Вильям Смит

Мои друзья и горы

Судьба меня щедро одарила друзьями, с которыми мне довелось почти двадцать лет ходить в горах. Многих из них, слишком многих, уже нет в живых. Их памяти посвящена эта книга.

Глава 1. На Памир, за «высотой». Ущелье Гармо, 1953 г

Очевидно, мне необходимо хотя бы вкратце рассказать о том, как почему в 1953 г. мы оказались в центре Памира в ущелье Гармо. Два предшествующих сезона, в 1951 и 1952 гг., альпсекция МГУ проводила свои альпиниады в ущелье Адыл-су на Кавказе. Оба эти сезона оказались крайне успешными: была подготовлена большая группа разрядников, сделано более десятка сложных восхождений, в числе которых было и рекордное первопрохождение северной стены Чатына под руководством Б. А. Гарфа, разделившее первое-второе места на чемпионате страны по альпинизму с группой В. Пелевина, совершившей восхождение на Мижирги по северному ребру. И за эти два года не было ни единого несчастного случая, да и травмы были редкими и не очень серьезными.

Общее настроение осенью 1952 г. — Кавказа нам, пожалуй, достаточно, надо попробовать свои силы в высотном альпинизме на Памире или Тянь-Шане. В те времена в Советском Союзе проводились ежегодно одна-две узконаправленные высотные экспедиции, обычной целью которых было восхождение на семитысячники — такие, как пик Сталина или пик Победа. Практики проведения массовых экспедиций, направленных на подготовку молодых высотников, не было совсем. И вот лидеры секции МГУ, молодые мастера спорта — Сергей Репин, Костя Туманов, Саша Балдин и Алексей Романович, окрыленные успехами предшествующих лет, предложили летом 1953 г, провести очередную альпиниаду МГУ на Памире в ущелье Гармо.

Этот район был выбран по совету Бориса Арнольдовича Гарфа, одного из ярчайших представителей довоенной школы советского альпинизма, который побывал в Гармо в 1950 г, с небольшой экспедицией. Здесь на Пересечении хребтов Академии Наук и Петра Первого высится массив Пика Сталина (7495 м) и есть множество вершин высотой выше 6000 м, причем со стороны Гармо пройдено лишь два маршрута — на пик Гармо и на пик Патриот.

Мне помнится, что, когда на собрании альпсекции МГУ Б. А. Гарф, с присущими ему красноречием и увлеченностью, поведал нам о собственном опыте посещения этого района, абсолютно безлюдного, с бескрайними просторами ледников и почти нетронутым полем для первовосхождений на вершины, многие из которых даже не имели названий, решение собравшихся было единодушным — конечно, нам надо ехать именно в Гармо. В заявке, поданной в Центральный совет спортобщества «Наука», было обозначено, что в состав экспедиции войдут 50–55 альпинистов, от начинающих до мастеров спорта, а ее главная цель — приобретение опыта высотных восхождений. Предполагалось, что на завершающем этапе экспедиции будет сделано два-три первовосхождения высшей категории трудности на основные шеститысячники района.

Осенью, после тех трагических событий в Гармо, о которых я расскажу несколько позднее, на всех разборах в официальных инстанциях в адрес руководителей альпсекции МГУ звучало обвинение в авантюризме. В этом обвинении не было никакого смысла, поскольку в те далекие времена молодости мы все были в той или иной степени авантюристами. Попробуйте представить себе, что вам 20 лет, вы уже чуть-чуть изведали привлекательность свободной жизни в горах Кавказа и перед вами открывается возможность отправиться в увлекательное путешествие в почти неизведанный район Памира. Разве мыслимо было устоять перед таким соблазном? Естественно, что заявлений с просьбой включить в состав экспедиции в Гармо было вдвое больше, чем свободных мест, и я хорошо помню, насколько я почувствовал себя счастливым, когда узнал, что меня берут на Памир. По сравнению с этим мне показалась не очень значительной даже новость, что для меня с моим «красным» дипломом не нашлось иного места работы, как «Мосочиствод» или — как альтернатива — Карагандинский завод синтетического каучука. И уж конечно, я не стал дожидаться торжественной церемонии вручения дипломов ректором МГУ и выпускного банкета и предпочел уехать с передовой группой экспедиции сразу после последнего экзамена.

Необычность и, я бы сказал, экзотичность нашей экспедиция в Гармо проявилась уже на самом начальном ее этапе. От конца автомобильной дороги в Тавильдаре (это примерно 250 км от Душанбе) предстояло пройти около 100 км до места предполагаемого базового лагеря у языка ледника Гармо, Сейчас транспортировка грузов в тех местах осуществляется вертолетами, но тогда этой техники, во всяком случае, для гражданских нужд, не существовало. В гималайских экспедициях переброска грузов делалась в те времена, как, впрочем, и сейчас, силами шерпов и яков. Для нас единственный вариант — караван ишаков и мулов, но никто на месте не был готов нам помогать в этом деле, несмотря на самые внушительные официальные бумаги из Москвы. Потребовалось больше недели беготни по всем окрестным кишлакам, немалые усилия таких искусных в дипломатии людей, как Б. А. Гарф, Костя Туманов и Саша Балдин, прежде чем в нашем распоряжении оказалось десятка два разнокалиберных ишаков и мулов. Естественно, что по дороге этот караван иногда разваливался, когда кто-то из погонщиков решал, что у него дома есть дела поважнее, и тогда — остановки, поиски замены выбывших животных, а время между тем шло и начинали съедаться продукты, предназначенные для восхождений. Такая эпопея (или, как мы тогда говорили, «апупея») с караваном продолжалась более двух недель, но все это время жили мы очень весело, ощущая себя участниками почти гималайского путешествия.

Дополнительную остроту этому путешествию придавала необходимость устройства переправы через очень серьезную горную реку Киргиз-об, что и было основной задачей для передовой группы. Нам потребовалось пять дней, прежде чем мы смогли перебросить прочный двухсотметровый трос через эту реку, закрепив один его конец на дереве, а другой — на сборной треноге, закопанной в галечник на противоположной стороне. Когда стала подходить основная группа, мы с моим другом Джурой Нишановым дня три-четыре жили как паромщики, чьей единственной задачей было обеспечить переправу очередной группы людей, после чего они уходили вверх по тропе в базовый лагерь, а мы оставались вдвоем до следующего утра. Даже сейчас я помню об этих днях как о времени полной свободы, беззаботности и радости от общения с другом.

Начало работы экспедиции — заброска грузов в верхний базовый лагерь на «Сурковой поляне», первые выходы на акклиматизационные восхождения — все это протекало гладко, и если что и вызывало беспокойство, так это некоторый цейтнот, образовавшийся из-за незапланированной длительности караванных подходов. Однако не прошло и двух недель нашей работы в горах, как произошли события, которые радикальным образом изменили ситуацию, и после которых было уже невозможно говорить о каких-либо спортивных планах экспедиции. Про эти события и будет мой дальнейший рассказ.

8 августа, ночь. Мы, а это Костя (Кот) Туманов, Саша Балдин и я, спускаемся по крутому фирновому склону, спадающему с гребня пика Патриот (6320 м), вдоль вертикальной борозды, сначала отчетливой, а затем все более неразличимой в наступающей темноте. Это — след падения связки Сергея Репина и Лени Шанина.

Их срыв произошел на наших глазах два часа назад на высоте 5600 м, когда мы шли вниз по гребню и надо было обойти большой скальный выступ («жандарм») на гребне, спустившись для этого по фирновому склону, слегка прикрытому снегом. Шанин шел первым. В какой-то момент он поскользнулся, нога поехала вниз, он попытался задержаться, опираясь на ледоруб, тот сломался, и в следующую минуту Леня беспомощно покатился по склону. Сергей уверенно страховал его через ледоруб, склон был не очень крутой, и мне казалось (а я был в 7—10 м от первой связки), что вот-вот Леня остановится. Но от рывка у Сергея тоже переломился ледоруб, и вот уже и Репин покатился по склону, безуспешно пытаясь задержаться обломком ледоруба. Все это происходило совершенно беззвучно, как в немом кино. Через несколько мгновений взгляд зафиксировал, как одно за другим два тела скрылись за крутым перегибом, затем какой-то темный клубок мелькнул еще раз где-то уже значительно ниже, и больше ничего в поле зрения не появилось. Полная тишина, и время будто остановилось.

Несколько мгновений мы стоим, как окаменелые, не в силах осознать то, что только сейчас произошло на наших глазах. Затем почти автоматически включается программа действий: обойти «жандарм», на гребне сбросить все лишние вещи, немного спуститься, чтобы траверсом выходить направо на след падения, и далее по следу вниз. «Жандарм» обошли быстро, короткая остановка и слова Б. А. Гарфа: «Туманов, Балдин, Смит пойдут по пути падения, вторая тройка остается на месте в готовности выйти, как только понадобится». Звучат последние напутствия, мы надеваем кошки, берем три веревки, крючья и уходим по склону направо, стараясь не проскочить след падения. Только бы успеть!

Светлого времени почти не остается — его хватает лишь на то, чтобы выйти к уходящей вниз отчетливой борозде. Дальше, уже почти в полной темноте, прямо вниз, сначала по не очень крутому фирновому склону, где еще можно угадать след падения, затем небольшая (3–5 м по высоте) ступень, которая для ребят сработала как трамплин: на склоне четко виднелось углубление — видимо, от удара упавших тел. Чуть ниже след совсем пропал, начинается голый лед, крутизна заметно возрастает и приходится бить крючья. Еще одна-две веревки, и становится ясно, что всем троим дальше спускаться невозможно. Но останавливаться нельзя: вдруг где-то пониже есть более-менее широкая полка, где ребята могли задержаться. Решаем быстро: связываем все веревки, мы с Котом остаемся на страховке, а Балдин идет вниз насколько позволит длина веревок. В случае чего мы его вдвоем сможем вытащить.

Время тянется томительно медленно. Саша иногда покрикивает, чтобы свободнее выдавали веревку. Кругом абсолютная тьма, только на небе яркой звездой горит Юпитер и множество падающих звезд расчерчивают небосвод. Кот объясняет, что Земля в эти дни проходит метеоритный пояс (кажется, это Леониды). Проходит около часа, начинаем замерзать. Мороз градусов 15–20, а мы стоим без движения на месте. Наконец, еле слышный крик снизу: «Выбирай веревку!» — и вот снизу появляется с трудом переводящий дух Балдин. — Ну, как там?

— Спустился почти до конца веревок, никакого выполаживания нет, склон становится только круче, и дальше угадывается начало отвесных ледовых сбросов.

Все ясно, при таком раскладе у ребят практически не было шансов выжить. Теперь нам самим надо выбираться наверх. Идем очень осторожно. Склон настолько крутой, что сначала пришлось идти на передних зубьях кошек с крючьевой страховкой. Наконец, лед кончился, и пошли побыстрее. Где-то в третьем часу ночи добрались, наконец, до палаток. Борис Арнольдович Гарф, начальник спасотряда, ничего у нас не спрашивает, по нашему виду все и так ясно. Нам сейчас главное — отогреться. Кошки примерзли к шекльтонам, ног я уже не чувствую, пальцы рук тоже едва шевелятся. Часа два нас отпаивают горячим чаем, а Женя Кудрявцев и Шура Ершов помогают оттирать руки-ноги. Разговор немногословный: — Насколько спустились?

— Метров на сто пятьдесят — двести. Сначала по следу, а дальше прямо вниз.

— Было ли видно что-нибудь дальше?

— Дальше идут сбросы, там задержаться невозможно.

Теперь забраться в мешок и попробовать уснуть. Как ни странно, но заснул я мгновенно, и вот уже меня будят — пора. Пора, так пора. В полном молчании выпиваем кипяток, что-то едим, не чувствуя никакого вкуса и лишь из-за необходимости подкрепиться, собираемся и вниз. Единственная остановка — сеанс радиосвязи. Накануне вечером сообщили в лагерь об аварии у нас, и с утра все, кто мог, вышли по леднику под склон с надеждой найти ребят внизу. Никаких следов не обнаружили, а в бинокль увидели весь след их падения, который вел прямо в ледовые сбросы посреди стены. Итак, никаких вариантов не осталось, Леня и Сергей погибли, и даже подойти к месту их вероятного падения нет никакой реальной возможности.

Здесь я, пожалуй, прервусь, чтобы рассказать, что же предшествовало этой злополучной ночи.

А было вот что. Первого августа из верхнего базового лагеря на Сурковой поляне на высоте 3600 м почти весь состав нашей экспедиции вышел на спортивные восхождения. Две группы отправились на пик Патриот.

Первая группа под руководством Сергея Репина, в которой были Мика Бонгард, Рита Дмитриева, Ваня Куркалов и Лена Никитина, должна была подняться на Западную вершину пика Патриот (6100 м), а вторая группа в составе: Алексей Романович, Вадим Михайлов и Игорь Тищенко — по более сложному маршруту на главную вершину Патриота (6320 м). До седловины обе группы двигались вместе, потом разделились, и каждая пошла по своему пути. Маршрут у Репина оказался существенно проще, и уже 4 августа группа благополучно спустилась в лагерь.

В это же время тройка А. Балдин, К. Туманов и я направилась совсем в другую сторону, в самый верхний цирк ледника Беляева, чтобы разведать возможность выхода на Памирское фирновое плато. Было известно, что это плато находится на высоте около 6000 м. Судя по аэрофотоснимкам, оно занимает огромную площадь (15х3 км) и во все стороны обрывается мощными сбросами. Надо сказать, что на этом плато никто никогда не был, и оно представляло собой некоторую географическую загадку. Поэтому неудивительно, что мы очень обрадовались, когда во время предыдущего разведывательного выхода неожиданно обнаружилось, что в сторону одного из верхних притоков ледника Беляева с плато спускается ледник, очень крутой, но, по-видимому, все-таки проходимый. Для разведки этого пути и была направлена наша тройка.

Прежде всего, следовало выяснить, насколько предполагаемый маршрут безопасен. День наблюдений показал, что, хотя на пути наверх есть пояса ледовых сбросов, но обвалы идут слева и справа, почти не задевая центра. Рано утром следующего дня Кот и Саша отправились вверх по намеченному пути, а я остался внизу как наблюдатель. К обеду погода резко испортилась, я ребят уже совершенно не видел и начал было беспокоиться, но тут они неожиданно возникли из белого марева и вскоре я смог их накормить и напоить.

На мой вопрос «Далеко ли поднялись?» они ответили: «Прошли примерно четверть подъема, путь в принципе есть, но лед крутой, работы много и потребуется много крючьев. Так что сейчас уходим вниз, захватим все, что необходимо, и через один-два дня выйдем на маршрут уже по-серьезному».

Мы быстро собрались и пошли вниз в наилучшем настроении от радостной перспективы пройти интереснейшей маршрут, который может стать основным для всей нашей экспедиции, Но вдруг, совершенно неожиданно, где-то далеко внизу, неподалеку от лагеря на Сурковой поляне, мы увидели взлетевшую в небо красную ракету — тревога, что-то случилось, всем — вниз! Рации у нас не было, и понять, что именно и с кем произошло, не было никакой возможности. Дальше мы уже просто бежали, обходя и перепрыгивая трещины, скорей, скорей. Вот и лагерь. Там узнаем, что группа Репина спустилась накануне, в полном порядке, а вот вестей от Романовича нет никаких. Их рация молчит. Погода — хуже некуда, и путь их спуска даже не просматривается. Контрольный срок — через час. Это означает, что надо немедленно выходить наверх. Быстро собирается спасотряд во главе со старшим тренером экспедиции Б. А. Гарфом. В составе отряда: Женя Кудрявцев, Шура Ершов, Леня Шанин, Сергей Репин и наша тройка. Выходим без промедления, и на следующий день мы уже на гребне на высоте 5100 м.

Погода установилась хорошая, настроение у нас довольно спокойное. Само по себе нарушение контрольного срока еще ничего плохого не означает. Каждый сезон в горах нам приходилось по два-три раза выходить на спасательные работы, но почти всегда оказывалось, что группа просто не успела спуститься вовремя — либо из-за плохой погоды, либо просто оттого, что маршрут оказался сложнее, чем изначально предполагалось. В таких случаях ребят встречали, ругали на чем свет стоит и сообща поедали деликатесы, которыми нас снабжали из спасфонда. Однако в этот раз все выглядело совсем иначе. Гребень выше нас был виден довольно хорошо, но как мы ни всматриваемся, никаких признаков жизни не видно. Становится все яснее, что, судя по всему, случилось что-то серьезное.

Идем вверх с максимальной быстротой, хотя не у всех достаточная акклиматизация. Мне идется с трудом — голова тяжелая, усталость наваливается, и я еле переставляю ноги. Я иду в связке с Котом, он в отличной форме, напевает романсы Вертинского, читает стихи Бернса, постоянно надо мной трунит и все время старается оберегать от самой тяжелой работы — топтания ступеней. Лишь к вечеру я немного прихожу в себя и становлюсь вполне работоспособным.

Вышли на 5600 м. Здесь ночуем, Пока «молодые» (то есть Женя, Шура, Леня и я) устраивают бивак, четверка мастеров: Гарф, Балдин, Туманов и Репин отправляются наверх в надежде найти хоть какие-то следы пропавшей группы Романовича. Через час-другой палатки уже стоят, весело гудят примуса, мы сидим в тепле и ждем возвращения наших мэтров. Их время от времени видно на склоне — топчут ступени и набирают высоту Один раз я выглянул и вижу: двое стоят и страхуют, а двое — ниже их на веревку — начинают движение вверх. Через пару минут взглянул опять: почему-то все четверо вместе и как-то беспорядочно барахтаются на снежном склоне. Но ничего особенно тревожного не заметно, они начинают спускаться и минут через сорок уже у палатки.

— Как там идется?

— Снег очень глубокий, свежий и еле держится.

Оказалось: двойка Гарф и Репин шла первой, и их сорвало лавиной, но, к счастью, Кот и Балдин находились внизу и сбоку, они смогли мгновенно лечь на ледорубы, и их лавина не захватила. Первая двойка тоже старалась изо всех сил зарубаться, и каким-то чудесным образом все разом остановились.

Вот так и разъяснилась та не очень понятная картина, которую я случайно увидел некоторое время назад. Если бы у этих классных альпинистов не сработал богатый опыт страховки на снегу, лавина утащила бы их всех, и тогда я бы оказался последним, кто их видел живыми.

— Какие-нибудь следы Романовича заметили?

— Нет, никаких. Завтра надо выйти пораньше, чтобы проскочить опасный склон по морозу и добраться до седловины. Там все станет ясно.

Утром вышли на рассвете и то злополучное место, где сорвало четверку наших мастеров накануне, прошли по морозцу вполне благополучно, прижавшись к неясно выраженному гребню слева. Еще метров 150–200 вверх, и чуть правее нашего пути мы заметили резкую ступеньку на снежном склоне. Присмотрелись — это был отчетливо очерченный след отрыва большой лавины, шириной метров 70—100. Когда мы подошли поближе, то заметили на склоне выше ступеньки отрыва что-то подозрительно похожее на цепочку следов, идущих вниз. Прошли повыше, и оказалось, что справа от нас действительно четко различимы следы, прерывистые и глубокие, которые оставляют в глубоком снегу бегущие вниз люди. Пунктир этих следов шел прямо к месту отрыва лавины и там обрывался. Нам оставалось сделать только одно — подняться на седловину, чтобы выяснить, когда ребята там были, и удостовериться, что они действительно спускались вниз так, как показывали эти следы.

Это не заняло много времени, и уже через час мы были на седловине, а вскоре и на Западной вершине Патриота. Там мы нашли в туре записку Романовича и из нее узнали, что из-за дикой непогоды ребята отказались от восхождения на Главную вершину и уходят вниз по пути подъема. На самой седловине просматривались следы, идущие вниз, иногда совсем заметенные снегом, а временами довольно четкие. Сверху угадывался весь пунктир их спуска вплоть до места отрыва лавины. Вот и стало все ясным. Ребята не стали ждать конца непогоды, так как контрольный срок поджимал, и на спуске, в условиях почти полной потери видимости из-за метели, они потеряли ориентацию и выскочили на самое лавиноопасное место. Здесь-то и произошло самое страшное: склон, покрытый свежевыпавшим снегом, неожиданно поехал, и лавина унесла их всех.

Мы начали было спускаться параллельно пути схода лавины, надеясь выйти к ее выносу, но уже через 100–200 м склон круто пошел вниз. Прямо под ним виднелся огромный ледовый сброс, с которого лавина и обрушилась на ледник с высоты метров пятьсот — шестьсот, Ледниковый цирк был весь забит глыбами льда, больше ничего сверху увидеть не удалось. Вариантов поиска пропавшей тройки по пути их возможного падения не осталось.

Ночевали снова на 5600 м. Все в подавленном состоянии. Трое восходителей — Алексей Романович, Вадим Михайлов и Игорь Тищенко, очевидно, погибли, и мы оказались не в состоянии даже найти их тела. На Сашу Балдина было страшно смотреть, он едва сдерживал рыдания. Вадим Михайлов был его лучший друг еще со школы, и в одной связке они прошли не один сложный маршрут. Плохо было и Сергею Репину — он казнил себя за то, что не дождался группу Романовича, чтобы вместе идти вниз, хотя было очевидно, что это вряд ли могло что-нибудь изменить. Да и все остальные были в шоковом состоянии.

Утром собрались и пошли вниз, превозмогая нараставшую депрессию и полную апатию.

В этот день и произошло то, о чем я написал в начале своего рассказа: неожиданный срыв связки Репин-Шанин, отчаянная ночная попытка до них добраться, возвращение в палатку и невозможность осознать и принять все происшедшее. Эмоций при этом вообще уже не осталось никаких. Видимо, в сознании человека есть какие-то предохранители, спасающие его психику от перегрузки. Выручало только одно — оставалась жесткая необходимость продолжать еще целый день идти вниз по гребню, понимая, что расслабляться никак нельзя, чтобы не допустить даже малейшей возможности еще одного срыва.

Со стороны все наши действия выглядели совершенно обычными, если не считать почти полного молчания. Только стандартный вопрос-ответ: «Страховка готова?» — «Готова», — «Пошел, выдавай веревку» — и такой же стандартный набор действий при спуске по гребневому Маршруту. Еще несколько часов хода по гребню, дальше простой спуск по снежнику, и вот мы оказались внизу на леднике, где нас встретили наши друзья.

Не было, да и не могло быть никаких слов утешения, Только молчаливое сострадание и сочувствие вместе со стремлением нас как-то обогреть и хоть чем-то порадовать или, точнее, просто вовлечь в заботы обыденной жизни, Нам же было как-то странно оказаться в тепле, среди ручьев и цветущих эдельвейсов Сурковой поляны, с внутренним ощущением чужестранцев, выходцев из другого, жесткого и жестокого мира.

Конечно, в последующие дни мы все вместе еще и еще раз пытались найти какие-то варианты поиска тел погибших друзей. Тройка Романовича была унесена лавиной через огромный ледовый сброс в ледопад замкнутого цирка, остаться в живых они не могли, а искать их тела под угрозой ледовых обвалов было безумно рискованно, тем более что и пройти в этот цирк снизу было крайне проблематично. Двойка Репина осталась где-то на стене, прямо под ледовыми сбросами, увидеть их в бинокли не удалось, а подняться снизу по стене к месту их вероятного падения и организовать какие-нибудь поиски на месте было тоже невозможно.

Весь следующий день мы сооружали обелиск в память о погибших. Двухметровая пирамида из камней с плоской плитой посредине, на которой выбиты имена всех пяти наших друзей, до сих пор стоит на Сурковой поляне.

После происшедшей трагедии не могло быть и речи о каких-то планах восхождений. Всем было ясно, что экспедиция закончилась, и надо было паковать снаряжение, ждать каравана, чтобы все загрузить, и уходить вниз.

Но неожиданно оказалось, что какие-то — неизвестные нам — люди в Москве думали совершенно иначе. Мы еще не успели толком снять лагерь на Сурковой поляне и перетащить все имущество на 20 км вниз в нижний базовый лагерь, откуда шла далее вьючная тропа, как очередная утренняя радиосвязь принесла приказ «руководства» из Москвы: «Всем оставаться на месте. К вам выезжает правительственная комиссия». Почему и зачем, непонятно, но попытки получить от Москвы ответ на эти вопросы ни к чему не привели — «Так надо!» Впрочем, ясно было одно: комиссия сможет добраться до нас не ранее, чем через пять-семь дней, а в лагере оставалось продуктов на один-два дня. Когда об этом было сообщено в Москву, ответ последовал незамедлительно: «В ближайшие дни самолеты ВВС сбросят вам достаточный запас продуктов, обозначьте места для сброски парашютов». Звучало это просто фантастично, особенно, если учесть, что до этого момента экспедиция нуждалась в самом необходимом из-за скудного финансирования, но никто не собирался нам помогать.

Однако все это не было пустыми обещаниями, в чем мы убедились на следующий день, когда с утра появились два самолета-бомбардировщика, которые сделали над нами круг — видимо, прицеливаясь на выложенный нами в стороне от лагеря знак «Т», а потом сбросили какие-то темные мешки. Через несколько мгновений раскрылись парашюты, но почему-то грузы от них оторвались, и, к своему ужасу, мы увидели, что они падают прямо к нам в лагерь. Слава Богу, все уже давно выскочили из палаток, и никого не задело, но пару палаток разбило капитально. Еще пара заходов, и четыре контейнера так же точно «вмазали» в наш лагерь.

Все шесть контейнеров, естественно, разбились вдребезги, и после такой бомбежки лагерь представлял собой странное зрелище. Поваленные березки и поврежденные палатки, на деревьях странные украшения из покореженных, вывернутых наизнанку банок мясных и рыбных консервов, где-то «кровавые» пятна от томатной пасты, а рядом — лужицы сгущенного молока и холмики из вермишели, сахара, соли, печенья и еще чего-то абсолютно непонятного. Однако мы настолько оголодали за последние дни, что с помощью ложек и кастрюль довольно быстро «освоили» неожиданное угощение и заодно прибрались в лагере.

Такие же налеты происходили еще три дня, после чего высокое начальство решило, что проблема снабжения голодающих решена, и нас оставили в покое. Реально мы смогли собрать примерно присланного «благодетелями», но все-таки больше уже не голодали.

Потом в Сталинабаде (ныне Душанбе) мы встретились с летчиками, и они нам объяснили, что на авиабазе не было транспортных самолетов и из-за срочности задания им пришлось бросать с бомбардировщиков на скорости 600 км в час контейнеры с грузовыми парашютами, которые рассчитаны на сброс с транспортников на скорости 250–300 км в час. К тому же кто-то решил, что в каждом контейнере должен быть полный ассортимент продуктов, а также таких жизненно необходимых вещей, как хозяйственное мыло, спички и свечи, чем и объяснялось обнаружение среди полученных грузов каких-то неидентифицируемых смесей, подчас абсолютно несъедобных.

А еще через пару дней снизу пришел караван лошадей, а с ним и ожидаемые гости — высокая Правительственная комиссия. Среди них было два деятеля из Москвы, Кульчев и Лупандин (их сразу окрестили Гильденстерн и Розенкранц по именам зловещих персонажей из «Гамлета»), которые всем своим видом показывали, что они из «компетентных органов». Для полной ясности с ними был и замминистра Госбезопасности Таджикской ССР полковник Самиев. С самого начала было непонятно, что им было от нас надо, но это быстро разъяснилось. Оказалось, что бдительные «органы» в Москве не на шутку всполошились, когда узнали, что в горах Таджикистана пропали альпинисты, двое из которых, а именно: А, Романович и В. Михайлов, работали в каком-то «закрытом» атомном центре в Обнинске.

По-видимому, в то время в КГБ никаких карт, кроме школьных атласов, не было, а по ним выходило, что от того места, где мы находились, до границы Афганистана всего лишь 70–80 км. Отсюда естественное подозрение, что никто нигде не погибал, а просто ребята убежали за границу со всеми секретами, которые знали. Именно эту дикую версию они нам и озвучили.

Мы попытались было объяснить, что из ущелья Гармо никаких дорог или троп в Афганистан не существует, а напрямую пройти тоже невозможно из-за отсутствия доступных перевалов через три горных хребта, каждый из которых будет повыше Главного Кавказского. Однако эти доводы никакого впечатления не произвели, и нам было заявлено, что спасательные работы будут продолжены. На естественный вопрос, а в чем собственно смысл таких работ, когда абсолютно ясно, что к этому времени никто в живых уже не мог остаться, даже если предположить невозможное, что кто-то мог уцелеть на ледовых сбросах, последовал ответ: «Вы должны представить нам бесспорные доказательства гибели тройки Романович, Михайлов, Тищенко». При этом ни слова не было сказано о необходимости поиска двойки Репин — Шанин.

Наши попытки объяснить всю нелепость подобного требования были пресечены одним из приехавших москвичей (кажется, это был Кульчев), который заявил, что у него есть все полномочия, чтобы заставить нас выполнить приказ, вплоть до расстрела на месте за саботаж спасательных работ. Тут взял слово полковник Самиев и сказал буквально следующее: «Если среди вас есть такие трусы, что боятся пойти наверх, то я сам туда пойду со своими добровольцами!» (А с ним было несколько человек «обслуги»). Для большей убедительности гости провели закрытое партсобрание с теми немногими из нас, что были членами партии, на котором было принято решение выполнить требование вышестоящих инстанций.

Больше вопросов у нас быть не могло. Пришлось распаковывать снаряжение, набирать продукты, и на следующий день мы снова шли вверх по хорошо знакомой тропе. Естественно, полковник Самиев, как и «Гильденстерн с Розенкранцем», никуда за пределы лагеря не выходили, хотя им предложили пойти с нами наверх до самого места срыва, чтобы они могли лично убедиться в том, что все произошло так, как мы им сказали.

Тропа сначала вела нас по травяным и очень живописным склонам вдоль ледника Гармо, затем она перешла на ледник, дальше попетляла среди трещин и ледяных глыб и, наконец, вывела нас к Сурковому лагерю.

Прошло уже дней десять, как мы простились с этим местом; казалось, навсегда, но вот мы опять здесь, у памятника погибшим. Снова накатывает ужасная тоска и чувство вины, вины просто от сознания того, что ты — жив, а они — нет, и поделать с этим чувством ничего нельзя. Как и с кошмарами, долгое время преследовавшими меня по ночам, когда я снова видел срыв связки Репин-Шанин и во сне никак не мог понять, почему же я не попытался броситься вниз и схватить их веревку.

Однако эмоции эмоциями, а работа работой. Наш план был таков: попробовать еще раз найти снизу проход через ледопад в цирк, куда сорвалась тройка Романовича, или хотя бы попытаться подняться по крутому скальному гребню, окаймляющему ледопад, и заглянуть в этот цирк с более близкого расстояния.

На следующий день мы подошли к ледопаду, запирающему выход из цирка, в который мы хотели бы как-то пройти. Ледопад выглядел устрашающе опасным, но любой ледопад можно пройти, если это необходимо для спасения людей. Однако рисковать жизнью только из-за идиотизма каких-то начальников — никогда!

Это решение было единодушным. Теперь оставалось проверить второй вариант подъема в цирк, по скалам. Скалы были крутыми и разрушенными, идти по ним было не очень трудно, но довольно опасно.

Тем не менее, через несколько часов мы все-таки поднялись настолько, что смогли заглянуть в цирк. Он представлял собой не очень большой по площади ледник, плотно схваченный кольцом скал и ледовых сбросов. Почти весь цирк был перекрыт лавинными выносами и глыбами льда, и более ничего там разглядеть не удалось. Любой путь спуска со скал на ледник был крайне опасным, и ни у кого из нас не возникло желания проникнуть в цирк, где нас ничто бы не защищало от периодически валившихся сверху лавин и глыб льда. Очевидно, что именно сюда, в этот цирк лавина снесла ребят, и здесь они и похоронены, если не навсегда, то на многие десятилетия.

Итак, все закончено, никаких материальных доказательств гибели ребят мы не нашли (да и не могли найти!), но больше ничего сделать было нельзя. К тому же мы четко понимали, что на самом деле наши гости из Москвы просто искали возможности отчитаться в исполнении неких Требований своих начальников, чтобы те, в свою очередь, могли поставить галочку в своем отчете о мерах, принятых в связи с рапортом об исчезновении «секретных ученых» Романовича и Михайлова. Поэтому мы возвращались в базовой лагерь с чистой совестью и ничуть не удивились, когда узнали, что заказчики наших «поисковых» работ полностью удовлетворены нашим отчетом и даже не очень интересовались подробностями, В тот же день и полковник Самиев, и чины из Москвы с превеликой радостью убыли вниз. Вот так он закончился, этот «поисковый» фарс, особенно оскорбительный на фоне происшедшей трагедии.

Что же означала эта трагедия для нас, тогда совсем еще молодых и неискушенных людей?

Пять человек, наши друзья остались навсегда в горах. Все они и Алексей Романович, и Вадим Михайлов, и Игорь Тищенко, и Сергей Репин, и Леня Шанин — были очень разными людьми, но настолько близкими нам по своим устремлениям, что их гибель всеми воспринималась как личная потеря. Такого в нашей жизни еще не было. В базовом лагере мы снова и снова обсуждали все детали происшедших событий, безуспешно пытаясь доискаться их причин, и просто вспоминали о погибших. Говорили, конечно, обо всех, но более всего — о Сергее Репине как одной из самых ярких фигур альпсекции МГУ того времени.

В 1950–1953 гг. Сергей был тренером нашей секции в межсезонье и инструктором на сборах в горах. Что бы он ни делал, во всем чувствовалась какая-то совершенно неукротимая стихия жизненной энергии. До сих у меня перед глазами стоит картина обычных ледовых занятий на леднике Кашка-таш. Сергей не просто учил нас, как надо ходить на кошках и забивать крючья. Он выбирал склон покруче, вооружался ледорубом и ледовым крюком и задорно, с веселой яростью набрасывался на склон, напевая что-то заводное типа модной тогда песенки: «Говорят, не смею я // Кто сказал: не смею я Н С девушкой пройтись в воскресный вечер вдвоем? // Или я такой уж трус? // Или, вправду, я боюсь // Парня в серой шляпе с журавлиным пером?..»

Для нас, тогда еще малоопытных разрядников, — это была демонстрация такой легкости работы, которая может быть достигнута только высочайшим профессионализмом. После подобного «представления» было как-то почти неприлично пытаться пройти подобный склон, просто усердно царапаясь по нему с напряжением всех сил. С таким же «заводом» он гонял нас на скальных тренировках по развалинам дворца в Царицыно или каменоломням в Домодедово, причем и здесь было главным не усердие, а легкость и непринужденность выполнения упражнений. Ну а в горах, по отзывам тех, кто бывал с ним на серьезных маршрутах, С. Репин («Репа» — было его прозвище среди инструкторов) ходил сильно и красиво, хотя временами, пожалуй, слишком азартно.

Среди множества рассказов о нем мне более всего запомнилась история, связанная с восхождением его группы на Восточную Шхельду во время альпиниады 1951 г. Хотя это был довольно сложный маршрут (4 категории трудности), Сергей, к нашему удивлению, пригласил в качестве участника Александра Христофоровича Хргиана, абсолютно влюбленного в горы, но уже очень немолодого (по нашим меркам!) человека, не очень подготовленного для прохождения такого маршрута. Сергей объяснил это тем, что таким образом мы сможем отблагодарить А. Х. за все то, что он сделал как один из организаторов послевоенной секции альпинизма в МГУ. Наверное, это не очень соответствовало строгим канонам спортивного альпинизма. Действительно, ребятам пришлось идти медленнее и на трудных скальных участках делать специально для А.Х. надежные перила, но для сильной группы это не создавало серьезных проблем. Зато какое удовлетворение они получили после восхождения, глядя на совершенно счастливое лицо Хргиана, сознавшегося, что на участие в таком восхождении он не мог надеяться даже в самых смелых своих мечтах.

Мечтой самого Репина было сходить на Ушбу — вершину не самую трудную, но по красоте не имеющую себе равных на Кавказе. В сезоне 1952 г. его группа уже должна была выйти на маршрут, но все сорвалось из-за досадной травмы. Так и не суждено было Сергею осуществить эту свою мечту. А через год после его гибели Володя Назаренко, один из ближайших его друзей, вместе с Андреем Бергером и Маратом Савченко поднялись на Ушбу, посвятили это восхождение памяти С. Репина и на Южной вершине оставили его фотографию.

Совсем недавно, в Москве, Володя Назаренко, рассказывая мне о Сергее, вспоминал, что тот был большим поклонником поэзии А. Блока и для него особенно близким было таинственно прекрасное и исполненное мистического смысла стихотворение:

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели,

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

В этом стихотворении, совершенно чудесном по мелодичности, звучание светлого хорала таинственным образом сливается с мотивом неотвратимой беды. возможно, Сергею, как человеку незаурядному, при всем его жизнелюбии не было чуждо ощущение изначальной трагичности жизни, и именно поэтому так близки ему были строки Блока.

В то лето в Гармо вечерами у костра без конца шел разговор на очень важные для всех нас темы. Зачем мы ходим в горы? Ради какой цели готовы идти на восхождения, иногда очень рискованные? Какое может иметь значение достижение той или иной вершины, пусть даже очень высокой? Понятно, что сейчас, через 57 лет я не могу утверждать, что эти разговоры хорошо сохранились у меня в памяти. Тем не менее, я постараюсь припомнить, что обсуждалось тогда, сознавая при этом, что многое уже является результатом последующих размышлений — моих собственных и моих друзей.

Конечно, однозначного ответа на эти вопросы нет, и правда у каждого своя. Но все-таки, чего здесь больше — романтики юности в сочетании с абсолютным эгоцентризмом или стремления выйти за пределы обыденности и предопределенности жизненного пути? Ну а что мы скажем о человеческих отношениях в горах? Где еще, кроме альпинистских команд, таких, какая сложилась в тот сезон у нас в Гармо, вы сможете найти такую степень самоотверженности и искренности, готовности разделить с другом любое бремя? А разве мало, что в горах человеку дана редкая возможность ощутить гармонию с красотой гор и почувствовать себя допущенным к чистоте дикой природы? Но это все «слова, слова, слова..». Ведь каждый из нас осознавал, что за все это может быть востребована самая дорогая плата: человеческая жизнь, иногда чужая, но в равной степени это могла быть и твоя собственная. Однако и здесь таится соблазн ранняя гибель на взлете, когда ты весь без остатка вовлечен в какое-то высокое, пускай даже виртуальное, но общее дело, — может быть, это даже завидная участь? Да, все это правила игры, игры упоительной, захватывающей все существо, но подчас и очень жестокой. Правила эти изменить нельзя, но нам дано их принять или отвергнуть и выйти из игры в любой момент.

Но все эти умствования, какими бы логичными они ни казались, не могли сами по себе смягчить то состояние отчаяния и подавленности, в котором мы уходили из базового лагеря, а потом два дня ехали по Памирскому тракту в Душанбе. Парадоксальным образом это проявлялось в какой-то лихой и бездумной внешней веселости, в которой постоянно ощущался некоторый надрыв и вызов по отношению ко всем, кто не пережил нашей драмы.

