Сева и проверил последнюю комнату по правую сторону коридора.

Из комнаты послышались одиночные выстрелы.

— Пусто. Идём в следующий пролёт, — вышел из комнаты Сева.

— Слишком легко даётся, — предположил Гиря, сплюнув на пол. — Или в ловушку заманивают.

Поднялись на четвёртый этаж. Ещё немного и будет верхняя точка.

Сириец пошёл вперёд первым. Он шёл уверенно. Даже слишком. В последний момент увидел в блеске солнечного света растяжку.

— Стой! — прошептал я, схватив его за плечо.

Сириец вздрогнул и благодарно кивнул. За малым парень не подорвался.

Четвёртый этаж встречался тоже темнотой и подобием холла на входе. В углу что-то блеснуло.

Сева рванул назад. Очередь прошила воздух, выбив узор на стене.

— Сдавайся, придурок, — прошипел Сева, выдёргивая чеку у гранаты.

Никто не ответил, и Сева закинул гранату внутрь. Из прохода четвёртого этажа вылетела граната в ответ. Гиря среагировал мгновенно. Не знаю как у него вышло, явно не без доли везения, но он отбил гранату прикладом автомата. И она упала в проём, взорвавшись на втором этаже.

— Собака сутулая, — выдохнул он.

Зачистка продолжалась комната за комнатой. И пока гражданских никто и не встретил. На первом этаже было всего две женщины, но их уже можно не считать.

В конце коридора вновь начался плотный огонь.

Стены крошились, застилая обзор. Гиря начал оттягиваться в одну из комнат. За ним радист, а пулемётчик «застрочил» по противнику.

Я почувствовал, как на меня навалился Сева, опускающийся на одну ногу. Помог ему перетянуться жгутом ногу и вколол обезболивающее.

— Зацепило, — проговорил Сева, продолжая сидеть на полу.

Кровь постепенно окрашивала пол рядом с Севой.

Коридор был заблокирован. Огонь был слишком плотным. Пространство узкое, а значит, и пройти будет сложно.

— Идеи есть? — отстреливался Гиря.

Глава 17

Проход дальше был для нас закрыт. Идти в лоб Гиря не собирался. А решать надо было быстрее.

— Вторая группа где? — крикнул Сева, ведя огонь и не давая поднять головы наёмникам.

— В Караганде, — прошипел Гиря, пытаясь связаться с командиром второй группы.

Это та самая группа, которая шла впереди нас и зачистила здание рядом с вышкой. Теперь они поддерживали нас, поднимаясь по другой лестнице.

Сейчас бы их выход сбоку мог бы нам помочь. Ведь другого прохода на следующий этаж нет.

Я вновь выключил камеру и взял автомат. Пока что нужно побыть солдатом, а не оператором.

— Гиря, тут только ломать, — крикнул я, намекая на пролом в стене.

Правда, для начала надо было пройти ещё одну комнату, из которой тоже вели огонь.

— Других вариантов нет, — вытер вспотевшее лицо Гиря и подозвал к себе сирийца.

Он оставил парня рядом с Севой, а меня позвал с собой.

— Держу, — крикнул Сева, прикрывая наш переход с Гирей в одну из комнат.

Гиря вошёл первый. Я следом и сразу подошёл к стене.

— Ставь. Быстрее, — торопил Кирилл, протянув мне взрывчатку.

Быстро установив её, мы отошли подальше и произвели подрыв. Комната моментально наполнилась пылью, а в стене появился пролом.

— Держу! — сказал я, прикрывая Гирю, пока он пролезал в комнату.

Тут же Кирилл начал стрелять, заметив раненого наёмника.

— Контроль! — громко сказал Гиря, пустив две пули ещё в одного.

Следующую стену пробили так же. Путь преграждал здоровенный стеллаж, но я залез на него сверху и стал устанавливать взрывчатку на стену. Осталось сделать пролом, и мы выйдем к проходу на следующий этаж.

— Готов… тварь! — крикнул я и повалился назад, ударившись головой об стену.

Словно восставший из ада, поднялся на ноги израненный наёмник и откинул шкаф. Он громко кричал, а его окровавленное лицо выглядело устрашающе.

Без промедления, я уложил его одним ударом. Гиря пустил две пули, окончательно добив противника.

— Работа! — громко сказал я, предупреждая о подрыве.

Взрыв, и очередной пролом в стене готов. Стрельба за стеной стихла, но раздались крики. Мы бросили в образовавшуюся огромную дыру по две гранаты, чтоб наверняка ликвидировать противника.

Пыль начала рассеиваться, и мы смогли войти в пролом.

— Проход взят, — громко сказал Гиря, и сириец с Севой поспешили к нам.

Естественно, что Сева уже был не такой скоростной.

Бетон под ногами был усеян гильзами и осколками. Тела противника застыли на полу в неестественной позе. Хорошо они успели здесь укрепиться.

Было желание сплюнуть, но жар стоял такой, что стенки гортани буквально прилипли друг к другу, будто склеенные «Моментом».

Захотелось снять обувь, которая за это короткое время прилипла к стопам. Ощущение было такое, будто бетон плавится под подошвами.

Времени на передышку не было.

— Дальше. Сева, ты как? — спросил у него Гиря.

Наш товарищ пытался держаться бодрячком, но это у него не вышло.

— Немного… отдохну, — сказал Сева, съехав по стене и тяжело задышав.

Он запрокинул голову назад. Лицо было бледное, а губы сжались в тонкую линию. Кровь из раны медленно растекалась под бедром, образуя тёмное пятно на потрескавшемся бетоне. Кровопотеря была значительная, я сразу понял, что он не сможет идти дальше и если кровь не остановить, Сева умрёт.

Гиря быстро осмотрел рану, прижал ладонь к бедру.

— Гриф, сюда. Этаж 3, — позвал по радиостанции нашего товарища, прикрывавшего вход в здание.

Через 30 секунд Гриф был уже на месте, в готовности оказать помощь Севе.

— Гриф, останься с ним, обработай рану, — приказал Гиря.

Гриф полез в свой рюкзак и открыл аптечку, раскладывая средства первой медицинской помощи у себя на коленях. Действовал чётко, без суеты, но быстро. Понимал, что времени для спасения товарища мало.

— Гиря, я могу идти. Сейчас только Гриф меня чуть залатает, — сцепив зубы, прошипел Сева.

— Ага, скороход, блин! Нет, дальше ты не идёшь, рана слишком серьёзная. И не спорь, — отрезал Гиря.

Грифа оставили с Севой и дальше продолжили идти в четвёртом.

Двое наших сирийцев уже перегруппировались у лестничного пролёта. Пулемётчик, перехватив пулемёт за корпус, вставлял свежую ленту.

— Гиря — Песку, что там у вас? — запросил Кирилла командир всей десантной группы.

Судя по голосу, это был тот самый Сопин.

— Песок, поднимаемся. Плотно засели. И вторая группа опаздывает, — доложил Гиря.

— Прибавить надо. С Запада подтягиваются. Нужен обзор.

— Понял. Двигаемся, — ответил Гиря.

Я глубоко вдохнул горячий пыльный воздух, и мы двинулись дальше по лестнице. Пулемётчик шёл первым, за ним я.

Камера была включена и продолжала снимать. Аккумулятор ещё не сдох.

— Плёнка не кончится? — шепнул Гиря, следуя за мной и держа свой сектор.

— Я запасную взял. Три штуки.

— Подготовился!

Второй сириец прикрывал тыл.

На пролёте воздух сделался ещё тяжелее. Чем выше этаж, тем сильнее солнце разогревало вышку. Каждый вдох резал лёгкие, заставляя горло першить.

Слишком было тихо. Камеру я снова убрал. Сейчас важнее было смотреть глазами, а не через объектив.

Коридор четвёртого этажа слабо освещался редкими проблесками света сквозь выбитые окна. Перед самым выходом на крышу что-то мелькнуло.

Через мгновение появился наёмник.

— Назад! — крикнул я, сделав шаг в сторону и вскинув автомат.

Пулемётчик рефлекторно рванул ствол вперёд, но дистанция была слишком короткой, чтобы он успел прицелиться. Пули прошили пол, а наёмник бросился в ближний бой, вцепился в ленту пулемёта, пытаясь её выдрать.

— Тварь! — прокричал сириец.

Они сцепились грудь в грудь, тяжело дыша, борясь на краю лестничного пролёта. Я видел, как у обоих дрожали руки и вскинул автомат, пытаясь прицелиться в наёмника, но соперники вдруг завалились в коридор пятого этажа. Я рванул к ним, чтобы приложить прикладом по башке наёмника, но услышал знакомый щелчок.

Рядом со мной упала предохранительная чека.

— Граната! — рявкнул я, схватив приближающегося сирийца и впрыгнув вместе с ним за угол.

Гиря упал рядом.

Произошёл взрыв.

Осколки срезали штукатурку со стен, и только когда пыль улеглась, я выглянул из-за укрытия. Там, где секунду назад боролись двое, теперь лежали разорванные тела, искорёженные взрывом и покрытые кровью.

Пулемётчик погиб. Вместе с ним и наёмник. Не знаю, кто из них принял решение подорваться.

В ушах звенело. Я сжал кулаки, чувствуя, как неприятно начало тянуть под ложечкой.

— Гиря — Песку, один садык двести… Идём дальше, — коротко передал Гиря в рацию.

Хотелось верить, что храброго сирийца похоронят как героя. Он погиб честном бою за свою землю. За родных, за свою страну, за тех, кого к этой войне приплели не по их воле, но кто всё равно держал оружие до конца.

Он знал, зачем сражается.

А вот зачем умирают здесь наёмники? Продать свою жизнь за горсть долларов — странный выбор.

Второй сириец наклонился над телом погибшего товарища и прижал ладонь к его груди, где несколько секунд назад билось сердце. Прошептал что-то на арабском и сразу выпрямился, сжав крепче свой автомат. Взгляд стал ещё строже и решительнее.

Мы двинулись дальше. Выйдя в коридор, прозвучал одиночный выстрел и сразу за ним раздалась плотная очередь.

Повезло, никого не задело, мы моментально спрятались за ближайший угол. Противник прождал стрельбу, пули впечатывались в бетон.

Сириец вдруг резко дёрнулся и рухнул на пол, обеими руками зажимая бок.

Сквозь стиснутые зубы он издал глухой стон, но не закричал. Судорожно отполз к стене, прижавшись к бетону спиной.

— Держу! — прохрипел он, поднимая ствол над краем стены.

Он дал несколько коротких очередей вслепую, держа противника на дистанции.

Послышались глухие удары пуль о стены.

Гиря бросил короткий взгляд на сирийца.

— Держи сектор! — коротко скомандовал он.

— При…нял, — с трудом выдохнул сириец, продолжая поливать вражеский коридор огнём, удерживая угол.

— Работаем в паре, Лёха! — Гиря развернулся ко мне.

Я молча кивнул.

Впереди небольшой коридор раздваивался. Справа и слева тянулись двери, где за каждой мог скрываться противник.

— Первый иду я, ты за мной, — бросил Гиря, перехватывая автомат поудобнее.

Я поднял свой ствол, прикрывая его. Гиря сорвался с места, ушёл к первой двери и ударил прикладом по створке. Дверь поддалась с треском, распахнулась внутрь.

Не сбавляя темпа, Гиря ворвался в комнату, сразу опускаясь в угол. Короткая очередь — контроль ближнего сектора.

Я вошёл за ним следом, захватывая правую сторону. Комната была пустой, вокруг только перевёрнутые стулья и сожжённые папки на полу.

— Чисто! — рявкнул Гиря.

— Держу, — проговорил я, позволяя Кириллу идти дальше и прикрывая его.

Мы вышли обратно в коридор. Сириец на углу выдал ещё одну очередь, давая нам добраться до следующей двери. Там манёвр повторился: удар прикладом, рывок, зачистка и двое наёмников были убиты.

— Ублюдок там сидит, — Гиря показал кивком на следующую дверь.

Гиря жестом показал сирийцу отработать, и тот выпустил очередную очередь. Я метнулся к проёму, а затем короткой очередью достал боевика, который прятался за упавшим столом. Противник в камуфляже дёрнулся и осел, оставив кровавую дорожку на стене.

Сириец, прижав ладонь к ране, сумел подняться и держался за нами, стараясь не отставать. Каждый шаг давался ему тяжело, но он шёл, стискивая зубы и хрипя. Настоящий воин.

— Гриф, давай сюда. Ещё один триста, — сообщил по радиостанции Гиря.

— Держись, сейчас помогут, — сказал я ему и помог сесть на пол.

Я достал аптечку и перевязочный пакет со жгутом. Сириец поблагодарил и показал нам, чтобы мы шли вперёд.

Сирийца оставили в коридоре, где его найдёт Гриф и окажет помощь.

Шли быстро, не останавливаясь лишний раз.

Очередной коридор вывел нас к узкому лестничному пролёту, ведущему непосредственно на крышу и в зал управления полётами.

— Песок, это Гиря, — произнёс он чётко и коротко. — Подходим к смотровой. Тут уже поработали.

— Принял, Гиря. Жду доклада. Песок, конец связи, — рация зашипела в ответ.

Гиря убрал рацию и посмотрел на меня.

— Всё, Лёха. Ещё рывок и вышка наша.

Я кивнул. Мы знали, что наверху точно кто-то есть. Как минимум пулемётчик, и он будет держаться до последнего. Позиция у него выгоднее нашей.

Верхний этаж уже кто-то обработал. Зал управления был разбит. Повсюду валялись стёкла, обломки аппаратуры управления полётам, раскрошенные кирпичи и окровавленные части тела.

Я крепче сжал автомат.

Как только мы поднялись, в нас полетело сразу две гранаты. Первая покатилась по полу, звеня металлическим корпусом. Не раздумывая, я рванул вперёд и пнул ногой гранату, которая улетела обратно в разбитое окно.

Рискованно, но тут либо мы их, либо они нас. Глухой взрыв раздался через секунду, сотрясая стены.

Вторая граната выкатилась в коридор и взорвалась всего в трёх-четырёх метрах за углом. Коридор был узким, бетонные стены сжали ударную волну, словно кулак.

— Ещё одна! — крикнул Гиря, увидев, что нам кинули целую связку гранат.

Я прыгнул за разрушенную стену, но полностью меня это не спасло. Меня отшвырнуло, словно тряпичную куклу. Обломки бетонной стены ударили в плечо и бок так, что воздух вырвался из лёгких.

На миг перед глазами потемнело. Мир вспыхнул белыми искрами, заплясал в размытой пелене. Казалось, что я нырнул под воду, настолько всё было приглушённым и неестественным.

Но автомат остался в руках. Пальцы судорожно стискивали его не выпуская.

Я завалился набок, рывком перекатился за угол и попытался отдышаться, слыша только глухое биение собственного сердца.

Всё тело вибрировало после удара, но я понимал, что сейчас нельзя останавливаться.

Передо мной мелькнули силуэты — двое выбежали на рубеж обороны, надеясь добить нас в замешательстве.

Я нажал на спуск. Первая очередь забрала ближнего, его откинуло назад, и он рухнул в дверной проём. Второй, получив свою пулю, зашатался, захрипел и осел.

— Контроль, — бросил я Гире.

Ещё двое были метрах в десяти, они мгновенно среагировали. Отползли к входу на смотровую, заняв позиции.

Отсюда уже отлично просматривались окрестности и всё лётное поле.

За разбитыми стенами и окнами бывшего зала управления видна крыша, с которой нас и прижимают.

Гиря поднялся за моей спиной, хромая, но готовый к бою.

Кидаться в лоб на наёмников было бессмысленно — вход простреливался наглухо.

— Иду слева. Держишь?

— Держу, — сказал я Гире, прикрывая его перебежку на другую позицию.

Мы были уже на самой крыше. Чувствовалось дуновение ветра.

Наёмники продолжали стрелять, не давая мне поднять головы. Нащупав подсумок, я выдернул оттуда гранату.

Бросок, и она разорвалась рядом с укрытием противника. Этой секунды хватило.

Гиря, хромая, но удерживая автомат на плече, вышел из-за укрытия и короткими, точными очередями накрыл обоих. Первая очередь ударила в грудь одного из наёмников.

Того дёрнуло назад, словно зацепили невидимым тросом. Второму пули пробили тело в районе плеча и шеи. Он завалился набок, выронив автомат. Рация в его разгрузке коротко захрипела, но сам он уже не шевелился.

Я выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как горят мышцы рук и спины.

— Чисто! — бросил Гиря, перезаряжая автомат.

Мы обменялись коротким взглядом. Путь на крышу был открыт. Гиря тяжело осел у стены. Кровь медленно сочилась сквозь его пальцы, прижатые к плечу. Зацепило осколком от взрыва гранаты.

Однако взгляд Гири оставался цепким, живым.

— Пойду сам, — прохрипел он, перехватив автомат двумя руками.

Попытался встать, но не вышло — силы покинули его.

И тут очередной короткий резкий щелчок.

— Пулемёт, — увидел я рядом с вентиляцией наёмника, направившего ствол в нашу сторону.

Пули раскрошили часть стены за Кириллом.

Сжав автомат, я вдохнул горячий воздух и переместился за другую груду камней и аппаратуры.

— Гиря, живой? — громко сказал я, пригинаясь от пулемётной очереди.

Кирилл не ответил. Проверять сейчас было некогда. Пулемётчика нужно убирать. Радиостанции у меня нет, чтобы предупредить вторую группу.

Один такой пулемёт на крыше может устроить много проблем.

Я переместился, отстреливаясь от пулемётчика. Выскочил на крышу и затаился за небольшой надстройкой.

Пулемётчик не сбавлял обороты. Я достал одну из двух последних гранат и бросил к его укрытию. Взрыв, и пулемёт замолчал.

Выглянув, я пустил очередь в его сторону, но там уже никого не было.

Не успел я понять — был ли убит пулемётчик, как прямо из-за развороченной вентиляционной шахты на меня выскочил наёмник.

Решение пришлось принимать за доли секунды. Автомат при броске вперёд зацепился, как назло, за торчащий железный уголок. Стрелять я уже не успевал. Пришлось идти врукопашную.

— Сволочь! — услышал я английскую речь.

Подался вперёд всем телом, перехватил автомат поперёк груди и вдавил противника плечом в стену.

Одной рукой, почти на рефлексах, выхватил гранату из подсумка. Без секунды колебаний засунул её ему под разгрузку, выдернув чеку.

Противник не сразу понял, но я его оттолкнул от себя и прыгнул в сторону.

Взрыв разорвал тишину. Наёмника скрутило и отбросило к стене. Я укрылся за обломками, и в тот же миг раздались новые выстрелы.

Очередь срезала бетон в метре от меня. Ещё один наёмник был хорошо укрыт за мешками, и всё это время он ожидал свой момент.

Я перекатился за надстройку, прижав автомат к груди. Ответил короткой очередью наугад, больше чтобы сбить его прицел.

Послышался французский язык — явно мат. Следом наёмник короткой перебежкой сменил позицию, пытаясь застать меня врасплох.

Я судорожно проверил подсумок. Остался автомат, магазин и нож.

Времени на долгие раздумья не было. Я сделал кувырок, перекатился за перевёрнутый стол и вскинул автомат.

Три быстрых выстрела в ту сторону, откуда слышал голос. И тут где-то рядом над крышей прошёл тяжёлый свист.

— Арта! — только успел я произнести.

Удар пришёлся совсем рядом. Снаряд пробил крышу, рванул куски бетона в воздух.

Обломки и пыль осыпали все вокруг. Меня отбросило в сторону взрывной волной.

Я ощущал, как пыль забивается в лёгкие, как гул стоит в ушах, но попытался подняться. Руки тряслись. Ноги были как ватные. Сквозь пелену дыма я увидел силуэт наёмника.

Он шёл медленно, целясь мне прямо в грудь.

Моего автомата рядом не было — взрыв отбросил его в сторону. Я дёрнулся вбок, укатываясь за бетонную опору.

Пули пронеслись над головой, ударяясь в бетон. Наёмник продолжал наступать. Я видел, как его глаза бегают по развалинам, ищут меня.

— Выходи. Может, будешь жить, — услышал я речь на английском.

Он был почти рядом. Я медленно снял с себя камеру и рюкзак, чтобы он не мешал мне. Да и жаль будет разбить камеру.

Я задержал дыхание.

— Где ты⁈ — рявкнул наёмник.

Ствол показался из-за угла. В этот момент я сорвался. Рванул вперёд, врезался наёмнику в грудь и одновременно ударил рукой по стволу его оружия.

Автомат вылетел у него из рук, с металлическим лязгом ударившись об пол.

Мы сцепились в ближнем бою. Короткие удары локтями, коленями, плечами. Он был выше и тяжелее, толкал меня назад, наваливаясь всей массой.

Заваливаясь, я ударил ему коленом под рёбра.

Наёмник застонал, но тут же вцепился мне в горло. Удар и его кулак рассёк мне скулу.

Мир на секунду поплыл, я пригнулся, схватил его за бедро, рванул на себя.

Когда он упал, я впервые ясно увидел его лицо.

Патрис Брюдо — командир «Блэк Рок».

Глава 18

Мы сцепились в партере. Брюдо был крупнее и сильнее меня, потому работать, когда сверху на тебя давит такая махина, как минимум проблематично. Он вцепился мне в шею и начал душить, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.

— Тварь! Ненавижу! — рычал Брюдо на английском.

Его глаза пылали яростью, сжатые зубы вот-вот треснут.

Последний воздух вырывался из лёгких, перед глазами заплясали чёрные точки. Несколько секунд и я усну.

Я ухватился за его запястья, попытался сбить хват, но он вдавливал меня в бетон изо всей силы. Шея горела огнём.

Из последних сил я резко дёрнул его на себя, впечатывая в лоб.

Брюдо на мгновение растерялся и ослабил хват. Но этого мне хватило, чтобы протиснуть колено, упереться ему в грудь и выскользнуть из захвата.

Со свистом, я судорожно вдохнул. Резко перекатился вбок, перехватывая контроль и оказываясь в позиции сверху. Наёмник неплохо боролся, поэтому я тотчас вскочил на ноги.

Огляделся, ища свой автомат. Вон он! Однако, Брюдо тоже не кукурузу стерёг. Видя, что я собрался делать, он успел зацепить меня подсечкой.

Я не устоял на ногах, но вовремя сгруппировался. Расстояние до автомата увеличилось.