Помню, как мы въехали — а на самом деле, ворвались — на двух машинах в ночной спящий Душанбе с громогласным пением «пиратских» песен, сопровождавшимся залповой стрельбой из доброго десятка ракетниц. В Душанбе мы пробыли недолго, всего два дня, но шума и беспокойства от нас было много. Удивительно, что при нашей агрессивности и довольно наглом поведении обошлось без скандалов и драк с местной молодежью — в те времена Душанбе был абсолютно мирным городом. Однако городское начальство было немало обеспокоено появлением явного очага напряженности, и, хотя билетов на Москву не было на ближайшие десять дней, срочным образом был организован наш отъезд на особом поезде, следовавшем вне расписания.

Такие поезда в те времена именовались «Пятьсот веселыми». «особость» нашего поезда состояла в том, что он ехал до Москвы десять дней вместо обычных пяти. Дней пять мы тащились через пустыни Средней Азии, поедая дыни на крышах вагонов и бегая купаться в паровозный тендер с запасом воды. Потом милиция согнала нас с крыш, кончились дешевые дыни, а с ними и прочие продукты, и пришлось пробавляться сладким чаем, который регулярно выставлялся сердобольными проводниками. Конечно, мы были очень злы на московское начальство, не потрудившееся забронировать для нас заранее билеты, и поэтому с особым удовольствием сочинили и отправили со станции Уральск в адрес нашего спортивного шефа А. Бормотова почти хулиганскую телеграмму: «Москва, Центральный Совет „Буревестника“, Обормотову. Вашу мать отправили поездом в Москву, идущим десять дней. Благодарные альпинисты». На почте нас с понятным подозрением допрашивали: «Что за странная фамилия начальника? Чья эта была мать и почему ее надо было так отправлять?» Но в конце концов их убедил очень серьезный и взрослый вид Мики Бонгарда, отправителя сего сообщения.

Надо, однако, признать, что столь медленное возвращение к нормальной московской жизни оказало на нас самое благотворное воздействие. За время, проведенное в поезде, как-то стала стираться и уходить в сторону вся острота потерь и драматических переживаний, которые выпали на нашу долю в горах. Жизнь стала, что называется, брать свое. Постепенно стало хорошо и весело просто оттого, что мы все вместе, такие молодые, Красивые и замечательные. Вместе с этим появилось ощущение, что мы теперь связаны не просто дружескими отношениями, а чем-то более глубоким, тем, что принято называть дружбой на всю жизнь.

С тех пор утекло много воды, и жизнь разбросала в разные стороны всех нас, кто был тогда в Гармо. Как и многие другие иллюзии молодости, «дружба на всю жизнь» постепенно потускнела, а то и сошла на нет, хотя я должен сказать, что со многими «из наших» у меня до сих пор сохранились самые тесные дружеские связи. Ну а каждый год, когда в конце декабря Женя Кудрявцев созывает всех ветеранов Гармо, я иду к нему, радуясь не просто еще одной возможности увидеться с моими давними друзьями, но и в особом предвкушении встретить всех тех, для которых, как и для меня, экспедиция 1953 г. стала одним из самых значимых событий времени становления собственной личности.

Наверное, на этом мне следовало бы закончить свое повествование о Гармо, но я не могу удержаться и не рассказать еще об одном впечатлении того лета, особо памятном для меня.

Я уже писал о том, каким контрастом для нас было возвращение к друзьям и, собственно, к самой жизни на Сурковом лагере после трагедии, пережитой на пике Патриот. Наша встреча была самой теплой, но для меня она оказалась еще и судьбоносной. Девичья ладонь всего лишь на миг дольше обычного задержалась в моей руке, и я вдруг ощутил нечто вроде легкого удара током, — столько было в этом пожатии участия и сочувствия ко мне. Девушку эту я знал уже несколько лет по совместным походам и альпиниадам, но отношения с ней были просто приятельские, и никаких взаимных симпатий не было и в помине. А здесь я увидел в ее глазах такую нежность ко мне и столько понимания, что просто всем своим существом почувствовал, что в это мгновение на меня снизошла (я не боюсь этого слова!) любовь. Ничего подобного я ранее в жизни не переживал и в свои 22 года уже смирился с мыслью, что мне вообще не дано испытывать такие высокие эмоции. «Сухарь, бесчувственный человек» — я слишком часто слышал о себе такие отзывы от близких и не очень близких людей.

Сказать, что после этого моя жизнь перевернулась, — почти ничего не сказать. Просто все последующие дни пребывания в Гармо и обратного пути в Москву мы с Ней были все время вместе, упиваясь открытием друг друга и нас обоих вместе. Потом был еще восхитительный месяц в Москве, когда я откровенно прогуливал свою новую работу, ждавшую меня на заводе в городе Темир-тау под Карагандой. Допрогулялся до того, что из прокуратуры Темир-тау пришла бумага с просьбой разыскать и привлечь к ответственности молодого специалиста В. А. Смита, не явившегося к месту своего назначения. Пришлось срочно ехать в Караганду.

Следующие полгода проходили как благословенное продолжение нашего романа, на этот раз — в письмах, которые писались не реже двух-трех раз в неделю, Не уверен, что эти послания были очень интересными и разнообразными по содержанию, но эмоций всегда хватало с избытком. На майские праздники я прилетел в Москву, просто чтобы увидеться и повторить Ей слова любви, но сразу же пожалел о том, что я это сделал. В первую же встречу мне было сказано, что все кончено и более нам не надо встречаться. Для меня это был нокаут. Ощущение было такое, что исчезло главное содержание моей жизни и непонятно, что мне делать дальше, когда вдруг так неожиданно закончилась моя любовь.

Как не мог не заметить читатель, вся эта история довольно банальна, но для меня это было событием, которое помогло открыть нечто очень важное во мне самом и во многом определило ход моей последующей жизни. Думается, что и у Нее воспоминания о нашем романе также не стали предметом огорчения. В конце концов, как точно сказала Анна Ахматова: «А те, с кем нам разлуку Бог послал, // Прекрасно обошлись без нас. // И даже — все к лучшему».

Оглядываясь назад трезвым взглядом пожилого человека, я могу только поблагодарить Судьбу за то, что она дала мне возможность в полной мере испытать радость первой любви и далее так мудро распорядилась, разведя нас по разным путям. Тем самым мы были избавлены от почти неизбежных разочарований, и нам (хочется думать — не только мне!) осталось в незамутненной чистоте все чудо юношеских чувств.

Заканчивая этот сугубо личный (может быть, даже чересчур) пассаж, мне хотелось бы сказать о том, что мне совсем недавно пришло в голову. Не мной открыто, что «жизнь и смерть ходят под руку». Для нас, совсем еще молодых ребят, трагедия на Патриоте, когда мы впервые встретились со смертью почти лицом к лицу, была сильнейшим душевным потрясением. Наверное, именно реакцией на такое потрясение и явились та повышенная эмоциональная восприимчивость и особая острота восприятия жизни, которые испытали все мы, те пятеро молодых ребят, кому довелось быть вместе на Патриоте.

Поэтому неудивительно, что не только я, но и Женя Кудрявцев, и Саша Балдин, и Кот Туманов, и Шура Ершов к концу экспедиции закрутились в «романтических сетях» со своими подругами. В результате на пути в Москву в «Пятьсот веселом» поезде все тамбуры нашего вагона были все время заняты влюбленными парочками, что служило предметом постоянных насмешек (вызывавшихся, конечно, скрытой завистью!) остальной компании. Для нас же «погружение в любовь» стало путем Возвращения к жизни, и не имело значения то, что для одних этот роман в горах закончился законным браком и созданием семьи, а кому-то пришлось впоследствии изведать и всю горечь разрыва с любимым человеком. Но, в конце концов, ведь это — всего лишь плата за тот бесценный дар, который мы уже получили, не так ли?

Глава 2. Два лета в краю «белого безмолвия». Верховья ледника Федченко, 1957 и 1960 г

Ранней осенью 1956 г. на даче Жени Тамма в Ильинском собралась наша альпинистская компания, чтобы отметить закрытие альпинистского сезона. Лето того года сложилось для нас чрезвычайно удачно. Действительно, мы провели экспедицию в Шавлинское ущелье, удаленный и в те времена очень редко посещаемый район горного Алтая. С тех пор в этом районе было множество альпинистских экспедиций и туристских групп, и многое написано о необыкновенных красотах района Шавлинских озер. Нам же тогда особенно повезло, поскольку мы были по сути дела открывателями этого района для альпинистов.

Прекрасно помню первое впечатление от этих мест, когда после трех дней изнурительного караванного пути через длинный и занудливый травянистый перевал, болотистую тундру и труднопроходимую лесную чащу тропа, наконец, закончилась, лес расступился, и перед нами открылась впечатляющая панорама большого, ярко-голубого озера, обрамленного лиственницами, с речушкой, сбегающей с миниатюрного ледника и впадающей в дальний конец озера, а за всем этим цепь заснеженных гор, не уступающих в своем величии и красоте вершинам Домбая.

Обжившись на этом живописном месте, мы быстро приступили к разведке района и наметили основные маршруты для восхождений. Надо сказать, что по тем сведениям, которые мы получили в алтайском альплагере «Актру», в этом районе было сделано всего два восхождения, а остальные вершины вообще не имели названий. Нас было всего 16 человек, но все горели желанием стать первовосходителями, и за сезон мы прошли более двадцати маршрутов, от относительно простых, 3 категории трудности, до сложных, хотя и недлинных маршрутов 5 категории трудности. По праву первовосходителей мы дали названия двенадцати вершинам, хотя должен признать, что нашей фантазии на многое не хватило, и большинство названий были довольно банальными вроде пика Кржижановского или пика Зелинского.

Народ в экспедицию на Алтай набирал Женя, руководствуясь одному ему понятными критериями, и в результате в ее составе было по нескольку человек из МГУ, МФТИ и ряда академических институтов, Разумеется, мы все друг друга знали и раньше, в том числе и по совместным восхождениям, но никто не мог предположить, что из этого пестрого собрания разнохарактерных личностей к концу сезона образуется спаянный коллектив друзей. В нашу группу тогда входили Борис Арнольдович Гарф, один из самых известных альпинистов довоенного поколения, и тогда еще совсем молодые Володя Спиридонов, Олег Брагин, Мика Бонгард, Игорь Щеголев, Саша Балдин, Сева Тарасов, Коля Алхутов, Юра Добрынин, Лева Калачов и я, составившие ядро альпсекции спортклуба Академии наук (СКАН), которой было суждено просуществовать еще более пятнадцати лет.

Ну а потом в Москве вскоре выяснилось, что нам всем очень захотелось и на будущее лето отправиться в горы вместе. Куда именно — большого значения не имело, но для всех было важно, чтобы это был снова необжитой район с интересными маршрутами для восхождений.

О том, где найти такой район, более всего и говорилось в тот вечер на даче Тамма. Варианты предлагались самые различные, но все решилось само собой, когда в разгар вечера неожиданно появился хозяин дома академик Игорь Евгеньевич Тамм, который с готовностью включился в наш разговор.

Не могу не сказать о впечатлении, которое в тот вечер произвел Игорь Евгеньевич на меня, да, думаю, и на всех нас, впервые его увидевших. Полное отсутствие чего-то внешнего, проистекающего из чувства собственной значимости, свободная и естественная манера держаться и внимательнейшее отношение к каждому из собеседников. Так и просится для его характеристики слово «скромность», но в данном случае это — неверное определение, ибо оно предполагает какое-то внутреннее усилие по преодолению свойственной почти всем человекам гордыни, а И. Е. Тамму таких усилий не надо было делать — он был начисто лишен и гордыни, и тщеславия, и присуждение ему Нобелевской премии в этом отношении ничего не изменило.

… Быть знаменитым некрасиво,

Не это поднимает ввысь…

Мне кажется, что эти строки Б. Л. Пастернака лучше всего характеризуют эту сторону личности И. Е. Тамма. Замечу попутно, что И. Е. очень любил творчество Пастернака и с удовольствием декламировал его стихи.

Но чем же Игорь Евгеньевич мог быть полезен нам при решении вопроса, куда податься на будущий год? Дело в том, что Игорь Евгеньевич был хорошо известен как человек, влюбленный в горы и старавшийся при каждой возможности отправиться побродить по горам, желательно в самых глухих местах. В составе небольшой группы таких же любителей он за несколько лет до нас побывал в Шавле, и именно его рассказы об этом путешествии и побудили Женю организовать нашу альпинистскую экспедицию на Алтай в этот район в 1956 г.

Сначала Игорь Евгеньевич просто слушал наши рассказы о восхождениях в Шавле, с видимым удовольствием добавляя свои впечатления об этом замечательном районе. Затем не преминул поучаствовать в наших развлечениях типа модной тогда игры в «шарады», а потом по его просьбе мы устроили целый концерт, в основном состоявший из всяких походных песенок. Он радовался этим песням очень непосредственно, почти, как ребенок, но сам в пении не участвовал, объяснив это тем, что еще в Фундуклеевской гимназии в Киеве у него обнаружилось полное отсутствие слуха и на уроках музыки его специально просили: «А ты, Тамм, не пой!» Надо сказать, что его сын Женя тоже не отличался хорошим музыкальным слухом, но всегда любил слушать песни в нашем исполнении, а иногда даже старался подпевать.

Ну а дальше, включаясь в наш разговор о том, где искать интересные горные районы, И. Е. рассказал, как летом 1955 г. он принимал участие в экспедиции С. Лукомского, которая разведала новый путь в верховья ледника Федченко на Памире. Он начинался от конца автомобильной дороги в верховьях ущелья Ванч у поселка геологов Дальний, шел по не очень длинной караванной тропе, а далее выводил через крутой ледник на перевал Абдукагор высотой 5050 м. Пройдя этот перевал, группа оказалась в верхней четверти ледника Федченко, самого крупного ледника Азии. От перевала Абдукагор направо уходили бескрайние снежные поля, ведущие к цепи вершин-шеститысячников, замыкающей верхний цирк ледника. Верховья ледника Федченко посетили еще в 1928 г. участники советско-германской экспедиции, детально изучившие географию этого района. Тогда же получили названия три наиболее высокие вершины в этом районе, а именно, пик Революции (6974 м), пик 26 Бакинских Комиссаров (6874 м) и пик Парижской Коммуны (6354 м). В составе той экспедиции были и австрийские альпинисты, которые совершили восхождение на пик Парижской Коммуны, названный ими Drei Schpitz. Других восхождений в этом районе ранее не делалось, а группа Лукомского была слишком малочисленной и не имела возможности Пройти от перевала Абдукагор к верховьям ледника.

Рассказ И. Е. Тамма был довольно коротким, но и того, что он сказал, для нас было более чем достаточно. Интерес к этому району загорелся и уже погаснуть не мог. Конечно, Женя Тамм и до этого вечера хорошо знал об экспедиции отца в верховья ледника Федченко, но как-то он не спешил нам рассказать об этом районе, а дождался момента, когда это сделал отец. Уверен, что у него даже в мыслях не было что-то «подстроить», и все получилось само собой, но очень убедительно.

Абдукагор, 1957 г.

В первую очередь нам предстояло выяснить, насколько реально воспользоваться перевалом Абдукагор для того, чтобы в верховья ледника Федченко смогла пройти спортивная экспедиция с довольно большим грузом снаряжения и продуктов, необходимых для высотных восхождений. Для этого пришлось внимательно изучить отчеты довоенных географических и топографических экспедиций в этот район, просмотреть доступные карты и фотодокументы. После этого мы смогли обозначить как основные цели нашей экспедиции первовосхождение на пик 26 Бакинских Комиссаров (6874 м) и восхождение на пик Парижской Коммуны (6354 м). Все это, конечно, было для нас очень интересным и увлекательным занятием, но главный вопрос лежал в другой плоскости, а именно: кто будет финансировать наше предприятие. Никаких спонсоров в те времена не существовало, и деньги могли быть выделены только государством.

Ну а почему вообще можно было предполагать, что всякого рода альпинистские мероприятия могут проводиться за казенный счет? Ведь альпинизм никогда не был таким популярным и зрелищным видом спорта, как футбол, хоккей или легкая атлетика, и говорить о вовлечении многотысячных масс советских людей в это занятие явно не приходилось. Тем не менее, государство через профсоюзы и спортобщества довольно щедро финансировало занятие альпинизмом на всех уровнях — от альплагерей до разного рода спортивных сборов и экспедиций. В основе своей эта щедрость объяснялась просто: альпинизм рассматривался как один из очень важных военно-прикладных видов спорта. Подобное отношение легко понять, если вспомнить, что во время Великой Отечественной войны в боевых действиях в горах Кавказа наши регулярные части оказались почти небоеспособными против немецких горнострелковых отрядов, прошедших профессиональную подготовку в Альпах.

Здесь я должен отвлечься от темы с тем, чтобы современный читатель получил некоторое представление об особенностях советской системы поддержки спорта. В те времена основной формой организации спорта были добровольные спортивные общества (ДСО), такие как, например, «Динамо», «Спартак» или «Буревестник». Мы относились к спортобществу «Буревестник», и, следовательно, это общество и могло бы предоставить нам необходимые средства для проведения экспедиции.

Чем же мы могли убедить руководство «Буревестника» в том, что стоим такой поддержки? Конечно, у альпинистов СКАН уже сложилась репутация достаточно квалифицированной команды, способной к проведению самостоятельных экспедиций. Но не менее важным было то, что наша заявка на восхождение на пик 26 Бакинских Комиссаров была принята Всесоюзной федерацией альпинизма для участия в чемпионате страны 1957 г. Перспектива заработать «для отчета» перед своим начальством медали такого чемпионата, а также обещание подготовить не менее четырех новых мастеров спорта СССР — для спортивных чиновников это были очень серьезные аргументы в нашу пользу. Как обычно, заявок на экспедиции было больше, чем денег в смете спортобщества, и в Центральном Совете «Буревестника» развернулись бурные дискуссии вокруг выбора наиболее достойных кандидатов. В конце концов, выбор пал на экспедицию СКАН, что не в последнюю очередь было обусловлено необычайной способностью Жени Тамма убеждать руководителей различного уровня в том, что в их собственных интересах оказать поддержку именно его экспедиции.

Однако окончательное решение о выделении денег было принято только в июне, когда до намеченного срока отъезда оставалось уже меньше месяца. Тогда-то мы и осознали, что такое подготовка серьезной экспедиции за столь короткий срок. Дел было столько, что, казалось, все успеть безнадежно: сделать, купить, заказать, доставить, добыть, уже не говоря об упаковке и отправке всяческого снаряжения и продуктов. Справиться со всем этим удалось лишь благодаря поголовному участию всех участников в организационной подготовке. Впрочем, не вполне поголовному, поскольку я неожиданно «выбыл из игры» в самом начале июня, когда во время моего очередного эксперимента в Институте органической химии, произошел взрыв, и загорелось все вокруг, в том числе и одежда на мне. Хотя меня удалось довольно быстро затушить, ожоги разных частей тела были настолько серьезными, что меня уложили в ожоговый центр на Пироговке и врачи даже не отвечали на мои вопросы, когда же они меня выпустят. Дело выглядело так, что Памир для меня «накрылся» окончательно и бесповоротно.

Следующие две недели я принимал гостей в больнице, поглощая в неимоверных количествах клубнику и всякие прочие витаминозные продукты и слушая рассказы друзей о том, как развиваются дела по подготовке экспедиции. О некоторых из этих дел мне хочется рассказать.

Помню, как мой друг Олег Брагин, также работавший в ИОХе показал мне эскиз разборных саней на основе горных лыж с несущими конструкциями для размещения груза, а через некоторое время с гордостью поведал, что наша механическая мастерская в ИОХе взялась быстро исполнить эту работу за очень умеренную плату — всего лишь за три литра спирта. Мое посильное участие в этой афере состояло в том, что я написал заявку в отдел снабжения с просьбой выделить мне спирт для выполнения плана аспирантской работы, передав на словах моему шефу, что на самом деле спирт мне необходим для проведения ежедневных гигиенических процедур. Отказа, естественно, не было.

Автоклавные кастрюли для варки пищи на высоте были изготовлены в ФИАНе как часть оборудования, необходимого для работы ускорителя в лаборатории Е. И. Тамма. Жене также удалось решить через ФИАН и другую, очень существенную для нас проблему, а именно достать несколько листов пенопласта, необходимого для изготовления теплоизолирующих ковриков. В те времена пенопласт использовался для теплоизоляции водородных камер на ускорителях и, как материал «стратегический», конечно, был недоступным для простых смертных. Как рассказал мне Женя, его первая просьба к начальнику отдела снабжения ФИАНа о выделении пенопласта для постановки каких-то экспериментов на ускорителе не возымела никакого действия. Ответ был категоричный: «Ваша лаборатория уже выбрала все лимиты по пенопласту на этот квартал, приходи в сентябре!» Тогда Женя признался, что пенопласт ему необходим для экспедиции и прямо сейчас. Реакция снабженца была великолепной: «Что же ты сразу не сказал, что пенопласт тебе нужен не для работы, а для дела; сколько надо, столько и бери, а я сам найду, как это все оформить».

Немалые сложности существовали в те времена с пуховыми спальными мешками, которых в открытой продаже вообще не было. Здесь пришлось пойти на невинный подлог — на фабрику снаряжения была подана заявка от имени Московского Дома ученых с просьбой изготовить для высокогорной экспедиции (что было абсолютной правдой) под руководством профессора Тамма (без уточнения инициалов!) 10 спальных мешков с оплатой за наличный расчет. С этой бумагой на фабрику отправился Мика Бонгард, более всех нас похожий на солидного ученого, и все сработало великолепно!

Слушая все эти истории, я как-то быстрее восстанавливался, ожоги заживали, как на собаке, и к вящему удивлению врачей, они смогли меня отпустить недели через две, взяв с меня клятву ходить на перевязки каждые два дня. Первое, что я сделал, — пошел к врачу нашей команды Тамаре Тарасовой с тем, чтобы она авторитетно сказала, могу ли я ехать на Памир. Она окинула меня критическим взглядом и, даже не осматривая, сказала: «Вообще говоря, ни один нормальный человек на твоем месте никуда бы не поехал. Но поскольку я знаю, что ты все равно поедешь, то просто следи за тем, чтобы поменьше быть на солнце, и закрывай тщательно все обожженные места».

Далее мне предстояло еще одно ответственное дело, а именно: получить добро на отпуск от моего шефа академика Ивана Николаевича Назарова. Старожилы лаборатории мне доходчиво объяснили, что у них вообще не принято для аспирантов уходить летом в отпуск. «Ученый не может уходить в отпуск от науки» примерно таким было кредо И. Н. поэтому, когда я направился к кабинету И. Н. Назарова с тем, чтобы обратиться к нему за разрешением отправиться на лето в экспедицию, в коридоре собралась толпа любопытных сотрудников, чтобы посмотреть, в каком виде я выйду от шефа.

Иван Николаевич с неодобрением посмотрел на мои повязки, поинтересовался, как я себя чувствую, и спросил о планах. Я ответил, что все у меня в порядке и следующие полтора месяца я бы хотел провести в экспедиции в горах. На некоторое время И. Н. от изумления потерял дар речи, а потом сказал, не повышая голоса, но очень четко выговаривая каждое слово: «Ну если Вы считаете это для себя возможным, то что я могу Вам на это сказать?» Я ответил, что очень ему благодарен и вышел из кабинета. Когда я рассказал об этом разговоре ожидавшим меня за дверями кабинета приятелям, их реакция была бурной и единодушной: «Это же запрет! Ты не должен ехать ни в коем случае!» Но я стоял на своем — раз академик мне прямо не запретил, значит, он отдал это на мое усмотрение, а я, конечно, не могу пренебречь столь уникальной возможностью поехать на Памир. Больше я к этой проблеме не возвращался, полагая, что осенью все как-нибудь уладится само собой.

Вся экспедиция уехала на Памир 1 июля, я же отправился их догонять примерно через неделю, как только отпала необходимость ходить на перевязки. Когда я добрался, наконец, до базового лагеря на высоте 4300 м на верхней морене ледника Абдукагор, в полном разгаре были выходы с забросками груза на перевал, и я сразу включился в эту работу. Каждый день надо было взять по 20 кг груза, занести его на высоту Перевала (5050 м) и в тот же день спуститься вниз. После нескольких дней такой работы груза в базовом лагере заметно поубавилось, а все мы получили великолепную акклиматизацию — к концу этого периода стали проходить путь до перевала за три-четыре часа вместо первоначальных пяти-шести.

При этом мы выполнили еще одну немаловажную задачу. Дело в том, что согласно принятым тогда «Руководящим материалам по проведению восхождений» любая группа, прежде чем выйти на сколько-нибудь сложный маршрут, должна была в том же составе совершить более простое восхождение (требование «сходимости» группы). Требование довольно нелепое, но нарушать его было нельзя, и по совету многоопытного Б. А. Гарфа мы выбрали довольно высокий скальный выступ посредине ледника и часа за два поднялись всем составом на его вершину, которую мы назвали «Пиком руководящих материалов».

На перевале Абдукагор мы собрали двое саней, погрузили на них по 200 кг груза и пошли дальше вверх с небольшим набором высоты по ровному течению ледника Федченко. Вместо привычных рюкзаков — на нас упряжки, как на ездовых собаках. Первоначально кажется, что так легче, но ведь перед нами не наезженная дорога, а снежный покров закрытого ледника, и каждая неровность рельефа отдается рывком в плечах, и в итоге общая нагрузка оказывается вполне ощутимой. Но все же нет давящей тяжести рюкзака за спиной, на ходу удается не только обратить внимание на окружающий нас пейзаж, но даже обменяться впечатлениями. А впечатления от этих мест совершенно необычны!

Ширина ледника здесь составляет около З км, и, оказавшись на его середине, очень скоро начинаешь терять привычные представления о масштабах и расстояниях. Идешь час, и другой, и третий, солнце печет так, что ощущаешь себя, как на сковородке. От сухого воздуха пересыхает в горле, сани все чаще и чаще зарываются в раскисший снег, из которого с большим трудом приходится их выдергивать, но ничего не меняется в окружающем тебя пейзаже. Все так же неподвижна белая река ледника с почти ровным рельефом, ничуть не изменились очертания окружающих нас гор, и по-прежнему далека маленькая скальная гряда у подножия пика 26 Бакинских Комиссаров, где намечено место для штурмового лагеря. В самой верхней своей части ледник превращается из широкой реки в некое подобие замерзшего озера с поперечником примерно 10 км. Верхний цирк ледника выглядит, как чаша, с трех сторон окруженная мощным горным массивом и открытая направо в сторону перевала в ущелье Язгулем так, что на месте предполагаемого перевала исчезает граница между небом и бескрайней снежной равниной. Если добавить к этому абсолютную тишину то станет понятным, что это и есть «Белое безмолвие» Джека Лондона.

Однако весь путь в 12 км от перевала до подножия горы все же удается пройти часов за шесть-семь, и за два рейса мы смогли перевезти весь необходимый груз к штурмовому лагерю. Этот лагерь расположен на высоте 5200 м, и здесь, конечно, неразумно было бы ограничиться проси установкой палаток. На случай серьезной непогоды необходимо было выкопать снежную пещеру. На 18 человек требуется очень вместительна; пещера, и на ее сооружение и благоустройство ушло почти полтора дня. Но после того, как мы замостили пол пещеры пенопластом, (предоставленным нам «не для работы, а для дела»), постелили сверху теплое снаряжение и спальники и разожгли примуса в кухонном отсеке, возникло редкое в горах ощущение комфорта и почти домашнего уюта. Дополняли картину этого высокогорного «отеля» свечки, закрепленные на ложках, воткнутых в снежные стенки, и вид множества полулежащих тел в самых разнообразных одеяниях. Кто-то дремал или читал, другие играли в шахматы или картишки, но время от времени все занятия прекращались, чтобы послушать нашего главного просветителя Мику Бонгарда, рассказывавшего с увлечением о достижениях биофизики, или носителя оптимизма Володю Спиридонова, убеждавшего нас, что хозрасчет еще может спасти социалистическую систему от полного краха. Замечу попутно, что это не казалось в те времена совсем уж невозможным (я имею в виду и «спасение», и «крах»). Но нам пришлось задержаться в этом «почти отеле» на более длительный срок, чем изначально это планировалось, так как налетела серьезная непогода. Такая серьезная, что почти два дня никому не хотелось даже носа высунуть из пещеры — здесь-то мы и смогли оценить по достоинству все преимущества «пещерного» образа жизни на таких высотах.

Дополнительный день отдыха был, конечно, явно лишним, но и он был хорошо использован для самообразования. Борис Арнольдович Гарф по нашей просьбе поделился впечатлениями о наиболее запомнившихся ему восхождениях. В частности, о том, как в 1936 г. он, О. Аристов и Н. Поморжанский совершили первое советское восхождение на центральную вершину Шхельды.

В то время советские альпинисты только начинали осваивать сложные маршруты, и на этот маршрут «точили зубы» одновременно несколько групп. Чтобы опередить других, группа Гарфа избрала кратчайший, но самый сложный маршрут по крутейшей ледовой стене, который, к тому же, был чрезвычайно опасен из-за возможности ледовых обвалов и лавин. Чтобы свести к минимуму эту опасность, группа вышла еще до Восхода солнца и двигалась вверх на кошках одновременно, почти без всякой страховки и не взяв с собой ни палатки, ни спальников. К обеду они успели проскочить самую опасную часть пути, но дальше должны были остановиться и под скальным навесом пересидеть остаток дня и ночь с тем, чтобы ранним утром продолжить свой «бег наверх». На вершине их ждал заветный приз — оказалось, что они смогли обойти всех конкурентов и были первыми!. Их маршрут именовался тогда не иначе, как «путь трех сумасшедших». Б. А. рассказывал обо всем этом с веселым азартом, так, как будто речь шла о забавном приключении молодости, а не о сложнейшем и опаснейшем восхождении.

Б. А. вообще не любил ходить на вершины обычными путями. Его всегда тянуло на самые необычные маршруты, и на его счету числилось первопрохождение несколько северных стен Центрального Кавказа. Его особой страстью было преодоление ледовых маршрутов, и в этом с ним мало кто мог сравниться. Если где-либо на маршруте надо было выбирать между путем по скалам или по льду, даже крутому, — Б. А. всегда выбирал лед. В этом мы смогли убедиться во время предыдущего сезона на Алтае, когда Б. А. в связке с Володей Спиридоновым совершил первовосхождение на пик Кржижановского. Путь на вершину проходил по довольно крутому и сложному скальному ребру, и предполагалось, что группа будет спускаться по пути подъема. Каково же было удивление наблюдателей, а в роли последних выступали Женя Тамм и я, когда вдруг в бинокли мы увидели, что двойка восходителей прямо с вершины устремилась вниз по крутейшему ледовому склону, изрезанному трещинами и, к тому же, небезопасному из-за нависающих сбросов. Следующие два часа мы, как театральные зрители, наблюдали за тем, как две маленькие фигурки двигались вниз, сначала медленно с попеременной страховкой, а потом одновременно и почти бегом, перепрыгивая через трещины и стараясь держаться подальше от траектории возможных ледовых обвалов. Надо сказать что переволновались мы изрядно и, когда встретили двойку на леднике, не преминули упрекнуть их за то, что они самовольно изменили путь спуска и выбранный ими вариант оказался чересчур рискованным. Б. А. на это ответил, что у них не хватило бы крючьев, чтобы спускаться по скалам, а на льду и Володя, и он чувствовали себя очень уверенно и надеялись, что за счет скорости спуска риск будет сведен к минимуму.

Рассказчиком Гарф был превосходным, с великолепным чувством юмора, и можно было часами слушать его воспоминания о приключениях в горах. Но в тот год нам было еще интереснее узнать от Б. А. о совершенно других аспектах его предвоенной жизни. Напомню молодым читателям, что 1957 г. был временем «хрущевской оттепели», когда резко вырос интерес к событиям сталинских времен и появились какие-то возможности узнать от очевидцев о том, что же тогда происходило у нас в стране.

Перед войной Б. А. работал в области дирижаблестроения. В 1931 г, в нашу страну приехал генерал Умберто Нобиле, известный итальянский конструктор дирижаблей (в 1926 г. экспедиция под руководством Руаля Амундсена на дирижабле, спроектированном Нобиле и им пилотируемом, впервые достигла Северного полюса по воздуху), Б, А. Гарф, свободно говоривший по-французски, на протяжении пяти лет работал совместно с Нобиле не только в качестве переводчика, но и как инженер. В 1936 г., покидая нашу страну, Нобиле написал, что считает Б. Гарфа «одним из лучших советских инженеров-дирижаблестроителей». Позднее эта характеристика пригодилась «органам», когда в 1937-м Б. А. арестовали и обвинили во вредительской деятельности в дирижаблестроении по указанию иностранных разведок.

В кутузке Б. А. встретился с множеством интересных людей, и вот некоторые из запомнившихся мне его рассказов.

Начну с того, что как только его поместили в камеру в Бутырках, первым, кого он увидел, был Виталий Михайлович Абалаков, мастер спорта, один из сильнейших альпинистов страны, которого Б. А. хорошо знал. «Борис, иди сюда и размещайся рядом со мной» — этими словами его встретил Абалаков.

Абалаков проходил по делу о заговоре спортсменов, которые должны были во время ноябрьского физкультурного парада совершить покушение на руководителей партии и правительства. Альпинистам было хорошо известно об исключительной силе воли Виталия и его умении подчинять людей. Поэтому Гарф не удивился, увидев, насколько успешно Виталий играет в камере роль «пахана», и его не рискуют ослушаться даже опытные урки. Хотя Абалаков, как и все остальные члены «заговорщицкой группы», полностью признался в своих «гнусных намерениях», что-то у следствия сложилось не так, как это тогда требовалось, и через некоторое время Виталия выпустили на свободу. За то время, что он провел в тюрьме, его как врага народа успело дружно осудить руководство секции альпинизма, наполовину состоявшее из его друзей, заставив при этом Принять участие в этом действе его родного брата Евгения Абалакова, также одного из самых сильных альпинистов страны. Может ли кто-нибудь осудить Евгения или друзей В. М. за эти поступки? Полагаю, что никто: «сталинская мясорубка» просто не допускала проявления естественных человеческих реакций сочувствия и поддержки.

Другой рассказ Б. Гарфа касался профессора Успенского, микробиолога, ученого с мировым именем, с которым Б. А, провел пару недель в одной камере. Уже на первом допросе, когда профессор со всей вежливостью, свойственной ему выпускнику Московского университета начала века, попытался объяснить следователю, что его, видимо, арестовали по ошибке, следователь, молодой простецкий парень, зачитал ему «его показания», согласно которым обвиняемый Успенский намеревался отравить рублевский водопровод какими-то смертоносными бациллами. Звучало это примерно так: «Я гулял в Парке культуры, и там в очереди за газировкой ко мне подошел японский шпион и предложил отравить рублевский водопровод. Я согласился». Услышав такую чушь, старик сначала потерял дар речи, а потом попытался оправдаться тем, что он и не знает, где Парк культуры, и газировки никогда в жизни не пробовал. Тут следователь потерял терпение и, показав профессору здоровенный кулак, сказал буквально следующее: «Ах, ты семисикельная проблядь! Я старался за тебя, писал всю эту херню, а ты теперь будешь здесь кобениться! Подписывайся вот тут и радуйся, что унес ноги живым из моего кабинета».

Профессора настолько поразила столь новая для него лексика, что он подписал все, — то есть расстрел себе. Закончив рассказ об этом эпизоде, Б. А. признался, что он сам тоже ни разу не встречался со столь изощренным матом, и заметил, что упомянутый следователь, видимо, обладал незаурядными и завидными способностями «языкотворца» (выражение В. Маяковского).

Наконец, непогода прекратилась. Ранним утром 1 августа, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, мы оставили гостеприимную пещеру и медленно потянулись наверх. Первоначально предполагалось, что руководителем восхождения на пик 26 Бакинских Комиссаров (6874 м) будет Б. А. Гарф, но к концу первого дня пути Б. А. плохо себя почувствовал, и с общего согласия руководство взял на себя Женя Тамм. Вместе с ним на маршрут вышли: Мика Бонгард, Олег Брагин, Борис Бабаян, Коля Алхутов, Володя Спиридонов, Валентин Шахватов и я. Первый день восхождения — это тяжелая работа топтания ступеней в глубоком снегу, где от каждого требуется пройти в максимальном темпе 50 шагов, отвалиться в сторону и отдыхать, чтобы потом занять свое место в конце цепочки. При этом более всего приходилось следить за Брагиным, который всегда норовил сделать 60, а то и 70 шагов, и необходим был гневный окрик Тамма, чтобы прекратить «это безобразие». Снежная работа — это один из наилучших способов акклиматизации, в чем мы смогли убедиться, когда к концу дня вышли на перемычку гребня пика 26 Бакинских Комиссаров на высоте 6100 м, По плану на следующий день нам необходимо было подняться до высоты 6700 м, где предполагалось установить последний лагерь перед вершиной. Второй день потребовал уже довольно техничной работы при прохождении скального пояса на высоте 6300–6500 м. Ни у кого из нас не было опыта восхождений на подобных высотах, и поэтому мы были приятно удивлены, обнаружив, что все рутинные операции, такие как забивание крючьев, организация страховки и попеременного движения, не требовали никаких особых усилий. Идти по скалам на этой высоте было так же привычно и легко, как на маршрутах сравнимой сложности, но на гораздо меньшей высоте на Кавказе. Вот когда мы стали топтать площадки для палаток на высоте 6700 м, тут выяснилось, что есть и одышка, и усталость, и желание передохнуть каждые 15 минут. Но при этом не было ни апатии, ни головной боли, ни других проявлений горной болезни, обычных на таких высотах.

Из рассказов бывалых высотников мы знали, что выше 6000 м аппетит почти полностью пропадает и самая привычная пища может вызывать отвращение. Но когда мы залезли в палатки и, пользуясь нашими автоклавными кастрюлями, сварили себе стандартные щи с тушенкой, то у всех обнаружилось прямо противоположное явление — резко возросший аппетит. А когда наш «начпрод» Мика предложил к чаю сгущенку, заметив при этом, что он неоднократно слыхал, что «высотники сгущенку не едят», в ответ он услышал: «О чем ты думал, когда взял с собой лишь три банки сгущенного молока?» Однако то, что бензина мы взяли в обрез, это была действительно серьезная ошибка. Уже вечером пришлось ограничить количество чая, и жажда нас мучила всю ночь. Наутро мы смогли вскипятить лишь один котелок чая на восемь человек, и стало ясно, что бензина у нас уже почти не осталось.

Но нам повезло: погода была хорошая и дальше особых сложностей на пути к вершине не было. Примерно в полдень мы стояли на вершине. Убедились, что до нас никто здесь не был, сложили тур и оставили там записку. Спуск протекал быстро, хотя при прохождении скального пояса пришлось заложить пару спусков «дюльфером» и почти все время идти с попеременной страховкой. Уже к вечеру мы были на нашей первой ночевке на высоте 6100 м.