Брюдо ухмыляясь окровавленным лицом, вскочил, в руке сверкнул короткий боевой нож. Он атаковал без замаха — быстро и точно, в грудь.

Я еле успел уйти в сторону, нож скользнул по ткани на груди, оставив рваную полоску. Оттолкнув его, вцепился в запястье, и с силой выкрутил руку наружу. Наряду с лязгом металла о бетон я отчётливо услышал хруст ломаемых костей.

Брюдо зарычал, как раненый зверь. Он рванул на меня, пытаясь снова перевести в партер. Но я ударил первым, метя под коленную чашечку. Сближение и мой локоть на коротком замахе врезался в его подбородок.

Звук был такой, словно огромный степлер сработал. Клацнули зубы, и Брюдо потеряв опору, опустился на пол. Удар был сильным, чтобы выключить наёмника, но у этого ублюдка челюсть словно высечена из гранита.

Я навалился сверху, вбивая его в раскрошенную плиту. Рука Брюдо метнулась за ножом, но я коленом обездвижил его. Пальцы наёмника заскребли бетон в нескольких сантиметрах от ножа.

Секунда… две… сколько понадобится этому ублюдку, чтобы прийти в себя? Я не стал выяснять, локтем свободной руки вмазал ему по переносице без замаха, ещё больше дезориентируя. Брюдо в ответ вцепился мне в горло пальцами, пытаясь удержать.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я чувствовал его горячее дыхание, пропахшее кровью и злостью. В его взгляде читалась не только ненависть, там была ярость, упрямство и нежелание сдаться. Но губы Брюдо зашептали:

— Свинья! Ты сдохнешь!

Я обрушил ещё один локоть, угодив Брюдо в висок, и следом стиснул его кадык, пытаясь обездвижить наёмника.

Резко выхватил нож и всадил лезвие наёмнику прямо в солнечную артерию.

Брюдо дёрнулся подо мной. Он на мгновение изумлённо выпучил глаза, что-то прошипел, но слов уже было не разобрать. Тело обмякло.

Руки ещё сжимали нож, но я уже чувствовал, что победил.

Тяжело дыша, я вытащил нож и зажмурился, чувствуя, как кровь остывает на лице и руках.

Бой был закончен. Я оставил здесь последние силы и тяжело осел на бетон, выронив нож, который всё ещё был в руке.

Пальцы дрожали. Грудь судорожно вздымалась. В ушах стоял глухой звон.

Я попытался встать, но сразу не смог. Лицо пекло, сердце бешено колотилось в груди.

— Блин. Ещё статью писать, — прошептал я про себя.

Выстрелы ещё звучали — отрывистые, глухие.

Но их становилось всё меньше. Сражение за аэродром подходило к концу, по крайней мере, его первая фаза.

— Где ты моя… камера, — проговорил я, с трудом найдя свои журналистские вещи.

Они были целыми, так что пора сделать самый главный кадр. Я включил камеру, где уже мигал индикатор аккумулятора. На пару минут съёмки ещё хватит.

Я продолжал сидеть на полу, опираясь одной ладонью о потрескавшийся бетон и приходя в чувства. Смотрел на вид аэродрома, открывшийся с «вышки» и снимал.

Над лётным полем висели жирные столбы чёрного дыма, тянувшиеся к облакам. На дальних подступах полыхала техника врага — горели грузовики, перевёрнутые бронемашины, остовы вертолётов. Пламя металось в клочьях чёрного дыма и клубилось на ветру.

Я поднял взгляд в серое небо и увидел, как сквозь клочья дыма, снижаются ещё вертолёты. Шла вторая волна десанта. С гулом вращающихся лопастей, вертушки шли над аэродромом, сбрасывая тепловые ловушки, чтобы сбить с толку возможные ракеты.

Новая группа десанта шла на посадку. Скорее всего, сражение было не закончено и сирийское руководство ожидало новой атаки противника. Логично, что аэродром, захваченный нами в тылу противника, Израилю нужен позарез.

Тем более что такой ход перекрывает всю логистику группировки на Голанских высотах.

Я медленно обернулся на звук шагов за спиной. Внутрь влетели ребята из группы, шедшей по второй лестнице. Пыльные, уставшие, но живые.

Следом появился и Гиря. В грязной разгрузке, с автоматом в руках. Он увидел меня и улыбнулся.

— Мир тебе, «камера»! — махнул мне командир группы из сирийского коммандос.

— Как всегда вовремя, — выдохнул я.

В этот момент сел и аккумулятор на видеокамере. Осталось ещё два.

Сирийский санинструктор быстро подошёл ко мне и осмотрел. Убедившись, что я в порядке, скользнул взглядом по телу Брюдо. Перевёл взгляд на моё лицо и окровавленные руки.

— Ну ты и без нас справился, садык, — он хлопнул меня по плечу.

Голос у него был хриплый, но весёлый. Пока остальные ребята разошлись по периметру, проверяя укрытия, подошёл Кирилл. Он с трудом дышал, но смог снять с головы каску и провёл по взмокшим волосам. Присел на корточки возле Брюдо и медленно покачал головой.

— Крупную ты рыбку подсёк, Карелин. За такое к награде в пору представить.

Я устало усмехнулся, попытался подняться. Ноги дрожали, тело будто стало чужим — тяжёлым, забитым свинцом. На губах чувствовался вкус пыли и крови.

Схожие ощущения я испытывал, когда только оказался в новом теле.

Видя это, командир группы сирийцев коротким кивком подозвал своего бойца. Ко мне и Кириллу подбежали двое молодых парней в запылённой разгрузке, ухватив под локти.

— Тихо-тихо. Сиди пока, надо тебя посмотреть, — сказал я, опуская Кирилла обратно на пол.

— Сейчас поможем, — сказал санинструктор.

Появился и Гриф, который сразу был готов нам оказывать помощь.

— И ты тоже садись, — произнёс Гриф и меня усадил рядом с Гирей.

Кирилл не возражал. Он молча сидел и рассматривал потрескавшийся бетон под собой.

— Песок — Вихрю. Вышка зачищена. Группы вышли на позиции, контроль установлен, — передал по рации командир сирийской группы.

— Принял, Вихрь, спасибо. К тебе пошли, — послышался в рации голос Сопин.

Сейчас здесь установят позиции для наблюдения за лётным полем. Займут позиции снайперы и другие расчёты.

— Отсюда хороший вид, — сказал я.

— На это и был расчёт. С диспетчерской «вышки» все окрестности как на ладони. Скоро подойдёт артиллерия, и будем корректировать огонь. Ну и авиацию наводить. Такие дела, брат, — сказал Кирилл.

У меня боль постепенно давала о себе знать. Пока шёл бой и кипел адреналин, организм будто был на самообезболивании, а теперь догнало. Теперь отзывалось на каждую царапину.

— Где больнее всего? — спросил Гриф, разложив аптечку.

— Вопрос, конечно, интересный.

Болело все — плечи, бок, шея. Но сильнее всего боль чувствовалась под рёбрами слева и в голове.

— Бок… и башка звенит, — выдавил я.

Гриф быстро осмотрел меня, ловко расстёгивая разгрузку. Действовал он чётко и выверено, явно не первый раз помогал.

Дал мне понюхать вату с нашатырём, следом отодвинул защиту в сторону и проверил рёбра.

— Ушибы, пару рваных осколочных, но без переломов. Контузия лёгкая, — проговорил он скорее себе, чем мне. — Жить будешь, но лучше покажись врачам. Я на месте последствия не определю.

— Ты же медик? — спросил я.

— Почти. Ветеринар. И то не доучился, плюнул на всё и в армию пошёл.

Гриф обработал одну из ран, полученную от взрыва гранаты, едкой жидкостью. Я едва удержался, чтобы не зашипеть от боли. После прижал стерильную повязку и туго затянул бинт вокруг торса.

— Терпи. Всё нормально, — коротко бросил Гриф.

Он достал ампулу и шприц, показал мне.

— Обезбол нужно?

— Можно, — сказал я хрипло.

Через пару минут после сделанного укола, боль начала стихать. Осталась только тяжесть в руках и в голове.

— Всё, вставай. Только аккуратнее, голова может кружиться.

Он аккуратно подхватил меня подмышку, помог встать.

— Вода есть? — спросил я.

Во рту было сухо. Хотелось пить. Каждое сказанное слово причиняло дискомфорт. Несостоявшийся медик протянул мне флягу, и я с наслаждением сделал несколько глотков.

— Я тебя догоню, Лёха, — сказал мне вдогонку Гиря.

— Не-а. Я побыстрее буду, — улыбнулся я.

Перед тем как уйти, я бросил последний взгляд на тело наёмника. Над ним суетились бойцы — проверяли оружие, документы, сняли каску.

— Погоди, — остановился я и достал фотоаппарат

Сделал один посмертный снимок и убрал «Зенит».

Больше мне здесь было нечего делать. Я втянул ноздрями горячий воздух и, опираясь на автомат, пошёл к лестнице.

Проходя мимо одного из бойцов, поймал на себе его любопытный взгляд.

— Хорошо держался, садык.

Я ничего не ответил, но впервые за весь этот день еле заметно улыбнулся.

Спуск получился непростым. Держась за стену, я миновал несколько лестничных пролётов. Поймал себя на мысли, что забираясь на самый верх вышки, мы прошли длинный путь, оставляя за собой немало трупов наёмников.

Численное преимущество было на стороне противника. Ничего, пусть тех кто за этим стоит понимают, что не нужно связываться с советским спецназом и сирийским коммандос.

Я прошёл мимо проломленной стены, где мы отстреливались час назад. От неё остались только обломки кирпича и клочья арматуры.

На очередном пролёте встретил Севу, тоже спускавшегося. Он, опираясь на автомат, как на костыль, тяжело спускался по лестнице, шаг за шагом. Ногу ему перевязали, но видно было, что Сева держится на одном упрямстве.

— Дышать тут, мать его, нечем, — выдавил Сева, облокотившись о стену.

— Проклятая печка, — согласился я.

Сева скривился, ну потом всё-таки выдавил из себя улыбку.

— Окошки бы открыть, что ли… хоть чуть проветрить эту баню, — усмехнулся он, но в голосе слышалась усталость. — Пацаны живые?

Я рассказал, что у нас сириец двухсотый, остальные трёхсотые. Сказать хотелось многое, но сил уже не оставалось ни на слова, ни на эмоции.

Мы вышли из здания, и пошли к временно оборудованному командному пункту.

Туда уже стекались бойцы. Много ребят было ранено, в основном легко, но были и те, кого товарищи тащили на руках вдвоём. Временный лазарет оборудовали в другом здании, но пока я туда не собирался. Постепенно пришёл в себя, так что мог продолжить работу.

Я увидел, как возле входа в подвал уже размещали ящики, мешки с песком, ставили на треноги АГСы. В углу несколько сирийцев разбирали ПТРК — быстро, слажено, не теряя ни секунды. Невозмутимо, будто только и делали это всю жизнь.

Тут же рядом были несколько машин, на которые загрузили запасной боекомплект, пулемёты и другое вооружение. Начиналась подготовка к обороне.

Командный пункт располагался в полуподвальном помещении ближайшего административного здания. Куски штукатурки свисали с потолка, лампы тускло мигали, распространяя слабый, неровный свет. Пыль стояла такая, что каждый вдох приходилось делать через зубы, чтобы не закашляться.

Внутри было тесно. Люди толпились вдоль стен, прислонялись к колоннам, сидели на полу. Несколько сирийцев с закатанными рукавами по рациям передавали короткие сообщения. Я заметил в глазах офицеров некое беспокойство, чему сразу не придал значение.

У длинного стола, наспех собранного из перевёрнутых ящиков, стоял Сопин, которого все здесь знали под позывным «Песок». Рядом с ним сирийский командир Сардар — крупный, жилистый мужчина с безразличным выражением лица.

Оба командира склонились над разложенной картой аэродрома.

— Здесь закрепились. Вот это здание — зачищено. Периметр с юга держит третья группа, — докладывал сирийский командир.

Сардар, зная местность лучше Сопина, взял роль основного докладчика. Он водил пальцем по карте, разговаривая почти на чистом русском языке.

Сопин кивал, время от времени делая пометки карандашом на схеме.

— Потери? — спросил Игорь Геннадьевич, не отрывая глаз от карты.

— Шесть двухсотых, восемь трёхсотых. Большинство забрали вертолёты, — отрапортовал сириец.

— Надо всех тяжёлых отправлять, пока есть возможность.

Я остановился у входа, наблюдая за ними. Сева рядом шумно дышал, опершись спиной о стену.

Карта аэродрома была размечена разноцветными отметками. Красными крестами обозначались точки боёв, зелёные кружки показывали удерживаемые здания, а стрелки показывали направления возможных атак противника.

Пока я смотрел, несколько офицеров подошли с новыми сводками, информация оперативно вносилась на карту.

— Срочно поставить пулемёты здесь и здесь, — командовал Сопин, показывая на главные подходы к аэродрому. — Расчёты ПТРК вывести на крышу этого здания. Минирование подходов вот здесь! Работаем быстро!

Офицеры молча писали в блокнотах приказы, вопросов никто не задавал.

— Что с ПЗРК? — спросил Сопин.

— Четыре расчёта наготове. Один прикрывает северный сектор, три на южной стороне.

Судя по настрою нашего командования, у офицеров было чёткое понимание — так просто противник не отступит от аэродрома. И Сопин, понимая это, хотел встретить следующую атаку уже в полной боевой готовности.

Я краем уха услышал, что колонна техники должна подойти вот-вот.

— Держимся до их прихода, — распорядился Песок.

Когда основные приказы были отданы, обстановка в подвале слегка разрядилась.

Сопин устало выпрямился, проводя рукой по лицу, смахивая пыль и пот, от чего на его лбу остались разводы грязи. Начали обсуждать другую острую проблему, которую следовало незамедлительно решать.

— У нас здесь гражданские, — сказал Сардар.

— Сколько их? — спросил Сопин.

— Около тридцати человек, — ответил Сардар. — Рабочие, персонал. Большинство спрятались в подвале одного из зданий, когда начался штурм.

— Так, — тихо сказал Игорь Геннадьевич. — Держать их здесь нельзя. Нам не нужна гуманитарная катастрофа. Они попадут под огонь своих же. Мы не с гражданскими воюем.

Сопин помолчал, пожёвывая губу. Ища решение, повернулся к Сардару.

— Есть грузовик на ходу?

— Один, — кивнул сириец. — На ремонтной площадке стоял, но на ходу. Бензина хватит километров на 50.

— Достаточно, — задумчиво сказал Сопин. — Дадим им грузовик. Пусть выезжают в направлении Цфата. Там их израильтяне встретят.

Он обернулся к офицеру связи.

— Связь с южной группой держим постоянную. Передайте, что будут гражданские выдвигаться на юго-запад. Не стрелять, опознавательный сигнал — белая тряпка на антенне.

Офицер тут же уткнулся в рацию, передавая команды.

— Сопровождение? — уточнил Сардар.

Сопин задумался, глядя на карту.

— Без. Наша задача — удержать аэродром, а не конвоировать беженцев.

Я молча слушал. Аэродром был не до конца зачищен, вокруг шли бои, и каждый автомат был на вес золота. Поэтому прямо сейчас вопрос эвакуации был действительно вторичен. Будь я на месте Сопина, то поступил бы точно так же.

Игорь Геннадьевич, заслушав доклад по рации, вновь вернулся к карте и упёрся кулаками в один из ящиков.

— Через десять минут колонна выходит. Гражданских выведите к грузовику. Проверить, чтобы без оружия и без скрытых передатчиков. И долго на открытой местности не держать, чтоб наши позиции не запомнили. Будем надеяться, что их свои же не расстреляют в дороге.

Сардар молча кивнул и сразу ушёл к своим подчинённым. Приказ был отдан, и теперь оставалось только ждать, пока машина с гражданскими тронется.

Сопин повернулся ко мне.

— А вы не так-то просты, как я думал, товарищ Карелин. Молодец! — пожал он мне руку.

— Спасибо, командир.

— Тебе нужно улетать. Думаю, что снял ты достаточно,

Я покачал головой, отказываясь от эвакуации.

— Карелин, тут можно навсегда остаться, — предупредил меня Сопин.

— Как и везде.

Сопин чуть заметно вскинул бровь, но промолчал.

Севе принесли воду. Он жадно осушил бокал. В медпункт он отказался идти наотрез. Но я видел, что ему становится только хуже, и судя по его раскрасневшемуся лицу, у Севы поднялась температура.

— Так, сейчас пойдём в медпункт. Возражения не принимаются, в таком состоянии ты не боец, — отрезал я.

Подставил плечо Севе, и мы вышли из подвала командного пункта. Медпункт развернули в старом техническом блоке. Дверь в него была распахнута настежь.

Ещё на входе я учуял приторный запах крови вперемешку с резким запахом йода, спирта и прочей химией.

На столах и больших ящиках лежали раненые. В основном сирийцы, принявшие на себя первый удар. Бледные лица, забинтованные головы, окровавленные руки и ноги, изуродованные обожжённой кожей тела.

— Всё. Этого на погрузку. И побыстрее. Вертолёты ждать не будут, — торопил двоих бойцов доктор.

Многие были без сознания, те кто был в чувствах, стонали, и прижимали руки к местам ранений. Пока ещё немного, но были те, кому уже успели оказать первую медицинскую помощь.

Я усадил Севу, который уже практически не разговаривал. В углу, возле перевёрнутого стола, работал наш советский медик лет тридцати. Закатав рукава, в окровавленном халате, мало походившим на стерильный, он осматривал очередного бойца. Работал быстро и уверенно, бинтуя раненому бойцу грудную клетку.

— Держись, брат, яйца целы и отлично, — он обращался к бойцам с невозмутимым видом, будто ремонтировал технику на СТО.

И ведь помогало. Сириец, не понимая слов, уловил интонацию и слабо усмехнулся.

По помещению бегали двое молодых санитаров сирийцев, помогавших чем могли. Парни приносили воду, убирали использованные бинты и носилки. Красавчики, тут не прибавить, не убавить.

На раскладном столе в углу я заметил тяжелораненого бойца. У него практически не было лица, всё было в ожогах. Но он всё ещё был жив, цеплялся за жизнь с тем же упрямством, с каким мы взяли аэродром.

Я снова начал снимать. Конечно, не раны и увечья парней, а работу доктора. Того, кто может сутками стоять рядом с операционным столом и вытащить человека с того света.

— Зажим. Вот так, — проговаривал доктор.

Работы было столько, что наш медик даже не поднял на меня глаз.

— Если пришёл не с пулей в заднице — не мешай. Лучше воды принеси.

Я снял ещё минуту и уже собирался выйти. Но из-за угла появился Гиря, бледный, с перебинтованным плечом, но всё ещё на ногах. На нём повис ещё один раненый. Боец, бледный, как простыня, лишился ступни, штанина была пропитана кровью, выше колена артерию перетягивал жгут.

— Ну ты как, живой? — спросил я, подходя к ним.

— Живее всех живых. Видишь, догнал тебя, — ухмыльнулся Гиря, морщась от боли.

Я помог Гире дотащить раненого, который при каждом прикосновении к нему вздрагивал.

— Большинство наших уже отправили обратно на вертолётах, когда была вторая волна десанта.

— Тебя почему не эвакуировали? — спросил я, внимательно глядя на него.

— Места не хватило. В первую очередь самых тяжёлых грузили, — объяснил он. — Я-то ещё на ногах, могу автомат держать.

Какое-то время мы стояли молча под аккомпанемент стонов и редких выстрелов где-то вдалеке.

— Ладно, — сказал Гиря. — Пойду, говорят, колонна техники приближается, надо будет позиции доработать.

— Иди, я пока тут. Доктор просил воды принести.

Я помог одному из санитаров натаскать воды в медпункт. Потом вернулся в штаб и там за штабными ящиками, куда стаскивали трофейные автоматы, нашёл уединённое местечко. Прошёл туда, присел, прислонившись спиной к бетонной стене, достал измятый блокнот и карандаш.

Пальцы чуть дрожали, штурм и лёгкая контузия давали о себе знать. Но именно сейчас нужно было зафиксировать всё увиденное. Прямо сейчас воспоминания были как на ладони, затем они начнут рассеиваться и будет совсем не то.

Я сделал глубокий вдох и тут же закашлялся от пыли. Сплюнув, начал писать заметки, которые должны будут превратиться в статью. Шло тяжело, потом я перепишу этот текст и не один раз. Но прямо сейчас мне очень хотелось поделиться с советским читателем тем, что видел. Хотелось, чтобы наших граждан распирала гордость за бойцов.

— «Не зря десант называют крылатым», — вывел я слова на бумаге.

Но закончить не вышло, в штабе началось новое совещание, причём на повышенных тонах. Я закрыл блокнот, спрятал его обратно в рюкзак и поднялся.

— Как сожгли? — спрашивал Сопин своим хриплым прокуренным голосом.

— Прошли буферную зону, пересекли «ленточку». Всё спокойно, но в пятнадцати километрах до аэродрома сожгли, — в голосе Сардара слышалась злость, смешанная с тревогой. — Всех сожгли!

В голове у меня словно щёлкнул рубильник.

Колонна, которая шла к нам на усиление… уничтожена. Подкрепления не будет.

Пыльный подвал, забитый ранеными и оборванными бойцами, показался вдруг теснее, чем был минуту назад. Воздух словно стал гуще, тяжелее.

Голос Сопина разрезал тишину:

— Понял. Работаем без поддержки. Задача остаётся прежняя — удерживать аэродром, — Сопин оглядел взглядом всех присутствующих. — Нас не бросят.

Возражений не последовало.

Глава 19

В том что боя не избежать, никто не сомневался.

Наши и сирийцы подготавливали аэродром Рош-Пинна к отражению атаки.

Я решил понаблюдать и зафиксировать, как проходят работы и реализация приказа Сопина.

— Карелин, ты не устал совсем? — спросил у меня командир советского спецназа.

— Никак нет, — ответил я и вышел из командного пункта.

Мелкими перебежками, надолго не останавливаясь на открытой местности, я смотрел за возводящейся на глазах линией обороны.

На бетонных плитах уже стояли пулемётные точки, обложенные мешками с песком. За одной из таких точек сидел молодой советский боец, сосредоточенно вкладывая патроны в ленту.