Все, казалось бы, прошло замечательно, но к концу дня нас стало донимать острейшее чувство жажды. Вечером, когда мы залезли в палатки, выяснилось, что у всех почти полностью пропал аппетит. Организм требовал только питья, и здесь мы в полной мере осознали правоту опытных высотников, утверждавших, что на таких высотах необходимо потреблять много воды: два литра — это минимально необходимая дневная норма для поддержания сил. А при нашем скудном запасе бензина все, что мы смогли себе позволить, — это полкружки воды вечером и столько же утром. В результате весь дальнейший спуск по снежному склону на Ледник и еще километра полтора-два до нашей пещеры проходили, как в дурном сне, — мы спотыкались и падали на ровном месте и шли темпом, который неунывающий Мика окрестил как «темп, приличествующий на собственных похоронах». Кстати, тот же Мика, обладавший изрядными познаниями и в медицине, нам объяснил причины столь губительного воздействия чувства острой жажды. Дело в том, что регулированием водного баланса организма занят очень небольшой участок в продолговатом мозгу, и в норме активность этого центра минимальна и почти незаметна. Однако когда обезвоживание организма достигает критической точки, то она резко возрастает, и этот центр посылает в кору головного мозга сигналы, блокирующие любую активность организма, кроме той, что направлена на поиск воды. Так что овладевшая нами внезапная хилость случилась в полном соответствии с законами физиологии, что, конечно, утешало, но от чего еще постыднее выглядел наш элементарный просчет с запасом горючего.

Слава Богу, мы кое-как доплелись до пещеры, где нас встретили ожидавшие нас друзья. Как нельзя кстати они выставили нам две огромные кастрюли компота, и очень скоро мы уже почувствовали себя не изнуренными и немощными странниками, а героями — первовосходителями на одну из высочайших вершин района. Так состоялось наше крещение настоящей высотой!

Теперь наступил наш черед стать «пещерными жителями» и подстраховывать четверку: Володя Бенкин, Юра Добрынин, Юра Смирнов и Надя Щипакина, которая отправилась на восхождение на пик Парижской Коммуны (6354 м). Эта гора представляет собой довольно широкий массив, амфитеатром замыкающий цирк ледника Федченко. Если выйти из нашей пещеры и пройти 2–3 км по леднику, то глазу открывается весь маршрут, ведущий на главную вершину этого массива.

В бинокль было отлично видно, как ребята сначала преодолели разрывы ледника (бергшрунды) у начала подъема на гребень, как Юра Добрынин далее рубил ступеньки на крутом участке ледового склона, а затем Володя Бенкин и Юра Смирнов по очереди проходили первыми скальные пояса. За первый день они набрали бОльшую часть высоты и ночевали уже на основном гребне. Дальнейший путь по гребню осложнялся наличием большого количества снежно-ледовых карнизов, нависавших на обе стороны. Здесь группа двигалась с предельной осторожностью, очень медленно, иногда надолго исчезая из нашего поля зрения Было беспокойно наблюдать снизу за всеми такими исчезновениями-появлениями, но уж такова участь всех наблюдателей.

На третий день мы увидели, как ранним утром, оставив палатку, четверка двинулась в сторону предвершинного гребня, потом снова в какой-то момент пропала из виду с тем, чтобы появиться уже на самой вершине. Погода стояла великолепная. Спуск группы с горы протекал на наших глазах, почти как театральное действие: по знакомому пути ребята бежали вниз, задерживаясь только на особо сложных участках, и к вечеру они уже были на своей первой ночевке. На следующий день мы их встречали как победителей традиционным компотом и цветами, конечно, не живыми, а нарисованными на снегу, но все равно принятыми Надюшей с особым восторгом как знак особого к ней расположения.

На этом программа работы нашей экспедиции была завершена. самочувствие у всех было великолепным, конечно, хотелось еще походить, но время отпусков кончалось, а в те времена за прогулы могли наказать очень строго.

Дорога вниз от пещеры до нижнего лагеря в ущелье Абдукагор не отняла у нас много времени, и вот уже мы у озера, где, наконец, можно снять теплую одежду и где не надо растапливать снег, чтобы сделать питье. Ну разве не восхитительно хорошо вот так возвращаться к нормальной человеческой жизни после почти двухнедельного пребывания в прекрасной, но такой холодной стране гор, снега и льда и житья в снежной пещере! Мне всегда в таких случаях вспоминался эпизод из услышанного как-то рассказа классика нашего альпинизма В. М. Абалакова о его восхождении на Хан-Тенгри еще до войны. На вершину они тогда взошли, но на спуске попали в сильную непогоду и здорово поморозились. Уже на леднике один из участников Л. Саладин, скончался от обморожения, а сам Абалаков был эвакуирован с сильнейшими обморожениями конечностей. Потом в Алма-Ате ему ампутировали полступни и еще с полдюжины фаланг пальцев. «И вот тогда-то, — вспоминал В. М., — наслаждаясь отдыхом в тени роскошных яблоневых садов, я впервые осознал, что жизнь на контрастах не так уж и плоха».

В то лето в Москве проводился широко разрекламированный Международный Фестиваль молодежи и студентов, в связи с чем было принято посвящать этому событию все, что делалось примечательного в нашей стране. Поэтому и в спортобществе «Буревестник», и в официальных альпинистских кругах нам настойчиво советовали посвятить наше восхождение этому памятному событию. Однако мы все дружно («встали на дыбы» (видимо, сказалось общее скептическое отношение ко всему происходящему в нашей стране, сложившееся при обсуждении вопросов политики в снежной пещере), и Тамм со свойственными ему тактом и дипломатичностью как-то сумел «отмотаться» от такой чести. Тем не менее, нас не наказали за такое, явно не патриотичное, поведение, и на Чемпионате Советского Союза наше восхождение на пик 26 Бакинских Комиссаров заняло второе место, и все мы получили серебряные медали.

Осенью 1957 г. по уже сложившейся традиции, на даче Таммов мы отмечали закрытие сезона. Было очень приятно, что к нам снова присоединился Игорь Евгеньевич, и мы с удовольствием рассказывали ему о том, насколько замечателен район ледника Федченко, куда мы попали по его «наводке». С особым интересом он слушал про наши выходы в самые верховья ледника и очень сокрушался, что в 1955 г. их экспедиция из-за отсутствия необходимого снаряжения и ограниченности времени не смогла пройти так далеко. Ему было приятно услышать от нас, что в тех краях его помнят: ему просили передать привет геологи поселка Дальний, что в ущелье Абдукагор, и — что совсем уж трогательно — работавший у геологов таджик-погонщик, в свое время отвечавший за обеспечение экспедиции Лукомского вьючным транспортом, то есть ишаками.

Однако, несмотря на успех экспедиции, у нас осталось чувство острой неудовлетворенности: потратить столько сил, чтобы попасть в далекий и интересный район и уехать, сделав так мало, оставив нетронутыми еще добрый десяток шеститысячников. А когда осенью в Москве мы попали на выставку гималайских пейзажей Н. К. Рериха, мы снова и с особой остротой ощутили всю неповторимую и притягательную красоту бескрайних ледяных просторов и высоких гор, и стало ясно: мы должны вернуться в верховья ледника Федченко и походить там более основательно.

Абдукагор, 1960 г.

Следующие два сезона альпсекция СКАН проводила сборы в Безенги. Основная цель этих сборов — улучшить нашу техническую и тактическую подготовку. О том, как протекали эти сборы, о той трагедии, которую нам пришлось пережить в 1958 г., рассказано дальше, в отдельной главе, а сейчас более уместно рассказать о нашем втором визите в верховья ледника Федченко.

Мы уже хорошо знали все особенности этого района и поэтому смогли еще в Москве составить подробный и обоснованный план нашей работы в горах с учетом опыта 1957 г. В качестве основной цели экспедиции было намечено первовосхождение на пик Фиккера (6718 м), заявленное для участия в чемпионате страны по высотным восхождениям. Здесь я должен дать некоторое пояснение. На самом деле первое восхождение на пик Фиккера было, по-видимому, совершено участниками советско-германской экспедиции 1928 г. Шнейдером и Вином. Более того, было известно, что в 1959 г. на пик Фиккера поднималась группа В. Ноздрюхина, Однако, никаких материалов по этим восхождениям в Москве найти не удалось и наша заявка на пик Фиккера, как первовосхождение, была принята без каких-либо оговорок. Забегая вперед добавлю, что на вершине пика Фиккера никакого тура обнаружено не было, равно как и других следов прежних восходителей.

В составе экспедиции были как «ветераны» 1957 г., так и новички в высотном альпинизме. Мы считали, что наша основная задача, помимо, конечно, восхождения на эту вершину, — дать максимальному числу участников возможность побывать на высотах выше 6000 м.

Напомню, что в те времена еще не существовало понятия «политкорректность» и наличие женщин в составе экспедиции всегда воспринималось как некая аномалия, требующая объяснения. Поэтому, когда состав экспедиции утверждался в спортобществе «Буревестник», то особенно много нареканий в наш адрес мы услышали в связи с тем, что в число двадцати семи участников мы предлагали включить пять представительниц прекрасной половины рода человеческого. На это можно было бы возразить, что подобные нарекания есть не что иное, как типичное проявление «свинского мужского шовинизма», но тогда таких слов не знали ни мы, ни наши оппоненты. Тем не менее, девчонок мы отстояли, ссылаясь на их высокую спортивную квалификацию, что было чистой правдой, а также на необходимость их подготовки для дальнейшей работы в качестве инструкторов высотного альпинизма. Последний довод придумал хитроумный Мика, и он же был главным адвокатом равноправия женщин на этом достопамятном заседании.

С некоторым скрипом, но все-таки предложенный состав был утвержден, как и представленная нами смета расходов. Это еще раз свидетельствует об удивительной и необычайной щедрости советской власти по отношению к такому странному и сомнительному с практической точки зрения занятию, как высотный альпинизм. Должен признать, что ни у кого из нас в то время даже не возникал вопрос, а почему, собственно говоря, нам должны давать деньги, и уж точно мы не задумывались над тем, откуда берутся эти самые деньги. У меня отсутствует даже в следовых количествах ностальгия по советским временам, но хотел бы я посмотреть на тех, кто в наши дни решился бы запросить у властей предержащих финансовую поддержку для подобной экспедиции. Тот факт, что мы смогли отправиться на Памир и провести там полтора месяца, живя в свое удовольствие и не потратив на это ни копейки своих денег, можно уверенно внести в список положительных, по крайней мере, для нас, деяний советской власти.

Несколько слов о составе экспедиции. Поскольку экспедиция финансировалась Центральным Советом общества «Буревестник», в ее состав были включены не только члены альпсекции СКАН, но и альпинисты из МХТИ, МГУ и Физтеха, что, конечно, добавило разнообразия и человеческого колорита в наш, уже устоявшийся, коллектив. Но главное отличие этой экспедиции от всех предшествующих экспедиций СКАНа состояло в отсутствии Жени Тамма в качестве начальника. Лето 1960 г. он должен был, исполняя давно данное жене Наташе обещание, провести с детьми. Мы огорчились, узнав об этом, но было ясно, что тут не поспоришь. Дебаты о том, кому быть начальником, были довольно бурными. Вообще-то им мог быть любой из доброго десятка кандидатов, но добровольцев на «шапку Мономаха» так и не нашлось. В конце концов, когда выяснилось, что у меня, в отличие от многих других, кандидатская диссертация была уже написана, и к тому же я, будучи холостяком, не был обременен семейными обязанностями, все с готовностью решили, что быть начальником придется мне.

Хотя это случилось 50 лет назад, я хорошо помню свои ощущения того времени. Главное, конечно, чувство дискомфорта, поскольку я не любил тогда (да и сейчас не люблю!) брать на себя ответственность за столь масштабные предприятия. Но жребий пал на меня, делать было нечего, и я впрягся в эту работу. В реальности все оказалось существенно проще, чем мне казалось, и прежде всего потому, что мне не пришлось никого подгонять. Все многочисленные дела по подготовке экспедиции делались без всякого понукания с моей стороны. Мои обязанности в тот период сводились к координации всей этой активности. Собственно тем же всегда занимался и Женя Тамм, но у него все это получалось легко и непринужденно, чего нельзя было сказать обо мне, ибо я все время чувствовал себя как мобилизованный, без права на какое-то расслабление. Замечу попутно, что во всех известных мне альпинистских экспедициях всеми хозяйственными и организационными делами всегда занимался специально выделенный человек, освобожденный от всех прочих обязанностей, включая основную работу.

Так или иначе, но З июля мы уже были в поезде Москва-Сталинабад, где в полной мере вкусили прелести азиатского зноя, спасаясь лишь тем, что, к ужасу других пассажиров, значительную часть времени ехали на крыше вагона. Вся дальнейшая дорога от Сталинабада до долины Ванча и далее до базового лагеря в верховьях ледника Абдукагор была нам хорошо знакома, и никаких серьезных проблем на этом пути не возникло, если не считать необходимости время от времени заниматься восстановлением дорог, разрушенных разливами и оползнями.

В самом деле, нормальной могла считаться лишь автомобильная дорога от Сталинабада до райцентра Ванч, и весь этот путь, примерно в 400 км, мы проехали за два дня, получая огромное удовольствие от постоянной смены пейзажей и поглощения десятков чайников зеленого чая в уютнейших чайханах над арыками. Из Ванча до поселка геологов Дальний было всего 80 км, но чтобы преодолеть этот участок, потребовались те же два дня. Здесь уже не было ни одной чайханы, но зато были в изобилии большие и малые речки, и каждый раз нам приходилось мостить дорогу для наших полуторок, а затем перетаскивать машины на веревках. Надо сказать, что встретившись с таким препятствием в первый раз, наши шоферы категорически отказались ехать дальше, заявив, что дорога кончилась, а затея с перетаскиванием тяжелогруженых машин может прийти в голову только «гнилым» интеллигентам. Однако когда бурлацкая команда из двух десятков таких интеллигентов запряглась всерьез, то оказалось, что действительно «воля и труд человека дивные дива творят», и уже после первой такой переправы шоферы поверили в наше «тягловое» могущество. Когда мы добрались до геологов, то те сначала подумали, что дорогу, наконец, отремонтировали, потому что последние две недели к ним удавалось проехать только на вездеходах.

Дальнейший путь от геологов до базового лагеря — это всего 17 км, но здесь нет ничего напоминающего дорогу, а есть тропа, петляющая между моренными холмами и речными отмелями, иногда пересекающая боковые ледники и речушки. А груза у нас, между прочим, более четырех тонн, на плечах не натаскаешься. Но у геологов был свой парк грузового транспорта в виде трех верблюдов и двух десятков ишаков, и они любезно согласились сдать его нам в аренду на три дня при условии, что на это согласятся таджики — хозяева этого стада. Переговоры с погонщиками — дело очень ответственное и деликатное, и было единодушно решено, что его можно доверить лишь таким солидным и мудрым людям, как Мика Бонгард и Игорь Щеголев.

Первоначальные позиции сторон были такими: таджики — верблюд может нести 100 кг, а ишак только 30 кг и оплата по дням работы; мы — 250 кг на верблюда и 60 кг на ишака и оплата по фактически перевезенному грузу. Попытки достичь компромисса на уровне простой торговли полностью провалились. Для нас сложность ситуации заключалась еще и в том, что в нашей смете было заложено очень мало денег на оплату каравана, так как эту статью расходов московские бухгалтеры ненавидели из-за невозможности получения достоверной финансовой отчетности. Но Игорь и Мика ни в чем не уступали многоопытным дипломатам, и свои усилия они направили в первую очередь на поиск уязвимых мест у наших оппонентов.

Вскоре выяснилось, что таджики неплохо зарабатывают у геологов и деньгами их особенно не заманишь. Зато они проявили неподдельный интерес к нашему снаряжению, такому, как кошки и особенно веревки, и, уж совсем неожиданно для наших переговорщиков, к двадцатилитровым металлическим банкам, в которые были упакованы разные продукты. Как только ребята это осознали, все изменилось кардинально: теперь у нас был товар, нужный таджикам, и мы были готовы уступить его за очень умеренную оплату, разумеется, не деньгами (мы ведь не торгаши!), а всего лишь за добрые услуги по транспортировке. После этого «стороны» отправились пить чай, и часа два от них никаких новостей не поступало. Остальным оставалось только паковать вьюки в расчете на то, что караван у нас все-таки будет.

Я, конечно, не могу вспомнить всех деталей достигнутого соглашения, но четко помню, что на следующий день с утра весь требуемый транспорт вместе с погонщиками был в нашем распоряжении и мы смогли тронуться в путь. По дороге нам пришлось несколько раз ремонтировать тропу, но это уже были детали, и согласие с караванщиками ничем не нарушалось. Главное, что за два-три дня весь груз был переброшен в базовый лагерь на озере, после чего таджики получили свою часть «бартерной сделки» и очень довольные отправились вниз, пообещав, что на обратном пути проблем у нас тоже не будет. Не могу не отметить то необычайное уважение, с которым таджики с первого и до последнего дня относились к Игорю и Мике как к реальным хозяевам нашего предприятия — на мою долю не досталось даже следов такого уважения, хотя им в общем-то было известно, кто на самом деле является начальником экспедиции.

Вряд ли мне стоит рассказывать подробно о спортивной стороне экспедиции и о технических подробностях тех или иных из сделанных нами восхождений. Мне просто хотелось бы в этом очерке вспомнить о наиболее примечательных моментах нашей жизни в тот год и попытаться передать ее общий настрой. Обо всем этом очень неплохо сказано в дневнике Вали Горячевой, который лежит сейчас передо мной, но у меня нет возможности привести его полностью. Поэтому я просто попробую рассказать о тех впечатлениях, которые частично сохранились в моей памяти, а частично возникли от чтения Валюшиного дневника.

Общий план спортивной работы экспедиции был довольно стандартным. На подготовительном этапе необходимо было забросить основной груз на перевал Абдукагор, далее перебросить его в штурмовой лагерь непосредственно под пик Фиккера, после чего предполагалось разведать и выбрать маршрут восхождения. Хотя именно это восхождение было заявлено как основная спортивная цель экспедиции, мы считали не менее важным, чтобы все участники экспедиции имели возможность сделать по два-три восхождения на шеститысячники.

Акклиматизацию, необходимую для работы на большой высоте, мы получали в ходе многодневных упражнений в переноске тяжелых рюкзаков из базового лагеря у озера на высоте 3700 м на перевал Абдукагор, что и составило основное содержание первой недели нашей жизни в горах. Эти дни протекали по однотипной схеме: с утра каждый получал 15–20 кг груза (девушкам доверяли нести не более 10 кг), и затем все вместе или отдельными группами мы шли наверх с тем, чтобы сначала все складировать в промежуточном лагере на высоте 4300 м и далее постепенно переносить груз на перевал (5050 м).

Сначала на перевале всем было очень скверно, и выражение Джерома К. Джерома «общая нерасположенность к работе любого рода» довольно точно передает наше состояние и настроение. Но в этом не было ничего необычного для таких опытных высотников, как Боб Баронов и Дима Дубинин, которые за год до этого были в экспедиции Ерохина на пик Победа, да и мы с Микой были не новички на высоте и тоже четко себе представляли, как справляться с горной болезнью.

Наиболее надежное лекарство в таком случае (как и во многих других трудных случаях жизни!) — это тяжелый физический труд. Итак, достали из рюкзаков лопаты и дюралевые пилы для снега, подобрали подходящий участок крутого снежного склона и — вперед, на рытье пещеры. Нельзя сказать, что все восприняли приглашение к труду с пониманием, очень уж противна была изначально сама мысль о том, что надо встать с рюкзака и что-то делать. Однако пример «ветеранов»-высотников все-таки подействовал, и после одного-двух часов трудовой деятельности все симптомы «горняшки» исчезли, появилось даже что-то вроде эйфории — одним словом, жизнь снова повернулась к нам своей привлекательной стороной. Ну а наутро, после ночевки в пещере уже стало казаться просто странным, отчего же накануне нам так было плохо.

В последующие дни на перевал было занесено более 500 кг груза, расширена полезная площадь самой пещеры и сделаны отсеки для склада и кухни. Не были забыты и туалеты — при полном отсутствии каких-либо естественных укрытий (вокруг простиралась снежная равнина) и двуполом составе участников этот вопрос не мог быть отнесен к разряду второстепенных. Как почти философски заметил Гена Филимонов в ответ на мое предложение возглавить строительство этих сооружений: «Хорошо, что полов только два. А что было бы, если бы их было, к примеру, пять?»

После недели забросок мы снова собрались в лагере у озера. Теперь нам надо было прежде всего наметить план тренировочных восхождений второго выхода. Целый день тренерский совет, в котором были Мика Бонгард, Валя Цетлин, Олесь Миклевич и я, сидели за «пасьянсом», соображая, кто с кем и куда пойдет. Вариантов десятки, каждый вроде неплох, но ведь надо учесть и квалификацию, и опыт, да хорошо бы и пожелания участников. В конце концов, после двух-трех неудачных попыток и выслушивания разного рода возражений от недовольных, «сердце успокоилось», и никто не был забыт, и все оказались устроенными по группам с учетом взаимных интересов.

Теперь «вступил в игру» начспас Олег Брагин и собрал руководителей групп с тем, чтобы составить для всех групп четкий временной график восхождений, обеспечивающий в любой момент возможность подстраховки для тех, кто наверху. Он был очень строг, и его решения были обязательны для исполнения всеми группами. А начпрод Миша Смирнов ходил по лагерю и допрашивал всех, кто был на перевале, выясняя, сколько и каких продуктов туда занесли, сколько и чего съели и кому что надо выдать на ближайший выход. От него все пытаются отмахнуться, но Миша въедлив. Он хорошо помнит, что «социализм — это учет» и «проколов» с пропитанием лучше не допускать — иначе бунт неизбежен. Полон забот был и Лева Калачов, которому, как всегда, было доверено самое главное хозяйство — газ и плиты в базовом лагере и примуса и бензин наверху Довершал картину наш доктор Олесь Миклевич, который время от времени затаскивал кого-нибудь в медпалатку с тем, чтобы выяснить, а не скрывает ли данный товарищ какую-нибудь гнусную болячку, опасную для жизни ее носителя и всех нас. Впрочем, Олеся так все любили (его «партийная кличка» была «Святой»), что даже такие знаки внимания с его стороны, как предложение разинуть рот и показать горло, воспринимались с полной готовностью.

Ну а пока решались все эти и другие столь же важные вопросы, остальное население просто наслаждалось жизнью. Зеленая лужайка лагеря с цветами и веселыми ручейками, озеро с бодрящей температурой воды (не выше 7—10 град.), весь набор пляжных развлечений — загорание дочерна, волейбол, кручение хула-хупа — или карточные игры. Обворожительные дамы и полный пансион с очень неплохим и совершенно дармовым питанием. А вечерами треп у костра и до полуночи песни из богатейшего репертуара нашего академического барда Иры Рудневой вперемежку с Визбором и Городницким и блатной лирикой самого разного пошиба. Да, Южный берег Крыма нам явно не конкурент, Легко представить себе, что бы сказали наши начальник из спортобщества «Буревестник», глядя на все это «безобразие», совершенно неприличное для спортивной экспедиции. На наше счастье такого высокого начальства здесь и близко не было, а мне как местному начальнику хотелось только одного: забыть о своих повседневных обязанностях и безмятежно участвовать в общей веселой жизни. Но «шапку Мономаха» за пояс не заткнешь, и редко когда я не ощущал ее давления, с завистью вспоминая, насколько непринужденно и естественно чувствовал себя Женя Тамм, которому эту самую «шапку» приходилось носить на протяжении почти всей жизни.

Общей базой для тренировочного выхода служил пещерный лагерь на перевале Абдукагор. Отсюда группы по четыре-шесть человек выходили на восхождения на соседние вершины высотой 5700–5900 м. При этом нам не надо было тратить время на длительные подходы, и уже через один-два часа после выхода из пещеры можно было начинать собственно восхождения. Акклиматизацию мы приобрели вполне достаточную, и поэтому все восхождения делались в хорошем темпе, почти как на Кавказе. Девять восхождений, из которых пять первовосхождений, — очень неплохой итог этого выхода. Но, конечно, еще важнее, что эти восхождения прошли с большим запасом прочности, без каких либо срывов, а наши девушки: и Раечка Затрутина, и Галя Кузнецова, и Лена Мохова, и Валюша Горячева — оказались и по технике, и по общей выносливости подготовленными для работы на высоте не хуже ребят.

В завершение второго выхода мы вчетвером — Мика Бонгард, Олесь Миклевич, Дима Дубинин и я — отправились вверх по леднику Федченко для разведки заявленного маршрута на пик Фиккера. Здесь нам очень пригодились захваченные из Москвы беговые лыжи. Выйдя из лагеря на перевале ранним утром, мы по замерзшему за ночь снегу за три часа прошли примерно 10 км вверх по основному леднику и, повернув в один из боковых его притоков, подошли к подножию пика Фиккера. Потратив еще полдня, мы смогли наметить вполне реальный путь восхождения и даже нашли удобное место для пещеры прямо в цирке ледника у начала маршрута.

Обратный путь к перевалу запомнился как нечто феерическое. Должен сказать, что ни один поход на лыжах на равнине не произвел на меня такого впечатления, как это короткое путешествие вниз по леднику Федченко. Я и сейчас в своем воображении легко могу воспроизвести эту картину: бескрайняя белая лента широченного ледника, черно-фиолетовое небо, палящее солнце, снег, по которому лыжи несутся сами, — и все это на высоте выше 5000 м. Было ощущение чего-то абсолютно нереального, совершенно сказочного и очень радостного. Жаль только, что удовольствие было коротким: путь вниз занял часа полтора. Красочность всей картины дополнялась необычным видом и своеобразием одежды скользящих лыжников — лица были густо покрыты белой пастой от обгорания и дополнительно защищены марлевыми масками, а из-за жары пришлось снять всю одежду, кроме нижнего белья. Когда мы в таком виде прикатили к пещере, встречающие нас пришли в полный восторг и по цвету наших «лосин» принялись угадывать, в каких именно гусарских полках мы служим.

После недели, проведенной на восхождениях, мы все спустились вниз, и было несказанным блаженством расслабиться в тепле лагеря у озера, где Оксана Васильева, наша добровольная повариха, в тесном содружестве с дежурными и просто добровольцами, всячески старалась утолить зверские аппетиты, но не примитивно, а с немалой долей изысканности и фантазии в изготовлении всевозможных яств.

У нас было всего три дня отдыха, но эти три дня пролетели, как один миг. Мне более всего запомнился первый из этих дней, когда проводился разбор восхождений. В этот раз не было ничего похожего на обычную и довольно формальную процедуру «разбора полетов», которая в данном случае и не требовалась, поскольку у всех все было вполне благополучно. Зато всем было очень интересно обменяться впечатлениями от первого опыта восхождений на большие высоты, и, конечно, уж никак нельзя было упустить возможности поязвить в адрес всех тех, кто в силу неопытности или просто по неловкости неосторожно подставил себя «под удар». Ну как можно было не повеселиться, когда Женя Булатов, который особенно подчеркивал «боевой дух» своей группы, рассказал: «Стою я на страховке на снежном гребне, и идет ко мне Игорь Ершов. Вдруг я вижу, что он выходит прямиком на снежный карниз. Смотрю я на Ерша, и он смотрит на меня голубыми глазами. Я ему крикнул, чтобы он немедленно уходил вправо. Ерш переспрашивает: „Куда, куда?“ Не дожидаясь ответа, делает шаг вбок и немедленно проваливается сквозь карниз. К счастью, веревка была почти натянута, пролетел он не более двух метров и вылез сам, абсолютно невредимый. Его первый вопрос был: „Женя, а куда надо было шагать вправо — от тебя или от меня?“ После такого рассказа Ерш заслужил репутацию самого надежного из участников, готового беспрекословно, как Швейк, исполнять любые распоряжения начальника.

А вот Мика Бонгард, который взялся вести группу, наполовину состоявшую из девушек, вполне серьезно возмущался тем, как неловко они работают с веревкой.

Кричу я одной из них (не будем уточнять, кому именно): отчего веревка у тебя так свободно болтается, что ты скоро в нее завернешься, как шелковичный червь в кокон? А она мне отвечает: а у меня здесь почему-то образовалось много узлов, и я никак не могу их распутать! А кто узлы вязал? — спрашиваю я и слышу ответ: да я сама и вязала!

Так что Мике пришлось подойти к бедолаге и помочь выпутаться из тенет. Зато вечером на биваке он уж отвел душу, заставляя всех девиц вязать узлы по десятку раз под занудливое нравоучение типа: Когда ты в спешке завязываешь узел, всегда помни, что может так случиться, что развязывать его придется в еще большей спешке!»

А вот рассказ Игоря Мильштейна об их восхождении вдвоем с Женей Булатовым прозвучал в совсем иной тональности. Восхождения двойкой вообще очень своеобразный вид альпинизма, прежде всего потому, что при этом оба участника совершенно равноправны. Все решения в таких случаях принимаются без споров, как-то само собой устанавливается, когда выходить, где лучше проложить путь, кому идти первым, где и когда останавливаться на ночевку. Все это особенно естественно получается, когда в двойке идут друзья. У Игоря и Жени не было никаких разногласий на восхождении, и лейтмотив рассказа был совсем прост: «Все было замечательно, и нам вдвоем было очень хорошо».

Следующие дни более всего были заполнены подготовкой к основному для нас выходу. Даже постаравшись, не могу вспомнить, что при этом конкретно делалось и кто за что отвечал. Зато помню очень хорошо, что все эти дни в лагере царила обстановка всеобщей доброжелательности, взаимных подначек и розыгрышей, объектом которых мог стать любой из нас в любой момент. Как можно было при этом сделать что-либо серьезное, трудно себе представить, однако, судя по конечным результатам, вся программа подготовки к предстоящим восхождениям была полностью выполнена.

Итак, 1 августа наступил главный день в работе экспедиции — мы в полном составе вышли наверх. На этот выход были намечены два основных объекта для восхождений — пик Фиккера (6718 м) и безымянный пик 6419 — также одна из основных вершин верховьев ледника Федченко. На пик Фиккера пошли семь человек под моим руководством, а на второй маршрут отправилась четверка, руководимая Валей Цетлиным. Еще одна группа в составе 10 человек во главе с Левой Калачовым должна была служить спасотрядом, а также выполнять роль вспомогателей с тем, чтобы помочь в доставке необходимых грузов на основные маршруты.

Из базового лагеря у озера нам снова пришлось нести довольно много груза, но благодаря хорошей акклиматизации, мы очень быстро поднялись на перевал Абдукагор, где нас ожидала хорошо обжитая нами пещера, Однако когда мы приблизились к ней, то неожиданно обнаружилось, что, судя по брошенным у входа пустым консервным банкам, кто-то уже успел побывать у нас в гостях. Ну конечно, это был снежный человек, легенды о котором тогда широко ходили по Памиру! Самый решительный из нас — Боб Баронов с ледорубом наизготовку пролез в пещеру и оттуда донеслось: «А человек здесь, действительно, есть, но он совсем не снежный, а вполне обыкновенный, но только очень уж бородатый». И что же оказалось? У нас в пещере уже второй день жил наш старый московский знакомый Юлий Назаров. Вид у него был совершенно экзотический: борода до пояса, за стеклами очков черные глаза и пронзительный взгляд, а вся видимая одежда состояла из своеобразного «пончо» — одеяла с дыркой для головы.

— Юлик, как ты сюда попал?!

— Да очень просто, просто протопал 50 км от языка ледника Федченко. Как его там пронесло? Ведь по пути, на повороте ледника, есть довольно обширный район открытых и закрытых трещин, и двигаться там в одиночку — совершеннейшее безрассудство!

— А как же ты ночевал без палатки?

— Да просто спал, завернувшись в свое «пончо».

— А чем питался?

Была одна банка сгущенки и больше ничего. Зато здесь у вас я смог немного отъестся.

— А чего же ты не спустился вниз с перевала к нам лагерь?

— Да просто не знал, куда идти, и опасался закрытых трещин.

Вот это было правильное решение!

— А что же ты в Москве не сказал нам, что собираешься наведаться в гости?

— Да я и сам не знал, что поеду в этот район Памира.

Юлий Назаров был совершенно неординарным человеком, и я постараюсь рассказать то немногое, что мне известно о нем. Он работал в Институте математики и, по отзывам многих, был очень сильным математиком. Но человеком он был не совсем от мира сего и с немалыми странностями. Он иногда приходил к нам на тренировки на Воробьевых горах и в зимнее время всех изумлял тем, что не признавал никаких тренировочных костюмов, а бегал всегда в шортах и безрукавке. Согласитесь, что при морозе в 10–15° это зрелище не для слабонервных. Правда, на расспросы особенно дотошных товарищей он, несколько стыдясь своей слабости, признавался, что теплые плавки он все же в такой мороз надевает.

Юлий никогда не выражал желания поехать с нами в горы, но несколько лет подряд он в одиночку ходил по Кавказу. Однако в те времена спасслужбы жестко преследовали всех альпинистов-одиночек, и ему надоело убегать и прятаться. Потому-то он и оказался на Памире, где ни о каких спасателях даже не слыхали. У нас он пробыл несколько дней, поражая начпрода Мишу Смирнова совершенно непомерным аппетитом. Потом мы его проводили вниз через район закрытых трещин, и он ушел дальше вниз в Ванч и благополучно добрался до Москвы.

Эта история получила неожиданное продолжение через несколько лет. На какое-то время Юлий исчез из нашего поля зрения, и долгое время про него никто ничего не слыхал, кроме того, что в 1967 г. он в одиночку взошел на пик Ленина (7134 м). Хотя восхождение на эту вершину не является технически сложным, но трудно представить себе, как Юлий смог в одиночку на высоте пробить тропу длиной в несколько километров через глубокие снега. А вот в 1968 г. он решился на совсем авантюрное предприятие, решив подняться за один сезон на два семитысячника — пик Корженевской и пик Коммунизма.

Первое из этих восхождений прошло для него вполне успешно. На вершине он встретил группу узбекских альпинистов, которые не меньше нас поразились, увидев в столь неожиданном месте одинокого и очень бородатого человека, почти без теплых вещей. Юлий категорически отказался от предложения спускаться вместе, но очень обрадовался, когда его просто накормили и дали с собой пару банок консервов. Далее он перебрался на ледник Вальтера к поляне Сулоева, месту обычного базового лагеря для восхождений на пик Коммунизма, рассчитывая на то, что там в это время будет команда московских альпинистов и он сможет у них немного передохнуть и раздобыть какие-нибудь продукты. Но случилось непредвиденное: на поляне Сулоева не было никаких следов пребывания людей и не было никакой возможности узнать, появится ли там кто-нибудь вообще в тот сезон.

Прождав пару дней, Юлий решил отказаться от своих восхожденческих планов и уйти вниз, оставив в лагере записку примерно следующего содержания: «Был здесь три дня с 17 по 19 августа. Продукты давно кончились. Съел банку крема „Нивея“. Пока жив. Ухожу в Ляхш через перевал Шини-Бини. Юлий Назаров». Надо сказать, что путь до Ляхша, ближайшего поселка, откуда возможно уехать или улететь в Душанбе, занимает не менее трех дней, причем на этом пути надо не только пройти через перевал высотой в 5200 м, но еще суметь переправиться через пару серьезных горных рек.

На поляне Сулоева экспедиция москвичей все-таки появилась, но лишь через несколько дней после ухода Юлика. Его записку прочли, очень удивились содержанию, но никто из ребят не имел ни малейшего представления о Юлии Назарове, и было совершенно непонятно, надо ли что-нибудь предпринимать в связи с прочитанным. После того, как москвичи благополучно сделали восхождение на пик Коммунизма и вернулись в Москву, они поинтересовались у нас, знаем ли мы что-нибудь о Юлии Назарове и о том, смог ли он добраться до Ляхша. С Юликом был более всех близок Вадим Ткач, и он немедленно выяснил, что Юлий уже две недели, как должен был выйти на работу, но никто ничего о нем не знает. Вадим проявил бешеную активность, и через два дня десять человек из альпсекции СКАН летели в Душанбе с полным набором альпинистского снаряжения и запасом продуктов на две недели. Оттуда вертолетом нас забросили на поляну Сулоева, к последней точке, где Юлий отметился своей запиской.

Было уже 13 сентября, в горах резко похолодало, приближалась зима, и времени для поисков было в обрез. Несколько дней мы потратили на то, чтобы просмотреть внимательно то боковое ущелье, которое вело к перевалу Шини-Бини. Никаких следов пребывания там кого бы то ни было не обнаружилось. Оставалось одно: подняться на перевал в надежде найти там хотя бы записку. Пошли наверх в двойке: Олег Брагин и я. Путь на перевал от ледника начинается парой огромных подгорных трещин, за ними довольно крутой лед, а дальше крутые и сильно разрушенные, местами обледенелые, скалы. Хотя особых сложностей на этом пути не было, но пришлось идти в кошках и, конечно, с попеременной страховкой. Довольно трудно было представить себе, как Юлий мог проделать этот подъем в одиночку.

На перевал (5200 м) мы выбрались только к вечеру и на седловине часа полтора искали тур с возможной запиской. Ни тура, ни записки где-либо в камнях там не было. Вывод следовал однозначный — Юлий здесь не проходил и, следовательно, пропал где-то на пути к перевалу. Палатку мы с собой не взяли, за что и были наказаны. На спуске мы попали в сильнейший камнепад, который нас загнал в укрытие под скалой, где мы и провели всю ночь, сидя на рюкзаках и не давая друг другу уснуть, дабы не поморозиться. Словом, стандартная «холодная ночевка», но только на высоте выше 5000 м.

Рано утром, пока скалы не прогрелись и не «ожили», мы поспешили вниз, где на леднике нас ждали Вадим Ткач, Боб Горячих и Андрей Симолин. Теперь, когда определилось, что Юлий до перевала не добрался, можно было сделать только одно — повторно, и как можно более тщательно, обследовать ледник. Прошел уже почти месяц с того дня, когда Юлий мог здесь появиться. Поиски, которые мы вели еще два дня среди открытых и закрытых трещин ледникового цирка, а также в районе подгорных трещин у склонов, ничего не дали. Да и трудно было ожидать, что после прошедших снегопадов на поверхности ледника могли бы сохраниться какие-либо следы, если человек угодил в одну из десятков имевшихся там трещин.

Все, что мы смогли сказать в Москве родным Юлия и его друзьям в Институте математики, что он погиб, по-видимому, провалившись в трещину на леднике на подходе к перевалу Шини-Бини. К сожалению, в горах нередки случаи, когда человек так погибает, что невозможно не только его найти, но даже просто обозначить место гибели. Я не был близко знаком с Юлием, но всегда отдавал должное его необыкновенному упорству, закалке и силе воли, и, конечно, прискорбно, что так закончилась жизнь этого незаурядного и, судя по всему, очень одинокого человека.

Вернемся теперь снова в 1960 г. на перевал Абдукагор. С перевала нам предстояло прежде всего перенести наш лагерь в цирк ледника под пик Фиккера, ближе к району намеченных восхождений этого выхода. Для этой цели лучше всего подходили сборные сани, сделанные из горных лыж. К сожалению, в это время установилась довольно теплая погода, за ночь снег как следует не промерзал, и даже ранним утром было довольно мучительно тащить тяжелогруженые сани, постоянно проваливавшиеся в снег. Со стороны было, наверное, занятно наблюдать, как шестеро мужчин натягивают свои постромки, почти ложась на снег, сзади им активно помогают женщины, и время от времени все дружно валятся в снег, чтобы чуть-чуть передохнуть. Как утверждал Мика, хорошо помнивший рассказы Джека Лондона о Клондайке, именно так протекала перевозка грузов на собаках в далекие времена «золотой лихорадки». Для полноты картины не хватало только погонщиков, не очень жалеющих своих собак.