— Как пулемёт? — кивнул я на станковый «Браунинг» калибра 12.7 мм.

— Как швейная машинка строчит, — улыбнулся боец.

Сирийцы в это время ставили противотанковый ракетный комплекс ПТРК «Конкурс». Рядом стоял сержант из наших, наблюдая за процессом. Работали молча, но слажено, как в оркестре.

Следом притащили ещё один ПТРК. Правда уже «трофейный» ТОУ.

Когда один из сирийцев надавил на треногу, та чуть качнулась, поскребла ножками по бетону. Я машинально покосился на шаткую конструкцию.

Сержант, заметив мой взгляд, только усмехнулся.

— Никуда не денется, — хмыкнул он, будто подытоживая.

Я достал блокнот, наметил пару строк, пошёл дальше. Приятно было наблюдать, что принцип дружбы народов действительно работает на деле, а не только на агитационных плакатах. Советские бойцы и их товарищи из сирийской армии показывали удивительную слаженность, как будто не было языкового барьера.

Но не во всех случаях.

— Да я тебе сказал, Ахмед, сын отца своего, цудад! — возмущался наш боец, показывая сирийцу, что тот неправильно раскладывает захваченные у наёмников Мк-153 и РПГ-7.

Касаемо зарубежного гранатомёта — он только в этом году поступил на вооружение. Видимо, Блэк Рок оснащают самыми современными образцами вооружения.

— Что такое цудад? Я не понимаю, — отвечал нашему грузину сириец.

— Ай, генацвале! Гагвимарджос! — уже тостами заговорил советский боец. — Ну, я тебе по-русски говорю, цудад! Это значит цудад!

Я сам не сразу вспомнил, что значит «цудад». С грузинского переводится как «плохо». Пришлось побыть немного переводчиком, а то эти двое так и не договорятся.

Заметку про это наблюдение я и сделал в блокнот.

У ангара представители сирийского коммандос ставили заграждение — натягивали ржавую колючку между бетонными плитами, усиливая периметр. Работали молча и быстро. Где-то на горизонте ещё глухо ухали взрывы, надо было поторапливаться. Атака могла начаться в любой момент.

Один из бойцов, усатый, в бронежилете и без перчаток, притащил рулон и ободрал руку о ржавый крючок. Порезавшись, обмотал ладони тряпкой вместо перчаток, матерясь на родном языке. Второй с перевязанной щекой поймал мой взгляд, ухмыльнулся и бросил по-русски с сильным акцентом:

— Это Саид ищет способ к нашей медсестре в госпиталь в Дамаске попасть, — подмигнул он.

Я сделал снимок. Солдаты продолжили работать. Тяжёлая всё-таки работа у ребят. Жара, они все в пыли, а лица в поту и копоти. Но ни один из них не стоял в стороне, и никто не пытался отлынивать.

На перекрёстке между зданиями ставили расчёт АГС «Пламя». Рядом с ним подтянули и американского «собрата» нашего «Пламени» — Мк-19.

Один из сирийских бойцов был совсем ещё зелёный. Он грамотно выставлял сектор стрельбы под контролем старшего расчёта из советского спецназа.

— Первый раз работаешь? — спросил я.

— Не-а, уже второй. Под Эль-Кунейтрой до этого стояли. До сих пор в ушах гудит.

Он улыбнулся, но в глазах улыбки не было.

Я понял, что спрашивать, сколько их вышло оттуда, не стоит. И так всё ясно.

Сделал ещё пару записей в блокнот, чтобы в редакции могли правильно подписать фотографию. Пошёл дальше и увидел, Сопина, энергично отдававшего распоряжения. Рядом с ним стоял Сардар с биноклем в руках и с сигаретой во рту. Оба офицера инспектировали работу расчётов ПЗРК и сапёров, минировавших подходы.

— Где второй расчёт ПЗРК? — спросил Сопин.

— Поставили у входа в техзону, командир. Обзор там хороший.

— Добро. Подходы заминировали?

— Так точно. Нам повезло, что эти наёмники не успели свой арсенал до конца заминировать. Там много чего нашли.

Параллельно Сардар отдавал своим бойцам распоряжения на своём языке.

— Так, здесь у нас что?

Сопин переключился на солдат, которые вытаскивали из разбитых после атаки израильтян армейских машин всё, что ещё могло пригодиться. Из погнутых кузовов доставали ящики с патронами, уцелевшие ПТРК, связки гранат. Техника попала под артудар ещё в самом начале боя.

Каждый из нас знал, что кроме как на самих себя не на кого рассчитывать.

Я снял очередной кадр подготовки на камеру. Пошёл дальше и дошёл до восточной части аэродрома, где тоже поставили пару АГСов и пулемётных расчётов на треногах.

Там, у сгоревшего кунга, возвышался небольшой земляной вал, а за ним боевая позиция. Мешки с песком, коробки-укладки с лентами, и сами АГСы, приведённые в боевую готовность.

Подходя ближе, я решил снять, как один из бойцов проверяет ленту, но рядом с ним, чуть в стороне, стоял ещё один. Крепкий сириец среднего роста с заросшим подбородком и цепкими глазами. Автомат на ремне, руки мозолистые с загрубевшей кожей. Я сразу понял, что он в этой войне не первый день и уже хлебнул своего.

Он смотрел прямо на меня. Не агрессивно, нет, скорее сдержанно. Но так, что я сразу понял — снимать его не стоит.

Отошёл чуть в сторону, сделал пару общих кадров.

Под ногами звякнула пустая гильза. Я окинул взглядом горизонт и увидел вдалеке тянувшийся дым. Когда обернулся, сириец уже сидел у АГСа, проверяя механизм. Я хорошо понимал, что когда всё начнётся, этот мужик первым откроет огонь. И не промахнётся.

Закончив, он медленно встал, поправил ремень с автоматом и, не говоря ни слова, похромал в сторону ангаров.

— Мохамед у нас неразговорчивый, — сказал кто-то сбоку.

Я обернулся и увидел солдата в пыльной форме, сидевшего у ящика с боекомплектом.

— Почему? — поинтересовался я.

— У него с израильтянами личные счёты, — тот пожал плечами. — Под бомбёжку в Эль-Кунейтре у него попала семья. Жена, две дочки, мать. Он их потом сам выкапывал из-под завалов.

— Это было во время прошлой войны?

— Да. Но он до сих пор не говорит об этом. Ни с кем. С тех пор и служит в армии.

Боец замолчал.

Когда я вернулся к штабу, Сопин говорил по рации, кивая кому-то у карты. Краем уха я уловил фразу:

— … трое взяты в плен, один ранен. Из наёмников.

Я остановился, поймав на себе пристальный взгляд Игоря Геннадьевича.

— Прогулялся? — спросил Сопин, предлагая мне сигарету.

— Спасибо, не курю. Да. Правда, появилась ещё одна мысль.

Игорь Геннадьевич прокашлялся, понимая, на что я намекаю.

— Посмотреть на пленных хочешь? Ну… не знаю.

Сопин замолчал, потом всё же повернулся ко мне и улыбнулся одними уголками губ.

— Внизу, в подвале склада, который первой волной зачищали. Их разделили. Израильтяне в одном помещении, наёмники в другом. Только с кем-нибудь из местных иди. Без них туда лучше не лезь. Хотя… с ними тоже не совсем хорошо. Сам понимаешь, война.

— Конечно.

Появился Сардар, а с ним рядом тот самый неразговорчивый сириец.

— Мохамед, проведи нашего корреспондента, — дал ему команду Сардар.

Сириец посмотрел на меня вопросительно.

— Сопроводишь меня к пленным? — попросил я.

Он кивком показал мне следовать за собой. Подвал бывшего склада находился за ангаром. Там устроили импровизированный изолятор. Мы подошли к зданию, прошли в полумраке коридоров и лестничных пролётов.

Подошли к двери из металлической решётки, у которой стояли два сирийца с автоматами.

— Советский журналист, хочет посмотреть на пленных, — объяснил Мохамед.

— На кого смотреть хотите? Евреи отдельно. Наёмники отдельно.

— На всех, — сообщил я по-арабски.

Мохамед остался у двери.

Я вошёл сначала к израильтянам. Здесь буквально чувствовался тяжёлый запах пота.

Пленных было семеро. Большинство грязные, но не раненные. Ещё один с окровавленной повязкой на голове, а рядом с ним без видимых ранений, но в сильном шоке. Оба сидели на ящиках, упёршись спинами о стену.

Когда я вошёл, тот пленный, у кого был шок, чуть вздрогнул. Он забился в угол, глухо шепча что-то на иврите. Я не разобрал слов, но понял, что он молится.

— Кто вы? — на английском зашептал тот, что в повязке.

— Я советский журналист.

Пленные не шевельнулись, продолжили втягивать голову в плечи.

— Поговорим?

Ответа не последовало.

Понятно. Здесь не будет ни разговора, ни объяснений. Шокированный мужик в принципе вряд ли понимал, что происходит. Это было неудивительно в его состоянии.

Да и зная, сколько крови пролилось между арабами и израильтянами за все эти годы, особенно на Голанах, в Эль-Кунейтре, Южном Ливане, в Бейруте, о другой участи, как о казни, они уже и не мечтали. Нет, говорить они не будут.

Я задержался ещё на секунду, наблюдая, как одного из пленников пробивает крупной дрожью. Израильтянин с перевязанной головой впился взглядом в распятие, висевшее здесь на стене. Не знаю, откуда здесь взялся крест, но смотрелось очень символично.

Вздохнув, я развернулся и вышел, закрыв за собой решётчатую дверь.

— Молчат? — спросил один из охранников, и сам ответил на вопрос. — Боятся, и правильно делают… После всего того, что они натворили, пощады не будет.

Я зашёл в следующую комнату. Там были трое. Двое сидели, третий лежал на полу, закрыв лицо рукой. Наёмники. Двое белых, а третий чернокожий. У всех лица обветренные, покрыты ссадинами, у одного на руке повязка из куска штанины, пропитанная кровью.

И у каждого заметная татуировка. Та самая гора с полукругом звёзд и аббревиатурой В. R. I.

Я достал блокнот и ручку.

— Из какой вы частной военной компании? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Мы гражданские специалисты! — заявил один из них на чистом английском, торопливо и слишком громко. — Обслуживали технику!

— Да-да, — подхватил второй, судя по акценту — немец. — Я механик. В мастерских работал! Только ремонты, никаких боевых действий.

Чернокожий молчал. Лицо было мрачным, челюсти сжаты. Он лишь посмотрел в мою сторону исподлобья, не участвуя в хоре.

— А как вы объясните, что вас взяли с оружием в руках? — задал я простой вопрос.

Англичанин замялся, бросив короткий взгляд на немца.

— Нам… Нам дали автоматы для самообороны! Это нормально! У всех сотрудников были! — затараторил немец.

— Да! Мы не стреляли в гражданских! Мы только защищали себя! — быстро добавил англичанин.

Я кивнул, сохраняя лицо каменным.

— Конечно. Все специалисты в таких местах ходят в бронежилетах и с М16 наперевес.

Они замолчали.

— Вы ведь знаете, что статус наёмников по международному праву вне закона? На вас не распространяется ни Женевская конвенция, ни какие-либо другие нормы.

При этих словах американец опустил глаза. Немец напрягся так, что казалось, он сейчас лопнет.

— Если не будете молчать, то есть шанс, что к вам отнесутся по-человечески, а не как к животным. Так что или будете говорить, или я ухожу.

Чернокожий, и по всей видимости старший в этой группе, впервые заговорил, почти не шевеля губами:

— Мы просто выполняли работу.

— За сколько? — спросил я.

Он медленно покачал головой. Они знали свои инструкции. И у них, как у крыс в ящике, была одна цель — выжить, хоть враньём, хоть молчанием. И все они прекрасно понимали, что их достанут, если сейчас они раскроют рот. Я закрыл блокнот, развернулся и вышел.

За дверью меня ждал Мохамед.

— Евреи согласились говорить, просят, чтобы ты зашёл ещё раз, — сказал он.

Я вернулся в комнату с израильтянами. Сел на пустой ящик, положив блокнот на колени.

— Ицхак, — представился один из них. — Бывший командир артиллерийского расчёта. Я прошу тебя передать моей супруге, что со мной всё будет хорошо.

Вот зачем он позвал меня обратно. Он принялся рассказывать о том, что в Иерусалиме у него большая семья.

— У вас была задача охранять здесь наёмников? — перебил я.

Он медленно кивнул.

— Приказ… я не оправдываюсь. Просто передайте моей семье, что со мной всё хорошо.

Мне удалось выведать к какой военной части он относится, узнать приказ, который он выполнял. Информация явно будет не лишней. А ещё он рассказал, что его мать и отец также умерли от обстрелов с этой стороны. И он обязан отомстить за их смерти, поэтому и пошёл в армию в 1973 году, и на первом своём задании обстреливал Эль-Кунейтру, мечтая попасть в тех, кто убил его родителей.

Я хотел задать ещё несколько вопросов, но услышал шаги за спиной. Повернулся и увидел в дверях Мохамеда. Его лицо было каменным. Похоже, что он услышал что-то из нашего разговора с пленным.

Он молча шагнул внутрь. Автомат был на ремне, но рука уже держала его за приклад. И когда он остановился перед Ицхаком, всё было ясно без слов.

Он взвёл затвор и упёр дуло в лоб еврею.

Тот не дёрнулся. Только приподнял подбородок и посмотрел в глаза Мохамеда.

— Это был приказ, — тихо произнёс он. — У вас были свои приказы, а у нас… От ваших рук тоже гибли люди.

Я медленно поднялся и, не торопясь, шагнул ближе.

— Мохамед…

Он не ответил. Автомат всё ещё был направлен в лоб пленного.

— Это не тот путь, — сказал я. — Он не в бою. Он сейчас пленный.

Рука Мохамада дрогнула, я чувствовал, что в этот момент тяжесть воспоминаний накрыло его с головой.

Я аккуратно прикоснулся к стволу автомата и опустил его. Мохамед сделал полшага назад и медленно выдохнул. Повернулся и вышел.

Я остался в комнате ещё на пару секунд. Ицхак опустил взгляд.

— Его семья пострадала? — прошептал Ицхак.

Я не ответил, но пленный всё понял без слов.

— Эта бойня ни к чему не приведёт. Мир через силу — путь в никуда, — произнёс я.

Услышав меня, Мохамед остановился и повернулся. Автомат на предохранитель он так и не поставил, а указательный палец будто застыл на спуске. Смотрелось особенно жутко, потому что в его взгляде по-прежнему не было ни одной эмоции.

— Идём, журналист. Нам…

Он не договорил, потому что в следующий миг снаружи громыхнуло. С потолка посыпалась побелка, а со стены упал крест.

Мохамед посмотрел на израильтянина, а потом подошёл к упавшему распятью и повесил обратно. Крестов евреи не носили, но было весьма символично.

Мы выскочили из подвала. Я понимал, что началось. Где-то наверху что-то глухо звякнуло, потом снова… Здание тряхнуло, с потолка посыпалась пыль, забившая глаза. Я пригнулся, инстинктивно. Второй удар последовал почти сразу. Грохот сотряс стены.

— Арта, мать её.

Я выскочил в предбанник, зажатый между стенами склада, и увидел двух бойцов у радиостанции. Один нервно теребил антенну от гарнитуры, второй держал рацию у уха, вслушиваясь в доклад.

— Песок — Клетке! — выкрикнул он. — Противник бьёт по аэродрому. Повторяю, по нам работает артиллерия!

Глава 20

Я вышел из подвала. В лицо сразу ударил горячий ветер, в котором медленно кружили кусочки золы. Где-то прилетело так, что произошло возгорание. Над аэродромом висела дымовая завеса из копоти и гари. Пахло разлившимся по земле керосином.

В ушах всё ещё звенело. Передо мной пронеслись двое уже знакомых санитаров, таща раненого на брезентовых носилках. Окровавленный боец держал автомат, не бросая оружия, даже почти потеряв сознание.

Мохамед выскочил следом, окинул взглядом небо, затем землю, будто прикидывал, откуда ждать следующего удара. Мы на секунду встретились глазами. Я заметил в его взгляде азартный блеск. Низко пригнувшись, он побежал в сторону позиций, где стоял расчёт АГС.

Куда он собирался стрелять, мне было непонятно. Дальность стрельбы у станкового автоматического гранатомёта не более 1700 метров. На такой дальности артиллерию никто не размещает. Так что, непонятно, для чего сейчас задействуют АГС.

Были и другие мысли. Я понимал, что один из ударов пришёлся по подвалу с пленными. Не похоже на евреев. Они своих товарищей не бросают.

Ну а если удар преднамеренный, значит, работают явно по наводке. Мелькнула догадка, что кто-то напрямую направляет артиллерию ЦАХАЛ.

Возникло небольшое затишье. В это время в гарнитуре рядом стоящего бойца советского спецназа раздался громкий голос Сопина.

— На КП. Срочно! — громко сказал старший.

— Я за тобой, — хлопнул по плечу бойца и начал двигаться вдоль стены.

Через несколько метров мы быстро рванули на командный пункт, то и дело прячась за поворотами и стенами.

— Ещё один! — услышал я громкий крик сзади.

Очередной снаряд упал где-то рядом со зданием. Ухнул глухой удар, поднялась пыль, и с крыши старого ангара обрушился град обломков.

Кусок черепицы с визгом просвистел в воздухе и врезался точно в стену недалеко от меня.

— Везёт нам сегодня, — сплюнул боец, тяжело дышавший в паре шагов впереди меня.

Мы свернули за угол. Я не без удивления обнаружил, что вход на командный пункт был уже ограждён бетонными блоками, образующими нечто вроде заслона. Молодцы ребята, не теряют время даром. Так быстро аэродром удалось превратить в неплохо оборудованный узел обороны.

Я шагнул внутрь и словно попал в другую реальность, окунувшись в гул голосов, резких команд, шороха бумаги и потрескивания раций.

Сопин вёл радиообмен через ретранслятор. В небе уже несколько часов кружили наши самолёты, и через них передавалась информация на главный командный пункт. Радиостанция была подключена к блоку усиления, шнуры тянулись от ящика связи к полевой станции в углу. Сопин стоял с тангентой в руке, опершись о карту.

— Я Песок, докладываю, — спешно, но отчётливо говорил он. — Артналёт продолжается. Калибр до 152. Работают веером. Азимут от меня 260. Квадраты: С-7, С-8, А-2. Повторяю, работа веером. Потери уточняются. Повреждения на объектах подтверждены и критичны.

Один из бойцов передал ему записку. Сопин её начал читать, пока ретранслятор передавал предыдущую информацию. Как только он закончил, Игорь Геннадьевич продолжил говорить в тангенту.

— Есть движение противника. Малыми силами с юго-востока. Ориентир — окраина Цфата. Приняли?

Эфир замолчал. Потом из рации затрещало:

— 452-й, Песку. Информацию передали. Колонна пока идти не может. Приказ — держать оборону.

Сопин только мотнул головой.

— А что ещё делать-то, — тихо проговорил про себя Игорь Геннадьевич и достал пачку сигарет. — Все приказ слышали? Работаем.

В этот момент он увидел меня и подошёл ближе.

— Карелин, что с заложниками?

— Подвал накрыло. Возможно, кто-то выжил.

— Зачищают хвосты, суки, боятся светить, что у них воюют наёмники… и ведь знают, куда лупить!

Сопин мигом переключился и принялся раздавать приказы.

— Там ещё израильтяне. Или на них плевать руководству, как думаете? — спросил я.

Сопин опёрся на стол и сильно затянулся.

— Мне всё равно. Евреи, англичане, афроамериканцы… У меня за советских и сирийских бойцов душа болит. — Сопин сделал затяжку, выдохнул дым и затушил об руку сигарету. — Я могу понять сирийского солдата — он воюет за страну, которую атаковали. Мне несложно понять израильского бойца — у них зуб на палестинцев. Да и вообще, приказы нужно выполнять, а не обсуждать. Здесь тоже нет претензий. А к наёмникам, пришедшим убивать за деньги, у меня презрение. Если бы мне позволили, я бы их в плен не брал.

В штабе становилось всё душнее. Свет противно мигал, одна из ламп над головой дрожала, выхватывая резкими вспышками лица бойцов и офицеров, склонившихся над картами, бумагами и радиостанциями. Пыль сыпалась с потолка при каждом новом ударе, ложась на плечи, оседая в волосах и на бумагах. Но никто не обращал на это внимание.

— Пост наблюдения два — докладываю! — раздалось из радиостанции с хрипом. — Арта работает с юга, за деревней! Повторяю, за деревней. Визуально минимум три орудия. Калибр крупный!

Сопин резко повернулся к карте. Я подошёл ближе, взглянул через плечо.

— Вот… — пробормотал он. — Отсюда лупят, сволочи!

— И ещё одна батарея оттуда, где дорога уходит на восток, за старый карьер, — добавил другой офицер, указывая пальцем в карту.

— Район деревни Хацор, — прошептал Сопин себе под нос.

Местность, откуда работала артиллерия, я примерно знал. Видел, когда летели на вертолёте. До этих точек было километров десять, не меньше.

Сопин сжал губы в тонкую линию и передал координаты.

— Песок, 452-му. Уточняю, огонь ведётся из окрестностей Цфата и Хацора. По оценке — ствольная артиллерия. 155-й калибр.

Голос из рации ответил с задержкой.

— Принято.

Грохот снова потряс здание, сверху сыпануло больше обычного. Пыль будто сорвалась целым пластом. Сопин даже не прикрыл голову ладонями от пыли с каменной крошкой. Просто стряхнул её с лица и снова посмотрел на карту, словно пытаясь прожечь её взглядом.

— Песок, ответь 452-му!

Пока Игорь Геннадьевич вёл радиообмен через ретранслятор, я шагнул в соседнюю комнату, слабоосвещённую керосинкой. Стены здесь были сырые, где-то на полу капала вода, но никто на это не обращал внимания.

Сева лежал в углу на носилках из плащ-палатки и спал. Заснул крепко, лицо серое, под глазами синяки. Бинт потемнел от крови.

У дальней стены сидел Гриф, молча проверяя свой боекомплект. Гиря сидел у ящика с боекомплектом и сосредоточенно проверял магазины.

— Целый, Лёх? — спросил он, даже не поднимая головы.

— Я заговорённый, — усмехнулся я и присел рядом, положив блокнот на колени. — Что по плану?

— Скоро пойдут, — Гиря щёлкнул затвором, вставляя рожок. — Артой сначала отработать, потом будут зачищать. Надо их хорошенечко встретить.

Я никак не прокомментировал, но стало как-то суше во рту. В ближайшие часы жизнь каждого в аэродроме повиснет на волоске.

— Что с Севой? — спросил я.

— Спит, его медик обработал. Ему на вертолёт надо было сесть, он и так сдюжил больше, чем мог.

— Капитальный красавчик Сева! — хмыкнул Гриф.

Я перевёл взгляд на Грифа. Он не отрывался от автомата.

— Как ты?

— Нормально, — его голос был хриплым, как будто простуженным, но спокойным. — О! Слышишь?

Гриф поднял палец, и как только он сделал это, сразу же послышался гул.

— Птички полетели!

Через вентиляционные шахты пронёсся затяжной вой — звук пикирующего самолёта.

— Ложись! — крикнул кто-то.

Я уже был на полу, когда вдалеке рвануло. Потом ещё несколько раз. Стены в бункере дрогнули, и на меня снова сыпануло пылью из щелей между бетонными плитами.

— Прилетело! — донеслось снаружи. — По топливу попали!

Я выскочил в коридор, оттуда на выход из штаба. Навстречу хлынул удушливый жар и запах керосина, с примесью жжёной резины и копоти. У дальнего края аэродрома полыхало. Клубы густого, почти чернильного дыма вздымались в небо, скрывая горизонт. Один из топливозаправщиков уже пылал факелом, а второй, объяло языками пламени, и изнутри вырвался столб огня.

— Твою мать, — выдохнул Сопин, появившийся рядом.

Он сплюнул, не отрывая взгляда от огненной волны, расползшейся по земле. Пожар накрывал сектор стремительно. Пламенем затянуло половину стоянки, огонь охватывал припаркованные грузовики. Где-то рванул бак — и над взлётной полосой взметнулся новый столб огня, пусть и не такой мощный.

Рация на поясе одного из связистов затрещала.

— Внимание, внимание всем постам! Пехота противника начала движение! Повторяю — идёт атака! Район южного сектора, направление со стороны подъездной дороги! — голос был срывающийся, захлёбывающийся.

Сопин тут же развернулся. Схватил рацию.

— Песок-Третьему, Песок-Третьему! Что у вас?

— Противник в двухстах метрах! Лупим по ним из АГС и миномётов! Но они с флангов жмут, танки подтягивают!

— ПТРК на южном фланге в готовность! Связь держать!

— Есть! — отозвался один из бойцов и сорвался с места выполнять приказ.

Я наблюдал, как над аэродромом сгущается облако дыма и пыли. Сопин задумчиво смотрел туда же.

— Сейчас всё решится. Или мы выстоим, или хана… — процедил он.

Меня чуть не сбили с ног. Двое бойцов тянули на спинах ящики. Один был без бронежилета, в простой разгрузке и насквозь мокром камуфляже.

Я тоже решил не оставаться у штаба и отправился в самую гущу событий. Пошёл к главному КПП, стараясь идти вдоль стен и перепрыгивая через обломки. Основной обстрел артиллерии уже прекратился, но редкие снаряды ещё долетали.

Подбежав к укрытиям, я залёг и начал снимать. С холма, через пустырь, на нас шла пехота. Растянулась цепью, за спинами три танка. «Меркава», чёрт бы их побрал. Громоздкие танки медленно катились вперёд. Пехотинцы шли слаженно, пригибаясь и перебегая от укрытия к укрытию, прикрывая друг друга.

Башня одного из танков пришла в движение. Прогремел выстрел. Стена одного из складов впереди нас вздрогнула, осыпалась и частично обвалилась. Куски бетона посыпались на асфальт.

Я перевёл взгляд левее. Там за бетонными плитами стоял расчёт ПТРК, на котором работали сирийцы во главе с нашим командиром расчёта.

— Под башню. Жди… — процедил наш командир в каске, наводя пусковую трубу «Конкурса» на один из танков.

Танк начал замедляться. Башня повернулась в сторону одного из зданий. Сейчас будет ещё один выстрел.

И тут я перевёл камеру на расчёт ПТРК.

— Пуск! — рявкнул командир расчёта.

Момент был напряжённый, а пуск ракеты «Конкурса» я наблюдал будто в замедленной съёмке.

Передняя крышка транспортно-пускового контейнера открылась, освободив нажимную тягу пиропатрона.

Тут же произошло воспламенение вышибного заряда, и ракета вышла из пускового контейнера.

Ракета набрала нужную скорость, и в работу вступил маршевый двигатель. Она мчалась по траектории, оставляя дымный след. Я прижал плечо к стене и следил за происходящим, не опуская камеру.

Через несколько секунд произошёл взрыв. Попадание было прямо в башню. Вскинулся дым, танк замер и из него начали выбегать члены экипажа.

Второй расчёт уже готовился. Навели, подали сигнал, и ещё одна ракета, взяв чуть пониже траекторию, снова попала в цель. Башню повело в сторону. Из люка сверху кто-то попытался вылезти, но был охвачен огнём.

Пехота замерла. Потом кто-то закричал, подняв руку. Наступление начало захлёбываться.

Справа рвануло. Бронемашина, та, что шла следом, наехала на мину. Солдат, что были рядом, раскидало, как тряпки.

— Хрен вам, а не аэродром! — сказал командир расчёта ПТРК.

Солдаты противника пригнулись, попытались отступить ползком и короткими перебежками.

Пробиться вражеской пехоте не удалось, попытки прорыва прекратились. Вместо этого, как по взмаху волшебной палочки, начался новый обстрел. Где-то на горизонте начало ухать, и спустя несколько секунд волна прилетела, накрыла аэродром.

Бетон снова завибрировал под ногами. Я пригнулся, пробегая вдоль ангара, и снова метнулся в укрытие штаба. Солнце уже клонилось к горизонту. Сквозь дым и гарь пробивался оранжевый свет — будто и не солнце вовсе, а сигнальная ракета, зависшая в небе.

В коридоре, у сломанной двери, я увидел одного из связистов. Он сидел прислонившись к стене, нога вытянута, штанина насквозь в крови, на лбу тоже кровь.

— Эй! — я шагнул ближе. — Ты как? Давай врача позову.

— У меня канал с миномётами. Если уйду — обрежется, — он покачал головой.

Я хотел помочь, но он уже переключал частоту.

Сопин стоял у карты и вставлял в магазин пистолета патроны.

Вернулся и Сардар, сириец докладывал Сопину об остановке. На полу в углу сидел связист и повторял координаты, передаваемые с постов наблюдения.

— Два здания сровняли с землёй, — говорил Сардар. — Есть погибшие. Сейчас всего несколько ребят, но если обстрел продолжится, будет больше…

— До ночи осталось меньше часа. Они попробуют снова. Либо зайдут в темноте, либо попытаются нас вымотать. Надо выстоять до утра. Будем надеяться, что наши успеют придти.

Он замолчал. За его спиной по стене мелькнул огненный блик — очередной взрыв где-то снаружи подсветил помещение. Все взгляды поднялись к потолку, будто ожидая, что тот вот-вот рухнет.

— Проверить запасы. Перераспределить боекомплект. Пусть у каждой огневой точки будет резерв, — бросил Сопин. — И готовьте дежурные смены. Спать будем по очереди… Если будем.

Обстрел не прекращался. Он стал ритмичным, давящим, почти музыкальным — с мрачной мелодией.

Я подошёл к карте и решил вставить свои «пять копеек», исходя из наблюдений с диспетчерской вышки и той техники, что я видел в ангаре.

Вертолёты на аэродроме уже были разрушены, а вот несколько машин с миномётами — вполне на ходу. Я на это надеялся.

— Игорь Геннадьевич, там лесопосадка рядом с деревней. По прямой километров 7–8. С севера прикрыта сопками. Если скрытно выдвинуть миномёты, можно отработать по батарее 155 калибра, — сказал я.

— Щас бы их авиацией накрыть. Много бы проблем решило, — продолжал перебирать патроны Сопин.

— Но у нас есть только миномёты, — предложил я.

Сопин посмотрел вопросительно на меня.

— Ты их сам потащишь туда? Лёша, ты парень крепкий, но не Юрий Власов, — улыбнулся он.

Не теряет чувства юмора командир.

— Вы не поняли. Я в ангаре тут видел кое-что. Старые «Шерманы» с установленными миномётами 160-го калибра. Думаю, есть и чем стрелять.

Игорь Геннадьевич почесал подбородок.

— Эффективная дальность 10 километров у этой штуки.

— 9600, если быть точным, — ответил я.

— Может сработать. Раз предложил, значит, возглавишь процессию.

— Ну а что… Нам всё равно уже нечего терять. Да и обзор хороший, если на дерево залезть, — улыбнувшись, ответил я.

Глава 21

Сопин задумался и пока решение зрело в его голове, внимательно на меня смотрел. Я понимал, что предлагаю довольно рискованный манёвр. И Сопину было над чем задуматься.

— Ладно, Алексей, убедил. Пойдёшь с группой сирийцев. Ребята толковые, хорошо знают местность. Не подведут.

Он обернулся и окликнул сирийского офицера.

— Сардар!

Тот сразу подошёл и Сопин, понизив голос, объяснил, что требуется.

— Вот у меня человек хорошее дело предлагает, — он вкратце пересказал сирийцу мою задумку.

Сардар кивнул. Не тратя слов, он достал рацию и вызвал одного из подчинённых. Сопин в это время смотрел на карту, окончательно взвешивая риски.

— Дело ты всё-таки предлагаешь, Алексей, — заключил он.

— Через пятнадцать минут мои спецы будут в ангаре, — закончил сеанс связи Сардар.

Сопин вновь посмотрел на меня внимательно, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— Удачи тебе. Смотрите по сторонам.

Я попросил у офицера карту местности, в отличие от сирийцев местность мне была незнакома. Выйдя из штаба, я пошёл к ангару.

Он стоял на отшибе, бетонная коробка с открытыми воротами. Судя по закоптившимся пятнам на одной из стен, по ангару было несколько прилётов. Однако мощной бетонной конструкции было хоть бы хны.

Я пришёл раньше, чем оговорённые пятнадцать минут, но на входе бетонного ангара меня уже ждали четверо сирийцев. Вперёд вышел один — мужик лет сорока с хвостиком, лицо загорелое, с короткой щетиной и прищуром на один глаз. Сразу не понять, то ли старое ранение, то ли привычка так смотреть, словно всё вокруг мишень.

— Здорово, мужики, — сказал я.

— Я Аббас, командую расчётом.

За его спиной поднялся высокий, сутулый парень с лицом подростка и выразительными глазами.

— Это Муса. Знает местность с закрытыми глазами, — представил Аббас, покосившись на карту в моих руках.

Третий член расчёта неторопливо поднялся следом. На нём была старая израильская разгрузка, перекрашенная в хаки, а за поясом резиновая киянка для подбивки мины при заряжении.

— Джамиль, наш механик. Миномёт зарядит даже без рук, — отрекомендовал его Аббас.

Четвёртый сириец из расчёта был молчаливый и коротко подстриженный, с платком вместо шлема.

— Фаузи, заряжающий.

Я обменялся с сирийцами рукопожатиями. Мы зашли в ангар, где оказалось куда прохладнее, чем снаружи. Но воздух здесь был тяжёлый. Пахло машинным маслом. Под ногами заскрипел крошащийся бетонный пол вперемешку с грунтом.

В глубине ангара стояли серые громадины корпуса от танка M4 «Шерман», переделанные под самоходные миномёты. Вместо башни у них был низкий бронированный кожух с возвышающимся стволом 160-миллиметрового миномёта Soltam M-66. Израильская модификация называлась «Макмат» — мобильная миномётная установка на гусеничном шасси. Гусеницы в пыли, броня закопчена, на борту — угадывались перекрашенные израильские звёзды. Выглядели они как доисторические звери, но от них исходило ощущение силы — простой, тяжёлой и надёжной.

Аббас подошёл к машине, провёл ладонью по корпусу.

— Машина живая, просто законсервированная, — бросил он. — Проверим, но ломаться тут попросту нечему. Даже если захочешь, не поломаешь.

Джамиль ловко влез внутрь, и почти сразу по броне пробежала дрожь. Щёлкнуло реле, загорелись приборы. Слышно было, как он поочерёдно запускает систему Макмата.

— Бортовая есть… Питание идёт… Освещение работает…

Щелчок, потом послышался рокот. Дизельный мотор завёлся хрипло, натужно, но с первой попытки.

— Мотор живой, наводка вручную идёт. Люлька чистая…

Миномётный блок немного повернулся и внутри заскрипел маховик.

— Работает! Всё на ходу! — крикнул радостный Джамиль, утирая лицо грязной рукой.

Я раскрыл карту и указал пальцем.

— Нам сюда. Лесополоса к югу от деревни. По прямой дотуда семь-восемь километров. Если закрепимся, то можно бить по их позиции. У них тут батарея 155 миллиметров.

Аббас внимательно изучил карту.

— Север здесь прикрыт сопками. Если выдвинуться скрытно, можно выйти на точку. Работаем максимум два залпа, и уход, — прокомментировал он.

Остальные сирийцы переглянулись, посовещались с Аббасом, и командир расчёта повернулся ко мне.

— Мы готовы.

Я посмотрел на машину ещё раз. Старый «Шерман», родом из сороковых, теперь был оружием другой войны — срезанная башня, бронированный кожух над миномётом, гусеницы со временем осевшие в грунт.

Начались часы ожидания, насыщенные делом. Ребята из расчёта работали, не теряя времени, приводя Макмат в рабочее состояние. Один снимал защитные чехлы с наводки и проверял механизмы ручного вращения: вертикаль, горизонт, фиксатор. Другой с фонариком в зубах возился внутри моторного отсека, снимая крышку масляного фильтра, смотрел на цвет масла. Ещё один крутил шланг от компрессора, продувая пыль.

Вместе с Аббасом мы прикинули по дальномеру угол наведения. Угол падения мин при заданной дальности выходил близким к расчётному. Всё должно было сойтись, если враг не снялся за последние два часа. Но Израиль не боялся ответного огня, поэтому координаты вряд ли изменятся.

Пока сирийцы приводили «Макмат» в порядок, я проверил боекомплект. Мины 160-мм, фугасные и осветительные, со штатными взрывателями М935. Все проверенные нами экземпляры были с заводскими пломбами, не вскрывались, и в целом выглядели пригодными к применению без риска осечки. Некоторые поцарапанные корпуса также имели частично закрашенную израильскую маркировку на иврите, но взрыватели были на месте, пломбы не сорваны, а стабилизаторы целы.

Периодически Аббасу докладывали о ходе работ.

— Моторы готовы. Радиостанция барахлит, но почистим контакты, и всё будет в порядке, — кричал из машины Фаузи.

Я, теперь уже своими глазами, убедился, что ребята в своём деле далеко не новички.

Через час мы были полностью готовы.

— Поехали, пора, — выдохнул Аббас.

Сирийцы, завершившие подготовку и заняли места. Двигатель запустился с дизельным рокотом. Гусеницы тронулись медленно, с лёгким скрежетом.

Я проверил карту ещё раз. С севера шли те самые сопки, которые было видно уже сейчас, они были почти чёрные на фоне неба. Левее шла полуразрушенная дорога, если идти по ней, то враг сразу заметит. Поэтому мы шли в обход, оставляя цепкие следы от гусениц на каменистой земле.

— Если повезёт, — пробормотал Аббас, — успеем к вечеру встать.

Я смотрел в сторону горизонта. Где-то там, за деревней, в ложбине стояла батарея израильтян 155-го калибра. Орудия тяжёлые, самоходные.

Мы вышли на край лесопосадки.

— Здесь, — сказал сириец. — Позиция хорошая. Земля плотная, деревья прикрывают и видно долину, а нас из долины не видно.

Макмат остановился, гусеницы со скрипом замерли. Сирийцы начали работать. Аббас достал дальномер, глянул на деревню.

— Вон там.

Я достал карту, сравнил с координатами.

— Вот наша цель. За деревней, вдоль насыпи. Если разложить в шахматном порядке, можно накрыть зону в 200 на 300 метров. Три залпа даёшь и отход.

— Сколько у нас времени? — спросил Аббас, глядя на часы.

— 20 минут на полную подготовку: ориентация, настройка углов, проверка прицелов, сверка с дальномером.

Он кивнул.

— Аллах с нами, — тихо сказал кто-то из сирийцев, подготавливая первую мину.

— И Бог артиллерии, — добавил я, продолжая наблюдать за изредка появляющимся столбом дыма.

Вскоре всё было готово, подносы с минами аккуратно были разложены у брони. Я стоял рядом с Аббасом, присев за корнем старого дерева, торчавшего из земли.

Ещё до начала развёртывания один из ребят, по согласованию с Аббасом, ушёл на фланг — влево, по линии лесопосадки, метрах в тридцати от основной позиции. Там, с небольшой возвышенности, занял наблюдательную точку. Именно он отвечал за визуальное подтверждение цели.

Через пару минут голос Мусы прозвучал в рации:

— Цель визуально подтверждена. Направление одиннадцать часов от меня. Расположены за деревней, вдоль насыпи, между двух лощин. Три единицы. Расчёты на месте, движения минимальные. Освещение нерегулярное, но идёт работа на позициях.

Аббас слушал рацию, не отрываясь от дальномера.

— Цель принята. Координаты и направление подтверждаю. Угол падения минус восемь. Поправка по ветру две единицы вправо.

Он повернулся к расчёту.

— Наводка. Выставляй уровень. Горизонт по визиру.

Наводчик начал сверяться с линейкой угломера.

— Есть. Горизонт выставлен. Расчёт готов!

Аббас перевёл на меня взгляд. Я коротко кивнул:

— Огонь!

Глухой хлопок разрезал тишину. Миномёт дёрнулся, как будто выдохнул.

— Вижу цель, — подтвердил Муса. — Вся батарея открыта. Позиции оголены.

— По готовности — огонь! — продолжил командовать Аббас.

Каждый член расчёта действовал слаженно. Один проверял линию уровня, другой настраивал подъёмный механизм, третий уже держал мины наготове. Первая фугасная пошла в ствол, тяжёлая, с длинным хвостовиком.

— Заряжено.

— Огонь!

Снаряд ушёл в небо. Через десять секунд последовала вспышка на позиции врага. Второй выстрел угодил чуть левее. Третий пришёлся ровно в одну из САУ. Огонь вспыхнул сразу.

— Прямое, — тихо сказал я. — Хорошо ложится.

Миномёт пыхтел, дым стелился полосами. Каждый выстрел, как гвоздь в крышку гроба вколачивался туда, где был враг.

Когда последний выстрел ушёл, и на позиции врага уже полыхали как минимум две установки, Аббас опустил дальномер.

— Уходим.

Макмат ушёл с позиции спешно и без лишнего шума. Мы начали двигаться на запасную точку. Всё шло по плану: короткая огневая, отход, новая точка и добивание. Второе окно уже было рассчитано заранее. Пока у противника хаос, нам нужно работать.

— Дальше встанем западнее, за перелеском, — сказал Аббас, сверяясь с картой.

— Лучше восточнее. Там овраг, из него поработаем, — предложил я.

Муса шёл впереди, проверяя путь. Я держался рядом с машиной, но пешим ходом.

Пыль под бронёй сыпалась, как мука. Я оглядел позицию, на которой осталось выжженная трава и пустые ящики. Следы оставались чёткими. Враг, если он не слеп, считает их сразу.

Я прошёл рядом с бронёй, когда послышался писк, похожий на комариный, только в сотни раз громче.

Первый разрыв был точно в ту точку, где десять минут назад стояли миномёты. Грудой взметнулась земля, фонтан из камней и дыма. Второй удар пришёл с интервалом в три секунды, чуть ближе, к брошенным ящикам. Мощный фугасный заряд, возможно, 155 мм, но прилетело с другого направления.

— С юго-запада, — прохрипел Аббас, отползая в кусты. — Арта или САУ. Другая батарея. Не та, по которой били.

— Мы одну сняли, а вторая теперь работает.

Быстрая контрбатарейная реакция могла означать наличие у них работающего контрбатарейного радара, например AN/TPQ-36 или его израильского аналога, способного засечь траекторию мины и определить точку выстрела в течение минуты.

Небо над прежней позицией запылало — третий и четвёртый снаряды долбанули в упор. Один ударил по дереву, от которого остался только дымящийся пень. Второй влетел в выемку, где лежали ящики. Оглушающий удар раскатился по всей долине. Земля задрожала под ногами, но миномёт уже был на ходу.

Позицию нашли быстро.

— Здесь, — коротко бросил Аббас. — Пять минут на развёртывание.

Овраг, куда мы ушли, был неглубоким, но надёжным. Здесь можно было спрятать технику и прикрыться за естественным рельефом.

Миномёт снова начали готовить к работе. Один проверял уровень, второй открывал люки, третий уже подносил новые фугасы. Шесть штук — последние, что были в расчёте.

Миномёт быстро перевели в походное. Ткань свернули, люки закрыли, и гусеницы начали разворот, цепляясь за землю, зарываясь и разворачиваясь в сторону эвакуационного маршрута. Осталось несколько минут до того, как противник вызовет авиацию. Мы знали, что времени больше нет.

— Огонь! — продолжал командовать Аббас, корректируя выстрелы по командам Мусы.

Я смотрел на горизонт. Оттуда виднелся слабый отблеск пожара и медленно тлеющий дым. Теперь никто не отвечал.

— Всё, — сказал Муса — Работа сделана.

— Хорошо ударили, — хмыкнул Аббас, утерев потное лицо.

Прямо сейчас мне казалось, что у нас ещё есть несколько минут, чтобы исчезнуть. Но война не прощает «казалось». Сначала послышался низкий, вибрирующий гул. Я замер, вслушиваясь.

— Вертолёт, — сказал Аббас тихо, всматриваясь в небо.

Через несколько секунд над нами показался новый Апач. В эти годы он только появился у американцев. Израиль ещё долго обходился только ударными «Кобрами». Похоже, что это одна из машин, которую использует вездесущая Блэк Рок.

Вертолёт медленно проходил по дуге, словно ощупывая землю снизу.

Механику подали знак и через пару секунд Макмата замер, как мёртвый. Только дым от недавних выстрелов поднимался вверх, да облака от пыли, поднятой гусеницами, ещё не осели обратно на землю.