Так или иначе, но к вечеру мы все-таки добрались до места, где предполагалось устроить очередной пещерный лагерь. Здесь чуть не случился «бунт на корабле». Народ возроптал: «Зачем нам копать еще одну пещеру? Мы ведь не для этого сюда приехали. Можем и в палатках переночевать!» Я был в замешательстве — ведь действительно все очень устали, и погода вроде стояла неплохая, но если налетит непогода, то копать пещеру будет уже просто необходимо и делать это придется в гораздо худших условиях. Но прибегать к каким-либо приказным решениям мне не пришлось (у нас это вообще почти не практиковалось), поскольку всеми любимый доктор Олесь Миклевич мгновенно снял напряжение, предложив простейший вариант решения спора:

— Давайте сделаем так: пусть те, кто уж очень устал, поставят палатки, займутся ужином и отдыхают, а все, кто захочет, копают пещеру. В крайнем случае, докончим ее завтра.

Среди «захотевших» оказались, кроме Олеся и меня, еще Боб Баронов и Дима Дубинин, для которых рытье пещеры было обыденным делом после экспедиции на пик Победа в 1959 г. Естественно, что и часа не прошло, как те, кто отлеживался в палатках, постепенно присоединились к «копателям», и к ночи пещера была вчерне готова.

Забавно пофантазировать: а что было бы, если бы я не пошел ни на какие компромиссы, а просто жестко напомнил всем, что все мои распоряжения обязательны для исполнения. Тогда, во-первых, все бы очень удивились, услышав такую речь, во-вторых, из уважения ко мне, нехотя, но подчинились бы, ну а в-третьих, я бы услышал несколько высказываний в духе любимого Игорем Щеголевым поучения поручика Дуба из бессмертного романа Я. Гашека о бравом солдате Швейке: «Дисциплина — это главное. Если бы не дисциплина, вы бы все разбежались и сидели по деревьям, как обезьяны». Но за все время экспедиции ничего подобного в мой адрес не звучало, поскольку в моих распоряжениях явно не хватало командирских ноток, да и сам я не являлся (и не являюсь!) поклонником беспрекословного повиновения, столь облегчающего жизнь многим начальствующим лицам. Впрочем, в качестве оправдания должен заметить, что за длительное время занятий альпинизмом неоднократно случались критические ситуации, когда от меня требовались быстрые и жесткие решения, и я их принимал без колебаний.

Ночевка в пещере хороша тем, что в ней не только тепло, но и просторно, и поэтому по утрам здесь существенно удобнее и быстрее всем одеться, позавтракать и собраться. В первый день восхождения нам предстояло пройти примерно километр по снежно-ледовому склону, перемежающемуся с участками голого льда и выходами скал. Общая крутизна склона не превышала 40–45°. Может показаться, что это не слишком много, но для наглядности напомню, что крутизна эскалатора метро составляет всего 30°, и вряд ли кто-нибудь назовет этот наклон пологим. На всем пути приходилось идти в кошках и организовывать крючьевую страховку. Это обычно для восхождений средней сложности, но для нас дополнительная трудность состояла в том, что нас было слишком много: семь человек восходителей на пик Фиккера и еще десять вспомогателей. Пока идущий первым вылезал на веревку вверх и вырубал там во льду площадку для страховки, всем остальным приходилось ждать и безропотно сносить необходимость постоянно уклоняться от валящихся сверху больших и малых льдинок, памятуя, что умение терпеть всякого рода неприятности является одной из главнейших добродетелей альпиниста. Общий темп движения при этом получался довольно медленным, и лишь к вечеру мы смогли пройти весь склон и выйти на основной гребень.

Все это было бы совсем не критично, если бы не одно «но»: у нас были только две палатки, предназначенные для основной группы, так как предполагалось, что вспомогатели смогут в тот же день спуститься вниз. В норме в одной из этих палаток размещается четверо, а в другой — шестеро. В нашем случае в одной палатке ночевали семь человек, а в другой — десять. Оно, конечно, справедливо, что «в тесноте, да не в обиде», действительно, обиды (а на кого, кроме как на самих себя?) никакой не было, но поспать тоже не получилось. Просто кое-как досидели на рюкзаках до утра и тронулись в путь с первыми лучами солнца.

Вспомогатели довольно быстро управились с восхождением на рядом стоящую безымянную вершину высотой 6100 м и рысью побежали вниз в пещеру, где спали часов 18 подряд. Мы же отправились вверх по гребню пика Фиккера, но после бессонной ночи прохождение даже простых участков давалось с таким трудом, что часа через четыре, как только попалась удобная площадка, не сговариваясь, мы сбросили рюкзаки, поставили палатки и спать, спать, спать.

Зато следующие два дня мы работали по полной норме. В первый из этих дней прошли пояс довольно крутых скал, на которых потребовалась крючьевая страховка, и вышли на высоту 6400 м, где и заночевали. От места ночевки вершина казалась уже недалекой, и поэтому с утра мы оставили палатки и ненужные вещи на биваке и налегке отправились наверх. Конечно, мы рисковали не успеть вернуться к палаткам, но это был тот — не очень частый случай — когда расчет оказался абсолютно верным. Действительно, хотя оставшийся участок вершинного гребня был далеко не простым технически и, в частности, включал несколько крутых снежно-ледовых отрезков с огромными карнизами на обе стороны, но без рюкзаков было настолько легко и приятно идти, что весь путь до вершины занял у нас всего около четырех часов.

Вершина пика Фиккера выглядит довольно необычно — снежное поле диаметром метров двадцать, посредине которого возвышается гранитный монолит высотой 10–12 м. Почему-то лезть на эту скалу никому не захотелось, кроме Олеся Миклевича, который и пошел «на штурм», напомнив всем нам, что восхождение засчитывается лишь тем, кто достиг высшей точки вершинного гребня. «Штурм» этот продолжался минут 15, и вот уже с этой «настоящей» вершины Олесь кричит, что лезть туда нам всем нет никакого смысла, хотя бы потому, что на вершинной точке не помещается более одного человека. Не надо, так не надо, еще лучше. Сложили тур у подножия скалы, оставили записку и отправились вниз. Спуск протекал без каких-либо неожиданностей, и уже через день мы были на леднике у нашей гостеприимной пещеры, где нас ждали наши вспомогатели и вернувшаяся со своего восхождения группа Вали Цетлина.

Вечером, когда все расслабились, с удовольствием поговорили о том, как прошли восхождения. В моей группе все сошлись во мнении, что маршрут на пик Фиккера оказался значительно проще, чем нам казалось снизу. Поэтому и большого удовлетворения от восхождения не было. Мне вменили в вину то, что я якобы шел весь маршрут первым и не дал поработать остальным. Я защищался, как мог: во-первых, Олесь, в связке с которым я шел, может подтвердить (и подтвердил), что я пропускал его вперед почти после каждой пройденной мной веревки, а во-вторых, я не виноват, что сложные места так быстро кончились и их не хватило на всех. Тем не менее, мне пришлось раскаяться и пообещать, что в дальнейшем я учту сделанные мне замечания. Досталось еще Дубинину с Бароновым за то, что они при каждом удобном случае вырывались вперед и задавали темп, явно непосильный для остальной группы. Они тоже каялись, но не очень искренне. Отругали и Гену Филимонова, который не упускал случая дать «ценный» совет руководителю, то есть мне. Меня, признаться, это не особенно напрягало, но публика решила, что Генычу следовало быть более тактичным. На это Филимонов добродушно ответил: «Я уже два года никем не руководил, а поруководить так хочется!» — что было учтено как смягчающее обстоятельство.

На вершину «6419» с Валей Цетлиным ходили Женя Булатов, Олег Ефимов и Слава Молчанов. Из того, что они нам рассказали, было ясно, что ребятам достался очень интересный маршрут, насыщенный скальной и ледовой работой. Конечно, значительная часть трудных скал была пройдена самим Валей, но даже не потому, что он был руководителем. Дело было совсем в другом: он настолько легко лазал по самым сложным скалам, что было удовольствием наблюдать за ним. Тем не менее, Валентин смог сделать так, что все ребята получили свою долю работы на ключевых участках маршрута и были полностью удовлетворены тем, как проходило у них восхождение.

По праву первовосходителей они предложили назвать эту вершину пиком Николая Крыленко, книгу которого об экспедиции 1928 г. мы усиленно штудировали как источник фактической информации о районе. Однако осенью, когда в комиссии по новым географическим названиям утверждалось это предложение, один из ветеранов напомнил присутствующим, что Крыленко был не только первым председателем альпинистской секции страны, но и прокурором РСФСР в 1929–1931 гг., а с 1931 по 1936 гг. занимал должность наркома юстиции. Так что он имел самое непосредственное отношение к таким громким сфабрикованным процессам, как «Шахтинское дело» или процесс «Промпартии». Это, впрочем, ему не очень помогло, и в свой черед он угодил в кровавую ежовскую «мясорубку». Как утверждает «Википедия», в 1938 г. перед тем, как его приговорили к расстрелу, Пленуме ЦК ВКП (б) он подвергся критике, формально — за то, что «тратил слишком много времени на альпинизм, когда другие работают». Мы узнали об этих «деталях» биографии Крыленко с большим опозданием, уже ничего не смогли изменить и тем невольно способствовали увековечиванию памяти одного из активнейших подручных («великого вождя». Особенно расстроились сами первовосходители — Женя Булатов и Валя Цетлин, отцы которых погибли в «чистках» 1930-х годов.

После успешных восхождений третьего выхода план экспедиции был полностью выполнен, и, строго говоря, экспедицию можно было завершать. Однако время еще оставалось, продукты тоже и — самое главное хотелось еще походить. Поэтому дружно решили: уходим вниз к озеру, там отдохнем и снова через Абдукагор — на Федченко на очередные шеститысячники.

В этот раз жизнь у озера была особенно приятной. После почти десятидневного пребывания на большой высоте воздух на высоте всего лишь 3700 м воспринимается почти как густая субстанция, насыщенная живительным кислородом. Кажется, что и ночью ты спишь по-особому глубоко и просыпаешься, наполненный нерастраченной энергией, как будто и не было дней напряженнейшей работы.

Поскольку экспедиция подходила к концу, наш начпрод перестал экономить и объявил «коммунизм» почти на все виды продуктов, кроме черной икры. К тому же, мы купили у геологов козу, и добровольцы пригнали бедное животное к нам. Более сложным оказалось найти добровольца ее зарезать, но желание полакомиться свежим мясом после месячной диеты на тушенке оказалось сильнее, чем возражения отдельных представителей группы защиты животных. В тот день у нас, усилиями Оксаны Васильевой и дежурных Баронова и Дубинина, был праздничный стол с обедом из трех блюд и пирожками с печенкой.

Вечером у костра сам собой устроился тематический концерт старинного романса в исполнении наших девушек с великолепным гитарным сопровождением Игоря Щеголева. Репертуар этот как нельзя более соответствовал общему настроению, в тот вечер слегка печальному, поскольку ранним утром Игорь и еще группа ребят уходили вниз — им было пора в Москву. Из-за горы у перевала Абдукагор появилась полная луна, и в ее свете открылся удивительно живописный вид палаток нашего лагеря, темной зеркальной поверхности озера, пламени костра и каких-то странных фигур вокруг огня. Потом луна исчезла за одной из вершин, чтобы через полчаса появиться снова и так и плыть, исчезая и возникая, вдоль всего хребта, замыкающего наше ущелье. Но вот закончились дрова, а с ними и этот прощальный концерт.

Утром проводили уезжающих и занялись подготовкой последнего выхода наверх. Сложнее всего было сделать выбор тех вершин, на которые хотелось еще сходить. После долгого обсуждения, в конце концов, остановились на трех маршрутах, а именно: на пик 26 Бакинских Комиссаров (6834 м) по пути, пройденному нашей экспедицией в 1957 г., а также на два последних не взятых шеститысячника (высотой 6432 м и 6525 м) в верховьях ледника Федченко.

На пик Бакинских Комиссаров захотелось пойти сильнейшим ребятам нашего сбора — Олесю Миклевичу, Юре Смирнову, Диме Дубинину, Боре Баронову и Гене Филимонову. Во-первых, потому, что это одна из красивейших вершин района, а во-вторых, чтобы посмотреть, каково им будет идти на такую высокую вершину после приобретенной высотной акклиматизации. Руководителем они избрали Олеся, видимо, полагая, что по своей мягкости тот не будет их доставать уж очень ранними подъемами или длинными переходами. Однако санаторно-курортного режима они не получили.

С самого начала Олесь предложил пройти маршрут в ускоренном темпе, дня за четыре, вместо шести, потраченных первовосходителями (то есть нашей группой в 1957 г.). Ребятам эта мысль показалась интересной, и они согласились, видимо, не до конца осознавая, чем это им грозит. Для начала они меньше, чем за три часа, проскочили начальный снежно-ледовый участок с перепадом высот от 5100 до 6100 м (такую скорость подъема обычно не развивают даже на Кавказе, на гораздо более низких высотах). На этом месте в 1957 г. у нас была первая ночевка, но в азарте ребята об этом даже и не подумали, а рванули дальше и в тот же день поднялись до 6300 м.

На следующий день им предстояло пройти основную часть скального участка маршрута, и здесь они смогли убедиться, что их начальник вовсе не такой уж добрый, как могло бы показаться (напомню, что прозвище Олеся было «Святой»), — на скалах он норовил все время идти первым, лишь изредка выпуская вперед своего напарника Юру Смирнова, тоже отменного скалолаза. На все упреки Олесь отвечал в присущей ему обезоруживающе мягкой манере, что он все время хотел пропустить вперед другую связку, но та была далеко, а ждать не хотелось.

На третий день группа была уже на вершине и заночевала на спуске. К обеду четвертого дня они спустились к палаткам, к немалой радости ожидавших их наблюдателей — Оксаны Васильевой и Севы Тарасова, которые все это время сидели на сухом пайке, поскольку изначально мы как-то просчитались с количеством потребных примусов. Олесь не преминул очень галантно заметить, что именно из-за этой оплошности они так старались побыстрее пройти свой маршрут.

Вид пятерки был вполне геройский, за исключением маленького нюанса — они уверяли, что совсем не проголодались. Через некоторое время это странное обстоятельство слегка прояснилось. Дело в том, что, благодаря щедротам начпрода Миши Смирнова, группа Миклевича получила помимо обычных продуктов еще примерно полкило черной икры. На третий день восхождения они так обрадовались, что им легко идется, что за один присест прикончили весь этот запас. Результат был, увы, банален и вполне ожидаем — слабость желудка и полная потеря аппетита. Странно было только то, что руководитель группы О. Миклевич, врач по профессии, не предвидел результатов подобного чревоугодия. Но прошло это «заболевание» быстро и без последствий, если не считать того, что у всех ребят надолго пропал интерес к черной икре.

Тем временем вторая группа (Виктор Серебряков — руководитель, Олег Ефимов, Володя Спасский, Миша Смирнов и Раечка Затрутина) отправилась в самую дальнюю часть верхнего цирка ледника Федченко с тем, чтобы взойти на пик 6525. Этот маршрут хорошо просматривался снизу, и было ясно, что он проходит по технически не очень сложному гребню, но путь этот длинный и потребует больших усилий. Группа прошла маршрут с двумя ночевками, и по рассказам ребят, большую часть пути по гребню можно было двигаться одновременно и лишь временами требовалось рубить ступени на крутых ледовых участках и использовать крючьевую страховку. Но примечательно, что высоту никто из группы особенно не ощущал, и все, включая такую хрупкую девушку, как Раечка, могли работать в полную силу. Что касается названия вершины, то было предложено назвать ее именем Александра Грина, романтика которого в то время нам всем была очень близка.

Пик высотой 6432 м был целью восхождения группы в составе: Олег Брагин (руководитель), Женя Булатов, Галя Кузнецова, Юра Любитов и я. Любое первовосхождение интересно прежде всего тем, что заранее бывает трудно составить адекватное представление о маршруте и сложности отдельных его участков только на основании тех наблюдений, которые сделаны у подножья горы. В самом деле, выйдя на маршрут, мы выяснили, что намеченный внизу план движения реально выполним только в первый день, когда надо было пересечь закрытый ледник, подгорные трещины и далее подняться по довольно крутому снежнику на седловину основного гребня. Дальнейший путь по гребню снизу не просматривался, а здесь-то нас и ожидали основные сложности. Снежно-ледовые отрезки гребня с карнизами перемежались с крутыми скалами, местами покрытыми натечным льдом, — словом, все прелести комбинированного маршрута, Олег, очевидно учитывая критику руководства прежними восхождениями, с самого начала и до конца следил, чтобы связки менялись, и поэтому всем было одинаково интересно идти по маршруту. К сожалению, вершинный гребень оказался довольно коротким, и весь путь по нему до вершины занял всего один день.

Вершинная площадка была довольно просторной, окаймленной по сторонам невысокими скальными выступами. Пока кипятился чай, мы с Булатовым залезли на эти выступы й, сидя друг против друга, устроили что-то вроде поэтического состязания. Я начал с Николая Гумилева:

Углубясь в неведомые горы,

Заблудился старый конкистадор.

В дымном небе плавали кондоры,

Нависали черные громады…

В целом Гумилев был одобрен, хотя ехидный Любитов не преминул заметить, что кондоров вокруг как-то не наблюдается, да и громады нависают не черные, а белые. Я попытался далее развить романтическую тему «Капитанами дальних морей», но этот стих явно не соответствовал месту и был забракован, более всего, «капитаном» нашей группы Олегом Брагиным, заявившим, что надо было тщательнее подбирать экипаж и тогда не потребовался бы пистолет для подавления бунта, да и брабантские манжеты остались бы целы. Зато публика очень хорошо приняла «Рубаи» Омара Хайяма в исполнении Жени Булатова. Видимо, еще и потому, что в тот год было выпущено сразу два варианта переводов Хайяма (Владимира Державина и Геннадия Плисецкого), и сравнение их качеств было нашим излюбленным занятием, что, конечно, было довольно странно, поскольку не только мы, но и авторы переводов не могли похвалиться знакомством с оригиналом на языке фарси. В тур, кроме обычной записки, мы вложили текст одного из стихотворений Омара Хайяма с предложением следующим восходителям заменить этот стих на другой, который им понравится.

Стояла ясная теплая погода, и на вершине мы долго сидели, наслаждаясь великолепными видами верхнего цирка ледника Федченко с одной стороны и района ледников Витковского и Танымаса — с другой. Вопрос о том, как назвать «нашу» вершину, решился быстро: конечно, зваться она будет пиком Омара Хайяма.

Спускались мы довольно быстро, но добраться до общего лагеря засветло все равно не успевали. Наступила ночь, и, конечно, следовало бы просто поставить палатку и переночевать. Но уж очень хотелось дойти до ребят, и вот мы в абсолютной темноте пошли через закрытый ледник и потом не пожалели об этом, в общем-то, не слишком благоразумном решении. Небо над нами было угольно-черного цвета, усыпанное невиданным множеством звезд, необычайно ярких благодаря исключительной чистоте горного воздуха на этой высоте. Через некоторое время, когда глаза привыкли к темноте, мы неожиданно обнаружили какие-то блики на снегу. Сначала никак не могли понять, где источник этого очень слабого, но все же света, пока Галя Кузнецова не догадалась: «Ребята, да это же отблеск Млечного пути!» Действительно, в той непроглядной ночи Млечный путь выглядел, как освещенная дорожка на общем черно-бархатном фоне, и частичка этого света досталась и нам. Никогда в жизни ничего подобного никто из нас не видал!

Наблюдение отблеска Млечного пути на снегу нас очень вдохновило, но все же этого подобия света явно не хватало для выбора пути среди трещин, а банальных фонариков у нас не было. Поэтому шли очень осторожно, в связке, причем первый шел на расстоянии вытянутой веревки с тем, чтобы не провалиться слишком уж глубоко, если вдруг очередной снежный мостик рухнет под весом человека. В результате путь примерно в 3 км по почти ровному леднику занял у нас около двух часов, и только к полуночи мы добрались, наконец, до палаток ребят. Тут мы узнали, что из базового лагеря по рации сообщили, что погонщики с ишаками уже пришли и бурно выражают недовольство вынужденным простоем. Стало быть, отдыха нам не видать и надо как можно быстрее уходить вниз.

В четыре утра нас разбудил дежурный Дима Дубинин и сообщил, что завтрак уже остывает. Громко проклиная дежурного и втихомолку (ведь с нами были дамы!) матеря меня, все кое-как повылезали из палаток, быстро чем-то перекусили и принялись загружать груз на сани. Вышли еще в темноте. Снег за ночь смерзся, сани скользили легко вниз по уклону ледника, и поначалу мы двигались очень быстро, почти не чувствуя нагрузки от лямок своих упряжек.

Горы постепенно начали пробуждаться. Сначала на фоне светлеющего неба стали все более ясными силуэты окружающих нас пиков, холодных и чужих. Потом на востоке прорезалась узкая желтая полоска на фоне темно-фиолетового неба. Потом эта полоска начала расширяться, постепенно изменяя цвет на оранжевый, розовый и ярко-красный. Прямо на глазах преображалась и цветовая гамма всего неба. Вся эта меняющаяся картина и сейчас стоит у меня перед глазами. Я даже не буду пытаться передать словами, насколько изумительно прекрасной она была. К счастью, мне и не надо этого делать, ибо все уже было давно сказано красками на гималайских полотнах Николая Рериха. Мне трудно судить о том, что видят на этих картинах люди, никогда не бывавшие в высоких горах. Но для нас, после того, что мы видели своими глазами в тот рассвет на леднике Федченко, такие циклы картин, как «Канченджанга», воспринимаются как реалистичные пейзажи, выполненные в классической манере. При этом я не имею ни малейшего намерения покушаться на тот глубинный, мистический смысл, который старался вложить в свои картины Н. Рерих. Речь идет только об удивительной достоверности отражения действительности, достигнутой этим замечательным художником.

Однако красоты окружавшего нас ландшафта вскоре совершенно перестали нас волновать, когда солнце стало основательно припекать и снова началась мучительная транспортировка тяжелого груза на санях, на каждом шагу норовивших застрять в раскисшем снегу. Наконец, сани просто сломались — к счастью, это случилось уже почти на самом перевале Абдукагор. Отсюда вниз до лагеря у озера оставалось часа три-четыре хода, но это, если идти налегке. А после разгрузки саней у нас было по 43–45 кг в рюкзаках, и по этой хорошо знакомой и не очень сложной дороге через ледник и ледопад мы ползли, как мухи, на каждом шагу тщательно выбирая место, куда ступить, чтобы не потерять равновесия и не упасть, поскольку выбираться потом из-под рюкзака и снова его надевать было занятием мучительным. Со стороны эта процессия выглядела странной, если не комичной, но нам было совсем не до смеха. Когда, наконец, кончился спуск по леднику, а затем по довольно крутой морене до поляны, откуда до лагеря оставалось минут сорок хода, совсем стемнело, и силы у нас почти иссякли. К счастью, очень своевременно подоспела помощь: к нам навстречу пришли все, кто был в лагере. Они не только нас слегка разгрузили, но и устроили целое пиротехническое представление, использовав весь запас сигнальных и осветительных ракет, так что наше шествие со стороны выглядело, как торжественное возвращение триумфаторов.

Следующий, последний день экспедиции прошел в обычных хлопотах по сбору всего снаряжения, упаковке грузов и отправке каравана. Лагерь опустел. Еще один, последний взгляд на озеро, ставшее для нас родным, и налегке, бегом вниз к благам цивилизации.

В поселке геологов нас ждал теплый прием, центральным событием которого была, конечно, баня. Надо сказать, что после столь длительной жизни в условиях дефицита горячей, а иногда и холодной, воды, вид у нас был «бомжеватый». По отношению к мужчинам было вполне применимо определение нашего общего друга Бориса Бабаяна, согласно которому «настоящий мужчина должен быть угрюм, волосат и вонюч». О наших дамах ничего подобного сказать было нельзя — как всегда, они были «чертовски милы», как говаривала другая наша приятельница, Надя Куликова, но баня их обрадовала даже больше, чем нас.

Контрольное взвешивание показало, что поработали мы все очень основательно: в среднем каждый из нас потерял от 6 до 8 кг веса. Хорошо было избавляться от избыточного веса таким гигантам, как Гена Филимонов с его исходным весом под 100 кг. А каково было таким изящным созданиям, как Галка Кузнецова и Раечка Затрутина, когда они вдвоем потянули всего на 97 кг, причем вместе с ботинками весом полтора-два килограмма каждый?! А вы нам будете говорить про необходимость ограничивать себя в еде, соблюдать диету и принимать какие-то таблетки для похудания! Все просто: рюкзак на плечи, а можно и лямки упряжки, и вперед по разработанному персонально для вас маршруту — фирма «Абдукагор» гарантирует достижение желаемого результата быстро, непринужденно и за очень умеренную плату.

Угостили нас геологи и сытным обедом и даже выставили нам водки. Хотя у них был «сухой закон» и потребление алкоголя категорически запрещалось, мы с хозяевами «поделились выпивкой», что было должным образом оценено.

На прощание я своей властью подарил начальнику геологической партии пуховый спальный мешок, чему он очень обрадовался. А наш начхоз Брагин меня отругал за раздачу казенного имущества, спрашивая: «А как ты собираешься в Москве отчитываться за недостачу снаряжения?» Однако выход мы нашли быстро — составили акт, в котором говорилось, что во время одной из забросок у участника Олеся Миклевича при прыжке через трещину на леднике оборвалась лямка рюкзака, он (рюкзак!) улетел вниз и извлечь его из трещины не было никакой возможности. В рюкзаке было следующее казенное имущество: пуховый спальный мешок (см. выше), четыре веревки (оплата ишаков) и три пары кошек (оплата верблюдов). Хотели еще добавить пару палаток, но как-то постеснялись. Акт мы заверили своими подписями, поставили печать у завхоза геологов, и потом бухгалтерия в Москве была вполне удовлетворена полным соблюдением установленного порядка списания казенного имущества.

Остался недоволен лишь болезненно честный Олесь, но мы ему объяснили, что поскольку все знают, что он «святой», никто не посмеет усомниться в его показаниях, а к тому же, как демагогически заявил Мика, он точно где-то читал, что настоящим святым нередко приходилось прибегать ко лжи во спасение.

На этом анекдотическом эпизоде можно было бы и закончить рассказ о нашей второй экспедиции на Абдукагор, но перечитав то, что написано выше, я убоялся, что у читателя может сложиться не совсем адекватное представление в целом об этой экспедиции. На самом деле, мы не только хорошо проводили время, наслаждаясь жизнью и общением друг с другом в лагере у озера. Из полутора месяцев пребывания в горах около месяца мы провели вдали от этого чудесного места, делая заброски, перетаскивая грузы на санях, копая пещеры и, конечно, совершая восхождения. И все это в основном на высотах выше 5000 м. За это время нами было сделано 16 восхождений, из которых 10 — первовосхождения, в том числе шесть — на вершины выше 6000 м. Каждый из участников сбора смог совершить по три-четыре восхождения разной степени сложности и удовлетворить все свои амбиции. Таким образом, мы выполнили полностью все намеченные изначально планы по спортивному освоению этого нового для высотного альпинизма района.

С тех пор прошло много, очень много лет. Напрочь забыты тяготы подходов и сложности восхождений, изматывающие нагрузки от тяжеленных рюкзаков и саней и все неудобства житья на высотных биваках. С трудом припоминаются и когда-то немаловажные спортивные достижения, такие как две медали чемпионата Советского Союза (серебро — за пик 26 Бакинских Комиссаров, 1957 г. и бронза — за пик Фиккера, 1960 г.), выполненные нормы высших разрядов и мастеров спорта по альпинизму — все, что служило тогда основными критериями успеха работы наших экспедиций. А что же все-таки осталось в нашей памяти? И чем же оказался столь привлекателен и своеобразен этот район, что впечатления о нем живы и сейчас, хотя с тех пор прошло более полувека и за это время мы побывали еще во множестве горных районов нашей страны?

Самым сильным было первое впечатление от той панорамы, которая открывается, когда проходишь перевал Абдукагор и попадаешь в самые верховья ледника Федченко. Сколь видит глаз, простирается огромный массив ледника, лента которого, сужаясь и постепенно теряясь из вида, уходит на десятки километров вниз, а вверх она, напротив, быстро расширяется, превращаясь в широченное плато, окаймленное цепью шеститысячников, большая часть которых до нас не имела даже названия. Было такое ощущение, что мы попали в место, неведомое альпинистам, и нам выпало счастье быть его первооткрывателями.

Вершин было так много, что труднее всего было выбрать, какие из них наиболее интересны как объекты восхождений. Когда попадаешь в такой район, тебя охватывает чувство азарта и начинаешь в полной мере ощущать всю магнетическую завлекательность нашего занятия, которая так хорошо выражена в известной песне Ю. Визбора: «Вот это для мужчин // Рюкзак и ледоруб, // И нет таких причин, // Чтоб не вступать в игру»…

Мне кажется, что именно ощущение от восхождений как своеобразной «свободной охоты» или, если хотите, веселой игры особого рода более всего определяло наше общее самочувствие тогда на Абдукагоре.

Запомнилось и то особое настроение вовлеченности в «общее дело», которое вообще свойственно экспедиционному альпинизму, а в нашем случае ощущалось особенно остро. Может быть, еще и потому, что большую часть времени вне базового лагеря мы проводили не как отдельные группы, разбежавшиеся по своим маршрутам, а как общая команда в пещерах на перевале или на леднике Федченко, в разведках и забросках, в организации и эвакуации лагерей, во взаимной подстраховке восхождений. Поэтому и внизу на отдыхе царило настроение всеобщей доброжелательности и открытости, своеобразный «апофеоз дружбы», к чему так стремится человеческая душа в молодости.

И, пожалуй, самое главное. За все время работы наших экспедиций в сезонах 1957 и 1960 гг. не было никаких чрезвычайных происшествий, которые, как известно, случаются (хотя об этом далеко не всегда пишут в официальных отчетах) даже в хорошо подготовленных экспедициях. Можно, конечно, говорить о простом везении, без которого альпинизмом вообще невозможно было бы заниматься. Но мне хочется видеть в этом «везении» некий метафизический смысл: просто горы Абдукагора, эти немые и угрюмые громады, абсолютно чуждые низким и высоким человеческим страстям, почему-то в те года были чрезвычайно расположены и снисходительны к нам, как к разыгравшимся детям, — как же можно такое забыть!

Глава 3. Кавказ: два лета, одна зима. Безенги, 1958 г

Зимой 1957 г, когда Женя Тамм, Олег Брагин и я были на заседании альпинистской секции спортобщества «Труд», где решался вопрос о летних сборах на Кавказе в Безенги, к нам подошел незнакомый парень и сказал, что он и еще трое его друзей хотели бы присоединиться к нам. Из разговора выяснилось, что Борис Горячих (все называли его Боб) уже прошел хорошую школу альпинизма в составе группы из общества «Крылья Советов» и по своей квалификации нам вполне подходит. Трое других — это его жена Наташа Горячих, минчанин Олесь Миклевич и Аркадий Шкрабкин, с которыми Боб ходил вместе уже несколько лет. С самого начала Боря произвел на нас очень хорошее впечатление открытой манерой держаться, в которой ощущалось чувство собственного достоинства и уверенности при полном отсутствии желания понравиться или, наоборот, наглости. Было видно, что он знал себе цену, и с его стороны прозвучала не просьба принять его четверку, а предложение присоединиться к нам на равных правах.

В то время наша команда в основном состояла из сотрудников академических институтов, и пополнение шло более всего из тех же источников. Поэтому постороннему могло бы показаться, что Боб, который по роду своей деятельности (заводской механик высшей квалификации) принадлежал к рабочему классу, нам явно не очень подходит. Здесь дело не в каком-то интеллигентском снобизме, а просто в разнице стилей, так или иначе определяемых общим образовательным уровнем и характером деятельности. Однако альпинизм по своему существу был всегда очень демократичным занятием. Для альпинистов различия в образовании и роде занятий «на равнине», если и были заметны, то имели второстепенное значение, поскольку самым важным было другое — насколько ты «повязан» общей страстью, любовью к горам. А Борис нам настолько понравился с первой встречи, что какие-то опасения касательно его «чужеродности» нам даже не приходили в голову. Не сговариваясь, мы тогда сразу решили: «Конечно, берем всю твою четверку».

Тогда мы и представить себе не могли, насколько жизненно важным для всех нас было это решение. Боб вошел в нашу компанию «академиков» (так нас всегда называли в альпинистском мире) сразу и без всякой «притирки» и стал для нас своим, как и все мы для него. У нас не было нехватки умных и эрудированных ребят, умеющих очень логично рассуждать на любую тему, но Боб добавил в эти дискуссии изрядную долю здравого смысла и трезвости суждений и, конечно, общего «завода» во всем, что он предлагал и делал, — так сказать, куража. Очень скоро он сделался душой нашей компании, а для Жени Тамма стал еще и ближайшим другом на всю жизнь. Без всякого преувеличения я могу сказать, что все последующие десятилетия нас всех связывали с Борей не только совместные восхождения и походы, но более всего — чувство нераздельности и общности наших судеб. Могу еще добавить, что я не знаю ни одной команды альпинистов, которая смогла бы продержаться более чем 20 лет как единое целое, и вряд ли и у нас это могло бы получиться, если бы все это время с нами не было Бориса.

Все это, однако, сложилось потом, а тогда, в 1958 г. нам предстояло заниматься обычными рутинными делами, связанными с подготовкой сбора в Безенги. В ту пору там еще не было ни альплагеря, ни какой-либо постоянной базы для альпинистов. Все, начиная от газовых баллонов и плит, палаток и всяческого снаряжения и кончая всеми необходимыми продуктами, можно было доставлять только своими силами. Но поскольку у нас уже был опыт проведения экспедиций в отдаленные районы, с этой задачей мы справились довольно быстро, и уже в десятых числах июля наш базовый лагерь был полностью обустроен.

За год до нас, в 1957 г., в ущелье Безенги проходила сборная альпиниада МГУ-МВТУ под руководством Игоря Ерохина и Кости Туманова. Состав участников был очень сильным и все было организовано на высочайшем уровне, но тем не менее, несчастья избежать не удалось.

При восхождении на одну из главных вершин района — Дых-тау погибли Костя Туманов и Володя Бланк. Лидер альпинистов МГУ Костя (Кот) Туманов не только был одним из самых классных альпинистов своего времени. Он имел богатейший опыт прохождения самых сложных маршрутов на Кавказе, например таких, как северная стена Чатына. В 1956 г., во время предыдущей альпиниады на Центральном Кавказе его группа смогла неправдоподобно быстро — за полтора дня пройти траверс Ушбы, обычно занимающий не менее четырех-пяти дней. Манера хождения Кота была лишена всякого авантюризма, и он был всегда очень осторожен. Трагический случай на Дых-тау был совершенно необъясним и поразил всех, кто знал Костю, Известно, что срыв связки произошел в начале спуска с седловины гребня вершины по снежно-ледовому кулуару. Группа была в хорошем состоянии, погода стояла нормальная, и просто непонятно, что могло вызвать роковой срыв. Может быть, ребята просто слишком рано расслабились, пройдя всю технически сложную часть маршрута и оказавшись на обманчиво простом, но коварном месте. Похоронили их на Миссес-коше — так называется небольшая луговая поляна у боковой морены ледника Черек Безенгийский, примерно в часе ходьбы от базового лагеря у языка ледника.

В один из первых дней нашего сбора в 1958 г. рано поутру мы все отправились на Миссес-кош, чтобы почтить память погибших год назад Володи Бланка и Кости Туманова, которых все хорошо знали. Для меня это было особенно тяжко еще и потому, что мне довелось ходить в одной связке с Котом, и я всегда смотрел на него с юношеским восторгом как на образец для подражания. В нем удивительным образом сочетались интеллигентность, «негромкость» во всем и твердость характера. Человек он был необыкновенно начитанный, знающий и любящий классическую музыку, очень ироничный и абсолютно лишенный сентиментальности. Его гибель в 1957 г. была для меня личной трагедией и ощущалась как абсолютная несправедливость. Володю Бланка я знал меньше, но слышал от его друзей, что на физфаке он считался одним из самых перспективных физиков-теоретиков. В горах он ходил сильно и уверенно — не зря же Кот выбрал его как напарника по связке.

Мне хорошо запомнился момент, когда в 1957-м на Памире я от совершенно случайного человека услышал среди всяких новостей известие о том, что на Дых-тау разбились Туманов и Бланк. Я чуть было не полез драться с этим парнем, будучи не в силах поверить, что такое возможно. «Зарубка» от смерти Кота осталась во мне на всю жизнь.

В 1958 г. в Безенги в нашей команде было 27 человек, и спортивный план был рассчитан на то, что все получат по максимуму опыт прохождения сложных и очень сложных маршрутов, которые в таком изобилии имелись в этом районе. Должен сказать, что в то время мы пребывали в состоянии несколько преувеличенных представлений о наших возможностях, что было, в первую очередь, обусловлено необычайно успешными восхождениями двух предшествующих сезонов, 1956 и 1957 гг. Такие настроения — если не шапкозакидательства, то почти всемогущества, очень опасны в горах, в чем мы вскоре смогли убедиться, к сожалению, на собственном горьком опыте. Но об этом я скажу потом, а пока мне хочется немного рассказать о нашем очень позитивном настрое с самого начала.

В первые недели жизни в горах особенно остро чувство освобождения от всех городских дел, серьезных или суетных забот и погружения в другое и совершенно особое состояние свободы, в котором начинаешь себя ощущать частью дикой природы и приобщившимся к миру и девственно чистых гор. Здесь все иное: цели, совершенно иррациональные (как можно говорить о рациональности применительно к восхождениям на вершину?), но почему-то бесконечно манящие, а пути, к ним ведущие, ты прокладываешь сам вместе с друзьями, принадлежащими к тому же «Ордену Ненормальных», и нет здесь места для инакомыслящих, для всех тех пусть хороших, но часто случайных попутчиков, которые в таком количестве присутствуют в обыденной жизни каждого человека.

Конечно, сказанное может быть с полным правом сочтено одним из проявлений романтики, столь свойственной молодому возрасту вообще. Ну что же, пусть будет так. Тогда мы не задумывались над тем, как точно определить наше отношение к избранному образу жизни. Достаточно было просто ощущения молодого счастья от того, что в горах нам дана возможность испытать, пускай лишь на пару месяцев, всю радость естественной и наполненной жизни, того дивного чувства, которое столь редко случается испытывать «на равнине».