Гул вертолёта постепенно уходил.

— Не нашёл, — сказал Муса, однако чутьё мне подсказывало обратное.

— Подъём! — резко сказал я. — Бросаем технику, уходим к восточной балке! Сейчас будет удар.

Сирийцы кивнули. Никто не спорил, все знали, что миномёт уже сделал своё дело. Спасать нужно людей. Тактика «выстрелил — ушёл» не прощает медлительности. Особенно при работе с гусеничной техникой, где каждая минута задержки может быть фатальной — контрбатарейные средства срабатывают всё быстрее.

Мы побежали по низине, между кустами, под прикрытием деревьев. В небе уже слышался новый звук. На этот раз в воздух подняли ударные вертолёты. Один шёл с востока, второй с юго-запада, заходили по дуге.

— А эти вертолёты я знаю, — сказал Аббас, задыхаясь от бега.

Это были те самые «Кобры». Видимо Апач выполнил разведку и передал целеуказания.

— Готовьтесь! Сейчас накроют, — я махнул вперёд. — В балку! Быстро!

Мы впрыгнули в выемку, где оказалась старая бетонная траншея, возможно, ещё времён французского мандата. Глубиной она была около полутора метров и имела каменную облицовку.

И в тот же момент накрыло.

Отработали 70-мм неуправляемыми ракетами.

Овраг, где ещё минуту назад стоял наш Макмат, залило вспышками. Миномёт разорвало почти мгновенно.

— Ложись! — кто-то крикнул, но все уже лежали.

Сквозь свист, грохот и пыль я услышал, как камень ударил в край траншеи, обсыпав нас крошкой.

Следующий залп был чуть в стороне — били веером, не имея точного наведения и работая по площадям.

Потом повисла обманчивая пауза, быстро сменившаяся новыми ударами. В какой-то момент я подумал, что нас сейчас накроет, и уже хотел прыгать влево, как вдруг всё стихло. Вертолёты начали уходить.

— Закончили, — тихо сказал Аббас.

Я медленно поднял голову. Небо было снова тёмным. Только отблески пожара освещали бывшую позицию.

— Все целы? — спросил я оглядываясь.

— Я целый, — сказал Муса.

Откликнулись и остальные сирийцы. Увы, уцелели не все. Джамилю осколком боеприпаса посекло ноги.

Сирийцы слегка растерялись, увидев ранение.

Я быстро перетянул жгутом ноги Джамилю и вколол обезболивающее.

— Жить будешь, — сказал я, пока Муса перевязывал ему рану.

Джамиль коротко кивнул, и я перевёл взгляд на горизонт. Пожар всё ещё пылал в секторе врага. Мы сделали, что должны и окончательно убедившись, что вертолёты ушли, двинулись обратно. Шли осторожно, по оврагу, в обход прежних путей.

Примерно на половине пути пришлось остановиться. На корточки присел Аббас, держась за бок. Под левой рукой темнела кровь. Как выяснилось, он был ранен, но смолчал.

Я достал индивидуальный пакет, зажал рану. Командир расчёта застонал и прошипел что-то сквозь зубы.

— Несём, — сказал я Мусе. — По очереди.

Мы с Фаузи взяли Джамиля, а с Аббасом пошёл Муса.

Через полчаса мы вышли на возвышенность. С неё уже был виден аэродром — несколько ржавых ангаров, дюны, пятна асфальта и бетонки. И отсюда услышали пронзительный, плотный визг. Потом раздался взрыв, и мелькнул свет, как от молнии. Земля вздрогнула.

Я вскинул голову к небу. Мелькнули тени — «Фантом» и Ф-15. Израильтяне снова работали по аэродрому.

— Похоже, корректируемый боеприпас, — сказал Муса, глядя в сторону столпа пыли. — Наведение по координатам.

Вторая бомба ударила через тридцать секунд ближе к полосе. Столб огня ушёл вверх.

Бомбы ложились на прежние склады, где ещё оставались контейнеры с ГСМ и старая техника. Всё пылало.

Глава 22

Я лежал на земле и наблюдал за тем, как продолжалась бомбардировка аэродрома.

Высоко над горизонтом появились вертолёты. Они шли парой, с характерными длинными подвесками под крыльями и выступающей пушкой. Двигались на малой высоте, чуть выше линии песчаных сопок. Осторожно, но уверенно — типичная работа «Апачей».

С земли взметнулись очереди из спарки 20 мм пушек ТСМ-20 на базе БТР-152. Одновременно заработала ЗУ-23 — двойной удар с характерным рёвом, напоминающим металлический лязг.

На фоне вспышек я увидел, как ракета ПЗРК пронеслась рядом с вертолётом и разорвалась чуть в стороне, рассыпав огненные искры по небу. «Апач» лишь качнулся, выровнялся и ушёл в сторону, будто ничего не произошло. Это был зверь другого класса, техника нового поколения.

Вдруг с направляющей одного из вертолётов сорвалась ракета. Вышла без пламени, отбрасывая только дымный след.

Через несколько секунд раздался первый удар. Кирпичный каркас строения взлетел вверх, как коробка из картона. Вторая ракета ударила в насыпь между двумя складами. Вспышка была уже ярче, с фонтаном брызг земли и искр.

ПВО работало из последних сил. ДШК в кустах бил вхолостую, один расчёт ЗУ-23 снесло ответным ударом. Один из вертолётов, развернув корпус, выпустил очередь из 30-мм пушки, встроенной под фюзеляжем. Снаряды прошили землю рядом с полосой, будто швейной строчкой.

Следующая очередь ударила в грузовик у ангара, и огонь вспыхнул мгновенно.

— Долго не продержимся, — пробормотал Муса.

Ещё один пуск из ПЗРК «Стрела», но поздно. Вертолёт резко развернулся и выпустил ракету по кустарнику, где сидел расчёт. Огненный взрыв вырвал корни, кусты взлетели вверх. Вертушка стремительно ушла за сопку, отстреляв на лету ловушки.

— Их не достанешь с такими средствами, — тихо сказал я.

Бой шёл несколько минут. Апачи били по целям, сменяя позиции, и прикрывая друг друга. Их не было видно, только появлялись вспышки, разрывы и изредка проносились силуэты самих вертушек между облаками пыли и чёрного дыма.

Вскоре над аэродромом повисла тишина.

— Кажется, всё, отработали, — глухо сказал Аббас.

— Пойдёмте, — вздохнул я.

Мы поднялись по насыпи. Рассмотреть аэродром после бомбардировки в сумерках было сложно. Сквозь копоть кое-где пробивались слабые отблески догорающих канистр и ящиков. Я увидел перевёрнутую ЗУ-23 — её буквально сорвало с позиции.

Мы обходили воронки, петляли. Шли молча, лишь изредка поглядывая в небо. В гарнитуре что-то потрескивало. Я чуть прибавил громкость:

— … один трёхсотый на южной, ожоги второй степени.

— … зенитки почти все выведены. Расчёт молчит.

— … уничтожена прямым, механик не успел покинуть.

— … семь раненых на КП, запрашиваем эвакуацию.

Сопин стоял на входе в командный пункт с рацией в одной руке и картой в другой. Когда увидел меня, быстро сошёл вниз.

— Карелин! — он пожал мне руку крепко, по-солдатски. — Живой… Хорошо сработали! Их батарею выжгли подчистую. Расчёты разнесли, три «Рохева» подбиты.

Именно так в армии Израиля называли самоходные артиллерийские установки М109.

— Спасибо, — сказал я. — Но если бы не Аббас и его парни, то ничего бы не вышло. Они все сделали, как часы.

Сопин перевёл взгляд на Аббаса.

— Спасибо. Я запомню. Колонна с подкреплением подойдёт к утру, — добавил он. — Если её не сожгут опять. С юга работает их авиация…

Игорь Геннадьевич тотчас переключился, продолжив раздавать приказы. Нам же следовало позаботиться о Фаузи и отвести его в госпиталь. Сириец шёл медленно, поддерживаемый Мусой и Джамилем, с каждым шагом ему становилось всё тяжелее.

— Терпи, брат, чуть-чуть осталось, — тихо говорил Муса, придерживая его за плечо.

— Всё нормально… — прошептал Фаузи.

Мы отвели его в медпункт.

— Кладите на стол! — скомандовал медик.

Фаузи застонал, но в целом держался. Я сжал его ладонь.

— Ты справишься, терпи.

— С Аллахом, — выдохнул он и закрыл глаза.

У выхода из медпункта Аббас протянул мне руку.

— Спасибо, Карелин. Теперь ты наш брат. Если позовёшь — придём.

— У нас одна цель, Аббас — продержаться до подхода колонны, — ответил я.

— Иншаллах, — сказал он, глядя в пепельное небо.

Мы простились, Джамиль лишь сжал моё плечо крепко, по-мужски. Муса кивнул, ничего не говоря, переживал за Фаузи.

Я пошёл в штаб с мыслью, что мы сделали всё, что могли. А теперь остаётся только ждать и надеяться, что колонна техники прорвётся через ад израильской авиации.

Потянулось время долгого ожидания. Ночь обещала быть тревожной. В командном пункте царила напряжённая тишина. Сопин не спал и ходил взад-вперёд перед картой, освещённой тусклой лампой. Несколько человек дремали, прислонившись к стенам.

Один из сирийских солдат вошёл, держа в руках металлический поднос с чайником и стаканами. Он протянул один из стаканов Сопину.

Я наблюдал за этой сценой и отметил про себя, как все сохраняют самообладание. Даже в радиообмене не было панических докладов, всё спокойно и по делу.

Я достал фотоаппарат и запечатлел кадр, где сирийский боец передаёт чай советскому офицеру. Классный снимок получился.

После этого подошёл к Сопину.

— Слишком тихо, — сказал я, глядя на карту.

Сопин сделал паузу, отпил чай и продолжил:

— Знаю. Аэродром окружён с трёх сторон. Наблюдательные посты уже сообщили. Есть возможность уйти к высотам, но и там ещё идут бои. Получается, что мы полностью окружены.

Я понимал, что Израиль простреливает все дороги, ведущие к аэродрому. Ещё несколько налётов и пойдёт штурм. Если начнут штурмовать, долго мы не продержимся. Нас просто сомнут.

— Однако, мы сковываем достаточно большую группировку. Да и сирийцы развивают наступление на Голанах, — отметил Игорь Геннадьевич.

— В этом был замысел? Просто оттянуть на себя силы?

Сопин улыбнулся, понимая, насколько вопрос провокационный.

— И в этом тоже. Но не всё так плохо, — выдохнул мой собеседник. — Мы наблюдали несколько взрывов в районе Цфата. Возможно, наша авиация или артиллерия точечно отработали по тылам, вот и не шевелятся пока. Но данных у меня нет, связь отсутствует.

Я решил попытаться немного подремать, чтобы хоть как-то восстановить силы.

Под утро, грохнуло так, что сон как рукой сняло. Потом раздался ещё один грохот. Третий был уже ближе. Гром канонады слился в одну дрожащую вибрацию.

— Началось, — сказал Сопин, подойдя к карте.

Он не отрывал взгляда от сектора на юге и юго-западе.

На улице кто-то приглушённо крикнул, затем в проёме двери мелькнул связист.

— Разрывы в районе насыпи и восточной дороги. Работают тяжёлые — вероятно, 155-мм.

— Передай на пост 3, пусть отслеживают трассы. Если пойдут, доклад сразу, — отрезал Сопин.

Через две минуты по рации пробился голос с наблюдательного поста.

— Работа 155-го калибра. Шесть машин. Работают с трёх точек серийными залпами по южному периметру…

Я выглянул из укрытия, встал возле одной из чудом уцелевших САУ. Отсюда увидел вспышку. Следом раздался рёв, и через пару секунд земля под ногами вздрогнула. Где-то в глубине аэродрома снова что-то загорелось. Израиль явно хотел не оставить живого места после своих бомбардировок.

— Там ящики с запалами были, — шепнул один из сирийских бойцов, наблюдавший за происходящим рядом со мной.

Его лицо было в копоти, руки тряслись, но не от страха, просто навалилась усталость. Я вернулся в штаб.

— Песок — Посту 2. Противник перешёл в наступление. Вижу движение мотопехоты. Порядка двух рот. Идут цепью, прикрываются дымом. Юго-западное направление. Впереди Магах и пара M113.

— Вот и пошли живчики, — сказал Сопин и обернулся к связисту. — Подними резерв. Вторую группу подтянуть к западу. Пусть занимают резервную позицию. Заградительный огонь миномётами, задерживать продвижение.

В этот момент вбежал запыхавшийся сирийских солдат.

— Пробило крышу у медпункта. Двое ранены, один в тяжёлом. Помощь нужна, потеряем ребят!

Я развернулся и побежал к медпункту, несмотря на грохот за спиной. Крыша была пробита снарядом, часть балки упала. Дым в вперемешку с пылью стелился по полу.

Начал помогать вытаскивать раненых. Наткнулся на лежащего на полу Фаузи. Его куртка была залита кровью, лицо побледнело до синевы, но он дышал.

— Помоги! — крикнул я стоявшему рядом сирийцу с растерянным лицом. — Быстро! Могут ударить во второй раз!

Он скинул автомат и подбежал. Мы вдвоём подняли Фаузи, осторожно, стараясь не задеть рану.

В этот момент снаружи прогремел очередной разрыв, в окне сверкнула вспышка. Один из оконных проёмов осыпался грязью, удар волной бросил пыль в лицо.

— Выходим! — тотчас скомандовал я.

Мы рванули по открытому участку, петляя между воронками. Каждая секунда могла стать последней. Сзади вновь взревел реактивный снаряд, но удар пришёлся метрах в ста.

Добежав до очередного укрытия, мы втащили Фаузи внутрь. Там было тесно, но безопаснее.

— Дальше его заберут санитары, — сказал я, глядя на пепельное лицо раненого и приближающихся санинструкторов.

Из рации одного из связистов затрещало.

— Песок — Посту 8. Есть движение. Пытаются пробиться вдоль старой бетонки. Мы держим, но нужна поддержка. Просим срочно арту.

— Есть координаты? — уточнил Сопин, подходя к радиопереговорщику.

— Да, прилагаем — 347−221. Повторяю: три, четыре, семь — два, два, один. Направление по цели двести тридцать градусов.

Сопин мгновенно передал по внутреннему каналу артиллеристам, дал команду корректировщикам.

Командный пункт дрожал от каждого залпа, но держался. И мы тоже держались и готовились встретить штурм.

— Песок — Пункту 1. Дым густой, но видим движение. Пехота противника медленно выдвигается между сопками. Дистанция — восемьсот метров и сокращается.

— Принято. Удерживайте позицию, открывайте огонь при сближении до четырёхсот, — спокойно ответил Сопин в тангенту.

Я подошёл карте. Примерно зная расположение пункта 1, мысленно провёл линию по направлениям движения. Южная кромка была слабым местом. Там располагались склады, не укреплённые, с минимумом бетонных укрытий. И не было наших позиций. Если противник прорвётся там, он сразу выйдет к старой полосе, а от неё до штаба не больше двухсот метров.

— Геннадьевич, им нужно сюда. Пост 10. Здесь кратчайший путь к нам, — указал я на карте. — Прорвутся, и тогда смогут рассечь аэродром пополам, если пройдёт техника.

Сопин подошёл ближе и прикинул варианты.

— У нас там только наблюдательный пост. Предложения?

— Выдвинуться туда с расчётом РПГ. Потом можно и «Конкурс» подтянуть.

К нам подошёл Сардар и согласился с тем, что эту позицию стоит укрепить.

— Сейчас отправлю людей, — ответил сирийский командир и начал вызывать по радиостанции старшего из бойцов.

Через пару минут пришёл рослый сириец и Муса. Им быстро объяснили задачу и они начали выдвигаться.

— Всего двое? — спросил я.

— С ними ещё расчёт РПГ. Пока всё.

— Понял. С ними пойду, — сказал я, поправляя разгрузку и взяв автомат.

— Алексей Владимирович, вы уже на медаль здесь наработали. На орден хотите? — спросил у меня Сопин.

— Сразу на два.

Собравшись, мы двинулись в сторону старых песчаных мешков, оставшихся со времён ещё предыдущих обстрелов. Через каждые двадцать шагов слышались хлопки, свист снарядов. На юго-западе уже дымилось здание склада. Уцелевший бинокль с дальномером Муса нёс под курткой.

В окопе наблюдательного поста нас встретил молодой советский солдат. На лице сажа, глаза покраснели от дыма, но глаза блестят решительностью.

— Почти вплотную подошли. Ползут, гады. В кустах на холме у них позиция пулемёта. Наши пока молчат, берегут боезапас.

Сквозь пелену пыли, прикрываясь за техникой, к позициям приближалась пехота противника.

Я уже хотел передать координаты на КП, когда впереди вспыхнуло. Плотная очередь прошила землю в десяти метрах от нашего укрытия. Пуля ударила в край мешка, подняв пыль.

— Ложись! — крикнул я и потянул Мусу вниз.

— Узнаю характерный звук, — сказал наш боец.

— MG-3? Не помню, у израильтян такие, — ответил я и взял тангенту, прижимая гарнитуру к уху.

— Песок — Посту 10. Контакт с противником. Пехота у насыпи. Расстояние четыреста. Пулемётная точка на холме, координаты — три пять два, два один восемь. Прошу накрыть.

— Принято, — Сопин ответил мгновенно.

Тут же отработали миномёты. Враг залёг, несколько силуэтов остались неподвижны. В ответ начали стрелять без прицеливания.

— Правый фланг готовит выстрел, — прошипел Муса.

Не раздумывая, я вскинул автомат, прицелился и дал короткую очередь. Боец противника повалился. Не знаю, поразил или нет, но выстрела не последовало.

Я вытер лоб, чувствуя, что вся кожа была покрыта пылью и гарью. Муса откашлялся.

— Это только разогрев, — вздохнул я.

Внизу, вдоль старой полосы, горела техника, я видел, как блики огня отражались в глазах ефрейтора и Мусы.

— Слушай, идут как по учебнику, — пробормотал Муса, занявший позицию в нескольких метрах от меня.

— У нас есть чем им ответить.

В эфире заговорили сразу несколько голосов. Сложилось впечатление, что бьют с флангов, причём сразу с нескольких направлений.

— Песок — Посту 5. Контакт с противником. Идут в две колонны, между грузовиков. До нас двести метров. Видим два «Магаха», прикрывают пехоту!

— Песок — Посту 7! Южный фланг, танк и три БМП. Вдоль насыпи! Бьют по окопам!

Слева раздались короткие залпы — это заработали наши АГС-17.

Я услышал, как в эфире снова трещит помеха.

— Пост 3, приём. Нужна обстановка. Пост 3, доложите! — громко говорил Сопин на линии. — Вас неслышно. Повторяю…

Ответом был треск и обрывистые крики чьих-то голосов.

— Глушат, — хмуро сказал Муса. — А этот пост держит выход к высотам. Если потеряем его, то всё, пути отступления нет.

Сопин продолжал раздавать распоряжение по рации.

— Поднять группу связи. Пехоту в обход на выдвижение к позиции «Три». Ротация! Если мужики на месте, поддержать. Если нет, то встать и держать позицию.

Вдалеке вновь ухнуло. За строениями «Пост 3» не просматривался, стояло яркое зарево.

— Пост 10, к тебе выйдет ещё один расчёт РПГ. Идите через северный ход. Дальше по низине до «тройки». Задержите противника, сколько сможете. Держите дорогу.

Я оглянулся на развороченные ящики с остатками боезапаса, на дымящийся горизонт.

— Пока мы живы, мужики, у нас есть шанс, — произнёс Муса.

В этот момент на гребне насыпи мелькнули силуэты. По насыпи, быстро шли трое бойцов в советской форме.

Первым бежал крепкий мужик лет тридцати. За ним шёл ещё один — совсем зелёный, с окровавленной повязкой на шее. Старший расчёта нёс сам РПГ-7 за плечом, перевязанный тащил трубу с выстрелами, а молодой нёс запасной прицел и сумку с выстрелами.

— Прапорщик Ляхов. Нас к вам кинули напрямую. У нас 6 «морковок». Приказ знаем, — подбежал старший и отдышался.

— Эт хорошо. Тогда пошли.

Мы спустились в низину. Через минуту мы уже ползли вдоль насыпи. Впереди слышались взрывы, грохотала пулемётная очередь. Из-за дыма, гари и копоти видимость была максимум сто метров. Когда мы вышли на перегиб местности, Муса остановил всех и поднял бинокль.

Укрепление здесь было разрушено. Позиция, из мешков с песком и перекрытий из брёвен, вся осыпалась. Укрытий не осталось. Как и живых солдат.

Погибших отнесли в сторону, как раз когда вновь пошли в наступление солдаты противника.

— Песок — Пост 10. Противник занимает насыпь. Идёт пехота, как минимум взвод, поддерживают два танка. Просим немедленную артподдержку, сектор 3−9–7, дальность 400, направление 210. Повторяю…

— Принято, — тут же среагировали из рации.

Мы залегли на фланге разрушенного поста, за остатками мешков. Метрах в пятидесяти правее я увидел ПТРК «Конкурс». Замаскированная позиция осталась цела. Солдат с перевязанной шеей молча подполз туда, вражеские танки приближались.

— Ждём. Пусть ближе подойдут, — тихо сказал я.

Первый танк двигался под прикрытием дыма. Его башня поворачивалась. Я различал очертания командира в люке.

— Выстрел! — заорал я.

Из «Конкурса» вылетела ракета, яростно рванув назад струёй выхлопа. Удар пришёлся прямо в основание башни.

Секунду спустя загорелся порох, и из люка вырвался столб огня. Пехота вокруг танка замерла. Кто-то бросился в стороны.

— Есть! — прошипел Ляхов. — Горит!

— Уходи! — заорал я нашему бойцу.

В этот момент второй танк развернулся, и почти сразу ударил в ответ. Там, где был «Конкурс», осталась чёрная дыра и клубящийся дым, благо никто не погиб.

— Песок — Посту 10. Один танк подбит, второй работает с фланга. ПТРК уничтожен, — доложил Муса Сопину.

— Отойдите к насыпи. Держите линию. Как принял, Пост 10.

— Вас понял. Двигаемся.