Здесь читатель вправе спросить: ну а как все это могло совмещаться с той трагической стороной альпинизма, о которой столь остро нам напомнили могилы ребят на Миссес-коше? Сколько-нибудь убедительного ответа на этот вопрос я не знаю даже и сейчас. Наверное, на этот счет можно найти немало интересных и вполне уместных соображений в философии индивидуализма, но это не моя область и углубляться в нее мне просто не по силам. Скажу только, что все мы к тому времени уже неоднократно, к сожалению, сталкивались с гибелью друзей в горах, и те, кто после этого оставались в альпинизме, так или иначе должны были считаться с возможностью такого исхода и для себя и относиться к этому как «к правилам игры». Это обычно не обсуждалось вслух, и если кто-то не принимал такие «правила», он просто уходил из альпинизма, не желая более рисковать жизнью ради неких, пускай красивых, но выдуманных целей. Естественно, никому из нас и в голову не приходило их осуждать за такой уход, который был просто проявлением трезвого здравомыслия, но, к сожалению, при этом довольно быстро пропадала та особая душевная близость, которая связывает людей благодаря общности судеб в горах. В связи с этим вспоминаются строки замечательного поэта Бориса Чичибабина, правда, написанные по поводу совершенно иных событий: «Дай вам Бог с корней до крон // Без беды в отрыв собраться // Уходящему — поклон, // Остающемуся — братство».

Первые две недели сбора почти ничем особенно не запомнились. Группы уходили и приходили, и все протекало вполне успешно.

Приобреталась необходимая акклиматизация, и наращивался технический опыт. В те немногие дни, когда все собирались в базовом лагере, вечерами жгли костры, и Ира Руднева радовала нас замечательными песнями своего сочинения. Это было как раз то время, когда начало раскрываться ее дарование не только как поэта, но и как барда, сумевшего в своих песнях передать самый дух нашего братства. Именно тогда ею были созданы такие замечательные песни, как «Дон Кихоты двадцатого века…», «Вот они, кровавые закаты..», «Погадай мне, старуха…», «Цыганка мне любовь червонную пророчила..» и многие другие. До сих пор их поют на альпинистских и туристских сборах, иногда как песни неизвестных авторов. Но в то лето мы любили и уважали Ирину не только как поэта и исполнителя — великолепным дополнением к ее песням служили всевозможные изысканные кушанья, которыми она нас потчевала при каждом удобном случае.

Если в горах Алтая или Памира мы жили совершенно изолированно, почти никого не встречая, то здесь на Кавказе у нас не было недостатка в гостях. Среди них были более или менее обычные визитеры, такие, как наши друзья-альпинисты из МГУ во главе с Володей Назаренко, которые доставили и установили на Миссес-коше памятную доску с барельефами К. Туманова и В. Бланка, группа горных туристов из Дубны, ведомая хорошо знакомым нам по Туристу Аликом Любимовым, или даже наши с Олегом Брагиным коллеги, химики-органики из соседнего института.

Но вскоре после нашего приезда рядом с нами поселились совершенно необычные гости — группа британских альпинистов, которых сопровождал один из сильнейших альпинистов «Спартака» Анатолий Кустовский. Руководителем этой группы был знаменитый альпинист сэр Джон Хант, начальник британской экспедиции 1953 г., которой удалось впервые достичь вершины Эвереста. В команде англичан было еще несколько известных альпинистов, в том числе Джордж Бенд, один из первовосходителей на третью по высоте вершину мира, Канченджангу.

Надо напомнить, что до войны к нам неоднократно приезжали альпинисты из-за рубежа, чаще всего немцы и австрийцы. Ими был пройден ряд классных маршрутов, но после войны в печати появилось немало сообщений о том, что проводниками горнострелковых немецких частей на Кавказе были именно эти ассы довоенного немецкого альпинизма. Трудно сказать, насколько обоснованными были эти предположения, но на всякий случай «органы» закрыли наши горы для иностранцев, и только во времена «хрущевской оттепели» запрет был частично снят, Англичане и явились «первыми ласточками» этой оттепели в горах Кавказа.

Не могу не сказать об одной немаловажной детали взаимоотношений советских людей с иностранцами. Все иностранцы, приезжавшие к нам как интуристы, — другой категории гостей, кроме диплом делению и не могло быть, — находились под плотной опекой отдела носящего название «Интурист». Главная задача этой фирмы состояла обеспечении полной изоляции иностранцев как носителей всевозможного зла и потенциальных шпионов от советских граждан, дабы не вводить последних в искушение продать родину в обмен на какое-нибудь зарубежное барахло. Поэтому мы очень удивились, когда вдруг обнаружили, что ничто не отделяет нас от палаток англичан и мы можем с ними общаться свободно. Конечно, существовал еще языковый барьер, но он преодолевался несравненно проще, чем искусственные преграды разного рода, воздвигаемые властями.

Никто из нас, кроме Саши Балдина, который за год до этого был в длительной научной командировке в Англии, ранее никогда не имел возможности встречаться с иностранцами, и мы плохо представляли себе, что это за публика, обитатели страны, где «властвует чистоган». Да и в глазах англичан мы были представителями чужеродного «племени» людей, о котором они знали только понаслышке и не всегда из доброжелательных источников. Поэтому взаимный интерес был огромным, и за те две недели, что англичане провели в Безенги, не проходило и дня, чтобы мы с ними не общались по самым разным поводам.

Разговаривали много и обо всем, но более всего, конечно, мы говорили о горах. В то время мы зачитывались книгами о гималайских экспедициях, особенно такими, как «Аннапурна — первый восьмитысячник» Мориса Эрцога или «Восхождение на Эверест» Джона Ханта. Первовосходители на эти вершины были для нас героями.

Здесь, в Безенги, у нас была уникальная возможность познакомиться с Джоном Хантом, и, конечно, очень памятным был тот вечер у костра, где сэр Джон рассказывал об Эвересте. О том, как они организовывали экспедицию (исключительно на частные пожертвования и средства от рекламных компаний), с какими сложностями была связана организация транспортировки всего снаряжения и продуктов в базовый лагерь (сотни носильщиков, десятки яков — ведь вертолеты в горах тогда еще не использовались), каких усилий стоили обработка пути и прохождение 800-метрового ледопада Кхумбу, преграждавшего путь к подножию вершины.

Особые слова восхищения мы услышали от Ханта в адрес шерпов, которые призваны были исполнять роль высотных носильщиков, но многие из которых стали полноправными участниками восхождения. Для них Эверест был Джомолунгмой, священной горой, на которую подниматься могли только избранные. Сильнейший из шерпов, Норгей Тенсинг в связке с новозеландцем Эдмундом Хиллари стал первовосходителем на вершину. Не обошли вниманием и такой вопрос: ведь успех этой двойки был результатом самоотверженной работы всей экспедиции, не так ли? Все альпинисты совместно с шерпами устанавливали лагерь на высоте 7800 м. Оттуда три двойки, в том числе и двойка Ханта и Лоу, проложили путь по гребню, а одна из этих двоек (Чарльз Эванс и Том Бурдильон) поднялась на южный пик (8500 м), откуда до вершины Эвереста оставалось пройти «всего» триста метров по высоте. Тем не менее, лаврами победителей были увенчаны лишь Тенсинг с Хиллари, преодолевшие эти метры (и, конечно, Джон Хант как начальник экспедиции), а имена всех остальных были почти забыты. И для Ханта, и для нас была очевидна вопиющая несправедливость подобного отношения, но пришлось признать, что таков принцип, которым руководствуется большинство людей, — победитель получает все, даже если его успех был предопределен усилиями других людей. И так происходит не только в альпинизме!

Очень нам было интересно узнать о том, как англичане тренируются, чтобы поддерживать форму в межсезонный период. Ответ звучал примерно так: «Каждый уикэнд мы отправляемся побродить по Уэльсу, там немного лазаем по скалам, а потом заходим в паб выпить пива». Саша Балдин подтвердил, что все именно так и происходит, и он сам неоднократно участвовал в таких приятных «тренировках». Самые спортивные из нас (вроде Юры Смирнова), которые не менее двух раз в неделю носились вверх-вниз по Воробьевым горам, не могли не выразить своего скептического отношения к подобной профанации тренировок. Зато Боб Горячих, никогда в жизни не занимавшийся никакими кроссами и упражнениями, был совершенно удовлетворен тем, что его «интуитивная система» поддержания формы оказалась вполне соответствующей европейским стандартам.

Англичанам очень понравилась наша программа обучения альпинистов в альплагерях. И они были ошарашены, когда узнали, насколько дешево стоит путевка (одна-две студенческие стипендии). А когда мы сказали, что здесь в Безенги участники сбора не заплатили ни копейки своих денег за проезд и питание и снаряжение было дано тоже бесплатно, они нам просто не поверили.

Когда мы после этого затевали с ними разговоры на политические темы и, просвещая гостей, довольно критическим образом высказывались о порядках в нашей стране (сказывался дух вольных бесед на Памире!), наши оппоненты нас почти не слушали, и все норовили вернуться к вопросу о том, часто ли мы ездим в горы и во что обходятся нам эти поездки. «Для нас, — говорили они, — такие поездки — разорительное удовольствие, поскольку мы должны из своих средств оплачивать все начиная от билетов и кончая продуктами и снаряжением». Правда, на вопрос «А готовы ли вы обрести все блага государственной поддержки альпинизма в СССР, но потерять при этом такие приятные особенности своей демократии, как свобода слова или путешествий по всему миру?» ответ был скорее отрицательный: «Пожалуй, все-таки нет. Хотелось бы все ваше приобрести, но без потери своего!» Что же, желание понятное но, к сожалению, из разряда совершенно нереальных. Действительно, как только в «лихие 90-е» в нашей стране «забрезжила заря новой демократической жизни» и стали доступны многие «блага свободы», немедленно исчезли все возможности ездить в горы за казенный счет.

Наши британские гости были неплохо информированы о недавней истории кавказских народов, и они очень обрадовались, когда к ним в гости пришел пастух-балкарец по имени Исмаил, которого они смогли порасспросить (естественно, через переводчика), как проходила депортация балкарцев и как им жилось в казахских степях. Исмаил стал частенько наведываться к англичанам, снабжая их, а заодно и нас, молоком, творогом и всяким другим продуктом за очень умеренную плату. Однажды он притащил нам целую ногу горного козла, тура. На вопрос «А как же ты охотишься здесь в заповеднике, ведь тут есть егеря, которые могут тебя поймать и оштрафовать?» ответ был дан вполне убедительный: «Да, действительно, был здесь один такой егерь, который нам всем очень мешал, но потом он почему-то сильно заболел и вскоре помер. Теперь прислали другого. Этот оказался хорошим человеком, и нас совсем не трогает!»

Что же привлекало британцев в наших горах? «О, — говорили они, мы уже устали от комфорта и удобств, которые есть в Альпах, и здесь мы можем, наконец, отдохнуть от цивилизации и пожить среди дикой природы». С этим трудно было не согласиться: ни о каких благах цивилизации типа душа или приличного туалета, уже не говоря о каких-то горных хижинах, барах с пивом или подъемниках, во всем районе Безенги не слыхали, и, конечно, с англичан следовало взимать дополнительную плату за предоставленную им возможность попробовать столь изысканно примитивную жизнь.

Не очень надеясь на качество российских продуктов питания, британцы почти весь требуемый провиант привезли с собой. БОльшую его часть составляли всякие концентраты типа сублимированного мяса или готовых к употреблению сухих каш. Помимо этого был большой запас таблеток овомальтина, некоего высококалорийного и витаминизированного концентрата, который, судя по рекламе на упаковке, был способен полностью удовлетворить все энергетические потребности человеческого организма. Для нас этот самый овомальтин служил предметом зависти, но, видимо, реклама, как всегда, несколько преувеличивала питательные качества этого продукта, в чем мы смогли убедиться, наблюдая, с каким аппетитом англичане поглощали предложенный им неприхотливый обед, приготовленный нашими дежурными.

Что касается их русского спутника, Толи Кустовского, то он попросту перебрался столоваться к нам. Очень красноречиво высказался насчет английской системы питания Исмаил. Как-то раз, делясь с нами своими впечатлениями от англичан, он заметил с искренним сочувствием: «Бедные люди, куска хлеба не видят, все сидят на каких-то таблетках и бульонах. Как можно так жить!» Впрочем, когда через какое-то время англичане собрали свой лагерь и ушли вниз, а мы немедленно кинулись к оставленным ящикам в надежде найти хоть какое-то количество вожделенного овомальтина, то обнаружили на месте Исмаила, который в ответ на наши вопросы сказал: «Да, было здесь с пол-ящика этих таблеток. Я из них сварил пойло для своей собаки, но она к нему даже не притронулась! Нежели вы хотели бы ими питаться?» Так и не удалось нам попробовать чудодейственного патентованного британского продукта.

Очень любопытно нам было познакомиться со стилем хождения британцев. Времени на акклиматизацию и раскачку у них не было, и они сразу начали с самых серьезных вершин. Двойка Джордж Бенд и Майк Харрис выбрала стенной маршрут на Дых-тау (5205 м). Восхождение прошло успешно, если не считать того, что они потратили на него три дня вместо одного, как они планировали, опираясь на свой многолетний опыт хождения в Альпах. Поскольку палатку они не взяли, то две «холодные ночевки» им пришлось перетерпеть, но, впрочем, без особых проблем, благо погода была хорошая. Потом об этом восхождении было довольно откровенно рассказано в изданной в Великобритании книге «Красные снега».

Сначала они решили, что поскольку избранный маршрут явно уступал по сложности многим стенам из пройденных ими в Альпах или даже в Уэльсе, то можно идти одновременно, не связываясь. «Но когда я оглянулся вниз после прохождения первого пояса скал, — вспоминал Бенд, и осознал, насколько шатко мое положение на узкой полочке, то у меня появилось малодушное желание предложить Харрису связаться. Однако проявить слабость и первому сказать об этом — нет, это равносильно „потере лица“, что для профессионала просто невозможно. Через какое-то время на моих глазах чуть было не сорвался Харрис, а затем и я чудом не потерял равновесия, и тогда пришло осознание другой, более простой истины: лучше „потерять лицо“, чем жизнь. Не сговариваясь, мы одно временно решили связаться и дальше продолжали двигаться только со страховкой. да, Безенги — это не Уэльс и не Альпы», — так закончил свой рассказ Джордж.

В это же время четверка во главе с самим Джоном Хантом отправилась на восхождение на Джанги-тау (5050 м) по сложному и малохоженному маршруту по ребру Шварцгрубера. Группа состояла из сильных альпинистов, и им не в первый раз приходилось преодолевать крутые обледенелые скалы, лавиноопасные склоны и крутой лед. Само по себе все это было привычно, но непривычной была почти гималайская протяженность маршрута такой сложности. Они прошли примерно треть маршрута за два дня, но тут испортилась погода, и Хант без колебаний повернул свою группу назад. Говоря об этом эпизоде в книге «Красные снега», сэр Джон замечает: «Разница между нами и русскими более всего в том, что мы идем на гору, чтобы просто получить удовольствие, и достижение вершины не является для нас самоцелью. Русские же идут наверх с неотвратимостью парового катка, и никакие трудности не являются для них помехой и не могут их остановить». Нельзя не признать, что такая оценка в чем-то справедлива, но вряд ли ее можно считать комплиментом для нас.

Самая высокая вершина района — Шхара (5200 м). В самом звучании этого названия, как мне кажется, есть что-то зловещее и коварное и, вместе с тем, величественное и манящее. Эта вершина стоит в самом верховье ледника Черек Безенгийский и замыкает цепочку вершин, известных под названием Безенгийская стена. Издалека Шхара не производит особого впечатления, но когда к ней приближаешься, то постепенно перед твоими глазами во всю мощь вырастает громада, увенчанная белой шапкой, слегка сдвинутой набок, и ее северная стена, заснеженная и покрытая льдом так, что почти не видно скал. Своим устрашающим видом Шхара чем-то напоминает пик Победа на Тянь-Шане, с той разницей, что массив пика Победа существенно больше массива Шхары. стена Шхары не монолитна и прорезана множеством скальных гребешков. самый явный среди них — это спадающий прямо на ледник крутой северный контрфорс, известный как ребро Томашека-Мюллера по имени первовосходителей, прошедших этот маршрут в довоенное время. В подобного рода маршрутах таится столько вызова, что трудно представить себе альпиниста, который бы не ощутил желания пройти этим путем.

Естественно, что и англичане, и мы планировали сделать восхождение на эту гору. Но у гостей было очень мало времени, и они получили возможность быть первыми. Их четверку возглавил Толя Кустовский, который не только имел в своем послужном списке несколько классных маршрутов и был известен как очень сильный скалолаз, но и отличался тактической грамотностью и осторожностью.

Формально Толя был не руководителем группы, а консультантом, но именно его участие оказалось ключевым для успеха восхождения. Англичане обладали богатым опытом прохождения сложнейших маршрутов в Альпах и, когда они узнали, что перепад высоты на маршруте составляет примерно полтора километра, то дружно решили, что он проходится максимум за два дня, а потому палатку брать вообще необязательно — уж одну-то холодную ночевку перенести не так уж и страшно. На что Толя сообщил им, что он не разделяет их оптимизма и поэтому палатку все-таки возьмет, да и дополнительный запас бензина, по его мнению, тоже не помешает. Ну что же, у свободных людей каждый волен набивать свой рюкзак, чем хочет. С тем они и пошли.

Как рассказывал потом Кустовский, сначала англичане шли довольно бодро, но вскоре обнаружили, что их навыки скалолазания по отвесным, но бесснежным стенам в Доломитах мало помогают на заснеженных и обледенелых скалах на Шхаре. Особенно они позавидовали Толе, обутому в традиционные для нас в то время отриконенные ботинки (ботинки, подбитые подковками со стальными зубцами), которые очень неплохо его держали на заснеженных скалах маршрута, в отличие от английских «вибрамов», рифленая резина которых была, конечно, очень хороша, но лишь на сухих скалах.

В результате «консультанту» Толе пришлось почти весь маршрут идти первым, выбирая путь и организуя страховку. В первый день англичанам очень хотелось пройти как можно выше, и поэтому они категорически отказались стать на ночевку на подходящей площадке, как советовал Толя, а пошли дальше. В итоге им пришлось уже в полной темноте остановиться на неудобном месте, где поставить палатку было просто невозможно, и ночь они провели сидя, просто накрывшись палаткой. Но обучение у гостей проходило быстро, и на следующий день, как только подвернулось удобное место, они дружно решили там и ночевать, хотя светлого времени оставалось еще много. На их счастье, погода стояла хорошая, но все же восхождение заняло целых пять дней. Вернулись они счастливыми от столь успешного восхождения и рассказывали всем о том, насколько был прав Кустовский во всех своих рекомендациях.

Участниками нашего сбора в начальный период его работы было совершено множество восхождений, но я расскажу лишь о восхождении на Мижирги по ребру с перевала Селлы, которое в ряде отношений было нас поучительным. До нас этот маршрут был пройден только дважды. В лаконичном описании, доставшемся мне от моего университетского друга по альпинизму Толи Нелидова, вместо каких-либо подробностей было просто указано, что «скалы трудные и очень трудные». Не было указано даже время, которое его группа потратила на прохождение маршрута.

Прикинув на глаз протяженность ребра, мы решили, что для восхождения нам хватит трех дней, и, набрав изрядный запас скальных крючьев и веревок, смело отправились наверх. В составе группы — Женя Тамм, Олег Брагин, Мика Богард и я в качестве руководителя.

«Очень трудные» скалы начались почти непосредственно с перевала, и надо сказать, что ранее никому из нас не доводилось на прошлых восхождениях заниматься скалолазанием такой сложности. На этом участке первым шел Женя Тамм, и ему иногда приходилось очень нелегко, хотя скалолазом он был первоклассным. Метров через сто скалы превратились в «просто трудные», где все время требовалась страховка и почти не было участков, где можно было как-то расслабиться. На пути не попадалось никаких площадок для палаток, и в итоге уже в темноте мы обнаружили, наконец, крохотный уступ, где можно было ночевать, полулежа, накрывшись палаткой, и, конечно, все должны были быть пристегнуты к веревке, закрепленной на вбитых в скалу крючьях.

Ночь провели, по словам Мики, «как в трамвае», — стоило кому-нибудь пошевелиться, как раздавалось звяканье карабинов, нанизанных на общую страховочную веревку. На следующий день мы обнаружили, что примерно в часе ходьбы от нашей вынужденной ночевки была вполне приличная полка, где можно было даже поставить палатку, но это уже никого не обрадовало. Второй день на маршруте проходил примерно по тому же сценарию с той лишь разницей, что ночевать пришлось раздельно — трое смогли втиснуться с трудом в палатку, а четвертому пришлось коротать ночь, сидя на уступчике рядом. На третий день стало ясно, что основные сложности уже позади и до вершины мы, конечно, сможем добраться, но тогда вряд ли успеем вернуться в лагерь до контрольного срока. Этого мы никак не могли допустить — пришлось забыть о вершине и спешить вниз. Причина нашей неудачи была очевидна: недооценка сложности маршрута на фоне излишней самоуверенности от успехов прошлых лет.

В лагере, конечно, нам очень сочувствовали, а Боб Горячих немедленно решил, что смириться с таким «поражением» невозможно, и предложил предпринять вторую попытку восхождения на Мижирги силами своей четверки. Помимо Олеся Миклевича и Наташи Горячих, его испытанных спутников по восхождениям прошлых лет, в свою группу Боб включил Игоря Щеголева. Как он потом объяснял, Игорь более всего выделялся своим спокойствием, ироничностью и необычайной доброжелательностью, а такие люди всегда желанны в сложных условиях. А тот факт, что у Игоря почти не было опыта сложных восхождений, для Бориса не имел решающего значения. Боб подробно расспросил меня об особенностях маршрута, прежде всего о местах возможных ночевок, и уже на следующий день они тронулись в путь. С погодой им очень не повезло, но знание маршрута и грамотная тактика позволили им успешно завершить восхождение и тем самым как-то компенсировать неудачу, постигшую нас неделей раньше.

Наступила последняя неделя июля, и нам пора было переходить к решению основной спортивной задачи сбора, а именно: к восхождению на пик Крумкол по его северной стене, которое значилось в нашей заявке на участие в чемпионате страны. Но сначала надо было дождаться возвращения в лагерь еще двух групп с очень серьезных маршрутов. Первая из этих групп под руководством Бориса Говоркова совершала восхождение на Дых-тау, а вторая, ведомая Володей Спиридоновым, пошла на Шхару вслед за англичанами.

В те годы у нас не было портативных раций, и полностью отсутствовала связь с восходителями. Это было очень беспокойное ожидание, особенно на фоне резкого ухудшения погоды во всем районе. Мы хорошо представляли себе, что если у нас в лагере просто похолодало и идет сильный дождь, то наверху у ребят метет пурга, ничего не видно и вдобавок очень холодно. В таких условиях самое грамотное — немедленно спускаться вниз, а если это невозможно, то просто пережидать непогоду в палатке. Но непогода может затянуться на несколько дней, а такого резерва обычно у группы не бывает, ибо «поджимает» контрольный срок. Должен пояснить, что для альпинистов соблюдение контрольного срока — не формальность, а заповедь номер один (по крайней мере, так должно быть!) по очень простой причине: если группа не приходит к контрольному сроку и вестей от нее нет, то все восхождения прекращаются и на маршрут немедленно выходит спасательный отряд. При этом спасатели идут кратчайшим путем, в максимальном темпе, не считаясь с непогодой, и подчас им приходится пренебрегать обычными требованиями безопасности хождения в горах.

Контрольный срок для группы на Дых-тау заканчивался 28 июля, но, к нашему облегчению и радости, ближе к вечеру 27-го на тропе, идущей к лагерю, появились долгожданные Борис Говорков, Галя Кузнецова, Женя Булатов и Валя Цетлин. Восхождение далось им трудно, и вид у всех был совершенно изможденный. Непогода прихватила группу еще на пути вверх, и они вынуждены были отказаться от подъема на саму вершину. Но в этих условиях даже спуск с горы по уже пройденному пути оказался чрезвычайно сложным, и им досталось «по полной программе». Критическим было прохождение на спуске крутого обледенелого кулуара, выводящего непосредственно к осыпям и Миссес-кошу. Отмечу, что этот кулуар пользуется дурной славой. Именно здесь в 1957 г, разбилась двойка Туманов — Бланк. В этом же кулуаре в 1959 г. погибла тройка сильнейших литовских альпинистов.

При выходе в верхнюю часть кулуара надо было заложить подряд несколько «дюльферов», то есть спусков, сидя на веревке. Техника обычная, но требующая очень точной работы при устройстве крепления веревки наверху, организации страховки и самостраховки и, в особенности, выдергивания веревки. Поясню, что при таком спуске двойная веревка продевается через петлю, закрепленную на верхнем крюке, и после спуска последнего участника веревку выдергивают, потянув за один из ее концов. Если веревка была плохо проложена или почему-либо запуталась и выдернуть ее не удается, то кому-то приходится лезть наверх, часто уже без страховки. Это не только трудоемко, но может быть и очень опасно.

Для молодых ребят, Жени Булатова и Вали Цетлина, у которых до той поры еще не было восхождений подобного уровня сложности, вся эта техника была довольно непривычна и потому особенно трудна. По идее, налаживать весь процесс спуска должен был руководитель группы Борис Говорков как самый опытный и сильный в группе. Как рассказывали Женя и Валя, к тому времени непогода особенно разбушевалась. Из-за сильного ветра снегопад превратился в пургу и мело уже не только со всех сторон, но и снизу, так что видимость по пути спуска была почти нулевой. В этот критический момент что-то вроде психологического надлома произошло с Борисом, что, как я слыхал, случается, хоть и редко, именно с сильными мужиками. Борис, который всегда производил впечатление здоровенного и уверенного в себе «гренадера», внезапно совершенно растерялся и утратил способность что-либо организовывать.

Ситуацию спасла Галя Кузнецова, которая интуитивно как-то осознала, что с таким состоянием внутренней паники можно справиться только мягкостью и собственной уверенностью, что все в порядке, и, главное, надо сохранять спокойствие, потерпеть еще немного, и тогда все наладится. У самой Гали было достаточно опыта сложных восхождений, и ее внутреннее спокойствие подействовало на Бориса и передалось молодым ребятам. Вместе с Галей они смогли быстро и четко организовать страховку, сумели пройти сначала один, а потом и второй спуск «дюльфером» по крутым скалам, преодолеть длинный, но более пологий участок кулуара, а затем выйти по снежному склону на осыпи. Трудно сказать, чем могло бы кончиться восхождение группы Говоркова, не сумей Галя в критический момент взять «руль на себя».

Зато на ровном месте, как Галя вспоминала позднее, она вдруг почувствовала, что устала так, что не могла дальше идти и спотыкалась на каждом шагу, но это уже была хорошо знакомая и чисто психологическая реакция.

Раньше я неоднократно слышал от таких авторитетных альпинистов, как Кот Туманов, что Галя Кузнецова исключительно сильно ходит в горах. Тем не менее, мне трудно было представить себе, как могла столь хрупкая женщина в условиях, действительно критических, выполнять работу, которая трудна даже для мужчин.

Но Гале тогда, после спуска с Дых-тау, было не до похвал и комплиментов ведь такая же непогода была на Шхаре, где руководил группой ее муж Володя Спиридонов, а мы, мы ничем не могли развеять ее беспокойство, поскольку сами никаких вестей от Спиридонова не имели, а до контрольного срока группы оставалось немногим более суток.

Ночь с 27 на 28 июля на всю жизнь осталась в моей памяти. Где-то около двух часов меня разбудил Саша Балдин: «Вставай, в группе Спиридонова несчастный случай. Насмерть разбились Спиридонов и Добрынин. Сверху сейчас прибежала двойка сбора МЭИ, которые были на другом маршруте и приняли сигнал бедствия со Шхары. Они быстро смогли добраться до начала северного ребра и там на леднике обнаружили тела погибших ребят. Вторая двойка Бенкин и Смирнов вроде в порядке, и они спускаются сами. Выходим через час».

Первая мысль: надо не шуметь, чтобы не разбудить Галю, пусть хоть до утра не узнает об этой трагедии. Наверх шли быстро, чтобы успеть подстраховать спуск оставшихся в живых ребят. Но когда мы на рассвете подошли к подножью северного ребра Шхары, Юра Смирнов и Володя Бенкин уже смогли сами спуститься на ледник и ждали нас около тел погибших ребят. Весь путь их падения был хорошо виден снизу — это примерно метров триста крутых, местами отвесных, скал. Здесь не было даже ничтожных шансов остаться в живых.

Что же могло произойти, что вызвало срыв двойки Спиридонов — Добрынин? По словам Ю. Смирнова и В. Бенкина, первая попытка их группы выйти на маршрут была неудачной — в непогоду невозможно было даже увидеть начало пути по ребру. После дня отсидки на морене они снова вышли наверх. Первые два дня восхождения протекали вполне благополучно, и они уже преодолели почти половину пути до шины. Но здесь их накрыло непогодой, а северное ребро Шхары в непогоду — это, пожалуй, одно из самых трудных испытаний даже для очень опытных альпинистов. Здесь снег не просто сыпется с неба, а заметает еще и снизу, заполняя все воздушное пространство. Вдобавок бегут вниз мелкие и крупные «водопады» снега, норовящие по склону непрерывно засыпать тебя с головы до ног и скрывающие скальный рельеф так, что уже почти невозможно отыскать ни зацепок для рук, ни трещин для забивания крючьев. Даже речи не могло быть о том, чтобы идти наверх, тем более что из-за почти полного отсутствия видимости было невозможно определиться с выбором пути.

День вынужденной отсидки ничего не дал — погоды не было и просвета не предвиделось. Ждать дальше или спускаться вниз — вот дилемма, которая стояла перед группой. Поразмыслив над ситуацией, ребята решили, что надо идти вниз и чем скорее, тем лучше. Самое грамотное в таких случаях — это спускаться по пути подъема, но этот вариант, очевидно, не был самым быстрым все из-за той же крайней заснеженности маршрута и трудности выбора пути. Другой вариант, а именно: уйти с ребра вправо на крутые скалы и спускаться по ним, закладывая «дюльфера», прямо вниз, на ледник, казался предпочтительнее, и ребята выбрали этот путь спуска. Позднее, задним числом, многим казалось, что это было ошибочное решение, но я в таких случаях всегда стараюсь представить себе всю ситуацию наверху и склонен более всего доверять группе.

Спуск по веревке вертикально вниз позволяет быстро сбрасывать высоту, но опасен тем, что часто путь приходится прокладывать наугад, так как сверху может быть не видно, что тебя ожидает после того, как ты спустишься до конца прокинутой вниз веревки. Первые четыре веревки ребята прошли удачно. Следующий участок спуска была сложнее, так как склон уходил за перегиб и дальше вообще ничего нельзя было различить. Спиридонов спустился первым, довольно долго искал место, чтобы за бить страховочный крюк, потом крикнул Добрынину: «Можно идти». Юра, как полагается, перебросил веревку через бедро, затем через плечо, завязал на веревке схватывающий узел петли самостраховки, крикнул: «Я пошел» и ушел за перегиб. Сначала все было нормально, судя по натяжению веревки, потом вдруг веревка неожиданно ослабла, раздался громкий крик «Держи!», и все стихло. Ребята схватились за веревку, но она свободно вытянулась наверх, причем примерно половина ее была отрезана. На все попытки ребят докричаться ответа не было.

Никто на самом деле не знает, что произошло во время спуска Юры. Но наиболее вероятным представляется следующее объяснение происшедшего. Где-то в середине спуска у Юры зажало схватывающий узел на веревке, что случается, если в какой-то момент перестаешь следить за самостраховкой, да еще сделаешь какое-нибудь резкое движение. Надо было обязательно расслабить этот узел, но это возможно сделать, лишь если найти опору для ног и ослабить натяжение веревки. Но по какой-то причине Юра не смог этого сделать. Тогда он достал трофейный кинжал, который всегда носил на поясе, и стал пытаться перерезать схватывающий узел. Юра был близоруким и ходил всегда в очках, которые в такую непогоду, конечно, залепляло снегом. Одно неточное движение острого лезвия, и перерезанной оказалась не вспомогательная, а основная веревка, на которой висел Юра. Он пролетел вниз на всю длину веревки, на конце которой внизу стоял Спиридонов. Володю сдернуло, забитый крюк не выдержал столь мощного рывка, и двойка покатилась-пролетела около трехсот метров скал, после чего их вынесло прямо на ледник. Бенкин и Смирнов немедленно начали спускаться по тому же пути, но очень скоро увидели далеко внизу два бесформенных тела и осознали, что ребята разбились. Все, что можно было сделать, — это дать сигнал бедствия красной ракетой.

Позже в Москве мне приходилось слышать довольно жесткие упреки в адрес Юры Добрынина, но в ответ я мог сказать только то, что, когда человек зависает на веревке с зажатым схватывающим узлом, в жесточайшую непогоду и с тяжелым рюкзаком, сбросить который не дает веревка, у него есть не более нескольких минут, чтобы выпутаться из этой критической ситуации. Набор алгоритмов возможных действий при этом крайне ограничен, и я не могу упрекнуть Юру в том, что он попытался решить эту проблему путем перерезания самостраховки. По-видимому, в тот момент у него не было другого выхода. Остальное — трагическая случайность.

Нам оставалось сделать только одно — завернуть тела в палатки, плотно стянуть веревками и нести их вниз к лагерю. Нет в горах более тяжелой работы, чем транспортировка тел погибших, особенно, если речь идет о таких близких людях, какими были для нас Володя и Юра. Когда приходится этим заниматься, то очень скоро все эмоции отмирают и ощущаешь только полное психологическое отупение. Здесь немного облегчает жизнь только необходимость выполнять крайне тяжелую физическую работу.

Наша траурная процессия двигалась вниз в полном молчании, прерывавшемся иногда короткими разговорами об очередной смене носильщиков, да о том, как лучше проложить путь по леднику среди лабиринта трещин, чтобы удобнее было идти с нашим грузом. К вечеру мы были около Миссес-коша, где тела погибших были временно погребены в трещине ледника.

Недалеко от лагеря мы увидели Галю Кузнецову, выбежавшую нам навстречу. Я никогда не мог себе представить, что означает выражение: «На человеке лица не было». Тогда я это увидел воочию — на Галкином лице не было никакого выражения, и все его черты были как будто смазаны кроме глаз, в которых стояло безмерное горе. Она сказала еле слышимым голосом: «Пустите меня к нему, я хочу с ним попрощаться». Тягостное молчание было ответом, пока, наконец, Тамм не смог произнести: «Галя, это невозможно, Володька искалечен до полной неузнаваемости».

Чем можно помочь человеку, на которого свалилась такая страшная беда? На самом деле — ничем. Мы только старались следующие два дня не оставлять Галю одну. То Валя Цетлин или Мика Бонгард, то мы с Олегом Брагиным долгие часы бродили с Галей по окрестностям лагеря, поднимаясь на кругозорные точки и заходя наверх на луговые поляны живописного ущелья Мижирги. Конечно, более всего разговор шел о Саше и Максиме, детях Гали и Володи, шести и двух лет отроду, и Галка как-то немного оттаивала, хотя видно было, насколько ее пугала мысль, что детям придется сказать, что отца больше нет. Много говорили и про горы, про те восхождения, где Галя ходила в группе Кота Туманова, и про наши экспедиции в Гармо и на Абдукагор, про то, как в одной группе с Володькой мы 4 ходили на восхождения на Кавказе и Памире. Для Гали и Володи, как и для всех нас, горы уже давно стали непременной частью образа жизни. Но это никак не могло смягчить чувство ее вины перед детьми и мамой Володи, Ниной Сергеевной Спиридоновой. Конечно, Володька был зрелым и самостоятельным человеком, но Галю мучило сознание того, что она не смогла найти слов, чтобы убедить мужа отказаться от гор во имя детей. Но кто же мог знать, что в этот раз несчастье настигнет именно их семью!

Я помню, что в те дни меня более всего поразила в Гале ее необычайная внутренняя сила: все ее отчаяние оставалось внутри, не выплескиваясь наружу, а внешне она просто окаменела. Она, конечно, не могла не осознавать, что гибель Володи означала конец той счастливой и, как мне казалось, безмятежной жизни, которой они жили, и ей трудно было даже представить, как она будет дальше жить одна. Но были дети, была любимая работа и друзья и, главное, в ней жила та жизненная стойкость «мыслящего тростника», которая более всего помогает не сломаться и сохранять надежду, несмотря ни на что.

Конечно, пришлось спросить Галю о том, где, по ее мнению, надо будет похоронить ребят. Понятно, что этот вопрос нельзя было решать без родителей, но нам всем казалось очевидным, что могилы ребят должны быть в горах — слишком тесными узами была связана их жизнь с горами, и мы были уверены, что если бы их можно было бы спросить, то ответ был бы однозначным: «Да, здесь». Так, собственно говоря, ответил бы на этот вопрос любой из нас, включая и Галю.

На третий день приехала мама Володи, Нина Сергеевна, и отец Юры, Павел Дмитриевич. Трудно передать горе родителей, потерявших своих детей в мирное время, просто из-за какой-то не очень понятной нелепости. Мы рассказали обо всех обстоятельствах их гибели и постарались ответить, как могли, на все вопросы. Главный, конечно, был примерно такой: «А так ли надо было именно им идти на эту гору, особенно, когда здесь такая переменчивая погода, и были ли какие-нибудь внешние причины, вроде необходимости выполнения спортивных планов или соревнования с кем-нибудь, которые могли побудить их выйти на маршрут в неблагоприятных обстоятельствах?» Отвечая на это, мы могли сказать с чистой совестью, что все решения принимали Володя и его группа, восхождение на Шхару было их свободным выбором и любой из нас мог бы оказаться на их месте.

С самого начала родители были определенно настроены отправить тела погибших в Москву. Мы не могли с этим спорить и были готовы так и сделать. Но вскоре, пообщавшись с нами и как-то прочувствовав всю атмосферу братства, которая особенно проявлялась в дни общего несчастья, и мама Володи, и отец Юры согласились похоронить их на Миссес-коше. Выбор именно этого места в Безенги определялся еще и тем, что кладбище альпинистов было расположено рядом с тропой, по которой проходили все группы, идущие наверх, и здесь могилы альпинистов никогда не станут безымянными и заброшенными. Похороны, печальный салют из ракетниц, поминки в тот же вечер — все это не оставило никакого следа в моей памяти. К тому времени все эмоции выгорели полностью.

Наступило утро следующего дня, мы проводили до машины родителей погибших и Галю, попрощались с ними, и теперь нам оставалось только понять, что мы будем делать дальше. Было совершенно очевидно, что сбор свою работу закончил и ни о каких спортивных восхождениях и речи быть не могло. Мы бродили весь день по внезапно опустевшему лагерю, соображая нехотя, как мы будем все паковать и добираться до машины, а вечером снова собрались у костра. В этот раз не было ни песен, ни разговоров или шуточек, а просто скорбное молчание.

Не припомню, кто завел этот разговор первым, но, кажется, это был Боб: «Ребята, я не знаю, как вы, но я считаю, что мы не можем уехать отсюда просто так. Мы обязаны пройти маршрут Спиридонова на Шхару». И тут выяснилось, что у всех нас сложилось такое же ощущение невозможности вот так просто отправиться в Москву, «не поставив точки». И конечно, такой «точкой» могло быть только восхождение на Шхару. Недолгое обсуждение и решено: в ближайшую пару дней мы выходим на северное ребро.

Я вполне отдаю себе отчет, что для стороннего наблюдателя это может выглядеть как пример уж совершенно болезненного романтизма, когда после реально пережитой трагедии в воспаленном мозгу вдруг возникают подобного рода бредовые идеи. Однако прошу мне поверить: безумцев или фанатиков среди нас не было, все были достаточно рассудительными и по жизни вполне трезвомыслящими людьми. Просто мы не могли уехать, не «расплатившись по долгам», — так уж сложилась вся история нашей общей жизни в горах, частью которой была и судьба погибших друзей.

Должны были выйти на Шхару вшестером, но в последний момент выяснилось, что у Жени Тамма жесточайший стоматит, температура под сорок, и наш врач Олесь Миклевич категорически запретил ему выходить из лагеря. Руководитель группы — Боб Горячих. С ним идут Олесь Миклевич, Мика Бонгард, Олег Брагин и я. Перед выходом короткая проверка снаряжения и продуктов, уточнение контрольного срока, никаких излишних напоминаний об осторожности, а только короткое напутствие Жени: «Ну, в добрый час и, если что не так, прошу вас немедленно уходить с маршрута».

О длинном подходе по леднику можно было бы и не говорить, если бы не мелкое, но запомнившееся мне происшествие. На совершенно ровном месте я вдруг подвернул голеностоп. От боли было просто невозможно наступить на больную ногу, и было ясно, что я больше не ходок, по крайней мере, пару дней, как со мной ранее и случалось при подобной травме. Но Боб думал иначе. Для начала он меня обматерил (а в этом деле ему не было равных!) и высказался примерно так: «Это же очевидно, что ты просто симулянт и хочешь увильнуть от восхождения. Но мы и не таких видали, и ничего у тебя не выйдет. Я тебя сейчас быстро излечу!»

Тут же ребята вырубили во льду лоханку, заполнили ее мелким крошевом снега и льда, заставили меня разуться, запихнуть туда свою злосчастную ногу и держать там до полной потери чувствительности, не обращая никакого внимания на мои протесты. Потом Олесь разрисовал мой голеностоп йодом, наложил эластичный бинт, и мне велели обуваться. Я натянул ботинок, несколько неуверенно нагрузил ногу и, к своему удивлению, почувствовал, что могу на нее ступать почти безболезненное Второй этап терапии по Б. Горячих состоял в том, чтобы дать возможно большую нагрузку для «симулянта». Следующие три или четыре часа до верхних ночевок на леднике мы шли без единой остановки на отдых, и разгружать мой рюкзак Боря всем категорически запретил. Это может показаться странным, но к концу пути на последнем крутом подъеме к ночевкам я совершенно забыл о своей травме, да и в последующие дни она ни разу о себе не напомнила.

На маршруте Боб всегда старался идти первым, считая это своим правом начальника. Особенно он любил скалы и даже сложные участки проходил без видимого напряжения. На лед обычно предпочитал выпускатъ Олеся, своего напарника по связке. Впрочем, иногда его удавалось убедить немного отдохнуть от лидерства, и тогда вперед выходила наша тройка: Олег — Мика — я.

Боб тактически очень грамотно организовал восхождение. Он ни разу не поддался искушению использовать все светлое время и хорошую погоду, чтобы пройти как можно дальше. Если где-то часам к четырем нам попадалась удобная площадка, дальше в этот день мы уже не шли, а старались как можно более комфортно расположиться в данном месте. Это, конечно, снижало общую скорость нашего движения, и, возможно, если бы испортилась погода, нам пришлось бы уйти с маршрута, но к этому мы были внутренне готовы — у нас не было цели «сделать вершину», несмотря ни на что.

Сам маршрут оказался чрезвычайно интересным. На нем нет предельно сложных отвесных скал или очень крутого льда, но практически также нет участков, где можно расслабиться: всюду нужна крючьевая страховка, и очень редки места, где можно поставить палатку. Оттого, что ребро ориентировано на север, здесь холодно даже днем и почти нет скал, рельеф которых не был бы скрыт под слоем снега. Неудивительно, что северное ребро Шхары относится к числу маршрутов, редко выбираемых альпинистами.

Обычно при прохождении сложного маршрута альпинист думает лишь о том, как пройти данный участок, где организовать страховку, куда двигаться дальше, и конечно, он не должен ни на что отвлекаться во время страховки напарника по связке. Но я хорошо помню, что при восхождении на Шхару где-то в глубине моего сознания все время присутствовали мысли о Володе и Юре. Вслух мы об этом не говорили, но, конечно, воспоминание о том, что произошло на Шхаре всего неделю назад, не могло не давить на нас. Внешне это проявлялось просто в той особой тщательности, с которой выбирался путь и организовывалась страховка, в том, как внимательнее обычного мы следили за каждым движением идущего впереди и как старались, чтобы не было разрывов между связками, и все и всегда были на виду вплоть до предвершинной ледовой «шапки» все проходило, как говорят космонавты, «в штатном режиме».

Насколько я помню, на первым вышел Олесь, ему пришлось там рубить цепочку ступенек и бивать ледовые крючья, и, как он ни извинялся, потоки ледышек, перемешанных со снегом катились прямо на нас. Деваться было некуда, приходилось просто терпеть и радоваться тому, что деликатный Олесь старался рубить лед на возможно более мелкие кусочки, что, конечно, требовало от него дополнительных усилий. Он прошел вверх на полную веревку, но обнаружив, что на том месте, где он находился, очень неудобно принимать следующего, попросил надвязать вторую веревку и продолжил движение. Когда он поднялся еще на веревку, ему снова не хватило запаса, чтобы выйти на самый верх «шапки», на этот раз всего лишь метров семь. Здесь он снова попросил выдать ему еще немного веревки, для чего остальным пришлось немного пройти вверх от последнего места нижней страховки.

На мне в этот день лежала обязанность идти последним, выбивая все крючья. Все, кто хоть однажды попробовал, знают насколько это трудно, особенно, когда крючья забиваются по-настоящему надежно. Я стоял у самого нижнего крюка, терпеливо снося все неудобства от лившихся на меня рек снежной крупы и ледышек и готовый выбивать последний крюк, как только услышу команду: «Давай, можно идти!» Некоторая нестандартность ситуации состояла в том, что я уже не был связан с основной веревкой — ее всю пришлось протянуть наверх для Олеся. Мне оставили примерно 10 м вспомогательной веревки — репшнура, верхний конец которого был закреплен карабином за крюк. Предполагалось, что я смогу по репшнуру дойти до крюка, а там уже привяжусь к основной веревке.

Услышав долгожданную команду идти вверх, я прежде всего попробовал слегка нагрузить мой репшнур, и — о, ужас! — он мягко скатился по скале ко мне в руки вместе с карабином. Дело в том, что контрольных муфт тогда на карабинах не было, и при неудачном расположении веревки и крюка карабин мог расстегнуться, что и произошло в моем случае. Слава Богу, я еще не успел выколотить страховочный крюк, к которому был привязан, и срыв мне не грозил, но двинуться никуда, даже на шаг, я не мог. Сверху мне что-то кричат, я кричу в ответ, из-за ветра никто ничего не слышит. А полочка такая маленькая, а снег сыплет и сыплет, не переставая. Я стою без движения уже давно, пальцев на ногах уже совсем не чувствую и всерьез готовлю себя к мысли, что пары пальцев я лишусь как платы за Шхару.

Наконец, минут через двадцать я вижу, что сверху начинает спускаться какая-то фигура, оказавшаяся Олесем. Он мгновенно оценил ситуацию сбросил мне конец веревки, и скоро мы оказались вместе с ним наверху.

Боб, конечно, не мог упустить случая поиздеваться надо мной: «Ну вот, этому симулянту мало было якобы потянуть ногу на леднике. Ему захотелось еще, чтобы его под белы ручки завели на самую вершину». Я даже не пытался оправдываться, было просто не до того. Ночевали мы, чуть спустившись с вершины на гребень, и часа три я и Олесь оттирали мои совершенно белые пальцы на ногах, пока они, наконец, не обрели нормальный вид.

Спуск с вершины был довольно простым — надо было пройти по очень длинному снежному гребню, который выводил на перевал Дыхниауш. Для нас движение по этому гребню несколько осложнялось тем, что из пяти имевшихся у нас ледорубов три были сломаны из-за слишком интенсивной работы на маршруте (и низкого качества этих изделий!). Поэтому пришлось связать обе веревки и идти так, чтобы в любой момент обеспечивалась надежная страховка. Наконец, мы добрались до перевала, а еще через пару часов мы были у палаток наших наблюдателей, Миши Смирнова и Лены Моховой, угостивших нас роскошным ужином.

На следующий день не позднее 11 часов утра нам надо было быть в базовом лагере, ибо контрольный срок был назначен на полдень. Но мы настолько устали, что мысль о раннем подъеме была просто мучительна. Поэтому договорились с Мишей и Леной, что они налегке быстро добегут до лагеря, сообщат, что с нами все в порядке, а наш контрольный срок перенесут на два часа дня.

Однако с утра мы так медленно все делали и так не спешили, что не успевали в лагерь даже к этому сроку, полагая, что это не так уж и важно. Вот в этом мы ошибались и очень скоро об этом пожалели. Где-то в половине третьего на подходе к Миссес-кошу мы увидели Женю Тамма и еще четверых наших ребят. Стали было их приветствовать, но ни слова в ответ не услышали. Женя только взглянул с отвращением на обломки ледорубов у нас в руках, отвернулся и ушел вниз. В лагере наш начальник даже не вышел из палатки, чтобы с нами поздороваться. Мы ходили, как побитые, совершенно не понимая, в чем мы, собственно, провинились. Раньше всех это осознал Боб — Женя, конечно, безумно волновался за нас все эти пять дней восхождения, и то, что мы заставили его понервничать еще пару лишних часов, было с нашей стороны просто бесчеловечно. Не понимать этого было стыдно, и даже то, что нам не грозили никакие опасности на хорошо знакомом пути возвращения в лагерь, в данном случае не могло служить оправданием.

После Шхары уже ничто не удерживало нас в Безенги. Пока ребята паковали грузы и подтаскивали их к дороге, Боб, Олесь и я отпросились у начальника сходить на летовку, чтобы попрощаться с Исмаилом. Он очень обрадовался нашему приходу, а когда Боб и Олесь взялись поднакосить ему травы и за пару часов накосили на хороший стожок, старик совсем растрогался. Он накормил нас и, конечно, выставил бутыль чачи чтобы можно было помянуть погибших друзей. Провожал нас долго и звал снова в Безенги на будущий год.

Очень не хотелось сразу возвращаться в Москву, и, взяв две машины такси, мы махнули в Голубую бухту под Геленджиком. Казалось бы, здесь на море с отличным купанием, среди роскошной природы черноморского побережья можно было как-то «отойти» от трагических событий лета, но вновь и вновь они вставали в памяти, и ничто на море не радовало глаз, а безделье просто утомляло. Уже через два дня мы ехали в Москву.

Известное утверждение, что «жизнь продолжается» всегда и несмотря ни на что, — хотя и банально, но в целом справедливо. Тем не менее, первое время в Москве, когда навалилась бездна дел на основной работе, было очень непросто снова окунуться в будничную жизнь, ничего общего не имевшую с тем, чем мы жили горах. При этом особенно трудно было встречаться с обычным кругом коллег и знакомых, для которых совершенно чужим было все то, что нам пришлось пережить. И напротив все время ощущалась острая потребность как можно больше общаться со «своими». Первое время буквально не проходило и недели, что бы мы пару раз не встретились по каким-нибудь поводам.

Конечно, мы часто навещали семейство Добрыниных, где нас с удивительной теплотой встречали Павел Дмитриевич и Мирра Осиповна, Юрины родители, и Оля, сестра Юры. Там же мы познакомились с Наташей — вдовой Юры и с его двухлетней дочерью Олей. Понятно, что мы — да и никто и ничто — не могли их хоть как-то утешить. Но для родных была важна сама возможность пообщаться с друзьями Юры, с теми, кто мог рассказать о его последних днях и разделить с ними их скорбь и память о сыне и муже. Проходило время, и, к сожалению, нам все реже удавалось навещать Добрыниных, но на протяжении многих лет каждый год 5 января, в день Юриного рождения, мы приходили, чтобы еще и еще раз побыть вместе и вспомнить об ушедшем друге.

С Галей Кузнецовой мы виделись почти каждую неделю. Обычно мы приходили к ней в квартиру Спиридоновых в МГУ, и там всегда радовались нам Нина Сергеевна и все ее семейство: Володина сестра Ланка и его братья, Эрка и Фелька.

Володины дети — Максимка и Сашка особенно любили, когда к ним приводили в гости детей почти такого же возраста, а тогда такие дети были у Тамма, Брагина и Горячих, Нас с Микой иногда тоже брали с собой в качестве послушных «верховых лошадок» для всех малолеток. В такие дни пятикомнатная профессорская квартира становилась тесной, и какое-то подобие порядка в этом хаосе устанавливалось лишь тогда, когда Нина Сергеевна кормила всех своим фирменным блюдом — варениками (или то были чебуреки?).

А однажды Олег Брагин и я решили, что как химики мы должны устроить для детей волшебный вечер алхимии. Мику Бонгарда пригласили на роль старика Хоттабыча, а мы поднабрали рецептов из всех доступных источников и в назначенный день на квартире Жени Тамма устроили представление. Было всякое волшебство типа появления яркой окраски при смешении бесцветных жидкостей, внезапного возгорания бесцветного порошка от простого касания «волшебной» палочкой, почти настоящего извержения вулкана (ну только что без лавы) и, наконец, коронный номер — выплавка железа в результате мощного горения какой-то странной смеси. Дети смотрели совершенно завороженные и, когда все закончилось, боялись даже подойти к столь страшному волшебнику, пока он не снял свой реквизит и не превратился в хорошо знакомого дядю Мику.

Той осенью у нас установилась прочная традиция обязательно уезжать на выходные из города. Сначала это были просто походы, а потом, ближе к зиме, мы сняли полдома в Муханках, недалеко от станции Турист, и там собирались каждую неделю, чтобы побродить по окрестным лесам, а зимой кататься на горных лыжах с окрестных холмов. О подъемниках тогда мы даже не слыхали, и большую часть времени приходилось просто топать в гору по снегу, но от этого, пожалуй, только больше удовольствия приносили короткие и яркие мгновения спусков. Боб Горячих не очень любил горные лыжи, и скоро ему удалось переманить нас на беговые лыжи, что, конечно, оказалось гораздо привлекательнее, хотя бы потому, что мы смогли далеко уходить в леса от людных и шумных склонов. Галя не каждый раз могла поехать, но когда это случалось, было очень заметно, насколько необходимо было ей быть с нами. Там, в Туристе, на Новый год как-то случайно получилось, что третий тост был предложен как поминание о погибших Володе и Юре, и с тех пор повелось, что третий тост всегда пьется в память о всех ушедших.

В то время стало заметно, как начала меняться жизнь в стране с наступлением хрущевской «оттепели». Открылся совершенно новый театр «Современник», и, конечно, мы просмотрели тогда все его классические спектакли. Это означало, что каждый раз приходилось выстаивать долгие очереди, чтобы купить билеты, причем нам всегда требовалось не менее дюжины билетов. Целые куски текста таких спектаклей, как «Голый король» Шварца или «Вечно живые» Розова, запоминались сразу и надолго вошли в наш речевой обиход.

Неожиданно для нас открылся мир художников-импрессионистов прежде почти никому из нас не известных, и мы все ходили по этим выставкам так же, как по выставкам Леже и Пикассо, Рериха и Рокуэлла Кента. Потом откуда-то добывались альбомы с репродукциями, и были бесконечные обсуждения и споры обо всем увиденном. Для меня тогда приоткрылся мир классической музыки, уже хорошо знакомый Игорю Щеголеву и Вале Цетлину. Вместе с ними и Галей Кузнецовой, Оксаной Васильевой и Ирой Рудневой мы выстаивали многочасовые очереди за билетами на концерты в консерваторию. Тогда я впервые услышал в хорошем исполнении музыку Баха, Рахманинова и Моцарта. Бах, которого раньше у нас исполняли крайне редко, произвел на всех особенно сильное впечатление мощью, трагизмом и совершенно неземной проникновенностью.

Когда я перечитал последние страницы, мне стало вдруг казаться, что я просто описал веселую жизнь компании молодых ребят, волею судеб оказавшихся временно объединенными. Но подобная «веселая жизнь» после происшедшей трагедии — это выглядит кощунственно! Конечно, в то время многое в нашем поведении происходило от желания как-то уйти от ужаса пережитого и «изжить» его, предаваясь простым и доступным радостям жизни. Но, может быть, еще важнее было возникшее тогда осознание (или, точнее говоря, ощущение) необычайности всего того, что нас объединяло: это была не только радость от общения в горах и сопереживание случившейся беды, но и взаимный интерес и безусловная готовность каждого прийти на помощь в любой момент, отбросив в сторону любые личные дела. Вот это все, наверное, не только цементировало и обогащало наше содружество, но и создавало атмосферу какого-то заразительного душевного подъема.

В ту пору нам казалось почти неважным, что именно делать и куда идти, — главное, быть вместе. Мне помнится, что в то время мне было неинтересно, а порою и скучно, принимать участие в разных вечеринках на работе или просто со знакомыми, вне пределов нашей, довольно узкой группы. Когда же это было неизбежно, я всегда старался свести свое общение к минимуму. Наверное, это могло восприниматься как снобизм или же как проявление некоторой сектантской узости, если хотите, даже ущербности.

Оглядываясь назад, я испытываю чувство стыда за то, что таким высокомерным поведением был способен иногда обидеть, совершенно того не желая, даже тех людей, которые ко мне очень хорошо относились. Однако, слава Богу, с возрастом подобная ограниченность постепенно прошла, в мире оказалось очень много интересных людей и дел, помимо всего того, что связано с горами, и я, как и все мы, сделался более открытым для общения с самыми разными людьми. Но даже и сейчас среди нас сохранилось ощущение особой близости, и желание тесного и частого общения в пределах своего круга с годами не ослабевает.

Безенги, 1959 г.

Помнится, что зимой 1959 г. мы даже не обсуждали, ехать ли летом в горы или нет. Обсуждался, да и то недолго, только вопрос, куда ехать, и довольно быстро мы решили, что это снова будет Безенги, — прежде всего потому, что было необходимо установить на могилах Спиридонова и Добрынина памятную плиту.

Не пропал и спортивный интерес к восхождениям в этом районе. Летом 1958 г. мы успели, хотя и бегло, просмотреть новый маршрут на пик Крумкол по северной стене и решили подать заявку на этот маршрут в рамках первенства страны по альпинизму 1959 г. Заявку утвердили — наш сбор тоже, и можно было ехать. Денег, правда, дали мало, и пришлось сократить состав до 18 человек и ограничить срок работы всего одним месяцем.

Мне очень трудно было убедить мою маму в том, что мне надо ехать. Она, конечно, возражала вообще против продолжения занятий альпинизмом и особенно против возвращения в этот злополучный район, но, видимо, в конце концов поняла, что я не могу вот так просто взять да и сказать всем моим друзьям: «Вы поезжайте, а я останусь дома», и жить после этого со спокойной совестью и миром в душе. Поняла и приняла как неизбежное зло и только умоляла меня быть поосторожнее и взяла с меня обещание писать каждую неделю. Знаю, что так же трудно было уезжать всем остальным.

Первые дни в Безенги были заполнены хлопотами по установке памятного камня и закреплению на нем стальной плиты с именами В. Спиридонова и Ю. Добрынина. Вечером долго сидели у костра, вспоминая своих друзей, как мы их помнили за многие годы совместных восхождений. Я знал их с 1951 г., когда в Адыл-су проводилась альпиниада МГУ. Тогда я впервые встретил и Володю, и Юру и с тех пор неоднократно ходил с ними вместе на разные маршруты.

У Володьки было открытое лицо, крепкое рукопожатие сильного человека, немногословность и основательность во всем, что он делал. Юрка был несколько ниже ростом, но тоже крупного телосложения, также не суетлив и всегда собран. Уже тогда он не расставался со своим кинжалом. В те времена он особенно увлекался Багрицким и очень хорошо читал такие стихи, как «По рыбам, по звездам проносит шаланду, // Три грека в Одессу везут контрабанду…» или «Свежак надрывается, // Прет на рожон // Азовского моря корыто…». Оба они источали дружелюбие и располагали к себе с первого взгляда — ребята, с которыми хочется дружить и с которыми можно пойти на любой маршрут.

Их гибель казалась абсолютной несправедливостью, и вспоминать об этом было безмерно тяжко. «Мы были высоки, русоволосы // Вы в книгах прочитаете, как миф // О людях, что ушли, не долюбив, // Не докурив последней папиросы… Мне почему-то всегда казалось, что по общей тональности эти строки могут быть отнесены и к нашим друзьям, хотя стихотворение Николая Майорова, поэта, погибшего в Великую Отечественную войну, было адресовано его современникам-фронтовикам.

В тот сезон в Безенги снова появились иностранцы. На этот раз это была группа французских гидов-профессионалов из Шамони. Самым известным среди них был Люсьен Берардини, первопроходитель стены Пти Дрю. Это восхождение открыло новую эпоху в альпинизме, эпоху прохождения труднейших маршрутов по отвесным стенам. В отличие от англичан, побывавших в Безенги в 1958 г., французы держались несколько высокомерно и изначально не скрывали своего снисходительного отношения к русским как к альпинистам-любителям. Потом они немножко разобрались в ситуации и поняли, что хотя среди нас не было гидов-профессионалов, но были и достаточно опытные инструкторы, и немало сильных альпинистов.

С французами произошло во многом то же самое, что с англичанами. Конечно, им очень не понравились длительные многочасовые подходы, ну а главное, они изначально недооценили протяженность и сложность маршрутов в Безенги. После нескольких разведывательных выходов они смогли убедиться, что их обувь — „вибрамы“ — не очень пригодна для обледенелых скал на таких маршрутах, как ребро Шхары или Джанги-тау. Проблему можно было бы решить, если бы предполагались смешанные французско-русские группы, но французы совершенно не были на это настроены.

Не могу не заметить, что некие „посторонние силы“ пытались оказать на нас давление, стремясь не допустить, чтобы французы ходили самостоятельно, без нашего сопровождения. Эти „силы“ появились в лагере накануне приезда французов в виде молодого человека, представившегося нам инструктором (без уточнения чего именно). На этом молодом человеке был совершенно новый тренировочный костюм, что и погубило всю „конспирацию“, поскольку мы-то хорошо знали, что настоящим инструкторам ни в туризме, ни в альпинизме никогда не выдаются новые „треники“, а всегда только одежда б/у, то есть бывшая в употреблении.

Наш начальник Е. Тамм после общения с этим „инструктором“ сообщил нам, что „контора“, его приславшая, по только ей ведомым соображениям очень хотела, чтобы французы ходили на восхождения всегда под надежным присмотром „своих“ людей. Притворясь простачком, Женя ответил, что мы готовы этого ответственного товарища обеспечить полным комплектом снаряжения для восхождения на вершины любой сложности. На что „инструктор“, несколько смутившись, ответил, что вообще-то он еще ни разу ни на одну гору не поднимался, и предложил, чтобы в роли „смотрящих“ выступили советские альпинисты. Мудрый Женя не стал его посылать по известному адресу (что очень хотел и порывался сделать Боб), а просто разъяснил, что начальнику сбора нашими правилами строжайше запрещено составлять группы для сложных восхождений из людей, ранее никогда вместе не ходивших, и нарушить это правило „сходимости“ он может только по специальному распоряжению спортивного руководства. Никакого распоряжения, естественно, представлено не было, и вопрос сам собой „рассосался“. Как отчитывался наш „инструктор“ в своей „конторе“ — мне неизвестно.

Тем не менее, пару раз мы оказались с французами на параллельных маршрутах и посмотрели, как ходят профессионалы. Один из таких случаев, а именно: восхождение на Мижирги с перевала Селлы, мне очень хорошо запомнился.

Напомню, что в предыдущем году моя группа по ряду причин не смогла пройти этот маршрут, что оставило очень неприятный осадок и требовало какой-то реабилитации. Поэтому, когда Женя предложил нам начать сезон с повторения попытки восхождения на Мижирги тем же составом, то все с готовностью согласились. В этот раз руководителем стал Е. Тамм.

В день выхода произошел забавный эпизод. Наш начспас Олег Брагин записал группу Берардини, как это всегда полагается делать, в журнал выходов и предложил Люсьену расписаться в том, что он знает про свой контрольный срок. На что тот ответил, что ничего подобного он делать не будет, поскольку у них это не принято. Последовал короткий диалог: Брагин — „Я здесь начальник спасательной службы, и если кто-то пойдет в горы и не распишется в этом журнале, то у меня будут большие неприятности!“ И для убедительности добавил: „Меня могут даже посадить в тюрьму! В Бастилию, понимаешь?“ Берардини в ответ, с некоторым злорадством: „Мы Бастилию давно разрушили, и вам тоже пора это сделать!“ Так они и ушли, наплевав на наши правила, кстати, вполне разумные.

Мы вышли на тот же маршрут часа через два после французов, но уже довольно скоро их обогнали, хотя рюкзаки наши были раза в полтора тяжелее французских. Было очевидно, что по части общей физической подготовки они нам просто не конкуренты. Но ситуация изменилась радикально, когда дело дошло до скал. Как я уже раньше писал, маршрут по ребру Мижирги — это довольно трудные скалы крутого скального взлета. Мы раньше французов начали подъем с перевала Селлы по уже частично знакомому нам пути и шли двойками с попеременной страховкой, забивая крючья через каждые семь-десять метров.

Французы, увидев нас уже метров на сто выше начала маршрута, решили немедленно пойти „своим путем“ и ушли с ребра направо на почти отвесные скалы. А дальше мы могли наблюдать, как выглядит альпийский стиль прохождения сложных скальных участков. Берардини, в легких скальных туфлях, без рюкзака, на двойной веревке артистично пошел прямо вверх, почти не выбирая дороги и не забивая крючьев. Метров через тридцать он останавливался, забивал пару крючьев, и тогда двое его спутников одновременно устремлялись вверх, а он их сверху страховал, сразу обоих. Наверное, если бы была обычная безенгийская непогода, с заснеженными и обледенелыми скалами, то им вряд ли удалось бы так непринужденно продемонстрировать свой высочайший класс. Но в тот день было солнечно, скалы были сухими и теплыми, как в их родных Альпах. Естественно, что очень скоро они обогнали нас и исчезли из виду.

Однако французы все-таки просчитались с оценкой протяженности маршрута и пройти его, как предполагали, за один день не смогли. Ни палатки, ни спальников у них с собой не было, и они хватили бы лиха на действительно холодной ночевке, но, на их счастье, они выскочили на то место, где стояла палатка альпинистов сбора спортобщества „Труд“, которые тоже шли на Мижирги. Те гостеприимно накормили и даже приютили уже здорово подмерзнувших иноземных гостей.

На следующий день мы двигались не очень быстро, просто чтобы не „наступать на хвост“ двух групп, которые были выше нас, и довольно рано остановились на ночлег на месте бивака „трудовцев“. Ближе к вечеру к нам спустились французы, уже сходившие на вершину, но им как-то не захотелось спускаться сразу вниз с риском не успеть и „схватить холодную ночевку“. Поэтому когда мы просто из вежливости предложили им переночевать с нами, они согласились с готовностью. Да, было очевидно, что альпийский стиль может быть вполне применим и в Безенги, если кто-то будет обеспечивать вас ночлегом и питанием.

Ну а наутро мы имели возможность увидеть, что такое западная манера „безопасного“ спуска. Тройка Берардини даже не пыталась идти вниз по пути подъема, то есть по скалам. Увидев, что вниз идет довольно крутой и очень камнеопасный снежно-ледовый кулуар, они подошли к его началу, постояли немного, дабы оценить, насколько часто там идут камни, а затем, надев кошки (и вобрав головы в плечи!), быстро-быстро побежали вниз. Смотреть на это со стороны было просто страшно, особенно еще и потому, что все это время по кулуару летели камни, от которых французы удачно увертывались. Конечно, ни о какой страховке не могло быть и речи — ставка была на скорость „сбегания“ вниз. Действительно, довольно скоро они уже были в самом низу кулуара и вышли на ледник. Спуск, конечно, был эффектен, но слишком авантюрен, и когда мы спускались с вершины, никто даже не предложил попробовать повторить „французские бега“ наперегонки с камнями. Мы спускались гораздо „скучнее“ — по скалам по пути подъема, что, конечно, было медленнее, но без риска угодить под случайный камень.

В лагере нас встретили очень тепло. Правда, Боб не преминул съязвить: „А я-то думал, что мы еще пару раз сюда приедем, чтобы вы все-таки одолели свою Мижирги!“

Между тем настало время приступить к решению основной спортивной задачи сбора — первопрохождению северной стены пика Крумкол. Эта стена в то время считалась одной из проблемных, и на нее „точили зубы“ не только мы, но и альпинисты „Труда“, также ходившие в этом районе. Еще в Москве нам дали право первой попытки, но время, отведенное для этого, уже истекало. После пары дней наблюдения за стеной, чтобы понять, где проложить наиболее безопасный путь и где просматривается возможность найти место для палатки, мы вышли на маршрут. Мы — это Олесь Миклевич, Боб Горячих, Олег Брагин, Мика Бонгард, я и наш руководитель Женя Тамм. С нами были в качестве наблюдателей Алик Любимов и Ира Руднева.

В первый же день двойка Жени и Бориса успешно обработала первые 150 м довольно трудных скал, то есть они забили крючья и повесили веревки и добрались до какого-то подобия площадки, где им удалось расчистить место для палатки. На следующий день оставшаяся четверка поднялась к ним, и мы собирались двигаться дальше, как вдруг нагрянула серьезная непогода. Сидим на месте день, второй, едим продукты, жжем бензин, отгребаем снег от палаток и с тоской смотрим на небо. Никакого просвета, все безнадежно, и на третий день нам пришлось уйти вниз. Все это время наши наблюдатели нас не видели, и когда у их палатки из пелены мокрого снега вдруг показалась наша группа, их первой реакцией было поздравить нас с успешным и быстрым восхождением. Увы, это оказалось явно преждевременным.

Отказываться от восхождения совсем мы не собирались, но необходимо было пополнить запас продуктов и бензина и заодно перенести контрольный срок. Для этого надо было всего лишь спуститься в базовый лагерь, но это простое действие требовало некоторой конспирации. Дело в том, что если бы мы спустились в полном составе, то наши „конкуренты“ из „Труда“ получили бы все основания считать, что теперь они могут выходить на маршрут, поскольку свою попытку прохождения стены формально мы уже использовали. Поэтому вниз пошли наблюдатели и четверо восходителей, а Боб и Женя остались на леднике „сторожить стену“.

В лагере нас всячески обихаживали, снабдили всем необходимым и устроили хороший костер. Дежурные разбудили нас рано утром приятным сообщением, что кофе уже готов. Что может быть лучше с утра, чем чашка горячего крепкого кофе с бутербродами! Однако в этот раз с приготовлением кофе случилось небольшое недоразумение, а именно: вечерние дежурные решили подкрепить нас крепким мясным бульоном, а утренние, не зная об этом и увидев на плите кастрюлю с „водой“, без долгих размышлений заварили кофе прямо в этой „воде“. Попробовав этот напиток, Мика объявил, что он никогда в жизни ничего подобного не пробовал, и, по его мнению, такое питье под названием „пойло викингов“ следует обязательно включать в меню всех, выходящих на серьезные дела.

Наверху в лагере под стеной царила полная благодать. Выяснилось, что Боб решил установить рекорд лежания в палатке и уже смог провести в спальном мешке без перерыва полные сутки. Женя исполнял при этом роль „рефери“ и, увидев нас, объявил, что („чемпион“ чувствует себя отлично и только что попросил бутылку пива. Однако пива у нас не было, и Бобу пришлось прекратить свой эксперимент.

Без особых проблем мы прошли нижнюю часть стены до места нашего первого лагеря. Дальше начинался пояс крутых, а местами и отвесных скал протяженностью примерно метров сто пятьдесят-двести. Сначала на этом участке работали Боб и Женя, а мы исполняли роль почти вспомогателей, то есть выбивали. лишние крючья и передавали их первой двойке, подтаскивали их рюкзаки и навешивали перильные веревки. Потом вперед вышли Олесь и я, и на нашу долю тоже хватило серьезной работы. Мне особенно запомнилось, как Олесь проходил примерно пятнадцатиметровый отвес, используя две веревочные трехступенчатые лесенки, которые поочередно закрепляются на крючьях, забиваемых на уровне вытянутой вверх руки, причем для продвижения вверх требуется, чтобы человек забирался каждый раз на самую верхнюю ступеньку. В нескольких местах Олесю не удавалось найти подходящих трещин для забивания крючьев, и тогда приходилось долбить в монолитной стене дырки шлямбуром работа, требующая немалых усилий.

Наконец, мы оказались на верхней кромке этого первого сложного пояса скал стены Крумкола. Здесь мы с трудом нашли какое-то подобие ровного места, чтобы закрепить палатку, в которой, кое-как втиснувшись, мы провели ночь. Наутро мы смогли как следует рассмотреть следующий участок нашего пути. Он представлял собой крутой (около 45–50 град.) снежно-ледовый склон протяженностью примерно 400 м. Надев кошки, Олег Брагин пошел прямо вверх, но вскоре выяснилось, что снег — свежевыпавший и крайне ненадежный, а его ледовая подложка образована в основном натечным льдом, на котором кошки плохо держат и в который крайне трудно забивать ледовые крючья.

Потом вперед вышел Боб и попытался уйти на веревку вправо, но и там было ничуть не лучше. Похоже, здесь следовало рубить ступени снизу и до самого верха, при этом с очень проблематичной возможностью организации промежуточных пунктов страховки. О „проскочить как-нибудь“ не могло быть и речи, риск был бы неоправданно велик, а память о Шхаре была еще слишком свежа.

Можно было бы, конечно, попытаться на пробу все-таки пройти еще пару веревок вверх, но тут свое веское слово сказала погода. Повалил стеной снег, полностью пропала видимость, а с нею и всякая возможность предпринимать хоть какие-нибудь попытки продвижения наверх. Общее мнение — „Гора нас не хочет. Надо уходить с маршрута“. На этот раз это был окончательный уход. С мечтой о стене Крумкола нам пришлось расстаться.

Наши соперники из „Труда“, выслушав наш рассказ, тоже решили отказаться от этого маршрута, по крайней мере, на этот год. К этому я могу только добавить, что через несколько лет северная стена Крумкола была все-таки пройдена группой „Труда“ под руководством А. Андреева, хорошего друга Боба Горячих, и его группа заслуженно заработала золотые медали чемпионата Советского Союза.

Время нашего сбора „Безенги-59“ еще не кончилось, и очень захотелось сходить еще на какую-нибудь из серьезных вершин района, хотя бы для того, чтобы поднять настроение после неудачи на Крумколе. Мое предложение было пойти по классическому маршруту на Коштан-тау, также вершину-пятитысячник. Вместе со мной на этот маршрут вышли Мика Бонгард, Андрей Симолин и Лена Мохова.

Путь на Коштан требует для начала прохождения ледопада Кундюм-Мижирги. Это один из сложнейших ледопадов Кавказа. В этом месте ледник круто спадает из верхнего цирка по узкой теснине между двумя отрогами, и редко где можно увидеть такое живописное нагромождение огромных сераков (ледовых „скал“), причудливо извилистых трещин и глубоких промоин. Хотя в справочниках упоминается перевал под названием Кундюм-Мижирги, но мне не встречались горные туристы, которые прокладывали бы маршрут своего похода через этот перевал. С не меньшим основанием можно назвать перевалом седловину между двумя вершинами Ушбы или седловину Эвереста.

Снизу мы хорошо просмотрели возможный путь прохождения ледопада с тем, чтобы находиться подальше от скопления наиболее крупных сераков. Вышли еще в темноте, когда активность ледопада минимальна, надели кошки и с рассветом вошли в ледопад. На мой взгляд, прохождение ледопада — это одно из наиболее приятных занятий в альпинизме. Здесь обычно не бывает протяженных склонов, а идет чередование коротких (15–20 м) крутых участков с длинными траверсами для поиска мостиков через трещины и переходов трещин по этим, иногда чрезвычайно ажурным, мостикам.

Первой шла двойка Мика и Лена. Лена была в те времена очень эмоциональной девушкой, и когда Мика выпускал ее вперед, она старалась как можно быстрее взобраться на очередную ледовую стенку с тем, чтобы немедленно устремиться куда-нибудь вбок к сераку непривычной формы или найти особо живописную трещину, чтобы сделать эффектный снимок. Мике надо было прикладывать немало усилий, чтобы вернуть ее на тот путь, который мы изначально наметили. Он терпел эти эскапады не очень долго и через три или четыре веревки заявил, что устал от эмоций, и пропустил вперед нашу двойку. Андрей, как и Лена, был в полном восторге от красот ледопада, но ему это не мешало целеустремленно идти вперед, тщательно выбирая простейший путь среди всех нагромождений льда и многочисленных трещин.

Часа через два-три мы, наконец, прошли ледопад и смогли отдохнуть среди снежных полей верхнего цирка ледника, попить чаю и позавтракать. Ледопад, с которого мы уже ушли, с восходом солнца постепенно начал пробуждаться. Естественно, глазом невозможно было заметить ка кого-либо движения льда, но доносящийся снизу время от времени шум оживших ручьев, а подчас и грохот от падающих глыб льда свидетельствовали о том, что ледник снова оживает, и можно было только радоваться, что мы успели проскочить его вовремя.

Далее наш путь пролегал по направлению к седловине основного гребня Коштан-тау. здесь предстояло пройти участок крутых скал, и первым вызвался идти Андрей, которому очень не терпелось поработать на серьезных скалах, Он собрал все наличные крючья и необходимый запас карабинов и уверенно пошел вверх, У него не было особенно большого опыта прохождения таких скальных маршрутов, да и крючья заколачивать ему раньше приходилось довольно редко. Когда он прошел первую веревку, забив по пути штук пять крючьев, и потом „принял“ меня наверху, я даже не подумал предложить сменить его — настолько Андрей был оживлен и счастлив оттого, что у него все так хорошо получалось. Так он и проработал бессменно весь путь выхода на гребень. Погода была великолепная, и с ночевки мы смогли вдоволь насмотреться на панораму окружающих гор, следить за тем, как медленно закатывается солнце за гребень Мижирги, а ему на смену встает полная луна, в свете которой делаются завораживающе таинственными знакомые очертания горных вершин.

Следующий день получился очень длинным. Сначала нам надо было пройти несложным, но довольно длинным гребнем до вершины Коштана. Здесь единственная сложность состояла в наличии многочисленных карнизов, которые приходилось обходить, приспускаясь в сторону от гребня. В таких случаях принято идти, выпуская первого почти на всю длину веревки, причем второй должен быть особенно внимателен и готов в любой момент — в том случае, если под первым обвалится карниз, — прыгнуть в противоположную сторону. Никаких драматических эпизодов такого рода у нас не произошло, к величайшему огорчению Лены Моховой, которая как раз и шла второй и все мечтала, как это замечательно будет броситься в пропасть, чтобы спасти товарища. Но этим товарищем был всегда здравомыслящий Мика, он шел абсолютно надежно и не проявлял ни малейшего желания проверить, насколько Лена готова к самопожертвованию.