Мы откатились назад по-пластунски. Из динамика гарнитуры пробился глухой голос, вперемешку с помехами и выстрелами на фоне.

— Пост 5… Пятый… отходим… слишком много… броня давит… уходим к восточной насыпи…

Затем короткий визг, треск и тишина. Линия замолчала.

Впереди метрах в пятнадцати, в развороченном окопе что-то дёрнулось. Секунду спустя раздался истошный вопль.

— Помогите! Помогите!

Я увидел бойца лет двадцати в сирийской форме. Его обе ноги были посечены. Он лежал на боку, пытаясь руками подтянуть себя к краю траншеи, но сил не хватало. Один ботинок валялся отдельно, штаны пропитались кровью насквозь.

— Прикройте! — попросил я, бросаясь вперёд.

Ветер бил в лицо, рядом дважды щелкануло, пехота открыла огонь, и пули ударили в землю. Я подскочил к раненому. Припасённая мной стропа с карабином сейчас пригодится.

Парень дёрнулся и вскрикнул. Скорее всего я задел раздроблённую кость.

— Держись! — прошептал я.

Он что-то пробормотал сквозь кровь и слёзы. Я быстро зацепил карабин за его разгрузку и потащил. Каждое движение давалось с трудом, мышцы горели. Над головой просвистел очередной снаряд.

Я отполз в воронку и закрыл сирийца собой. Раздался взрыв вблизи, и я почувствовал резкую боль в боку. Вся правая сторона стала горячей и липкой. По инерции зажал рану рукой.

Глава 23

Мучительный и затяжной артобстрел наконец-то затих. Над воронками струились тонкие струйки дыма, в ушах продолжало звенеть.

Пальцы сами потянулись к разгрузке, нащупали пластиковую коробочку АИ-2. Я щёлкнул крышкой, почти на ощупь отыскал ячейку с выступающим носиком шприца-тюбика.

На корпусе, держа тюбик дрожащей рукой, прочёл: «Промедол 2%, 1 мл».

Зажав колпачок зубами, сдёрнул его резким движением. Поднёс шприц к бедру, воткнул сквозь ткань и резко надавил на мягкий корпус, чувствуя, как по бедру растекается раствор. Боль в моменте усилилась от напряжения, накалила волной, но потом начала отступать. Тёплая волна скатилась вниз, а дыхание выровнялось. Промедол делал своё дело.

Через полминуты боль отпустила, но мир начал расплываться, как в тумане из-за побочки.

Выбросив тюбик, я откинулся на спину. Над головой, между полосами дыма, появлялось бледное небо рассвета. Я должен был отползти, если хотел выжить.

Сириец стонал и еле шевелился, издавая хриплые стоны.

— Живой? — тихо спросил я.

Он поднял на меня взгляд, мутный, но осознанный.

— Да… — прохрипел он. — Спасибо, русский…

Я опустился рядом, быстро осмотрел его. Слишком много крови он потерял. Совсем бледный. Если поборется, то выживет.

— Терпи… Сейчас укол поставлю, — пробормотал я и сделал укол. — Вот так… Держись, брат. Главное не усни.

Я вытащил из кармана жгут, стянул ногу чуть выше раны, проверил пульс ниже места перетяжки. Следом сделал тугую повязку.

— Надо уходить. Готов? — спросил я, встав на колено.

Он коротко кивнул, и я потянул его за плечи, сжимая зубы от боли в боку.

Потея, вжавшись в землю, я полз и тянул сирийского бойца, когда услышал знакомое шипение в динамике рации.

— Арта снова работает! Всем в укрытие!

— Б…ля… — выдохнул я и резко нырнул в ближайшую канаву, утягивая за собой сирийца.

Снова раздался грохот, и земля осыпалась в канаву, накрывая нас. Похоже, нас заметили и решили добить, не жалея боеприпасов.

— Живой? — прокричал я в самое ухо сирийцу.

Тот, совершенно обессиленный, лишь моргнул в ответ.

Когда вторая пауза между залпами затянулась, я снова рванул к своим, волоча сирийца за собой. За песчаной насыпью показались знакомые силуэты.

— Свои! — крикнул я задыхаясь. — Прикрывайте!

Двое наших выскочили из-за мешков. Сирийца подхватили под плечи и потащили к укрытию. Я дошёл сам, повалился за мешки, видя, как кровь выступила на поверхности бинта.

— Ты как? — подошёл ко мне сержант.

— Пойдёт… — выдохнул я.

Вдалеке послышались хлопки, но теперь не артиллерии, а коротких автоматных очередей.

Я закрыл глаза, чувствуя ломоту в боку и давление в голове. Ребята помогли нам с первой помощью, сириец вовсе отключился.

Рассвет приходил незаметно. Дым над аэродромом не рассеялся и расстилался по небу серой пеленой. Я видел тусклые отблески от первых лучей солнца на искорёженной нашей и вражеской техники.

— Вижу движение! — прошипел один из наших, высунувшись из-за мешков. — Идут… правее… три, нет четыре!

Я тоже заметил силуэты бойцов врага, они перемещались короткими перебежками, прячась за остатками укрытий. Несколько человек с РПГ и с автоматами.

Один поднялся в полный рост, чтобы осмотреться перед следующим рывком. Я прицелился и дал короткую очередь. Он рухнул навзничь.

— Минус один.

Рядом загрохотал выстрел — наши ударили в ответ, пытаясь подавить вражеское наступление. Один из израильских штурмовиков вскочил и бросил гранату, но я выстрелил снова. Он повалился, граната ухнула в паре десятков метров, так и не долетев до нас.

— Не тормозят, гады, лезут… Слева ещё трое!

Затрещали автоматы, рвануло совсем рядом. Один из наших вскрикнул, судя по всему, зацепило.

Пока мы вели огонь, пехота противника притихла, прижимаясь к земле. Раздались новые хлопки, интенсивно заработал вражеский миномёт.

— Ложись! — заорал кто-то.

Первый разрыв пришёлся метрах в пяти. Взрывная волна из песка с щебёнкой ударила в лицо.

— Почему не отвечаем из миномёта? — спросил я.

— Всё! — процедил Муса, стискивая рацию. — Передали, что боекомплект исчерпан!

Враг ударил, на этот раз чем-то мощнее. Метрах в тридцати, справа заклубился столб дыма. Там как раз были солдатики, ребята из моего расчёта…

Муса запросил по рации Ляхова, но ответа не последовало.

Грохнуло в очередной раз.

Я выглянул и увидел у насыпи, где была одна из позиций, тела троих ребят из моего расчёта, лежащие на земле. Один на боку, другой лицом вниз, третий на спине и рука под неестественным углом. Работал вражеский танк. Я видел, как он безнаказанно утюжил наши позиции.

— Всех положили… — выдохнул я. — Не успели отойти…

Снова раздался свист мины. Мы втянули головы в плечи. Очередной разрыв, потом ещё и ещё. Штурм продолжался, а мы остались с автоматами против танков и наступающей пехоты.

Посмотрев в сторону Мусы, обнаружил его мёртвым. Я подполз к нему и забрал рацию. Крепче сжал приклад автомата, чувствуя, как капли пота смешиваются с пылью на лице. В глазах мелькали блики, но потерять сознание я не имел права.

— Не сдаёмся, у нас ещё есть патроны. Держим до последнего! — я высунул автомат и дал короткую очередь, зацепив ещё одного вражеского штурмовика.

Израильтяне пёрли вперёд и не собирались отступать, чувствуя нашу кровь и близость победы. Сил у меня оставалось всё меньше, рана снова открылась, и я чувствовал, как мокрая ткань прилипает к телу, и при каждом вдохе, словно кто-то всаживает мне обломок железа под ребро.

— Песок — Посту 10! — хриплю в динамик. — Противник в ста метрах у насыпи, наши почти все выбыли. Нужна поддержка!

В ответ только слабое потрескивание.

— Да ответь ты что-нибудь… — проскрежетал я.

Запнулся, потому что увидел в том направлении, где раньше был командный пункт, как за крышей одного из складов медленно поднимается чёрный дым.

— Сопин… — прошептал я.

Тут же последовал очередной выстрел с фланга. Судя по звуку, работали по дальнему окопу. За спиной вдруг застрочила короткая очередь. Я развернулся и увидел, как двое ребят с нашего поста бросились прикрывать фланг.

— Песок — Посту 10! — я снова нащупал рацию. — Кто-нибудь, приём!

Нет, похоже, линия накрылась. Командного пункта больше нет.

Вдали, с юго-востока, донёсся залп артиллерии, чуть ближе строчили автоматные очереди. Наши не сдавались и давали отпор, но долго ли мы простоим ещё? Связи нет, оборона трещит по швам и сколько нас осталось — неизвестно.

Среди серенады выстрелов, рация вдруг ожила, затрещала, а затем раздался охрипший, знакомый голос.

— Пост 10 — Песку… приём…

Я вцепился в рацию обеими руками и заговорил.

— Пост 10 разбит. Боезапас кончается, есть только патроны в автомат. Наблюдаю движение пехоты противника!

На том конце повисла короткая пауза. Раздалось шипение, словно кто-то переключает каналы или смахивает пыль с микрофона.

— Принял, Пост-10… Всем постам! Командный пункт накрыт, мы переведены на резервную станцию и находимся под обстрелом. Командование решило отвод. Всем живым группам отходить к вышке. Повторяю — к вышке! Выдвигайтесь.

Пока Сопин озвучивал приказ, я видел, как вернулся сержант, которому удалось прикрыть фланг ценой ранения. Второй боец остался там… сержант пытался перезарядить автомат, но руки дрожали настолько сильно, что ничего не выходило. Его каска сбилась набок, а один рукав был весь в крови.

— Песок — Посту 10, у меня трое трёхсотых. Двое тяжёлых — не дойдём.

В ответ раздался лишь треск в рации. Я слышал, как на том конце переговариваются, но не улавливал слов.

— Пост 10, — наконец ответил Сопин, тихо. — Действуй по обстановке. Если будет шанс — уходи к чёртовой матери.

Я отпустил рацию, та будто обречено затихла. Сержант посмотрел на меня стеклянными глазами.

— Что сказали?

— Уходить к вышке, отступаем.

— Ты дойдёшь?

Я покачал головой. Сержант помолчал, потом протянул мне флягу. Я сделал глоток, чувствуя у воды лёгкий привкус ила. Вернув флягу, взял автомат. Осталось три магазина, один полный наполовину.

— Хорошее у нас место. Видно всё, — с трудом проговорил сержант, как будто успокаивая сам себя.

— Тебя как звать? — спросил у него я.

— Коля.

— Значит так, Коля. Команду на отход ты слышал. Уходи к вышке.

Парень попытался вначале возразить, но резко замолчал и согласно кивнул.

Вновь донёсся грохот миномёта, и началась стрельба. Я отчётливо видел, как к нам снова попёрли израильские штурмовики, собираясь дожать.

Я выпустил несколько очередей. Один солдат подошёл слишком близко и был убит ещё одной очередью.

Осталось два магазина. Противник приближается. Был уже совсем близко.

Я взглянул на лежащего рядом сирийского бойца без ноги. У него из подсумка торчала граната. Чем меньше патронов, тем чаще посещает мысль применить подобное оружие.

Как-то уж быстро исчезает надежда.

Я прицелился, чтобы начать снова отстреливаться, но замер. Нарастающий со спины гул был всё ближе и ближе.

Повернулся назад. Секунда, и буквально над нашими головами, пронеслись две ракеты.

Полыхнуло за насыпью, разбрасывая израильскую пехоту. Ракеты ударили точно в БМП и танк. Башня танка взлетела и рухнула набок, гусеницы остановились. Место удара заволокло густой пылью.

На фоне рассветного неба, выполняя отворот и отстрел тепловых ловушек, показались два Су-25.

Откуда только эти самолёты взялись в Сирии, понятия не имею. Но я им безмерно рад.

— «Грачи» прилетели, — прошептал я, едва дыша.

Второй заход не заставил себя ждать. Вторая «сушка», идя чуть выше, дала залп. Я даже не сразу понял, куда он бил, но взрывы взметнулись чуть севернее. Судя по хаотичному радиообмену, задело штабную группу противника.

— Песок — всем! — прорезался в эфир голос Сопина, на удивление чёткий. — Авиация в воздухе! Наша колонна подходит с востока, связь восстановлена. Повторяю, колонна подходит. Работает авиация!

Я снова взглянул на сирийского бойца, у которого слезились глаза. Он лежал на спине и смотрел в небо.

— Мы ещё поживём, брат, — успокоил я молодого.

На краю поляны появился дым, но не чёрный, а серо-белый. Шла наша колонна. Выстрел из пушки БМП ударил по насыпи. Противник попытался перегруппироваться, но поздно. Из пыльного марева вынырнул силуэт танка. За ним шли БТР, грузовики, даже пара ремонтных тягачей.

Я увидел сирийских бойцов, судя по опознавательным нашивкам. Пехота двигалась под прикрытием двух БМП-1 и советского танка Т-72.

— Держитесь мужики! — крикнул один из подошедших бойцов. — Нам сказали, вы держали позицию…живые ещё есть?

— Нет, — прошептал я.

Сирийцы сразу заняли нашу бывшую линию. Один из офицеров в стальной каске французского образца и с сирийскими погонами под камуфляжем, подошёл ко мне.

— Карелин? — спросил он по-русски с акцентом. — Приказано вас эвакуировать. У нас вертолёты на подлёте.

Боль в боку разлилась чугунной тяжестью по всему телу. Глаза норовили закрыться. Только усилием воли я держался на ногах.

Из-за хребта раздался знакомый звук. В небе появился силуэт Ми-8. За ним ещё один. Оба снижались быстро, волоча за собой полосы пыли. Один из пилотов, чтобы посадить машину на сравнительно ровную площадку между насыпью и руинами склада, сделал точный разворот, завис, потом с характерным ударом опустился.

— Погрузка! Быстро! Только раненые! — закричал бортовой техник из грузовой кабины, открыв сдвижную дверь.

Меня осторожно опустили на носилки. В руках я сжимал подсумок с фотоаппаратом и плёнкой. Сирийца, которого я вытащил из-под обстрела, тоже погрузили в Ми-8 и подключили к капельнице.

В вертолёте было жарко. Пол дрожал от вибрации из-за работающих лопастей.

Наконец-то Ми-8 поднялся в небо.

— Держись, через скоро будем в Тифоре. Там госпиталь… — говорил бортач как будто из-под толщи воды.

Остальное я уже не слышал — сознание стремительно меркло. Организм, мобилизовавший все свои силы, наконец выключился, когда прямая угроза миновала.

Дорогу на базу Тифор или по-другому Эт-Тияс, куда нас эвакуировали на вертолётах с остальными раненными, я помнил обрывчато, отдельными всполохами памяти…

Я очнулся уже на койке. Веки слипались, во рту пересохло. Я попытался приподняться, но в боку тут же резануло. Взгляд упал на рану, и я обнаружил почти стерильный бинт. Медикам удалось остановить кровотечение. В ране ощущалась тянущая боль, но не сравнимая с тем, как болело раньше.

В палату вошла медсестра. Русская, лет тридцать с копейками, в белой косынке, из-за которой выглядывали выгоревшие на солнце пряди. В глазах её читалась усталость вперемешку с твёрдой решимостью. В руке она держала папку, на груди висел фонендоскоп.

— Очнулись, товарищ Карелин, — улыбнулась она. — Вам проведена операция, как себя чувствуете?

— Что с ребятами… — спросил я осматриваясь.

В палате лежали помимо меня ещё четверо бойцов. Двое тихо беседовали между собой. Третий читал газету, а четвёртый спал.

— Сириец, которого вы вытащили, жив. Состояние тяжёлое.

Я попросил воды. Медсестра налила мне с графина воду и подала стакан. Я сделал несколько глотков, как в этот момент в палату вошёл сирийский мужчина в белом халате и сообщил новость.

— С полуночи по дамасскому времени объявлено временное прекращение огня.

— Надолго?

— Пока на сорок восемь часов для эвакуации раненых, сбора тел, обмена. Но скорее всего, чтобы перегруппироваться, — врач тяжело вздохнул.

Медсестра поправила моё одеяло и забрала стакан с остатками воды.

— Говорят, что оборону на участке восстановили. Сирийцы удержали направление, и колонна пробилась к аэродрому, — сообщил врач, осматривая одного из больных.

— Если вам интересно… Тот сириец спрашивал о вас тоже, когда приходил в себя, — сказала мне медсестра.

— Как его зовут? — уточнил я.

— Абдаллах. Крепкий парень, наверняка выживет.

— Вы уж постарайтесь, чтоб точно выжил, — сказал я и закашлялся.

Медсестра кивнула и вышла.

Я снова закрыл глаза и проваливаясь в сон.

Глава 24

Два дня мне ещё предстояло пробыть в госпитале. Запах медикаментов, хлорки и выстиранных простыней был повсюду. Изредка я выходил на небольшой двор, огороженный габионами и мешками с песком. На КПП постоянно дежурили сирийские солдаты, а пропускной режим на территорию был весьма строгий. Хоть перемирие и было объявлено, но никто «булки» не расслаблял. И это несмотря на то, что база Тифор от текущей линии боевого соприкосновения находится в 150 километрах.

В палате госпиталя, несмотря на открытое окно, была настоящая баня. Сама жара меня уже не пугала, а вот солнце палило так, что на больничной койке я чувствовал себя, как кусок мяса на шампуре.

После завтрака и врачебных назначений, я вновь отправился на улицу. Тень от строений госпиталя была редкой, и поэтому пришлось пройтись до скамьи под деревом.

На мне были лёгкие хлопчатобумажные штаны и военная майка. Одежду мне выдали вместо моей грязной полевой формы сирийских войск. Пластырь и бинты на боку напоминали о ране, но в целом выздоровление шло с опережением графика. Поэтому чувствовал я себя сносно.

Рядом на подоконнике стоял огромный бумбокс Шарп. Такой был мечтой советской молодёжи во второй половине 80-х. Цветные стрелочные индикаторы с большими басовиками, спрятанными за защитными решётками и хромированными ручками. Полнофункциональная кассетная дека оснащалась системой шумоподавления.

Это произведение японской промышленности принесли сирийцы, как подарок госпиталю. Причём этот магнитофон был один из многих «гостинцев» от благодарных садыков.

Одно плохо — из динамика звучали только арабские мелодии с местных радиостанций. Иногда их сменял выпуск новостей. Сейчас очередной шлягер арабской эстрады сменил голос диктора информационной программы радиостанции «Радио Дамаск», который я как раз ждал.

— Сегодня в Женеве было официально подписано соглашение о прекращении огня между сторонами конфликта. Представители Сирии, Израиля и Ливана, а также Организации освобождения Палестины приняли решение о замораживании боевых действий. Гарантами соглашения выступили специальные представители Советского Союза и США. Стороны подтвердили готовность к обмену пленным и эвакуации тел погибших…

Я выдохнул и откинулся на спинку. Рядом зашуршал гравий на дорожке, я поднял глаза и улыбнулся от неожиданности. Передо мной стояла уже знакомая мне Лариса из «Известий».

— А вот и ты, Карелин, — улыбнулась она в ответ.

На ней была одета выцветшая блузка, которая ей чертовски шла и подчёркивала достоинства шикарной фигуры.

— Какие люди в Голливуде! — воскликнул я.

— А почему в Голливуде-то? — захихикала Лариса. — А я тебе принесла пирожки с капустой. Подумала, что тебя здесь плохо кормят!

Лариса поставила пакет на скамейку. Не то чтобы кормили плохо, но пирожки пришлись в самый раз.

Конечно, немного неожиданно, что она пришла, но… приятно! Приятно, когда тебя приходит проведать такая красотка.

— Карелин, ты целую неделю был вне эфира. Пять дней молчания! Мы тебя уже того… Когда ты не вышел на связь, редакция подняла тревогу. Пошли звонки в Министерство, те — в посольство в Дамаске, а уже они добрались до вашего штаба. Там сообщили, что ты ранен. Аж по радиограмме. Но я сама настояла проверить лично. И вот я тут, — объяснилась Лариса.

— Так и знал, что ты будешь по мне слёзы лить, — улыбнулся я и добавил: — операция принеси пирожки раненому товарищу прошла успешно.

Мелькнула мысль, что я в новом теле ещё ни разу не ел пирожки! Буду исправлять это досадное недоразумение, пирожки, кстати, оказались действительно вкусными.

— Ты как всегда… шутник, блин, — она села рядом, вытянула стройные ноги.

— Ну а если серьёзно, спасибо тебе, Ларис, я не ожидал.

— На здоровье. Кстати, Лёш, твоя командировка закончена. Официально ещё позавчера. Сюда уже направили нового спецкора. Какой-то выпускник факультета журналистики. Папа — шишка в ТАСС.

— Папенькин сыночек, значит? — уточнил я с набитым ртом.

— Ну, я его пока не видела. Может, уже где-то фоткает руины с безопасного расстояния, — хихикнула Лариса. — Ты знаешь, как это всё происходит. Сейчас отработает недельку-другую, когда опасности нет, и свалит.

Не скажу, что это было для меня новостью «совершенно секретно». Дату окончания командировки я без того знал, правда наступала она на пару недель позже. Сразу после выписки я планировал сделать репортаж о штурме аэродрома, но видимо, сделаю это уже в Москве. А насчёт сынка… ну, значит, в Москве были уверены, что ближайшие несколько недель перемирие будет действовать.

— А я вот тоже уезжаю. В Москву, — вдруг сказала Лариса.

— Твою командировку тоже решили завершить?

— Говорят, что не справилась. Ну, или этот Самойлов… дрянь он, в общем.

Мы ещё немного поболтали. Лариса попыталась у меня узнать о том, где я получил ранение. Решил, что время для рассказа о штурме Рош-Пинна пока не настало. Девушка достала из кармана маленький блокнот и вырвала листок.

— Тут мой адрес и телефон в Москве. Пролетарский район, дом старый, кирпичный… ну ты найдёшь, он там единственный такой. В общем, будешь в Москве, заходи на чай или просто поболтать, — протараторила она, словно выдала автоматную очередь.

Я кивнул и спрятал листок в карман штанов.

— Хочешь рассмотреть моё ранение более подробно? — улыбнулся я, доедая второй пирожок и потянувшись за третьим.

— Так, много мучного тебе сейчас нельзя, а то меня твой лечащий врач отругает! — переключилась Лариса, но мельком взглянула на меня, и по её щекам растёкся румянец. — А насчёт чего я хочу… не придёшь, не узнаешь!