Так же гладко прошел спуск по гребню после вершины. По скалам с гребня решили спускаться не лазанием, а „дюльферами“ вниз. Это было быстрее, а к тому же такого рода опыт был довольно новым и для Лены, и для Андрея, и грех был бы не предоставить им возможности испытать новые и довольно острые ощущения от вертикального спуска по веревке.

Идти в лагерь через ледопад Кундюм-Мижирги в послеполуденное время было бы слишком опасно, и мы решили воспользоваться запасным вариантом спуска через перевал, ведущий в боковое ущелье Думала. Это было проще, но существенно дольше, и когда мы, наконец, преодолели длиннющий снежный подъем на перевал и такой же длинный путь по леднику вниз, окончательно стемнело. Мика, естественно, предложил не выходить на морену, а поставить палатку на ровной поверхности ледника и спокойно здесь заночевать. Но ночевать снова на снегу, когда так обманчиво близко, вот прямо там, где-то за камнями, зеленая травка, — нет, это было просто немыслимо. Большинство решило: пусть в темноте, но до травы мы доберемся! Но морена-то в основном состояла из крупных камней, и в темноте по ней далеко уйти было невозможно. Уже через час мы абсолютно измотались, и когда встретилось более-менее ровное место, мы, не сговариваясь, решили: „Все! Дальше ни шагу!“

Было совсем тепло, и палатку даже не ставили. Утром, как только я открыл глаза, я чуть не завыл от досады: всего лишь метров сто нас отделяло от травянистой лужайки, с цветами и ручьем. Ну и какая же может быть извлечена из этого мораль? Видимо, правильнее всего было бы внять здравому совету Мики и ночевать на леднике, а уж если мы не послушались его совета и пошли дальше, то надо было дотерпеть до конца морены.

Времени до контрольного срока было достаточно, и мы, совершенно не спеша, шли вниз по ущелью Думала, наслаждаясь роскошью цветущих альпийских лугов, перемежающихся с редкими рощицами сосен. Как всегда после многодневного пребывания среди скал и снега, великолепие живой природы воспринималось с особой остротой, и уходить из такого рая, внезапно открывшегося нам, совсем не хотелось. Никаких постоянных жителей в этом ущелье не было. Только летовки пастухов, очень гостеприимных балкарцев, которые соскучились по людям и обрадовались нам, как родным. Они угостили нас свежевыпеченными лепешками с кислым молоком, айраном, и блаженство наше стало полным. В благодарность мы им оставили все, что у нас было из продуктов.

Но, как мы ни тянули время, пришлось покинуть это благодатное ущелье и возвращаться в базовый лагерь, где нас уже заждались.

Итак, наш второй сезон в Безенги закончился вполне благополучно, и можно было бы ехать в Москву. Но Бобу не давала покоя наша неудача на Крумколе, и он был решительно настроен еще походить: „Почему бы нам не перебраться из Безенги на Центральный Кавказ, в Адыл-су, и там попробовать свои силы на каком-нибудь классическом стенном маршруте?“ Конкретно Боб предложил пройти стенной маршрут Абалакова на пик Щуровского. Желающие обнаружились сразу же в лице Мики Бонгарда, Олеся Миклевича, Наташи Горячих и меня. Надо сказать что Женя Тамм и Олег Брагин тоже очень хотели составить компанию Борису, но им пришлось умерить свои желания, так как к ним в Безенги приехали жены, чтобы вместе пройти перевальным маршрутом к морю.

Все необходимое снаряжение у нас было, и уже через день мы поставили палатки в Адыл-су и отправились в верховья Шхельдинского ущелья рассмотреть внимательнее маршрут. Прохождение стенных маршрутов началось у нас в стране где-то в конце 1940-х гг., и классическим таким маршрутом был подъем по северной стене пика Щуровского, впервые пройденный Виталием Абалаковым. Рассказ об этом восхождении, опубликованный в „Ежегоднике советского альпинизма“ за 1950 г., был скорее художественным повествованием о „почти непреодолимой“ сложности маршрута, чем его точным описанием.

На протяжении ряда лет не находилось желающих пройти по пути Абалакова. Однако в 1952 г. молодые мастера спорта из альпсекции МГУ — Костя Туманов, Юра Широков, Саша Балдин, Вадим Михайлов, Алексей Романович и Сергей Репин, вдохновленные своим успешным восхождением на Чатын по северной стене под руководством Б. А. Гарфа, решили на деле проверить, а так ли уж страшна стена пика Щуровского, как многие тогда считали. Инициатором и „заводилой“ был Сергей Репин, и, если изложить его предложение языком одного из героев фильма „Берегись автомобиля“ (которого тогда еще не было и в помине), то смысл его высказывания был бы таков: „А не замахнуться ли нам на старика нашего, Виталия Абалакова?“

Как рассказывал потом Юра Широков, он взял с собой наверх „Ежегодник“ с отчетом Абалакова о восхождении и время от времени читал оттуда выдержки, подходящие к конкретному моменту восхождения. Выглядело это примерно так — Юра, обращаясь к идущему первым Репину: „Здесь ты должен зацепиться фалангами правой руки где-то за ухом, а потом решительно перебросить тело влево и вверх, где за перегибом интуитивно угадывается неплохая зацепка. А наверху ты должен испытать чувство гордости от осознания того, что такое может быть посильно человеку“. Сергей в ответ: „Наверное, это относится к какому-то другому маршруту. Здесь все проходится обычным лазанием. Насчет чувства гордости — тоже ничего сказать не могу, а просто пива я бы сейчас выпил с удовольствием“.

После рассказов Репина и компании этот маршрут стал довольно популярным среди альпинистов как стенное восхождение среднего класса сложности, очень полезное для тренировки навыков прохождения подобных стен.

Два слова о формальных сложностях с нашим восхождением. Наша группа не относилась к какому-либо альплагерю или сбору на Центральном Кавказе, и потому нас подвергла особенно тщательной проверке контрольно-спасательная служба. Однако и после этого нельзя было вот так просто взять и выйти на маршрут. Требовалось еще особое разрешение уполномоченного Федерации альпинизма по данному району, знакомого нам Бориса Миненкова.

Боб отправился к нему, уверяя, что все будет в порядке. Вернулся он не очень скоро, сумрачный и матерящийся. Оказалось, что Б. М. категорически запретил участие в восхождении Наташе Горячих, заявив при этом, с некоторым злорадством, что он уже давно известен тем, что еще ни одну женщину не выпустил на восхождение высшей категории трудности. Никакие аргументы относительно высокого класса физической и технической подготовки Наташи не подействовали, Наташа, также присутствовавшая при этом разговоре, не преминула ядовито заметить, что причина отказа не имеет никакого отношения к ее подготовленности, Просто сам Б. М. никогда в сложных восхождениях не участвовал, и ему противна мысль, что женщина сможет сделать то, что ему не по силам. Закончился этот разговор тем, что Боб получил требуемое разрешение на нашу группу, но без Наташи, и напоследок пообещал Миненкову, что в Москве при первом удобном случае он обязательно „набьет ему морду“.

После Безенги мы находились в отличной форме, и с самого начала маршрут проходился легко. Когда мы подошли к ключевому участку, к поясу крутых, почти отвесных скал, Боб заявил, что он хотел бы пройти этот участок первым. Это было его право как начальника, и с ним никто не стал спорить, а просто до предела облегчили его рюкзак. Вскоре он вышел на тот „легендарный“ участок (который был столь художественно описан В. Абалаковым, а впоследствии несколько более прозаично С. Репиным), уверенно и без каких-либо эмоций его прошел, организовал страховку и стал принимать своего напарника Олеся. Затем Олесь организовал верхнюю страховку для нас с Микой, и мы стали к нему подходить.

Погода стояла отличная, все было вполне буднично, и весь наш разговор состоял из очень простых фраз типа: „Страховка готова?“ — „Да!“ „Я пошел“. И так веревка за веревкой. Как вдруг совершенно неожиданно я услышал необычно серьезный голос Олеся: „Ребята, сейчас этот кусок скалы повалится вниз, и удержать его я не смогу“. Подняв голову я увидел, как огромная плита почти в человеческий рост стала медленно отходить от скалы и, несмотря на все ухищрения Олеся, наклонилась и обрушилась вниз. Нас спасло то, что Олесь до последнего момента пытался удержать эту плиту и как-то смог слегка изменить траекторию ее падения. Крик „Камень“ — и все, что мы с Микой могли сделать, — это просто прыгнуть по сторонам, как зайцы, совершенно не разбирая дороги. В следующий момент раздался грохот, нас сдернуло вниз, но страховка Олеся оказалась надежной, и, пролетев пять-семь метров, мы повисли на веревке. На наше счастье, камень не угодил ни в Мику, ни в меня а главное — не перебил веревку. Оба остались целы и даже не получили ни единой царапины. Задрав голову, я увидел совершенно бледного Олеся, и на его немой вопрос ответил, что мы в полном порядке. Потом сверху послышался тревожный голос Бориса: „Живы?“ Получив ответ, он несколько раздраженно спросил: „Какого черта вы там делаете? Чего там застряли? Давайте сюда, и поскорее!“

Людям, далеким от альпинизма, может показаться, что после таких смертельно опасных моментов должно наступать что-то вроде шоковой реакции, когда человек не способен вообще делать что-либо осмысленное. Могу заверить, что ничего подобного обычно не случается. Видимо, просто потому, что в такой чрезвычайной ситуации организм пребывает в состоянии полной мобилизации всех сил и всяким посторонним эмоциям просто нет места. Наверное, также существенно, что при этом никогда не бывает возможности (или ее сознательно не дают ваши спутники!) передохнуть и осмыслить происшедшее. Так было и у нас с Микой. Нам не потребовалась никакая передышка, чтобы, так сказать, „прийти в себя“. Мы сразу включились в прерванную монотонную работу и спокойно преодолели — конечно, на верхней страховке — весь участок крутых скал до Боба, а потом и дальше до места ночлега.

Эмоционально тяжелее всего было Олесю, который никак не мог успокоиться и клял себя за то, что раньше не заметил, насколько ненадежно стоял злополучный камень. Ну а Боб — он только живописал, какие у нас были выразительные лица после срыва, да издевался над Олесем: „И за что только тебя называют „Святым“? — а кличку эту Олесь получил от Боба! — Вот так, ни за что, ни про что, захотел угробить сразу двоих ни в чем не повинных мужиков!“

На этом, слава Богу, наши неприятности на Щуровском закончились. На следующий день никто уже не вспоминал о происшедшем. Мы довольно рано были на вершине, а дальше несложный, хотя и опасный, спуск через Ушбинский ледопад, и вот они, „австрийские ночевки“, на морене, прямо напротив пика Щуровского. Дело сделано!

Конечно, стена пика Щуровского по своей технической сложности ни в какое сравнение не идет со стеной Крумкола в Безенги, даже с тем участком, который мы успели пройти. Тем не менее, было очень приятно закончить сезон на мажорной ноте — успешным прохождением пусть не очень трудного, но классического стенного маршрута.

Домбай, зима 1960 г.

Боб всегда по-настоящему оживал, когда у него возникала какая-то необычная и заразительная для всех идея. Одной из таких идей для него стал зимний траверс Главного Домбая. В летних условиях траверс Главного Домбая это достаточно обычный, хотя и сложный маршрут 5 категории трудности, один из самых популярных на Западном Кавказе среди квалифицированных альпинистов. Зимой же район Теберды и Домбайской поляны превращался в подобие горнолыжного курорта. Среди разношерстной публики курортников, катающихся с горок или просто загорающих, совершенно чужеродными выглядели редкие группы альпинистов, которых неведомые силы заставляли переться вверх с рюкзаками, по колено в снегу, чтобы зачем-то добраться до какой-нибудь вершины. Однако такие фанатики все же не переводились, и каждый год в альплагерях „Алибек“ или „Красная Звезда“ находились желающие совершить зимние восхождения. Для этой цели обычно выбирались простейшие маршруты 1 или 2 категории трудности и даже не рассматривалась возможность более сложных восхождений.

Поэтому когда Борис ранней осенью 1959 г. предложил „сделать“ зимний траверс Домбая, голосов „против“ было больше, чем „за“. Самые трезвые из нас, вроде Мики Бонгарда или Жени Тамма, резонно возражали, что для этого понадобится специальное снаряжение, которого у нас нет, вес рюкзаков для технически сложного маршрута может оказаться просто запредельным, и, наконец, у нас не было опыта даже простейших зимних восхождений. Нашлись и „лихие головы“ вроде Саши Балдина, который загорелся этой идеей сразу. Про себя могу сказать, что сам по себе зимний альпинизм меня не очень привлекал, но от друзей я, конечно, отставать не желал.

Однако то, что затеял Боб, не был просто авантюрой в чистом виде. Идея такого траверса появилась у него давно, и он даже предпринял кое-какие шаги для ее реализации. Самое существенное — то, что он смог договориться с несколькими группами, которые летом 1959 г. ходили на траверс Домбая, что те доставят на маршрут три заброски с продуктами и бензином для нас. Что и было сделано, и Боря показал нам „кроки“, на которых были помечены места забросок.

Как-то незаметно разговор переместился в практическую область, в обсуждение того, что конкретно необходимо сделать и хватит ли у нас для этого времени. Плохо было то, что у нас совершенно не было пухового снаряжения, а напомню, что в те времена даже речи не могло быть, чтобы купить что-нибудь наподобие пуховых курток в магазинах. Отсюда следовало, что необходимо сначала добыть где-то пух, а потом еще и найти фабрику, которая сошьет нам одежду. Пух пообещал добыть Юра Смирнов через своих знакомых, работавших где-то на Кольском полуострове. Женя Тамм вспомнил, что у начальника отдела снабжения в ФИАНе (того самого, что обеспечил нас строго фондируемым пенопластом „не для работы, а для дела“) есть приятели на фабрике пошива одежды для производства специальных работ, и, наверное, он сможет нам помочь.

Не очень понятно было, что делать с примусами. Хороших отечественных просто не было, а импортные „фебусы“ существовали в единичных экземплярах и были для нас недоступны. Но об этом Боб тоже подумал. Оказалось, что у знакомого ему Фердинанда Кропфа, который заведовал альпинистскими делами в профсоюзах, имеются подробные чертежи такого „фебуса“. Сам Ферл (так его звали друзья) слыл первоклассным слесарем-механиком, и, зная о высокой квалификации Боба по той же части, он, не колеблясь, предоставил Бобу эти чертежи с единственным условием, что он получит одно из этих изделий. Борис же нас торжественно заверил, что он вкупе со своими заводскими приятелями (а он тогда работал на авиазаводе) способны изготовить по чертежам вещи и посложнее примуса.

Мика, конечно, не мог остаться в стороне от этого обсуждения и сообщил нам, что у него возникли кое-какие идеи касательно того, что можно сделать, чтобы наш рацион питания был высококалорийным при минимальном весе. Комментируя наш разговор в целом, он заметил: „В воздухе ощутимо запахло авантюрой, но самое удивительное, что есть шанс эту авантюру реализовать“.

И действительно, не прошло и трех месяцев — а это очень малый срок для выполнения намеченной программы подготовки — все эти, а также множество других проблем были успешно решены. Нас особенно порадовали сделанные для нас великолепные пуховые куртки, в которых можно было ходить даже в самые сильные московские морозы без всяких свитеров. Борис изготовил три примуса, и во время одного из лыжных походов мы убедились в эффективности работы русского „фебуса“ (его немедленно окрестили „бобусом“).

Тем временем и Мика закончил задуманную серию экспериментов и устроил у себя дома презентацию концентрата нового вида, сделанного из сливочного масла, яичного порошка, орехов, меда и шоколада. Мика настаивал на том, что эта масса, странного вида и не менее странного вкуса, может служить главным продуктом питания на маршруте. Он также заявил, что в этот вечер для чистоты эксперимента другого угощения нам предложено не будет. Однако терпение его сердобольной мамы Доры Израилевны закончилось довольно быстро, и, несмотря на протесты сына, она, как всегда, накормила нас вполне традиционно — великолепным ужином. Тем не менее, Микиному продукту была выставлена наивысшая оценка и тут же присвоено и подходящее фирменное название „Ужас Бонгарда“.

Мы не забывали и о тренировках. Два раза в неделю бегали кроссы по Воробьевым горам, где особым развлечением было взбегать вверх к самому забору какой-нибудь правительственной дачи и наблюдать, нам на перехват стягиваются фигуры в штатском, пытаясь нас задержать. Тренировал нас тогда Иван Петрович Леонов, очень сильный альпинист из команды Абалакова, человек чрезвычайно тактичный и деликатный. Обычный стиль тренировок: „Сейчас вы пробегаете триста метров максимальном темпе, потом возвращаетесь ко мне легкой трусцой, снова триста метров быстро и трусцой обратно и так десять раз“. Или еще вот так: „От набережной до самого верха Воробьевки надо проскакать на одной ноге, впрочем, ногу можно менять, а потом тот же путь вниз на двух ногах, но вприсядку“. Я уже не говорю о таких более гуманных упражнениях, как бег вверх-вниз по „тягунам“ или о завершавшем почти каждую тренировку кроссе через Лужники. А нам в назидание он говорил, что самое главное — это не потакать той лени, которая свойственна организму каждого нормального человека: „Ты ему, окаянному, (то есть своему организму) пощады не давай!“

О самом И. П. Леонове рассказывали, что во время войны он попал к немцам в плен и из лагеря сбежал, но неудачно, и его поймали где-то километров за 15 от лагеря. Немцы не стали его расстреливать, а устроили забаву — они его заставили бежать всю обратную дорогу, а сами ехали на велосипедах, предупредив его, что если он упадет по дороге, то будет немедленно расстрелян. Он выжил, и с тех пор у него было особое отношение к бегу как к занятию, которое может оказаться жизненно важным.

Первоначально с Бобом на зимний траверс захотели пойти очень многие из нашей компании. Но не все могли уйти в отпуск в середине года, кого-то не отпустили семейные дела, и в итоге в группе восходителей осталось лишь семеро, а именно: Боб Горячих, Женя Тамм, Мика Бонгард, Саша Балдин, Юра Смирнов, Коля Алхутов и я.

Мне, да и не только мне, было особенно приятно видеть с нами Сашу Балдина. И не только потому, что он был чрезвычайно силен и на скалах и на льду и его участие было ценным для любой группы. Дело в том, что Саша уже почти собрался бросить альпинизм после того, как в течение пяти лет в горах погибли четверо из его самых близких друзей. Я помню, что как-то раз при обсуждении планов на очередной сезон я услышал от Саши, что хотя без гор он не мыслит своей жизни, но время от времени ему начинает казаться, что наше товарищество — это просто „клуб самоубийц“, и тогда хочется убедить нас всех бросить горы. Он никогда более не разговаривал на эту тему, но то, что он снова пришел к нам, было равносильно тому, как если бы мы услыхали от него самый главный для обитателей киплинговских джунглей пароль: „Мы с тобой одной крови, ты и я!“

В самый разгар наших приготовлений Бобу позвонил Игорь Ерохин, один из лидеров альпсекции МВТУ, и сказал, что его группа тоже собралась идти на Домбай зимой, но поскольку мы первыми подали заявку на этот маршрут, то они хотели бы идти за нами с разрывом в день или два. Естественно, Борис обрадовался этой вести, так как с точки зрения безопасности очень хорошо иметь рядом вторую сильную группу на столь трудном восхождении. Судьбы наших групп оказались очень тесно переплетенными, и поэтому мне бы хотелось немного рассказать читателю об Игоре Ерохине.

Игорь Ерохин был одной из самых интересных фигур в отечественном альпинизме. О нем очень много и хорошо написано его друзьями и единомышленниками в книге „Победа Игоря Ерохина“. Я же был с ним мало знаком, и мои суждения об Игоре основаны на впечатлениях скорее поверхностных, чем основательных. Я несколько раз бывал на тренировках и соревнованиях, которые проводил Ерохин, и меня поражало не то, что он был очевидным лидером, — он не мог им не быть, а отношение к нему со стороны ребят: он был для них, по крайней мере, для большинства, совершенно непререкаемым авторитетом, всегда знающим, что необходимо делать, умеющим заставить кого угодно сделать то, что требуется в интересах дела, и готовым взять на себя любую ответственность. Короче, он воспринимался как неординарный человек, который „имеет право“. За такими руководителями люди могут пойти с готовностью на что угодно, и, видимо, такие качества и определяют то, что иногда называют харизматичностью лидера.

Но не могу не отметить, что подобный авторитарный стиль руководства вряд ли может считаться самым эффективным вообще и в альпинизме в частности. В этом отношении для меня примером всегда служил Женя Тамм. Он никогда не ставил своей целью доминирование над другими, и его безусловный авторитет держался на присущих ему аналитических способностях, на умении находить оптимальные решения самых непростых проблем и доносить свое понимание до всех, с кем он был так или иначе связан. Все это при полном уважении к личности и мнению каждого. При этом Женя не воспринимался как некая персона, стоящая над нами, — нет, он был одним из нас, просто взявшим на себя дополнительное бремя руководства.

Мне совершенно не хочется выступать в роли судьи при сравнении стиля руководства И.Ерохина и Е.Тамма, да у меня на это и нет какого-либо права, но сопоставление этих двух стилей может служить неплохой иллюстрацией к недавно попавшейся мне на глаза довольно емкой характеристике двух крайних типов отношений в социуме: один тип — это стиль „общественного дела“, то есть республики (res publika, лат.), другой — „нашего дела“ (то есть cosa nostra, итал.).

Но в то время, о котором идет речь, для официальных руководителей советского альпинизма Игорь Ерохин уже утратил положение лидера и находился скорее в положении изгоя. Дело в том, что в сезоне 1958 г. он возглавлял экспедицию на пик Победа на Тянь-Шане и провел ее совершенно блистательно и безаварийно. Его команда заработала золотые медали на чемпионате страны, но ожидаемый триумф не состоялся, так как выяснилось, что в отчете о восхождении было сказано, что все двенадцать человек команды были на вершине, хотя на самом деле пятеро участников должны были сопровождать вниз заболевшего Ивана Галустова. Подобное может случиться при любом восхождении, и само по себе это обычно не сказывается на оценке спортивной ценности достижения. Если бы Игорь написал в отчете правду, то никаких претензий к нему быть не могло. По не очень понятной (для меня, по крайней мере) причине он предпочел этого не делать, а когда обман вскрылся, то на него немедленно обрушились репрессии со стороны Федерации альпинизма.

Однако жестокость этих репрессий была явно непомерной, и причины этого были более-менее ясны: многие из альпинистов старшего поколения, в особенности Виталий Абалаков и члены его команды, откровенно невзлюбили Ерохина, поскольку тот всегда вел себя совершенно независимо, никакого пиетета к „старикам“ не испытывал и не упускал случая высказаться самым критическим образом относительно их „блистательных“ достижений прошлых лет. Игоря строго наказали, дисквалифицировав до первого разряда, и он должен был снова начинать спортивную карьеру. Зимний траверс Домбая был для Ерохина неплохим поводом, чтобы о себе заявить вслух.

Участники группы Ерохина, а это Ия Соколова, Гена Фещенко, Аркадий Цирульников, Валя Божуков и Адик Белопухов, были нам хорошо известны как сильные альпинисты, с опытом восхождений по сложнейшим маршрутам Кавказа и Тянь-Шаня, и просто как „свои ребята“.

Мы вместе выехали на Кавказ где-то в конце февраля, и у меня сохранились в памяти самые светлые воспоминания о тех двух днях, что мы провели в поезде. Это была череда разговоров об опыте прежних восхождений, об общих знакомых и о планах на летний сезон. Конечно, нам было бы интересно узнать более подробно о восхождении на пик Победа и о последующем разбирательстве в Федерации альпинизма, но на эту тему Игорь категорически не хотел говорить.

Тем не менее, как-то у меня с ним случился разговор, показавший, насколько сильно задела его вся эта история. Дело в том, что Ерохину было также запрещено на определенный срок всякое руководство сборами и экспедициями, и он находился в очень непривычном для него униженном положении деятельного и амбициозного человека, лишенного возможности куда-либо приложить свою энергию. Узнав, что „академики“ уже определились со своими планами и летом 1960 г. собираются ехать на Памир в верховья ледника Федченко (перевал Абдукагор), он предложил мне, как начальнику этой экспедиции, некоторый план совместных действий.

Согласно этому плану, к концу работы нашей экспедиции, когда будут выполнены основные ее задачи, к нам на Абдукагор приедет группа альпинистов из ерохинской команды с Игорем во главе, после чего мы вместе отправимся вниз по леднику Федченко (это примерно 40 км) и „завернем“ на боковой ледник Бивачный. Конечная цель этого неблизкого путешествия — с Бивачного повторить маршрут на пик Ворошилова, пройденный командой Абалакова в 1958 г., который был разрекламирован как выдающееся достижение и удостоен золотой медали чемпионата страны. По мнению Игоря, на самом деле в этом маршруте не было ничего сложного и поэтому его следовало обязательно „раздеть“.

Мотивация Ерохина была абсолютно понятной — он хотел таким образом показать, что не собирается сдаваться и менять свое критическое отношение к прошлым заслугам своих „судей“. Не могу сказать, что я был в большом восторге от предложения принять участие в его „вендетте“. Поэтому ничего определенного в ответ я не сказал, а предложил более серьезно обсудить этот вариант ближе к делу, в Москве, после Домбая. Увы, продолжить этот разговор в Москве нам было не суждено.

По приезде в Домбай мы дня четыре потратили на тренировки, бегая каждый день по нескольку километров до „Алибека“ и обратно и протаптывая тропу в Птышское ущелье к началу маршрута. Там мы вырыли хорошую пещеру и занесли туда часть своего груза. Окончательно определилось, что пойдем вшестером, так как Мика был не в лучшей форме, и он согласился на время восхождения остаться в пещере вместе с Галей Кузнецовой с тем, чтобы поддерживать с нами радиосвязь.

Несмотря на все наши попытки облегчить себе жизнь, на маршрут мы вышли с рюкзаками по 30–32 кг, более всего из-за необходимости нести изрядный запас веревок, карабинов и крючьев и, конечно, теплых вещей. Запас продуктов у нас был минимален — примерно по 300 г в день на человека (в основном концентраты типа сублимированного мяса и „Ужаса Бонгарда“) в расчете на то, что примерно такое же количество мы найдем в забросках на гребне.

На восхождение мы вышли пятого марта. В первый день нам над было пройти довольно длинный снежный склон, причем приходилось подниматься по нему прямо в лоб, чтобы не подрезать его и не спустить лавину. Такой способ, конечно, отнимает больше сил, чем более естественный подъем зигзагами, но, в конце концов, это была всего лишь тяжелая физическая работа. А вот дальше, на скалах мы вскоре ОСОЗНАЛИ насколько зимние восхождения отличаются от летних.

Понятно, что с такими рюкзаками, как у нас, трудно проходить сложные участки и летом. Но с этим как-то можно было справиться, разгружая идущего первым. Основная проблема была в другом — из-за сильной заснеженности приходилось тратить уйму времени на разгребание снега, чтобы добраться до зацепок и найти подходящие трещины для забивки крючьев. Наиболее острой эта проблема была на не очень крутых скалах средней трудности, прохождение которых летом было бы достаточно простым делом. Но, в общем-то, мы этого ожидали и понимали, что для траверса Домбая зимой нам понадобится существенно больше времени, чем летом.

Мне очень запомнился тот участок скал на второй день нашего восхождения, где первой шла наша двойка — Юра Смирнов и я. Юра отдал мне часть груза и пошел вперед. Скалолаз он был первоклассный, но было видно, насколько медленным было его продвижение из-за заснеженности скал. Когда же он скрылся за перегибом, то ожидание стало почти нестерпимым. Веревка то медленно ползла вверх, то совсем не двигалась. Сверху все время сыпал снег и мелкие льдинки от расчистки пути и лишь изредка звучало: „Дай слабину!“ или, наоборот, „Натяни веревку!“

Так проходит минут пятнадцать, а потом и полчаса, все начинают подмерзать, но свято соблюдают правило: дурацких вопросов типа „Как там дела?“ задавать нельзя, надо просто молчать. Ведь и без всяких слов ясно, что идущий первым делает все, что может, чтобы проложить путь, забить понадежнее крючья, и просто так времени он не тратит. Наконец, звучит долгожданное: „Страховка готова, можно идти!“ Чтобы было побыстрее, я пошел, подтягиваясь на руках по натянутой веревке как по перилам, но тяжеленный рюкзак отбрасывал меня назад, и очень скоро пришлось перейти на лазание с верхней страховкой, что было медленнее, но не так изнурительно.

Вот я и наверху, и теперь моя очередь идти первым. Отдал Юре свой рюкзак взял у него облегченный и — вперед. И все повторяется — медленное, очень медленное продвижение с расчисткой зацепок для рук и опор для ног и постоянным поиском трещин в скале, подходящих для забивки крючьев, Вот вроде есть такая трещина. Достаю крюк, начинаю бить, а он идет свободно — не годится. Еще раз — то же самое. Наконец, удача — от ударов молотка крюк постепенно входит в скалу, и с каждым ударом звук становится все звонче. Страховка есть, и можно идти дальше. А метров через семь опять надо бить крюк и так до тех пор, пока не выйдешь наверх на всю длину веревки. Теперь я принимаю Юру, мы разогрелись от такой работы и готовы повторить цикл, но задние связки совсем закоченели от постоянного ожидания, и теперь вперед выходит двойка Балдин — Алхутов, а еще через две веревки эстафету принимает двойка Тамм — Горячих.

Как мы и планировали, к концу второго дня восхождения мы вышли на очень заметный даже снизу скальный выступ на гребне („рыжий жандарм“), где нас ждала первая заброска продуктов и бензина, сделанная летом по просьбе Бори. На ночевку в этот день мы встали не поздно, и было время просто расслабиться, немного побаловать себя полноценным ужином из оставленных для нас консервов и осмотреться.

Главный Домбай — самая высокая вершина района (4040 м), и с высоты его гребня отлично просматривалось все вокруг. Совсем близко — массив вершин Джугутурлючат, который летом выглядит, как скальная пила с острыми зубцами отдельных пиков, а теперь смотрится, как снежный гребень со скальными островками. Чуть дальше виднеется громада Аманауза, не утратившая своей массивности, но вся окутанная огромными снежными пеленами, скрывшими многочисленные скальные контрфорсы и кулуары. Одна Белалакая мало изменилась — все такая же отдельно стоящая скала, похожая в профиль на Маттергорн в Альпах. Совсем исчезла многокрасочность долин Домбая. Вместо летнего разноцветья только девственно белый снег да чернота леса по низу долин. И — полное отсутствие каких бы то ни было признаков человека вокруг нас. Настоящие горы зимой необитаемы — люди свободно допускаются лишь к подножью невысоких вершин, а мы пересекли границу обитаемого пространства и забрались на самую вершину этого царства снегов. Я и сейчас помню это ощущение почти незаконности нашего пребывания в месте такого первозданного покоя.

Наш дальнейший путь протекал по снежному гребню с крутыми скальными выступами („жандармами“), с довольно значительным набором высоты. Все первые дни погода стояла неплохая, хотя почти все время шел снег. Днем мороз был не очень сильный, но все равно лезть приходилось в рукавицах. Очень облегчало нашу жизнь то обстоятельство, что почти не было проблем с поиском мест для ночевок на гребне и, как правило, палатку можно было поставить так, что все шесть человек могли свободно в ней разместиться. Конечно, ветер на гребне всегда был довольно сильный, но наша высотная палатка хорошо защищала нас и от ветра, и от холода. Однако с каждым днем она все более отсыревала и становилась уже почти неподъемной я хорошо это ощущал, поскольку именно на меня пал жребий ее тащить.

На третий день было особенно много трудной скальной работы при подъеме по крутым скалам „жандарма“, иногда называемого пиком ЦСКА. Здесь в основном работала связка Тамм — Горячих, причем Боб, конечно, не преминул в полной мере воспользоваться правом руководителя идти первым, аргументируя это еще и тем, что он проходил этот маршрут летом и хорошо его помнит. Интересно было наблюдать, как изменился стиль скалолазания Бориса на зимнем маршруте. Летом на скальных маршрутах он ходил очень смело, а иногда даже чересчур дерзко. На Домбае зимой он стал почти неузнаваем: вместо куража и некоторой самонадеянности были осмотрительность и осторожность на каждом шагу. Вообще-то примерно то же самое можно было сказать о любом из нас, зима — хороший учитель, но у Боба эти перемены были особенно заметны.

Восьмого марта, на четвертый день восхождения мы поднялись на Западную вершину Домбая, где и поставили свою палатку. Отсюда до Главной вершины оставался примерно один день хода (по расчету для летнего графика восхождения), и в нашем настроении было что-то похожее на чувство эйфории оттого, что все складывалось так удачно в прошедшие дни. В тур на вершине мы вложили записку вполне оптимистического содержания, дополнив стандартный текст еще и поздравлением в адрес всех женщин, которые ждут нас в Москве. К сожалению, был и повод для огорчения — мы часа два вели раскопки на предполагаемом месте той заброски, которая должна была быть на Западной, и ничего не нашли, а между тем продуктов у нас уже почти не было. Правда, оставалась еще надежда, что удастся найти последнюю заброску, заложенную для нас на Главной вершине, но ясно было, что медлить нам ни в коем случае нельзя.

Собирались в тот день лечь спать пораньше, чтобы с утра выйти с намерением дойти в тот же день до Главной (и до заброски!). Стали потихоньку устраиваться на ночлег, но вдруг кто-то из нас, взглянув назад на пройденный путь, увидел двойку ерохинцев, появившихся на пике ЦСКА, на том самом месте, где мы были сутки назад, Все выскочили из палатки и радостно закричали слова приветствий, а в ответ услыхали очень напряженный и какой-то „серый“ голос Вали Божукова: „Слушайте меня внимательно! При подъеме на пик ЦСКА сорвались и погибли Игорь Ерохин, Ия Соколова, Гена Фещенко и Аркадий Цирульников“. В вечернем тихом воздухе слышимость была отличная, но Валентин повторил еще раз сказанное, чтобы убедиться, что его поняли правильно. Мы совершенно остолбенели от полной невозможности осознать весь трагизм происшедшего. Первая мысль была немедленно собраться и бежать на помощь. Но Валентин повторил, что нет никакой надежды на то, что ребята могли остаться в живых. Что же касается его и Адика Белопухова, то им помощь не нужна и они смогут переночевать сами, хотя палатки у них не было.

Вот так, абсолютно неожиданно, как это, увы, нередко бывает в горах, произошел „срыв времени“: в одно мгновение настроение полного благополучия сменилось осознанием происшедшей катастрофы.

В тот вечер у нас была одна забота — надо было обязательно сообщить вниз о происшедшей аварии. Проблема состояла в том, что наша рация оказалась очень ненадежной для работы на морозе. В предшествующие два дня она попросту не работала, и мы считали, что это уже необратимо. Однако Коля Алхутов сумел каким-то неведомым образом ее оживить, и в девять часов вечера мы услышали позывные базовой станции КСП Домбайского района. Связь то появлялась, то пропадала, и только с очень большим трудом, после ряда неудачных попыток Коля смог сообщить вниз о происшедшей аварии и о том, кто именно погиб, и убедиться в том, что информация была принята. Также было очень важно, что Николай успел передать на КСП, что группа Бориса Горячих в полном порядке, наутро к нам присоединятся В. Божуков и А. Белопухов и мы можем спускаться совершенно самостоятельно. Последнее было крайне существенно, поскольку мы хорошо представляли себе, что первое, что сделают спасатели после получения информации об аварии, — это вышлют спасотряд на помощь нам, а каждый из нас знал, насколько тяжелыми и, главное, опасными были бы спасательные работы на сложном маршруте в зимних условиях, если бы ситуация этого потребовала.

Ранним утром Боб отправил двойку Балдин — Смирнов на помощь Валентину и Адику, и через несколько часов они пришли к нам. Их рассказ был недолгим: первым на вершину пика ЦСКА поднялся Адик Белопухов, организовал надежную страховку и принял Божукова. После этого на верхней страховке стала подниматься остальная четверка. Насколько я помню, там первым шел Гена Фещенко, а самым нижним был Игорь Ерохин. Кто именно сорвался и почему произошел срыв, доподлинно не известно. По просьбе Фещенко, веревку жестко закрепили, чтобы можно было по ней идти как по перилам. Но буквально в следующее мгновение кто-то внизу сорвался, сорвал остальных, и веревка лопнула, не выдержав совокупного рывка от четырех падающих тел. Мгновением позже Адик и Валя увидали, как под стену на ледник выкатилось несколько темных клубков. Пролетели они примерно 600 м по скалам, и, конечно, остаться в живых при этом было невозможно. Добраться до упавших можно было только снизу, обойдя по ледникам весь массив Главного Домбая.

По мнению Адика, их с Валентином спасло только то, что идущая от них веревка была намертво закреплена как перила. Если бы Валентин выбирал ее вверх, как это обычно бывает при страховке, то, конечно, удержать четырех сорвавшихся он бы не смог, и его с Адиком также бы утащило вниз.

Что же мы должны были делать дальше после всего случившегося? Очевидный вариант действий — продолжить путь по гребню до Главной вершины Домбая и далее спускаться по хорошо знакомому Борису пути через седло Фишера. При этом у нас даже в мыслях не было, что таким образом мы смогли бы завершить задуманное восхождение — здесь уже было не до спорта. Главное соображение — это был бы самый быстрый и безопасный путь спуска. Боб также вспомнил, что несколько лет назад был пройден путь по стене Домбая прямо на его Западную вершину (маршрут Сасорова), и, следовательно, в принципе мы можем спускаться прямо вниз, но толком этого маршрута никто из нас не знал.

Обсуждение было недолгим. Решаем, что все-таки наиболее разумно попробовать идти на Главную вершину. Ведущий туда гребень — это череда снежно-ледовых участков и скальных выходов. Летом весь этот путь занимает не более нескольких часов. Но зимой ситуация совершенно иная, и первая связка, в которой шли Коля Алхутов и я, за пару часов смогла продвинуться всего на несколько веревок. Обилие ненадежного сыпучего снега, множество карнизов и заснеженность скальных участков — все это резко замедляло движение. К тому же, как назло, резко похолодало. Сильный мороз (не менее 20–25 градусов) в сочетании с порывистым ветром, — и мы стали заметно подмерзать.

На смену нам с Колей выходит связка Балдин — Смирнов, но и им не удается пройти более двух веревок. Становится ясно, что до вершины мы в этот день дойти не успеваем. На гребне подходящего места для палатки нет, и Боб принимает единственно верное решение — возвращаемся ночевать на Западную вершину, а утром посмотрим. Восемь человек в палатке — это очень тесно, можно только сидеть. Зато быстро отогрелись, попили горячего чаю. Продуктов уже просто не было никаких за исключением НЗ в виде бутылки коньяка. Начальник милостиво разрешил ее распечатать, и каждому было выдано по паре ложек в качестве высококалорийного питания, Как ни удивительно, но ночью удалось даже поспать. С утра так же ветрено и очень холодно. Даже не хочется думать, каково оно будет на гребне. Надеяться, что за день мы сможем дойти до главной вершины, не приходилось, и от этого варианта пришлось отказаться. На утренней радиосвязи нам передали, что накануне из Москвы вылетела группа самых опытных альпинистов, членов сборной команды Союза по альпинизму, на помощь нам. Видимо, внизу не поверили нашим словам, что мы не нуждаемся в помощи, и решили нас спасать. Это означало, что нам надо как можно скорее спускаться, чтобы, упаси боже, не развернулись спасработы. Кратчайший путь вниз — это спуск дюльферами» по стене маршрутом Сасорова.

Нас восемь человек, все — опытные альпинисты, и каждому много раз доводилось спускаться таким способом. Все протекает стандартно — первый уходит вертикально вниз до конца веревки, там находит промежуточную площадку, забивает крючья, кричит наверх: «Пошел». Спускаются все остальные, выдергивают веревку, и снова первый уходит вниз. Но все эти, до автоматизма освоенные нами операции, занимают зимой вдвое больше времени, чем летом, и за день мы успеваем сделать лишь шесть спусков. Следующий день — это еще шесть «дюльферов» в таком же темпе, когда само передвижение занимает от десяти до двадцати минут, а пассивное ожидание иногда длится более часа (ведь готовых площадок для организации спусков в нужном месте почему-то, как правило, нет, да и найти подходящие трещины для крючьев иногда бывает очень непросто). Ускорить этот процесс нет никакой возможности, и приходится безмолвно терпеть, терпеть, терпеть…

Внешне все выглядело довольно стандартно для обычного восхождения, если не считать полного отсутствия продуктов и незнания общей протяженности и каких-либо деталей маршрута. Дело в том, что на крутых скалах трудно рассмотреть путь вниз более, чем на пару веревок, и спускаться нам приходилось практически вслепую. Это означало, что все время надо было считаться с опасностью попасть на предельно сложные или даже непроходимые скалы. Если бы еще всерьез испортилась погода или, не дай Бог, кто-нибудь получил серьезную травму, то ситуация могла бы стать близкой к катастрофической, когда речь пошла бы просто о выживании. Но выбора у нас просто не было — по сути дела это был аварийный спуск.

К тому же, рация снова перестала работать, и никакой связи с КСП больше не было, Внизу совершенно не представляли, где мы и что с нами. На счастье нам повезло с погодой, и ни разу мы всерьез не «запоролись» спуск протекал без серьезных осложнений. Где-то в середине третьего дня спуска вдруг послышался гул винтов вертолета, и вот уже недалеко от нас появился МИ-4, а из двери высунулся знакомый всем нам Толя Овчинников, тренер сборной. Мы Постарались дать ему понять жестами, что у нас все в порядке и скоро мы будем внизу. Он, очевидно, смог правильно оценить ситуацию. Вскоре мы видели, как внизу на леднике появилась большая группа альпинистов, но они направились не в нашу сторону, а в обход массива Домбая, очевидно, чтобы выйти по ту сторону хребта к телам погибших. Последняя ночевка ничем особенным не запомнилась. Голод уже стал привычным состоянием и даже не особенно мучил. Спасало то, что еще был бензин, а, следовательно, и горячий чай. Даже теснота в палатке стала привычной, и каким-то образом удавалось иногда даже вздремнуть часок-другой.

Мы уже прошли почти всю стену, и ледник, казалось, был совсем рядом, но тем не менее, еще три-четыре «дюльфера» с утра нам пришлось заложить. Когда я спускался последним «дюльфером», я вдруг обнаружил примерно метрах в тридцати от меня человека на стене. Оказалось, что это был хорошо знакомый мне Юра Каунов из альпсекции «Труда». Он и страховавший его Володя Безлюдный решили подняться нам навстречу, чтобы поднести продукты, но почему-то они оказались на параллельном гребешке. Увидев нас на последнем спуске, они немедленно спустились на ледник, где мы с ними вскоре встретились.

После четырех дней полуголодного существования и еще четырех полной голодовки на спуске вид у нас был, наверное, как у освобожденных из концлагеря. Поэтому, не говоря ни слова, Володя и Юра развязали рюкзаки и начали нас кормить. Я помню, что первое, что попало мне в руки, — это огромный кусок колбасы. Я его проглотил почти мгновенно, даже не очистив от шкурки. Следующим был апельсин, который я съел также вместе с кожурой, очень удивившись, что на вкус он ничем не отличался от колбасы. Увидев все это, ребята всерьез обеспокоились и закрыли свою «продуктовую лавочку», пообещав, что скоро будет настоящая еда.

В пещере у начала маршрута нас встретили наши наблюдатели — Галя Кузнецова и Мика Бонгард. У них была такая же плохонькая рация, как и у нас, и они были вынуждены обходиться теми отрывочными сведениями, которые смогли как-то принимать. Пару дней они даже толком не знали, в какой группе произошла беда и кто именно разбился. Можно только догадываться, чего им стоила такая неопределенность, и они были безмерно рады увидеть нас, Мика сразу навел порядок с нашим возвращением к нормальному питанию и ничего, кроме жиденького бульона, нам не дал. Компота, правда, было сколько душа пожелает.

В пещере оставались наши лыжи, и, к нашему удивлению, мы еще были способны на них стоять и скатились по Птышскому ущелью до Домбайской поляны довольно быстро. На полпути была неожиданная встреча на тропе — навстречу нам шли Игорь Евгеньевич Тамм и его спутники. Еще раньше Женя Тамм нам говорил, что отец собирался приехать в Домбай отдохнуть. Так случилось, что он приехал как раз в день аварии в группе Ерохина, и первое, что он узнал: в группе, где был его сын, произошла тяжелая катастрофа. Может ли кто-нибудь представить себе, что он пережил за эти несколько дней ожидания?

В лагере нас, конечно, ждала баня и испытание сытным ужином. Но, слава Богу, к этому времени уже притупилась острота голода, и надо было просто не переедать, понимая, что и дальше недостатка в пище не будет.

К слову сказать, ни в этот, ни в последующие пару дней никакой особой усталости мы не чувствовали — слишком велико было нервное напряжение. Весь обратный путь запомнился мне состоянием полной апатии и нежелания возвращаться с гор на равнину. Мы слишком долго жили в совершенно ином мире, в мире гор, холодных и не знающих снисхождения, унесших жизни четверых наших друзей и выпустивших нас из своего плена. Жизнь «людей равнины», людей, которые, по выражению Ю. Визбора, «не задают горам никаких вопросов», казалась совсем чужой. Я не мог даже представить себе, как буду снова ходить на работу, заниматься своей диссертацией и жить, как все, после того, что с нами случилось в горах.

Прошли похороны ерохинской четверки и поминки по погибшим, а потом, как водится, подробные разборы всех обстоятельств их гибели, которые, однако, ничего не прояснили, а лишь подтвердили печальную истину: подобного рода несчастья случаются в горах каждый год. У меня тоже нет никаких своих выводов относительно конкретных причин несчастного случая, кроме, может быть, не очень обоснованного и довольно общего соображения.

Игорь Ерохин, конечно, был глубоко травмирован тем судилищем, которое было над ним устроено после восхождения на пик Победа. Наверное, эта травма была особенно глубокой для такого человека, как Игорь, со столь сильным характером и амбициозностью, который не привык отступать от своих планов и тем более — терпеть столь унизительные поражения. Мне кажется, что для человека, находящегося в таком психологическом состоянии, вообще опасно предпринимать что-либо действительно трудное, то, что может потребовать быстрой реакции в условиях больших физических и нервных перегрузок. Иначе может оказаться, что в какой-то критический момент, когда счет времени идет на доли секунды, он не сможет адекватно среагировать на происходящее и окажется не в состоянии быстро принять единственно верное и спасительное решение.

Горы, конечно, не злонамеренны, но они могут неожиданно предложить человеку пройти через очень серьезные испытания, и никто не знает, что при этом может оказаться важнее для выживания — степень физической и технической подготовленности или состояние вашего Эго, с его скрытыми комплексами и травмами.

И последнее, о чем мне хочется сказать в этой главе. Никто и никогда не гарантирован от несчастного случая в горах — ни неопытные новички, впервые идущие на простейшую вершину, ни тренированные альпинисты-профессионалы, прошедшие сложнейшие маршруты, которым, увы, иногда кажется, что они «держат Бога за бороду». В этом смысле занятие альпинизмом сравнимо с мореплаванием, где, несмотря на все достижения прогресса, ежегодно случается множество несчастных случаев. Как-то, довольно давно, мне попалось на глаза старинное рыбацкое заклинание: «Да отвратит Судьба свой лик суровый от всех идущих в море кораблей». Мне кажется, что подобными словами следует напутствовать не только моряков, но и альпинистов, тех, кто бросает вызов Стихиям Гор, не менее грозным, чем Стихии Моря.

Глава 4. Золотые медали за восхождение на вершину, потерявшую свое имя. Памир, 1961 г

Ослепительный солнечный день. Жара, и негде от нее спастись. Только что Декхан-бай, киргиз-проводник, перевез меня на лошади через бурную реку, высадил посреди камней высохшего русла реки и, показав вверх, где виднелся язык ледника Федченко, объявил, что дальше я без труда перейду с осыпи на ледник. На мое замечание, что слева от нас четко проглядывается еще какой-то поток и хорошо бы через него тоже переправиться, он ответил, что это — боковое русло и оно ко мне не имеет никакого отношения. К тому же, добавил он, на первой переправе было много воды, так что мы еле выбрались, и он должен спешить, ибо вода быстро прибывает (что было чистой правдой). Делать было нечего, я расплатился с проводником, отправил с ним записку на метеостанцию в Алтын-Мазар, чтобы по рации сообщили ребятам в базовый лагерь на леднике Бивачный, что я уже переправился через Сель-дару и скоро до них доберусь.

Будучи в веселом расположении духа, я подхватил рюкзак и направился в сторону языка ледника, предвкушая, что быстро выберусь на лед, а там и на тропу, ведущую в базовый лагерь. Но благодушие мое было недолгим, и на его место пришла нешуточная тревога, когда я приблизился к леднику. Ледник-то был на месте, и расстояние от моей осыпной гряды до его языка составляло менее ста метров, но выхода на язык не было вообще: он был надежно перекрыт мощным потоком воды, который вырывался из огромного грота и сразу разбивался на два потока. Через правый поток мы переправились, а левый — он мало чем отличался от первого. Возможности его обойти не было никакой. Первая мысль была вернуть Декхан-бая, и я бросился назад в надежде догнать его, но он уже переправился обратно и скрылся за поворотом.

Итак, я неожиданно для себя оказался на острове, и пришлось всерьез задуматься: «А что же теперь делать?» Отделявший меня от коренного берега левый (если смотреть вниз по течению) рукав Сель-дары, хотя казался менее полноводным, чем тот, через который меня перевезли, совершенно не вызывал желания через него переправляться. Бурный поток, с грохотом ворочающий камни, чуть ниже уходил в торчащие скалы порога, способные перемолоть все, что к ним попадало. Дальше было видно слияние обоих рукавов Сель-дары, ниже переходящей в полноводную Мук-су, одну из главных водных артерий, питающих долины Таджикистана.

Теперь спешить мне не следовало — я хорошо помнил, что горные реки надо переходить ранним утром, когда вода не такая большая. Обошел свой остров. Он совсем небольшой, размером примерно 100х400 м сплошь галечник и камни, нет ни травинки. Очевидно, что это просто часть русла реки. Однако похоже, что в это время года его не затопляет, вокруг все совершенно сухо. Наводнение мне не угрожает, и то хорошо!

Конечно, благоразумней всего было бы остаться на этом острове на некоторое время в надежде, что могут появиться какие-то люди. Однако я точно знал, что людей здесь можно ожидать не ранее, чем через месяц, когда пойдет караван, доставляющий грузы на метеостанцию ледника Федченко, что находится примерно в 40 км выше языка.

Другой вариант казался более осмысленным: если через два-три дня я не появлюсь в базовом лагере, ребята точно начнут меня искать. Но так же точно то, что они не будут искать на переправе — ведь я им уже передал по радио, что переправа позади, а на протяжении всего пути от переправы до лагеря (а это более 30 км по не очень четкой тропе) есть множество мест, где можно потеряться.

Итак, никаких вариантов ожидания помощи не было совсем, и, стало быть, выход есть только один — завтра утром переправляться. Ну а пока можно и перекусить. Из продуктов у меня была только банка сгущенки, но были еще примус и кружка. Кипяток со сгущенкой — трапеза не слишком обильная, но вполне достаточная, особенно, если ничего другого фирма не предлагает.

Потом была детальная разведка предстоящей переправы. Прямо передо мной «мой» рукав Сель-дары распадался на три протоки, каждая примерно по 15–20 м шириной, разделенные двумя отмелями по 50–70 м длиной. С ближайшей ко мне водой все было ясно: надо зайти на самый верхний конец моего острова, и тогда есть все шансы, что когда меня понесет вода, я как-нибудь смогу не промахнуться и выбраться на первую отмель. С третьей протокой тоже понятно — после нее шел уже коренной берег и я где-нибудь да смогу за него зацепиться. Проблематичной казалась вторая протока — здесь отмели шли на одном уровне и вверху и внизу, и было очевидно, что у меня будет минимален запас времени, чтобы успеть переправиться через эту протоку, прежде чем течение меня утащит за нижний край второй отмели.

Надо сказать, что хотя я ходил по горам уже более 10 лет, но опыта серьезных переправ через горные реки у меня не было. Конечно, я знал еще из практики начальных занятий в альплагере, что в быстрой воде невозможно устоять, если ее глубина превышает 70–80 см. Знал — но это уже чисто теоретически — об опасности переохлаждения в ледяной воде. Ну что же, теперь мне предстояло выяснить, что же я помню из уроков для новичков, экзамен будет жесткий, и не было никакой возможности его избежать.

Но все это предстоит мне проделать завтра, а пока у меня было время, и я написал подробное письмо жене, где красочно описал все перипетии моего путешествия, справедливо полагая, что она получит письмо тогда, когда все беспокойства будут позади и волноваться будет нечего. Потом решил, что я должен оставить на моем острове записку на тот случай, если все же мне не удастся переправиться и меня будут искать. В записке я не преминул отметить коварство моего киргиза, которого я искренне почитал виновным в моем нынешнем отчаянном положении. Соорудил небольшой тур из камней и туда вложил банку из-под сгущенки с этой запиской. Полагаю, что это мое послание до сих пор остается нетронутым, поскольку все обычные тропы проходят далеко от этого места.

Наверное, здесь уместно как-то объяснить, как могло случиться, что я оказался один и в совершенно неподходящем месте, на острове посреди Сель-дары.

В те далекие времена каждый год, где-то по весне, всевозможные текущие дела каждого из нас, рабочие или семейные, постепенно отходили в сторону, а на передний план все более выдвигалась та цель, которая нас, альпинистов спортклуба Академии наук (СКАН), объединяла в предстоящем сезоне. К тому времени мы были уже не просто спортивной командой, а группой близких друзей, составлявших нечто вроде Ордена. Для нас не так важна была конкретная цель, как сама возможность всем вместе заниматься любимым делом, а именно: ходить в горах, желательно самых далеких и малодоступных.

В сезоне 1961 г. у нас появилась возможность организовать экспедицию на Памир с целью сделать восхождение на пик Сталина по новому маршруту. Это была самая высокая вершина в СССР (7495 м), и в те годы любое восхождение на нее было само по себе вызовом. А найти новый, никем не пройденный маршрут на такую вершину — вызов вдвойне. Чего еще надо для команды молодых ребят на пике спортивной формы, полных веселого задора и готовых горы свернуть ради очень странной цели — залезть на одну из самых труднодоступных гор Памира?

Для меня никогда раньше не стоял вопрос, ехать с друзьями в горы или нет. Но в тот год решение для меня было далеко не простым. Дело в том, что моя молодая жена, Лана Спиридонова была беременна, и было непонятно, как она себя будет чувствовать и смогу ли я ее оставить. Поэтому мое участие в экспедиции было довольно проблематичным. И вот ребята уехали в горы в начале июля, я их проводил и уехал с женой на Черное море, куда вскоре прибыло и все семейство Спиридоновых. Надо сказать, что море и все красоты кавказского побережья меня тогда мало трогали. В мыслях я был вместе со своими друзьями, и дней через десять, глядя на мои терзания, Лана махнула рукой: «Ну, раз без этого ты не можешь, ничего не поделаешь, езжай!»

Второй раз повторять не пришлось, и уже на следующий день я летел самолетом Адлер-Ош. Там каким-то чудом сразу попал на местный рейс Ош — Дараут-курган, и вот менее чем через сутки с момента моего бегства с Черного моря я оказался в Алайской долине. Дальше путь на Памир сначала проходил по скотопрогонной тропе через перевал Терс-Агар в Заалайском хребте до Алтын-Мазара. Там пешеходный путь заканчивался, и дальше нужно было переправиться через несколько рек, что без лошадей сделать было невозможно. Мне потребовалось два дня, чтобы уломать Декхан-бая, рабочего на метеостанции в Алтын-Мазаре, переправить меня через главную водную преграду, Сель-дару, на ледник Федченко. В конце концов, он, заломив немыслимую цену, согласился. Таким образом я и попал на этот самый остров, совсем рядом с ледником Федченко, но без возможности воспользоваться напрямую преимуществом такой близости.

Все это было предысторией, а в тот день мне оставалось только пораньше лечь спать, что я и сделал, особо не задумываясь о дне грядущем. Я быстро заснул под убаюкивающий шум реки. Утром встал часов в пять, собрался и направился к намеченному месту старта. Здесь как-то вдруг все стало очень неуютным для меня. Неожиданно оказалось, что воды в «моем» рукаве Сель-дары было явно больше, чем накануне вечером. Очевидно, за предыдущие дни в правом рукаве накопилось слишком много камней, и вода, как и полагается, побежала туда, где сопротивление было меньше, то есть налево, ко мне.

Однако никаких резонов ждать перемен к лучшему не было, и, вспомнив исторические слова Юлия Цезаря «Жребий брошен!», я полез в воду. От намеченного места пройти ногами я смог всего несколько метров, после чего вода меня подхватила и понесла, и все, что я мог делать, это просто подгребать руками, отталкиваться ногами ото дна и стараться забирать влево ближе к отмели. Наконец, зацепился кое-как за камни — первая протока пройдена. Вроде бы успех, но за те немногие минуты, что я был в воде, я промерз насквозь, и это не гипербола. Руки, ноги целы, но еле двигаются, я почему-то задыхаюсь, как после спринтерского броска. Надо бы сделать разминку, чтобы согреться, но боюсь, что это не поможет. Лучше поскорее покончить с этой историей.

Как я и ожидал, перебраться через вторую протоку оказалось гораздо сложнее. Здесь мне надо было от конца отмели попытаться пройти хоть немного вверх по воде, так сказать, «набрать высоты», чтобы у меня было больше возможности зацепиться за нижний край следующей отмели. Осуществить это оказалось очень трудно. Я сделал не более трех-пяти шагов против течения, как вода меня неожиданно опрокинула и потащила — уже абсолютно неуправляемого. С трудом я смог как-то сориентироваться, принять правильное положение — лицом вниз по течению — и из последних сил так отчаянно заработал руками и ногами, что буквально на последних метрах сумел поймать последний шанс на спасение и ухватиться за камни отмели. На четвереньках выполз на сушу, с трудом поднялся на ноги и почувствовал, что последние остатки тепла и сил вот-вот меня покинут. Не дав себе ни минуты передышки, снова ринулся в воду. Последняя протока была самая глубокая, воды было по грудь, но это уже не имело большого значения — важно было, что за ней шел коренной берег, и я уже точно знал, что надо делать в воде: главное — не сопротивляться течению, не давать себя опрокидывать и отгребать изо всех сил налево. Руки-ноги меня едва слушались, но промахнуться здесь было почти невозможно, так как запас расстояния вниз по реке до порогов был довольно большой.

Вот и все, переправа позади, я на коренном берегу, но состояние мое более чем плачевно. Я закоченел настолько, что с трудом поднялся от кромки берега и сделал несколько шагов до ровного места. Да, я на опыте смог убедиться в правоте известного утверждения — в горных реках чаще всего не просто тонут, а гибнут от очень быстрого переохлаждения организма и блокады всех мышц.

Насколько мог быстро распаковал рюкзак. Все теплые вещи, конечно, промокли, однако спальник, к моему удивлению, был сух примерно на треть. Сбросил с себя все, забрался в мешок и стал ждать, когда солнышко меня прогреет. Сначала меня била такая сильная дрожь, что мне было очень трудно дышать. Минут через пятнадцать дыхание стало налаживаться — я уже мог сделать два-три вдоха между судорожными конвульсиями, а затем, мало-помалу и все тело понемногу стало отогреваться. Однако прошло часа два, прежде чем я решился вылезти из мешка и почувствовал, что руки-ноги меня слушаются. Взглянул на свое тело и ужаснулся — кровоподтеки с головы до пят, мелкие, не более пятака, но буквально ни одного живого места не осталось, как будто меня протащило за трамваем по булыжной мостовой. Вроде бы внешне никаких серьезных травм не должно быть, но кто знает, что там у меня внутри. Ясно одно, сегодня я должен быть в лагере, помощь мне может оказаться просто необходимой.

Погода стояла великолепная, и дальнейший путь по тропе ничем особенным не запомнился, если не считать моей «почти встречи» со снежным барсом. За одним из поворотов я увидел на тропе явственные следы огромной кошки. Только этого мне не хватало для полного счастья! Я немедленно раскрыл свой складной нож, взял ледоруб на изготовку и дальше двигался очень осторожно, особенно поблизости от скал и больших камней. Еще тревожней стало, когда следы вдруг исчезли. Ясно, что зверь меня почуял и устроил засаду, чтобы атаковать со спины. Пришлось дальше какое-то время идти задом. Но следы больше так и не появились. Видимо, я не показался барсу лакомой добычей, и стать «витязем в барсовой шкуре» мне не пришлось.

Вот уже и обещанный мне еще в Москве «третий переулок направо» от основного ледника — это должен быть Бивачный. Действительно, чуть дальше, уже совсем в сумерках, я заметил огоньки нашего базового лагеря. Путь до лагеря, все эти 30 км, я прошел в очень хорошем темпе, но вовсе не из стремления установить рекорд, а просто из-за опасения возможных скверных последствий от утреннего купания.

Наш врач, Тома Тарасова немедленно мною занялась, скоро определила, что все мои травмы чисто косметического свойства, и извела на меня целую бутыль зеленки. Жаль, что не сохранилось цветной фотографии! Но вообще-то по части колорита у меня тут же обнаружился серьезный конкурент в лице вошедшего в медпалатку Левы Калачова. Его лысоватый череп был густо покрыт крупными пятнами темно-бурого цвета, что в сочетании с очками придавало ему вид «мертвой головы». Оказалось, что когда Лев налаживал какой-то особенно упрямый примус, тот вспыхнул ярким факелом и здорово опалил ему голову. Все знают, что лучшее средство от поверхностных ожогов — моча, но никто не решился использовать это снадобье в данном случае, и пришлось прибегнуть к марганцовке. А она, как известно, не только лечит, но и красит.

Я хорошо поужинал и отправился было на покой, считая, что отдых мною, безусловно, заслужен, но у нашего начальника Тамма было другое мнение: «Значит, так. Сейчас ты подбираешь снаряжение, собираешь рюкзак, а завтра в пять утра мы выходим на восхождение на пик Красной Армии». А это, между прочим, 6300 м! Я попытался объяснить ему, что устал безумно и вообще не вполне уверен, что с утра смогу двинуться куда бы то ни было, но никакого сочувствия не встретил. «Если ты не сможешь завтра пойти с нами на акклиматизационное восхождение, то даже не надейся, что тебя возьмут на пик Сталина».

Смысла спорить не было никакого, на стороне Женьки были абсолютно понятные резоны — интересы дела, а в таких случаях бесполезно ожидать от него снисхождения к слабостям человеческим. Что ж, настоящий начальник должен уметь быть жестким даже по отношению к своим друзьям.

Итак, наутро Женя Тамм, Дима Дубинин и я вышли на восхождение на пик Красной Армии. Вместе с нами была Оксана Васильева в роли наблюдателя. Восхождение оказалось приятным: немало скальной работы, лед и много снежных склонов, то есть стандартный набор удовольствий для маршрута 4 категории трудности. Запомнился только один эпизод. На второй день маршрута нам надо было выйти на гребень по довольно крутому снежному склону. Где-то на середине пути мы увидели, что прямо на нас с гребня летят камни, мы ушли из-под камнепада направо, но там увидели то же самое. Решили поскорее спуститься назад вниз и там переждать эту напасть, но оказалось, что путь обратно вниз также «простреливается» по всей его ширине. На наше счастье, неподалеку от нас прямо посреди склона был небольшой, метра два в высоту, выход скал, и под ним мы смогли укрыться от «обстрела».

Вид оттуда был впечатляющим — камни шли веером по всему склону, от мелких обломков до «чемоданов», часть из них разбивалась о нашу скалу и летела над нашими головами. Нам оставалось только одно — сидеть на рюкзаках, поджав под себя ноги. Под вечер камнепад чуть утих, и мы смогли кое-как поставить палатку и даже набрать снега для чая. Ночь прошла без происшествий, если не считать пары небольших камней, все-таки угодивших в палатку.

Встали затемно и по морозцу без большого труда быстро прошли верхнюю часть снежного склона и вышли к источнику камнепада — крупной осыпи, спаянной ночным морозом и ожидающей только солнечного тепла, чтобы обрушить вниз очередную порцию камней. Понятно, что когда два дня спустя мы возвращались с вершины, был выбран другой, существенно более длинный, путь, позволивший обойти коварный склон с тем, чтобы во второй раз не испытывать судьбу.

Когда мы вернулись, в лагере все уже были в сборе, и можно было подвести итоги первых трех недель работы экспедиции. На этом этапе решались две взаимосвязанные задачи: разведка пути восхождения на пик Сталина и приобретение акклиматизации, необходимой для восхождения на семитысячник.

В Москве заявленный маршрут был намечен лишь в общих чертах и, если путь по верхней части гребня выше 7000 м был довольно очевидным, то решительно ничего не было известно о том, каким образом может быть пройден ледопад в начале маршрута, выводящий в верхний цирк ледника Молотова. Столь же неясно было, насколько сложным может оказаться выход из этого цирка на гребень, ведущий на верхнее плато на высоте 6000 м.

Предварительная разведка показала, что основной проблемой начала нашего маршрута является первая ступень ледопада ледника Молотова — уж больно устрашающими выглядели огромные трещины, пересекающие ледник по всей его ширине (одна из этих трещин за свою живописность получила название «пасть кашалота»), и беспорядочное нагромождение сераков, способных обрушиться в любой момент. Хотя и просматривался более-менее приемлемый путь через весь этот ледовый хаос, но он неминуемо требовал много времени. Поэтому очень соблазнительной казалась идея вообще сюда не соваться, а просто обойти эту ступень ледопада справа по крутому снежно-ледовому кулуару длиной около трехсот метров. Сам по себе подъем по этому кулуару не представлял сложностей — здесь даже не требовалась крючьевая страховка, и можно было идти на кошках одновременно. Однако выяснилось, что этот путь «открыт для передвижения» лишь до девяти часов утра — примерно в это время там начинается камнепад такой интенсивности, что практически не остается шансов безопасно проскочить кулуар.

Все это хорошо прочувствовала четверка Володи Винокурова во время своего разведывательного выхода, когда они с утра быстро поднялись по кулуару и в тот же день без особых приключений прошли вторую ступень ледопада. Там они оставили заброску у начала подъема по скальному гребню, убедились, что дальнейший путь наверх хорошо просматривается, и устремились было вниз в надежде в тот же день спуститься на ледник. Однако кулуар к этому времени был так плотно перекрыт камнепадами, что ребятам пришлось переночевать на морене прямо у начала спуска. Ранним утром путь был снова приоткрыт, но лишь до восхода солнца, пока морозец удерживал свободно лежащие камни. Всего сорок минут потребовалось группе, чтобы спуститься вниз по этому кулуару, и к обеду они были в базовом лагере.

Надо отдать должное нашему начальнику. Женя сумел организовать работу так, что каждый из нас смог не только поучаствовать в разведках и забросках, но и совершить одно-два восхождения на вершины высотой 5800–6300 м, что обеспечило акклиматизацию, необходимую для работы на больших высотах. Вокруг было множество вершин для тренировочных выходов, любой трудности и на любой вкус. Большинство из этих вершин получили названия в 1930-е гг. в честь вождей Советского Союза. Однако в хрущевские времена многие из этих «выдающихся» персон превратились в несуществующие личности (un-person, по Орвеллу), и соответственно приходилось менять и названия гор. Но пик Сталина, несмотря на все разоблачения «культа личности», по прежнему оставался на карте, как и пики Орджоникидзе, Ворошилова и Калинина, преданных соратников «великого вождя всех времен и народов». В то же время исчез из географии пик Молотова (не по той причине, что Молотов был ближайшим соратником Сталина, а потому, что он был объявлен участником «антипартийной группы» при Хрущеве). И, конечно, незыблемыми оставались пик Красной Армии и, в особенности, пик ОГПУ (интересно, кто автор этого названия и как его отблагодарила «контора»?).

Отмечу попутно, что в числе объектов восхождений с ледника Бивачный мы рассматривали не только восхождение на пик Сталина, но и первопрохождение стены пика ОГПУ. Когда в Москве мы консультировались на этот счет с В. М. Абалаковым, неплохо знавшим этот район, он заметил, что он не очень помнит, как выглядит этот пик и его стена. Однако на гору с таким названием он, по его словам, не пошел бы вообще, поскольку хорошо помнит, что такое «подвалы» ОГПУ-НКВД.

Странно, что ни на Бивачном, ни в других горах не было пика Никиты Хрущева. Видимо, он не относился к числу выдающихся деятелей 1930-х годов, а в новое время (1960-е гг.) еще не успели увековечить на карте гор имя «Нашего дорогого Никиты Сергеевича» (название фильма, который так и не вышел на экран, хотя и был анонсирован). Мне, правда, известно, что некие «государственно мыслящие» горовосходители из Ленинграда предложили было назвать один из «жандармов» на гребне пика Революции именем «выдающегося революционера современности Н. С. Хрущева», но что-то вовремя не сработало, а после дворцового переворота 1963 г. это предложение уже перестало быть актуальным.

Однако для нас топонимика гор не имела большого значения, и для тренировочных целей мы избрали пик Красной Армии (о восхождении на эту вершину я рассказал выше), пик Орджоникидзе и пик Известий.

На пик Орджоникидзе высотой около 6200 м Боб Баронов сводил свою шестерку за три дня. Вся группа осталась очень довольна и комбинированным характером маршрута, и «бароновским», очень внимательным стилем руководства.

Группа Олега Брагина для восхождения на пик Известий была составлена из сильнейших ребят нашей команды — в нее входили, кроме самого Олега, Валя Божуков, Адик Белопухов, Валя Цетлин, Юра Смирнов и новый для нас человек — Володя Колодин, алмаатинец, «ветеран» восхождений на пик Победы.

Не помню доподлинно, кто задавал темп в восхождении, но в первый же день группа Брагина набрала почти полтора километра высоты, что, конечно, очень много для начала. Естественно, на следующий день темп движения существенно снизился, а дальше их ожидал малоприятный сюрприз — они все изрядно отравились, причем не из-за плохого качества продуктов, а по причине неумеренного аппетита. Дежурный Адик Белопухов сделал для очередной трапезы такой вкусный Омлет из яичного порошка, что никто не мог остановиться, пока не была прикончена вся кастрюлька.

Когда потом об этом обеде узнала наш доктор Тома, она пришла в ужас — количество поглощенного яичного порошка примерно соответствовало содержимому 70–80 яиц, а это совершенно убийственная одноразовая доза белка. После такой трапезы хуже всего было самому повару, который всегда отличался отменным аппетитом. Дальше ребятам предстоял довольно длинный путь по гребню на высоте более 6000 м, и двигались они там, по словам Юры Смирнова, «медленно и печально», проклиная свою неумеренность в еде. В результате до вершины пика Известий они просто не успевали дойти. Поэтому по дороге в гребне была выбрана вершинка высотой около 6500 м, которую по праву восходителей ребята решили назвать пиком Пионерской Правды (у Брагина дочка как раз достигла пионерского возраста).

После всех разведок, забросок и тренировочных восхождений нам полагалось отдохнуть какое-то время перед выходом на пик Сталина. Здесь я не могу удержаться от попытки чуть подробнее рассказать о тех впечатлениях от нашей жизни в базовом лагере на Бивачном, которые сохранились в моей памяти.

Начну с месторасположения лагеря. Это была уютная зеленая поляна на боковой морене Бивачного, вся усеянная валунами и покрытая множеством каких-то высокогорных цветов вперемешку с крупными памирскими эдельвейсами. Ручьи и небольшие озерца довершали картину этого райского места, окруженного со всех сторон вершинами высотой выше 6000 м. С утра мы просыпались под свист сурков, и нашему главному охотнику Арику Флоринскому несколько раз удалось добыть этих зверьков. Надо сказать, что из них получались отличные котлеты. Вообще же в тот год в экспедиции было особенно хорошо с продуктами, и наши трапезы всегда бывали обильными, а порой и изысканными.

Особенно запомнился день 26 июля, когда дежурными были Дима Дубинин и Боб Баронов, которых, как всегда, вдохновляли наши дамы: Оксана, Галя, Рая и Валя. Началось все с раннего утра, когда мы были приглашены с некоторой торжественностью на завтрак, где нам были поданы: яичница с колбасой и сыром, бутерброды с икрой и настоящий черный кофе. Обед тоже был хорош — настоящий украинский борщ с салом, жареная картошка с сурочьими котлетами и компот из сухофруктов с апельсинами. На вечер же мы получили какие-то немыслимые пирожки и хворост. Восторг был полный, и единодушно было решено, что в ознаменование этого дня объявляется новый ежемесячный праздник «День дежурного». И что же вы думаете? Этот праздник «прижился» в нашей компании, и на протяжении следующих 45 лет ежемесячно кто-нибудь брал на себя обязанности дежурного и, ко всеобщему удовольствию, устраивал общую трапезу.

Конечно, основное время пребывания в лагере было потрачено на тщательнейший подбор снаряжения, общественного и личного, уточнение количества и ассортимента продуктов и детальное обсуждение предстоящего маршрута по результатам предшествующей разведки. Естественно, мы также выкроили время для экскурсий по окрестностям и прежде всего отправились на участок ледника выше лагеря, где было целое поле кальгаспор, этих странных ледовых игл и гребенок высотой до одного-двух метров, удивительного результата таяния и возгонки льда под воздействием каких-то таинственных локальных тепловых потоков. Среди камней на боковых моренах можно было найти множество мелких и крупных гранатов, и, надо сказать, охота за самоцветами оказалась очень азартным занятием. Ну а солнечные и воздушные ванны как можно без них! К этому особенно серьезно относился, помимо наших девушек, Адик Белопухов, который вымазал себя с головы до ног подсолнечным маслом, уверяя всех, что только таким образом можно обеспечить равномерный загар. Не знаю, из-за масла или нет, но Адик действительно стал выглядеть, как профессиональный атлет-культурист, которого не зря альпинисты Москвы называли «человек-пружина».

По вечерам жгли костры, и под покровом темной памирской ночи в исполнении Вали Горячевой, Раечки Затрутиной и Оксаны Васильевой звучали старинные романсы и очень близкие нам песни Иры Рудневой. Вот, оказывается, для какой цели «Тамм взял на свое содержание в экспедицию всех этих женщин!» (возмущенные слова руководителя спортивного общества «Буревестник», которое финансировало экспедицию).

Однако, как всегда в жизни, беззаботное время проходит быстро.

Закончилось и для нас время отдыха, и вот мы взвалили на себя огромные рюкзаки и медленно продвигаемся вверх по Бивачному к началу нашего маршрута. На этом пути изобилие кальгаспор уже не вызывало восхищения — уж очень они мешали на каждом шагу.

Примерно через шесть часов мы добрели до верховьев ледника. Далее еще три дня довольно тяжелого пути по уже разведанной части маршрута, и, наконец, мы вышли на большое снежное плато на высоте около 6000 м, окаймленное вершинами пика Сталина, пиков Правды и России. Это само по себе уже было немалым достижением, поскольку до нас никому не удавалось найти выход на это плато с Бивачного.

К этому времени погода резко испортилась, задуло, пошел снег, но мы нашли закрытое место на дне полузасыпанной ледовой трещины и здесь переночевали вполне комфортно. Там же пришлось задержаться еще на день, ибо видимости просто не было никакой. Говорить о том, что непогода дала нам возможность отдохнуть, не приходится: во-первых, на такой высоте это плохо получается, а во-вторых, нам все время приходилось ограничивать себя в еде и питье — запас бензина и продуктов был минимальным.

Одновременно с нами там коротала время и группа Левы Калачова, в которую входили Андрей Симолин, Игорь Мильштейн и Юра Любитов. По своей подготовленности они вполне могли бы идти с нами на вершину пика Сталина, но это было невозможно по формальным причинам: у ребят не был оформлен первый спортивный разряд, что исключало возможность их включения в команду, участвующую в чемпионате СССР.

Поэтому им пришлось ограничиться восхождением на пик Правды высотой 6500 м.

К счастью, утро следующего дня нас порадовало — весь маршрут был хорошо виден. Надо было двигаться как можно быстрее, чтобы не упустить погоду. С плато путь сначала проходил по пологим снежным полям, выводящим на довольно крутой снежно-ледовый склон, спадающий с предвершинного гребня. На этом склоне на высоте 6400 м под защитой большого серака мы и поставили свои палатки. Самочувствие у всех отличное, погода стояла идеальная, и казалось вполне реальным через день-два достичь вершины.

Пока дежурная палатка готовила обед, остальные расслаблялись, кто как умел. Так получилось, что в нашей палатке были: Женя Тамм, Мика Бонгард, Олег Брагин, Валя Цетлин и я. Сказать, что мы были друзьями, будет мало. Нам всегда хотелось все делать вместе — в Москве, в подмосковных походах и в горах, Друг от друга мы никогда не уставали. Никого из моих друзей уже нет в живых, и очень хотелось бы о каждом из них написать подробно, но, увы, это мне не под силу. Я могу лишь сказать, что за всю мою жизнь редко когда мне было так хорошо, как в этой тесноте палатки под пиком Сталина. Остались фотографии, сделанные в той палатке, и по нашим лицам можно воочию увидеть, как мы тогда были счастливы.

Как всегда во время досуга, затевались беседы на политические и другие темы. Политические темы были разнообразными — то было время бурных событий: сооружение берлинской стены и очередное обострение «холодной войны», продолжающаяся кампания реабилитации «врагов народа», но спорить по этим вопросам было незачем, ибо нам всем была чужда официальная идеология и единство взглядов было полное.

Несравненно более интересным было обсуждение общих проблем науки, и при этом, конечно, увлекательнее всего было слушать рассказы Мики Бонгарда о его работах по биофизике. В то время он занимался цветным зрением и распознаванием образов, и его рассказы завораживали нас логикой и четкостью мысли. Он уже тогда видел, насколько изменится жизнь человечества с развитием компьютерных возможностей, и даже готов был утверждать, что со временем человек станет просто не нужен, ибо его целиком смогут заменить компьютеры. Понятно, что это утверждение