Лариса поднялась, склонилась и поцеловала меня в щеку на прощание.

— Мне пора, Лёша. Вечером вылет с Дамаска.

Она взяла сумку и пошла по дорожке, не оборачиваясь. Я смотрел ей вслед, пока её силуэт не скрылся за углом краснокирпичной стены госпиталя. Радио продолжало щёлкать волнами, а в небе шумели винты очередного пролетающего Ми-8.

Очередной день в госпитале пролетел быстро. Я по большей части спал, а если не спал, то слушал радио на лавочке.

Перемирие по большей части работало. Я не слышал ни грохота канонады, ни взрывов. Всё больше слышал далёкие звуки авиации и стрекотание вертолётов.

Утром медсестра уже принесла таблетки, заменив привычный укол, и сказала, что моя выписка уже не за горами, но это как решит врач.

Я сидел на койке, прислонившись к металлической спинке, и листал помятый номер газеты «Тишрин», то и дело переводя взгляд на окно.

В коридоре послышался уверенный и спокойный мужской голос. Его хозяин быстро и вежливо объяснялся на арабском с дежурным врачом.

— Я могу вызвать его лечащего врача, если вам нужна полная информация, — объяснял врач.

— Нет, не стоит. Я ненадолго. Здесь лежит Карелин? — спросил гость у врача.

— Да.

Голос гостя был мне хорошо знаком. Так что когда он вошёл, я был уже не столь сильно удивлён.

— Товарищ Карелин, приветствую! Как ваше «ничего»? — спросил у меня Казанов, войдя в палату.

Я подтянул ноги, садясь ровнее.

— Как сказал бы мой дед — среднего телосложения.

Он кивнул и присел на краешек соседней койки. Осмотрел меня внимательно, оценивающе.

— Медики доложили, что ты уже как сайгак тут скачешь, — усмехнулся он.

— Давно перестал удивляться вашей осведомлённости, — ответил я, коротко пожимая плечами.

Казанов быстро бросил взгляд на мою рану.

— Пару сантиметров и была бы мемориальная доска в Союзе, а не койка в Тифоре.

— Оригинально, Виталий Иванович.

Казанов тяжело вздохнул.

— Задача удержания аэродрома была ключевой в вопросе переговоров. Израилю этот прорыв встал поперёк горла. Поэтому в Женеве у руководства Сирии были козыри на руках.

Виталий внимательно на меня посмотрел и молча направился к двери.

— Кстати, Алексей. А почему вы ещё не одеты? У вас, между прочим, через полчаса построение на стоянке авиабазы Тифор.

Я невольно посмеялся от такой предъявы Ивановича.

— Благодарю, но сие мероприятие точно не для меня. У вас там народу для массовки не хватает? — уточнил я.

— Хватает. Но рекомендую вам поторопиться. Не заставляйте целого министра обороны вас ждать.

Я сомневался, довериться Казанову или нет. Виталий внимательно на меня смотрит, несколько секунд, гипнотизируя взглядом.

— Министр обороны какой страны? — спросил я.

— Сирии. Генерал Тлас уполномочен президентом Асадом выказать признательность советским войнам за помощь в войне с агрессором. Вы тоже есть в списке.

В палату вошёл сирийский солдат и принёс советскую полевую форму «эксперименталку».

— Вот форма. Так что переодевайтесь и на построение. Осталось двадцать девять минут.

Казанов развернулся и уже собирался выйти из палаты. Но я его остановил.

— Вы на машине?

— Само собой. Подброшу, если надо.

Я ещё минуту посидел, глядя на аккуратно сложённую форму и кепку с солдатской кокардой защитного цвета.

Решил, что нужно идти. Медленно поднялся и начал переодеваться, стараясь не задевать рану. Оглядел себя в зеркале. Лицо осунувшееся, взгляд усталый.

Надев форму, я вышел из палаты. На удивление ни постовая медсестра, ни курящий на входе дежурный врач мне ничего не сказали.

Казанов стоял около УАЗ «таблетки» и ждал меня. Забравшись в машину, мы выехали с территории госпиталя в направлении стоянки самолётов.

На лётном поле настоящий аншлаг авиационной техники. Тут и сирийские МиГ-25 и МиГ-23 с подвешенными ракетами, и несколько боевых вертолётов Ми-24, и гигантов Ми-6.

Увидел я и тех самых «грачей» Су-25. Звено этих штурмовиков стояло в арочных укрытиях, а рядом с ними крутился техсостав, обслуживая самолёты.

УАЗ подвёз меня к открытой рампе Ил-76, рядом с которой собралось много советских солдат. Я вышел из машины и осмотрел собравшихся военнослужащих. Большинство с перебинтованными руками и царапинами на лицах. Те самые бойцы, которые вместе с сирийским коммандос взяли штурмом Рош-Пинна и уничтожили базу наёмников Блэк Рок.

— О, Алексей Владимирович! — крикнул один из бойцов, узнав меня.

— Приветствую! — махнул я рукой.

Казанов вышел из машины и подошёл ко мне ближе.

— Я вас подожду. Поговорим после построения.

Через минуту подали команду «становись». Я быстро встал в строй и выровнялся с соседом.

— Владимирыч, как думаешь, что будет сейчас? — спросил он у меня.

— Скажут спасибо. Кого-нибудь наградят. Вон, видишь, сколько собралось «причастных», — сказал я, намекая на стоящих справа от нас офицеров.

Они сразу выделялись тем, что были в слишком наглаженной полевой форме.

— Неделю назад эта группа прилетела. Не знаю для чего, но они были в Рош-Пинна. «Быт» смотрели, — сказал мне сосед.

Наверняка очередная комиссия, которая захотела перед окончанием боевых действий в них поучаствовать. Ну и награды собрать.

Стоящие рядом со мной были только-только с больничных коек. Кто с перевязанной рукой, а кто и без руки. Все выстроились вдоль полосы. Жара, несмотря на вечер, ещё прижимала.

Напротив нас были сирийские солдаты из почётного караула. В руках у знамёнщиков на ветру развевались флаги Советского Союза и Сирии, а рядом с ними несколько столов.

Двое сирийских офицеров вынесли накрытые подносы и расставили их на сдвинутых столах.

В этот момент подъехали машины. Из первой бронированной «Тойоты» вышел министр обороны Сирии — Мустафа Тласс, в белоснежной форме с золотыми погонами и в солнцезащитных очках. Его сопровождали охранники и переводчик. За ним из ещё одной машины вышли главный военный советник генерал-полковник Яковлев, с которым я уже пересекался на базе в Эс-Сувейде.

— Точно он, — шепнули слева, реагируя на появление министра. — Видел по телевизору, как он ужинал с Хафезом Асадом.

Тласс был высоким, с седыми висками. Его золотые погоны блестели на солнце. Он шёл неспешно, осматривая нас всех взглядом, в котором не было пустого одобрения или театральности. Министр смотрел глазами, полными уважения.

Он подошёл к трибуне и заговорил на арабском через переводчика.

— Сегодня вы не просто солдаты. Вы — железный щит этой земли. Вам противостояли лучшие израильские войска, техника, авиация. Они били вас днём и ночью! Но вы выстояли…

Министр оглядел ряды. На мгновение остановился взглядом на мне.

— Я благодарю вас. Верховный главнокомандующий Аль-Асад благодарит. Народ Сирии в долгу перед вами. В час великих испытаний, когда империализм Запада открыл пасть и готовился нас перемолоть, мы вместе дали отпор.

Он говорил долго и воодушевлённо, со свойственной арабским военным страстью. Его фразы переводил худощавый капитан в выцветшей форме советского образца, явно из старшего состава переводчиков.

А потом началось то, ради чего мы, собственно, и собрались. К микрофону подошёл командир сирийской бригады.

— По приказу Верховного Главнокомандующего Сирийской Арабской Республики, за личное мужество, стойкость и героизм в боях с сионистской и западной агрессией в деле защиты Сирии и Ливана, наградить… — начал он, подняв лист.

Рядом с Тлассом стоял офицер с подносом, на которой лежали сирийские медали и ордена. Ещё один офицер подавал министру обороны награды.

Бойцы слышали свою фамилию, выходили из строя и получали ордена, которые лично вручал министр. Тласс прикреплял колодку на грудь и крепко пожимал руку, что в арабской армии значило немало.

Каждому он успевал сказать несколько слов и сделать какое-то пожелание.

Я уже чувствовал, что подхожу к очереди. Где-то внутри защемило, но не от гордости, а скорее от усталости.

— За храбрость и доблесть, проявленную в ходе боевых действий, наградить специального корреспондента газеты «Правда» Карелина Алексея Владимировича орденом «За Военные заслуги» третьего класса!

Я шагнул вперёд, всё ещё прихрамывая. Когда подошёл к Тлассу, он посмотрел на меня с гордостью и крепко пожал мне руку.

— Спасибо вам, Карелин. Ради Сирии вы до конца исполняли свой долг, — сказал он на арабском и начал прикреплять к левой стороне груди орден.

Это была бронзовая восьмиконечная звезда, лучи которой в виде пушечных дул прикрыты многолучевым сиянием из заострённых двугранных лучиков. В центре в венке из дубовых листьев пятиконечная звезда с штралами между лучей в виде пятиугольников, в центре полумесяц, вписанный в круг. На венке восседает расправивший крылья орёл.

Лента ордена муаровая, красного цвета с двумя белыми полосками по краям. Тласс вручил мне коробочку с сирийской медалью и добавил.

— Мир вам!

Глава 25

Награждение через несколько минут завершилось. Мустафа Тлас быстро ещё раз всех поблагодарил и также быстро убыл. Каких-то громких речей не было. Взгляды стоящих со мной рядом солдат, прапорщиков и офицеров уже были направлены на открытую рампу Ил-76.

— Алексей, вы с нами? — подошёл ко мне один из бойцов, поздравив с наградой.

— Пока я ещё в госпитале, — ответил я, но тут же подумал о Казанове.

Виталий Иванович стоял рядом с машиной, на которой мы приехали, и… держал в руках мой рюкзак. Когда он успел его стащить с госпиталя, понятия не имею.

— А может быть, и с вами. Пойду у знакомого спрошу, есть ли места на «Илюше», — ответил я собеседнику и направился к Виталию Ивановичу.

Подойдя к машине, я протянул руку, чтобы забрать у Казанова свой рюкзак.

— Спасибо. Иванович, ты же волшебник, причём не в голубом вертолёте, а реальный? — спросил я.

— Я похож на того, кто верит или совершает чудеса? — улыбнулся Виталий.

— Мда, согласен. Не очень тебе идёт реноме хорошего человека. Однако, за время командировки здесь, я надеюсь, хоть на одну услугу с твоей стороны наработал.

— Допустим.

— Организуй мне вылет домой.

Казанов посмотрел по сторонам и посмеялся.

— Лети. Вон самолёт, — ответил Виталий.

Я обернулся, чтобы посмотреть на стоящий за спиной Ил-76. Он стоял на бетонке аэродрома Тифор, как огромный кит на суше — серый, массивный, с открытым грузовым люком. Все его элементы были открыты: рампа опущена, гермостворки и боковые створки открыты. Ещё и боковая дверь нараспашку.

— А что я в Союзе скажу про паспорт? Усы, лапы и хвост — вот вам мои документы?

Но Казанов продолжал улыбаться.

— Лети, Лёша. Вон самолёт, — повторил он, сел в машину и уехал.

Я решил убрать мой орден в рюкзак. Когда я его открыл, обнаружил в нём и мой служебный паспорт, и паспорт гражданина СССР. А ещё все плёнки, кассеты и фотоаппарат.

— Ну, почти волшебник, — ответил я и пошёл к самолёту.

Подойдя к «Илюше», я вновь рассмотрел этот большой лайнер с Т-образным хвостовым оперением.

Каждая консоль крыла оборудована мощной механизацией с предкрылками и закрылками. На концах консолей крыла расположены элероны, а перед закрылками интерцепторы. Насколько помню, именно они предназначены для гашения подъёмной силы крыла после касания колёсами взлётно-посадочной полосы.

На входе в грузовую кабину проверяли по списку всех, кто убывает домой. Удивительно, но в этом списке был и я.

— Карелин. Есть такой?

Меня пропустили на борт.

Поднялся по рампе, чувствуя под ногами лёгкое скольжение, и зашёл в грузовую кабину. Внутри уже сидели человек тридцать — советские солдаты, офицеры, инструкторы и несколько гражданских. У кого-то бинт на лбу, кто-то держал руку на перевязи, кто-то просто смотрел перед собой.

Бортинженер и техник по авиационно-десантному оборудованию АДО размещали всех по местам.

— Во время полёта вести себя адекватно. Пить и курить воспрещается только тем, кто не пьёт и не курит. Нам потом вас не на чем развозить домой, — предупредил бортовой инженер.

Двигатели ещё не гудели, но в воздухе уже пахло керосином и раскалённым металлом. В грузовом отсеке, царила полумгла, освещённая точечными лампами над сиденьями вдоль бортов.

Я устроился на сиденье у левого борта, втиснув рюкзак под ноги. Противоположный борт заполнялся людьми — шли молча, с лицами, которым не нужно слов. Техник по АДО быстро проверил, как распределился личный состав.

Вскоре запустился первый двигатель. За ним второй. Металлическое нутро самолёта наполнилось гудением, вибрация пошла по полу. Гудение росло, словно нарастал прилив в глубине океана.

Я машинально поправил рюкзак и посмотрел в иллюминатор. В животе засосало — не от страха, а отчего-то другого, глубже. Впервые за многие месяцы я летел домой.

— Покатились, — услышал я голос соседа, когда самолёт стронулся с места.

По борту пробежала дрожь, и «Ил» начал медленно катиться. Через иллюминаторы видно было, как вбок уходит пустыня, как сирийские солдаты и наши офицеры провожают глазами огромную махину. Один из них мужчин вскинул руку в прощальном жесте. Может, просто от солнца заслонился.

Самолёт вырулил на полосу. Двигатели взвыли в полную мощность, и металл под ногами зарычал. Ил-76 рванулся вперёд. По фюзеляжу прокатился грохот, казалось, каждая заклёпка сейчас вылетит. Но это был нормальный звук — звук машины, вырывающейся с войны.

— Поехали… — пробормотал сосед справа.

Я смотрел в иллюминатор. Пыль, солнечные блики, полосы аэродрома. Самолёт подбросило, и наступило ощущение полёта.

Мы оторвались.

Под нами быстро уходила земля. Сирийская пустыня, как выцветшее покрывало, тянулась до горизонта. Где-то вдали блеснули крыши ангаров, чуть дальше — пыльный силуэт города, и всё это осталось внизу. Там — жара, кровь, взрывы, строчки в блокноте, в которых я сам себя уже не узнавал.

— До свидания, — сказал я себе под нос.

Самолёт набрал высоту. Звук турбин стал ровным, мягким. Кто-то открыл флягу, кто-то заснул, уронив голову на грудь. А я всё смотрел в иллюминатор. Там, за границей света — была не просто Москва. Там был Союз. И я летел в него впервые.

За долгое время ощущая, что это не просто место, а точка, к которой шёл сквозь весь песчаный, кровавый, выжженный Ближний Восток. Про жизнь в стране-победителе я знаю мало. Одних воспоминаний моего предшественника и моих знаний о Союзе будет недостаточно.

— Сосед, держи, — протянул мне гранёный стакан, сидящий от меня справа, боец с заклеенным глазом.

— Анестезия? — спросил я, указывая на флягу, которую он достал из своей сумки.

— Лекарство. Доктор прописал. Медаль нужно обмыть сразу, как получил, чтоб…

— Не была последняя. Знаю, — закончил я за ним и тоже полез в рюкзак, доставая свой орден.

Боец присвистнул от вида моего ордена. Я поместил его в стакан и заполнил его прозрачной жидкостью из фляги.

Рядом появилась небольшая закуска в виде свежих огурцов и двух варёных яиц. Давно я так не летел в самолёте на Родину.

— Ну, давай, — сказал сосед, и мы с ним залпом выпили.

И надо сказать, что все в грузовой кабине мы были не единственными, кто соблюдал ритуал принятия награды. Некоторые решили продолжить.

Гул убаюкивал. Самолёт гудел ровно, будто огромный зверь шёл сквозь небо. Я спал, облокотившись щекой на брезентовую стропу, натянутую вместо спинки. Сне снилось сирийское небо, вспышки от «Апачей», глухой треск ЗУ-23, песок во рту, жар, кровь, и голос в наушнике:

— Пост 10 — Песку. Отходи, говорю!

Голос исчез, растворился, и тут же вернулся совсем рядом.

— Прилетели. Просыпайся, брат.

Я открыл глаза. Над головой поблёскивали заклёпки потолка фюзеляжа. Слева сидел боец — тот самый, с которым мы обмывали награды. Он кивнул, взглянув на мою повязку.

— Всё в порядке?

— Потянуло немного… — я потеребил бинт под футболкой. Бок побаливал. Останется после командировки шрам, как напоминание о пережитом.

За иллюминатором бежали полосы бетонки. Ил-76 выровнялся, шасси глухо стукнули о полосу. Включилась реверсивная тяга, и гул двигателей начал затухать. Все замолчали.

— Чкаловская, — пробормотал кто-то. — Союз…

Мы зарулили на стоянку. Сквозь иллюминаторы видно подмосковное небо, серое, влажное, затянутое тучами. Трава по краям полосы была ярко-зелёной. После Ближнего Востока выглядит как другая планета.

На фоне технических ангаров стояли старые автобусы ЛАЗ, молчаливые РАФы, несколько фигур в повседневной оливковой форме и офицерских фуражках — слишком немногочисленные, чтобы называться встречающими.

— Ну… вот и всё, — сказал кто-то.

Никто не аплодировал. Только кто-то в хвосте прошептал:

— Дом…

Рампа зашипела, начала опускаться. В салоне запахло влажным воздухом, наполненным керосином, выхлопными газами и дождём.

Я едва не зажмурился от наплыва прохлады. Воздух здесь был другим — негорячим и пыльным, как в Сирии, а свежим, влажным, родным. Он пах мокрым бетоном и весенней землёй. Я глубоко втянул его в лёгкие и только тогда понял, насколько отвык от простого ощущения — дышать без гари и песка.

Мы молча встали. Кто-то хромал, кто-то поправлял повязку. Ордена и медали были уже убраны в карманы, коробки затянуты резинками.

Я поднялся, закинул рюкзак на плечо. В боку почувствовал тянущую боль.

Солдаты сходили по трапу один за другим. Без речёвок, без выкриков. Кто-то смотрел в небо и благодарил кого-то, ступив на бетон. А кто-то просто смотрел по сторонам и прищуривался.

Я спустился по рампе, ступил на бетон стоянки Чкаловской. Он был каким-то особенно надёжным после всех этих сирийских дюн, разрушенных аэродромов и пыльных дорог.

Остановился на полпути, глядя на знакомую бетонку Чкаловской, на алые флаги на мачтах. Всё это казалось родным… и каким-то чужим. Как будто я не был здесь много лет. Как будто не знал, как теперь жить в этом мире, где не гремят миномёты, где не надо бегать по воронкам и писать на коленке между налётами.

Я в Союзе никогда не был, а теперь мне предстоит в нём жить.

Мы вышли на стоянку. Никто нас не встречал. Лишь какой-то прапорщик подошёл, уточнил по списку и провёл всех к автобусу, который будет везти до КПП.

Я размышлял, как теперь писать о мире, когда руки помнят отдачу, а ухо — рёв Су-25?

Перед погрузкой в автобус, я остановился на секунду, огляделся. Слева стояли тяжёлые машины: Ил-76, пара Ан-12, чуть дальше стройные фюзеляжи пассажирских Ту-134. На посадку заходил Ту-154, выпустив шасси и издав лёгкий визг, характерный для торможения. Он выполнял пробег по полосе ровно, красиво, как по линейке.

Я поднял голову. На килях самолётов красные флаги с серпом и молотом. А над контрольно-диспетчерским пунктом развевались два знамени — государственный флаг СССР и знамя ВВС. Они дрожали на ветру не как украшение, а как память, как знак, что я действительно вернулся.

Но не в Россию.

Я стоял на бетонке в форме, с бинтом под футболкой, с затянувшейся болью в боку и чувством, что жив.

— Заходи в автобус, Владимирович. Дома, наверняка, ждут? — спросил у меня солдат, стоящий за спиной.

— Не знаю. Не предупреждал их о приезде, — улыбнулся я.

Тут на горизонте появились УАЗ-469 и чёрная «Волга». Громкий сигнал не особо привлёк моё внимание. Но когда машины подъехали к автобусу и перекрыли ему дорогу, мне стало интересно.

Из УАЗа вышел полковник, и наш сопровождающий подошёл к нему представляться.

— Товарищ командир… — начал представляться прапорщик.

— Вольно. В списке есть Алексей Карелин? — спросил полковник.

— Так точно.

Я решил выйти из общей группы и подойти к полковнику.

— Карелин. Здравия желаю, — поздоровался я с полковником.

— Вот вы. Ну-с, ваши встречающие, — показал он на «Волгу».

Задняя дверь машины открылась, и оттуда вышла улыбающаяся девушка с огненно рыжими волосами и зелёными глазами.

— Здравствуй, Лёша!

Глава 26

Я шагнул ближе к «Волге». Чёрная, сверкающая на солнце, с хромированными бамперами. На таких в Союзе не ездят простые люди. Но куда больше «Волги» меня заинтересовала дама, которая вышла из неё и явно меня узнала.

Я прищурился от света, стараясь её разглядеть. У девчонки были зелёные глаза и веснушки, как будто кто-то рассыпал пыльцу по щекам и переносице. Волосы плотно схваченные в пучок. Блузка в мелкий цветочек, юбка чуть ниже колена, туфли лодочки — всё по моде.

Она улыбалась широко и искренне. Смотрела на меня внимательно, с лёгким волнением.

— Здравствуй, Лёша, — сказала она.

Голос у неё был хрипловатый, но в хорошем смысле.

Я замер, пытаясь вспомнить. Рыжие кудри… веснушки… глаза. Что-то щелкануло в голове. Передо мной стояла Болотова Вероника Геннадьевна. Умница, красавица, а ещё — единственная и любимая дочь моего главреда.

— Вероника, здравствуй! — улыбнулся я.

— Я уже думала, забыл меня! — хихикнула она. — Ну, ничего, я на тебя зла не держу. У вас, фронтовиков, память выборочная, как говорит мой папа.

Я усмехнулся, и мы крепко обнялись.

— Прости. Голова как после взрыва склада. Но ничего я не забыл, вот помню, как ты любила делать заметки в стихах над моими статьями.

Прежняя память и вправду подсказала мне такой любопытный факт. Я нравился Веронике, и она, кстати, тоже была вполне себе ничего. Если не сказать больше. Но отношений у нас с ней не было. Насколько мне могла подсказать память, мой предшественник звал Веронику коротко Никой.

И ещё, они вместе учились в институте стран Азии и Африки.

— Это был мой творческий путь, — хмыкнула Ника. — Сейчас я по оргработе помогаю отцу, и он обещал меня перевести в твой отдел. Папа, кстати, передавал привет и велел тебя отругать за то, что пропал на пять дней.

— Всё по делу, не просто так пропадал, — вздохнул я. — Там был не санаторий. С огоньком, прямо скажем, приключение получилось.

На её лице появилось странное выражение — смесь беспокойства и радостного облегчения.

— Садись, Лёш. Мы тебя домой отвезём, — сказала она.

— Спасибо, — ответил я и распахнул заднюю дверцу, пропуская Нику вперёд.

Водитель повернул ключ зажигания. Двигатель «Волги» завёлся с пол-оборота, и мы тронулись. В салоне чувствовался слабый аромат духов Ники, что-то вроде «Красной Москвы», но чуть свежее, скорее всего импортное.

Позади оставались УАЗ, солдаты и посадочная полоса. Впереди меня ждала родная Москва.

Мы выехали за пределы аэродрома. Было несколько непривычно сидеть на мягких сидениях, похожих на кресло, и ехать по асфальту, а не по гравийке или скрипучему песку.

Москва начиналась с заборов и промзоны на обочине. Затем начали мелькать первые пятиэтажки и строящиеся «девятейки».

Водитель вёл машину уверенно, но периодически посматривал в салонное зеркало заднего вида. Скорее всего, получил от папы Ники указание следить, чтобы у меня руки были в карманах.

— Ну что, Лёш… Как оно там, на Ближнем Востоке? — спросила Вероника, придвинувшись ближе.

Водитель в этот момент даже поправил зеркало, чтобы быть настороже.

Я пожал плечами, чуть дёрнуло в боку, но терпимо. Некоторое время фантомные боли останутся, а так рана практически зажила.

— По-разному. Жив остался и, слава богу.

— Думаешь, надолго в Союзе останешься? — спросила она мягко.

— Не знаю, — честно ответил я.

Она кивнула. За окном промелькнул ларёк «Союзпечать» и толпа на остановке, поджидающая «Икарус».

— Что? — спросил я, видя на себе взгляд девчонки.

— Ничего. Просто Москва такая же, как и была раньше. А у тебя глаза аж блестят!

Я снова пожал плечами. Знала бы она, насколько в будущем столица стала другой. Может тогда бы поняла, почему я с таким любопытством оглядываюсь и цепляю взглядом за любую мелочь.

Вдруг понял, что даже точно не помню, где живу. Куда ехать? Как выглядит дом? Но водитель вёл автомобиль уверенно. Значит, знал, где я живу. Возможно, Вероника даже бывала в гостях. Адрес она даже не спрашивала.

— А сестра в курсе, что ты вернулся? — спросила девушка.

— Не-а, — ответил я, вспоминая, что совершенно забыл, что у меня есть сестра.

— Наверное, рада будет, до потолка будет прыгать, что вернулся! Она тебя сильно любит!

Мы ещё поболтали о том о сём, и примерно через полчаса машина мягко затормозила у подъезда, который я всё-таки смутно вспомнил. Панелька, третий подъезд.

Я вспомнил, что мы с сестрой живём здесь. Родители, если не в командировке за рубежом, то живут в Красногорске.

— Лёш… — произнесла Ника и потянулась к полке, позади подголовников.

Не глядя, она достала оттуда авоську. В ней было чистое вафельное полотенце, а в полотенце свёрток.

— Тут… Пирог в общем. И пирожки. Я испекла, хотела тебя порадовать!

— Ну раз уж с пирогами, то может поднимешься? Чаю попьём, — предложил я.

Она закусила губу и стеснительно улыбнулась, но в глазах блеснуло озорство.

— Вероника Геннадьевна… — сказал водитель, прокашлявшись.

— Я быстро. Только чай попью, — ответила Ника и протянула водителю пирожок.

Тот не сразу, но взял его.

— Ну, если только чай. А пирожок я съем. Спасибо, — ответил водитель и сурово посмотрел на меня.

— Исключительно на чай, — подмигнул я.

Мы вышли из машины. Я на секунду замер, глядя на подъезд, припоминая куда дальше.

Третий этаж… вторая дверь слева. Вроде бы… пробормотал я. Стоило вспомнить и другое — где я оставил ключи от квартиры. А ведь оставил же где-то, явно с собой в командировку не брал. Но посмотрим: либо сестра дома и она откроет, либо ключи будут лежать под ковриком. В Союзе никто не боялся ограбления. Лучше всяких сигнализаций работали соседи, да и квартирное воровство ещё не было так распространено.

Мы зашли в подъезд. Вероника шла рядом, не спеша.

По пути я заглянул в почтовый ящик. Ключ мог быть и там, но не нашёл внутри ничего, кроме забытых и уже пожелтевших газет. Сестру это явно не интересовало.

Дверь узнал сразу — новая табличка с номером и отсутствие пары заклёпок. Я не стал смотреть ключи под ковриком и сразу постучал.

Послышался топот с той стороны.

— Слышишь, как торопится. Точно ждала, — улыбалась Ника.

Через секунду дверь распахнулась. Я решил, что ошибся этажом.

На пороге стояла девица лет двадцати с хвостиком, растрёпанные светлые волосы, сигарета в зубах, налившиеся губы, полурасфокусированный взгляд. На ней из одежды только банный халат. Он был чуть приоткрыт так, что видно — на девчонке отсутствует нижнее бельё. Но завидев, что я не один, она спешно запахнула «сокровищницу».

Я от неожиданности на миг замер, а девушка прищурилась и тотчас меня узнала.

— О, Лёха вернулся! — она затянулась сигаретой и зацепила ногой стеклянную бутылку из-под лимонада тархун.

Не отвечая, я вошёл в квартиру, подняв бутылку. Ловко вытащил сигарету из её рта. Она даже не сопротивлялась, просто приоткрыла губы.

— В квартире не курят, — сказал я, потушив сигарету и закинув её в горлышко бутылки.

— Люська, брат Дашки с войны вернулся! — девчонка в халате повернулась и сообщила о моём возвращении какой-то Люське.

Видимо, они с сестрой были здесь не одни, а целой компанией.

— Сестра дома? — спросил я, глядя поверх её плеча.

— Дома, — протянула она. — Дрыхнет ещё!

Яна, точно! Мне вспомнилось имя этой стройняшки в халате. Подруги у сестры всегда были такие… как бы так сказать… модницы, то есть. В духах, шёлке и с пулей в голове.

Яна прикусила губу и оценивающе посмотрела на Нику за моей спиной, но ничего не сказала. Соперницу почувствовала, если так открыто демонстрировала свои прелести, значит, она ко мне неравнодушна.

Когда Ника вошла в квартиру, то чуть не упала в коридоре. Её нога зацепилась за бутылку из-под шампанского.

— Осторожно, — сказал я, придержав Веронику.

В зале присесть негде было. На диване были свалены фирменные шмотки — джинсы, цветастые кофты, на стуле висел бюстгальтер с чашками размера «крейсерская броня».

Яна взяла его и приложила к себе. Посмотрелась в зеркало.

— Всё же у Люськи сиськи шикарные, — игриво хихикнула она.

В этот момент в комнату вошла обладательница вышеуказанного бюста. На ней был только кружевной пеньюар, оттопыренный стоячими сосками.

— Так, дамы… — начал я, потирая переносицу.

— Может, мы не вовремя? — с иронией спросила Вероника, прижимая к груди авоську с пирогом.

— Вовремя, — я с трудом заставил себя отвести взгляд от Люси. — Девочки как раз сейчас собрались заняться уборкой. Правда же, девчонки?

— Конечно, конечно, — пробубнила Яна. — Шнурки только поглажу.

Она потянулась за новой сигаретой, достав пачку из кармана халата.

Я оглянулся. Сесть было некуда. Пол, стулья, кровать — всё было занято либо шмотками, либо остатками вчерашней вечеринки. Свинарник!

— Знаете что, а давайте я вам помогу, — сказал я и сбросил часть одежды на пол.

— Эй! — завизжала одна из девушек. — Это ж товар! Шмотки из ГДР, вообще-то! За ними девчонки придут!

— Поэтому дружно собрались и все убрали, — отрезал я. — Иначе валяться им на полу. Моя квартира, мои правила!

— А Даша? — вставила Ника. — Где она?

— Спит, говорю же — фыркнула Яна.

Вот да, вопрос уместный — где моя сестра? И что за пункт выдачи она устроила у меня в квартире.

Я подошёл к двери спальни. Постучал. Ноль реакции. Вздохнул, открыл дверь и вошёл.

— Рота подъём! — проголосил я и включил свет.

Сестра заворочалась на кровати, отбросив простыню в сторону. Из-за включённого света она скорчила недовольную мордашку, но разлепив глаза, тотчас сменила гнев на милость.

— Лёша⁈ Я так рада тебя видеть!

— Я тоже рад. Но все сентиментальности потом. У нас гости, а в квартире — филиал парижского борделя после наводнения. Так что, будь добра, поднимайся и наводи порядок вместе с подружками.

Сестра всё ещё улыбаясь, потянулась к халату. Я вышел и подмигнул Веронике.

— Добро пожаловать в мою скромную и очень шумную квартиру.

— Я схожу на кухню, поставлю чайник, — сказала Вероника.

Я кивнул ей с благодарностью. Встал посередине комнаты, уперев руки в боки, и выдохнул.

— Так, девушки. У нас план такой: ты — вон туда, наводи порядок у окна, шмотки собрать, стул освободить, — сказал я Яне, которая успела сменить халат на облегающее трико, больше подходящее для дискотеки.

— А я? — спросила Люся, пожирая меня глазами, как у кошки.

— Ты протирай пол.

— Так он чистый, Лёш, — защебетала Люся.

— Это что? — я указал на пол у дивана, там разлили кофе, и оно уже начало засыхать.

— Ой, не заметила, — Люся закатила глаза и пошла за тряпкой.

Я отошёл в сторону, чтобы дать ей пройти. Шла она красиво, с ленивым покачиванием бёдер, с которым ходят модели по подиуму. Ей бы на обложку «Burda», точно не затерялась бы.

— Чего стоим, кого ждём? — я вернул взгляд на Яну.

— Да так, рада, что ты вернулся, — шепнула она и отошла к креслу, там нагнулась, изогнувшись кошкой.

Я оценил открывшийся передо мной вид её накаченных ягодиц в трико.

На кухне зашумел чайник. Послышались шаги, и Вероника вернулась с подносом с чашками, сахарницей и тарелкой с ещё горячими пирожками.

— Угощайся, Лёш!

Люська со шваброй, виляя, прошла мимо, явно неслучайно задев Нику локтем.

— Осторожнее, — сказал я, но поздно!

Ника подалась вперёд и плеснула горячим чаем мне на бок.

— Ай! — воскликнул я отшатнувшись.

Люся явно не рассчитывала, что всё закончится именно так… Хотя кто её знает эту чертовку, она бросилось ко мне, чтобы помочь снять футболку. Резких движений она не делала, но в бок кольнуло, я стиснул зубы, но футболку стянул.

В комнате вдруг повисла тишина. Тело у меня было в порядке, все-таки военная корреспонденция — штука подвижная. Ну и я сам не брезговал отжиматься по утрам.

Все три девушки уставились на меня, затаив дыхание.

— Ого, — вырвалось у Яны.

— Это от пули? Тебя ранили? — спросила Люся.

— Бандитская пуля, угу, — ответил я.

Люся сориентировалась первой.

— Лёшенька, пойдём в душ? — мягко спросила она, беря меня за руку.

Я ловко высвободился — видя, как напряглись одновременно Яна и Ника в ответ на действия Люси.

— Я сам, Люсь, вы пока приберитесь.

Я, чуть прихрамывая, направился в ванную, слыша, как сзади Яна и Люся начали шептаться вполголоса.

— А ведь симпатичный.

— Я бы ему тоже пирожки принесла… в постель.

А ещё говорят, что в Союзе секса не было. Вероника, кстати, молчала. Она хоть и была красоткой, но весь этот «гламур» ей явно был не по душе.

В ванной было тихо и прохладно. Я опёрся на умывальник, глядя на себя в зеркало. Открыл воду, начал умываться, когда в дверь постучали.

Мгновение, и в ванную протиснулась Даша.

Волосы в лёгком беспорядке, в футболке явно не её размера и в велюровых шортах, которые больше годились бы для пионерского лагеря. Я думал ей тоже надо в ванну, но в руке она держала чашку с кофе.

— Ну, Лёш… — она мягко улыбнулась. — С возвращением, братик. Не думала, что ты сегодня вернёшься.

— Понимаю, — кивнул я, вытирая лицо полотенцем. — Суета, девичник, модные дела.

Она подошла ближе и села на край ванны.

— Я правда рада, что ты вернулся. Не знала, как ты там. Только вчера сказали, что ты ранен.

— Жить буду. Ты лучше расскажи, как сама?

— Да как, Лёш, — вздохнула она, сделав глоток кофе. — Учёба, подработки. С девчонками подрабатываем… Модели, шмотки, ну ты меня знаешь.

Я кивнул. И ведь действительно знал! В памяти всплывало, как Даша таскала домой всякие модные журналы типа «Работницы» и «Советской женщины», и из занавесок пыталась шить платья «как у Софико Чиаурели».

Сестра помолчала, потёрла край чашки пальцем и будто невзначай сказала:

— Слушай, а у тебя с деньгами как? Ну… премия, командировка? В «Правде» наверняка прилично платят. Не подумай, я не клянчу.

Я приподнял бровь, понимая, к чему клонит сестра.

— Просто… я немного должна. Ну, немного, совсем чуть-чуть. Девчонки тоже скинулись, на шмотки, но пока не продадим…

Я сел рядом на край ванны, натягивая футболку и стараясь не задеть бок.

— Слушай, — сказал я спокойно. — Голодной ты точно не останешься. Суп, пироги, хлеб с маслом обеспечу. А вот за шмотки — увы.

Она чуть склонила голову.

— Я просто подумала…

— Да всё нормально, — мягко перебил я. — Я всё понимаю. Просто если хочешь делать своё дело, то делай его, как взрослый человек и как-то своди дебет с кредитом. А если играешься, то не обижайся, когда не дают на игрушки.

— Ты не изменился, — усмехнулась она, допив кофе. — Вечно со своими принципами.

Она отставила чашку и, подойдя ближе, обняла меня за шею.

— Я правда рада, что ты живой, — прошептала Даша.

Я тоже приобнял её одной рукой.

— Только давай, чтоб без халатов нараспашку и сигарет с утра. По крайней мере, пока у нас гости.

— Ладно-ладно… — сдалась она.

Сестра осталась в ванне, чтобы принять душ, а я вышел обратно к девчатам

— Всё, Алексей, сиди, не вставай! — строго сказала Ника и усадила меня на диван. — Тебе, вообще-то, восстанавливаться нужно после ранения.

— А мы пока накроем стол! — добавила Яна.

— В честь твоего возвращения! — вставила Люся.

Девчонки засновали между кухней и прихожей. Полотенца, кастрюли, банки с компотом — всё появилось в мгновение ока.

— Даш, что у нас там из продуктов?

— Почти ничего, — отозвалась сестра из ванной. — Мы же вчера все доели!

— Та-ак, молоко, кефир, сырок «Дружба» и банка кильки в томате. Эх, суп бы сворить, а курицы нет! — провела Люся ревизию в холодильнике.

Я полез в карман брюк, достал сложенную пачку денег и отсчитал девчатам.

— Вот, держите. На продукты.

Девчонки с радостным визгом собрались и ушли на рынок во главе с моей сестрой, а я остался в комнате с Вероникой. Та сидела на подоконнике, слегка покачиваясь ногами, болтавшимися в воздухе.

— Планируешь возвращаться в Ливан, после восстановления? — серьёзно спросила она.

— Пока нет, а там как редакция решит. Надо как раз зайти отчитаться, — вздохнул я.

— Лёш?

— Что?

— Может сказать папе, чтобы он тебя в «Огонёк» перевёл? Или в «Советскую культуру»?

— Ага, и буду писать про выставки самодеятельного ткачества в Урюпинске. Нет уж, не по душе мне такая работа.

Девчонки вернулись быстро. Приготовили обед. Я поел и хотел немного отдохнуть, но заснуть не получилось под дружное щебетание и хохот девчат. Недолго думая, я решил съездить на такси в редакцию.

— Куда, товарищ? — спросил водитель, когда я сел в автомобиль.

— Редакция «Правды».

Моё место работы располагалось на одноимённой улице в доме 24. Подъехав на такси к большому комплексу, я вышел из машины и на несколько секунд остановился. Выглядело здание весьма солидно.

Шесть этажей с панорамными окнами. На крыше видны большие резервуары для хранения воды, а большие двери на входе сделаны из мощного дерева и покрыты блестящим лаком.

— О, Карелин! С возвращением! — пробежал мимо меня патлатый паренёк в рубашке с коротким рукавом.

— Спасибо, — ответил я.

— Лёша, рада тебя видеть! — прошла мимо меня девушка в лёгком платье, приветливо махнув рукой.

— Я тебя тоже, — улыбнулся я. — Хоть и не знаю, тебя.

Так, пока я добрался до входа, ещё несколько человек меня поприветствовали.

Оказавшись внутри, мне предстала потрясающая картина интерьера здания. Внутри редакционный корпус был выполнен в стиле советского ар-деко. Он более соответствовал главному идеологическому рупору страны.

— Лёша, поздравляю с отличной работой! Мы за тебя переживали, — подошёл ко мне мужчина средних лет и пожал руку.

— Благодарю! Да ничего страшного не произошло, — отмахнулся я.

Как-то уж слишком все приветливые. Пока поднимался по главной лестнице, меня ещё пару раз успели остановить и поздороваться. А мне ни разу память предшественника даже не подсказала, кто все эти люди.

Ответ — журналисты, не прокатывает.

Главная лестница с аутентичными деревянными перилами достойна отдельного упоминания. Причём перила в этом здании идут ещё и по стене лестничной клетки.

На одном из этажей я увидел табличку «Сельская жизнь». Видимо, в этом корпусе не только редакция «Правды». На глаза мне попались помещения газет «Комсомольская правда» и «Советская Россия».

Добравшись до своей редакции, я отметил прекрасно оформленные помещения редколлегии с колоннами из мрамора.

— Лёнчик, здарова! — подскочил ко мне рыжий парень с пустотой вместо двух передних зубов.

Рубашка у него была вся в крошках, а на усах следы повидла.

— Здравствуй! — поздоровался с ним.

— Так чё там, Лёнчик⁈ Есть что рассказать, чтобы я записал.

— Нет. И я Алексей, а не Лёнчик.

— Слышь, ну я ж тебя всегда так кликал…

Рыжий ещё и хлопнул меня по плечу. О причине отсутствия зубов можно и не догадываться.

— Собаку свою будешь кликать. Давай в сторону, пока я тебе проход в верхней челюсти больше не сделал.

Судя по тому, как рыжий отпрыгнул в сторону и побежал жаловаться кому-то, он испугался.

В приёмной главного редактора я встретил Нику. Она приветливо мне улыбнулась и поправила тонкими пальцами воротник на моей рубашке.

— Так лучше. Отец чуть занят, но думаю, тебя примет, — подмигнула мне Вероника и прошла мимо.

Аромат духов моментально ударил в нос, а её густые волосы слегка задели моё плечо, когда она повернула головой.

Дождавшись в приёмной, когда главред освободится, я постучал в дверь кабинета и вошёл.

Рабочее помещение главного редактора было очень просторным. На полу паркет и зелёный ковёр. Стены отделаны деревянными панелями, а мебель была встроенная.

У дальней стены, с которой на меня смотрит с портрета Константин Черненко, большой стол, за которым и сидел главный редактор.

— Кто там? Карелин, чтоб я всегда тебя видел таким! Как дела? — подошёл он ко мне и поздоровался.

— Добрый день, Геннадий Павлович, — пожал я руку этому человеку с большой залысиной.

Главред Болотов был невысоко роста. Глаза серые, а на лице небольшая бородка.

— Так, ну я всё знаю. Ты прибыл, задание выполнил, а вот почему пять дней себя не обозначал?

— Вне зоны доступа был. Материал слишком «горячий», — сказал я.

— И что там у тебя интересного? Давай рассказывай, — вернулся на место Болотов.

Я вкратце ему рассказал, где был и что видел. Про штурм аэродрома пока умолчал, но съёмкой в лагере беженцев, где успел снять и зарубежных журналистов поделился.

— Это ты хорошо сделал, что снял. Но скажи тогда вот что: за какие заслуги тебя мне нужно подать на государственную награду? Что писать в представлении?

— Выполнил свою работу хорошо, — ответил я.

— Мне уже и из Главлита звонили, и с парткома. Говорят, надо тебя на орден «Знак Почёта» подавать. Вот я и спрашиваю, что писать.

Удивительно, что редактор газеты и не знает, что писать.

— Ладно. Всё это хорошо. На орден подадим, но тут ещё кое-что. Ознакомься.

Болотов протянул мне листок с наброском статьи. Это оказалась сводка о погибших и раненых. И цифры очень большие. Как вообще такая информация пробилась в редакцию, непонятно.

— Много погибших.

— Знаю. Вот сходишь в отпуск и поедешь разбираться. А то это уже третья сводка за месяц. В «Известиях» уже два спецкора работают там, а у нас никто не хочет туда ехать. Войны там нет, а всё равно боятся.

Я вновь посмотрел в листок. Название места, где погибло столько много солдат и уничтожено машин, мне было знакомо.

— Так что готовься. Твоя следующая командировка в Афганистан.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Военкор

Content

Военкор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene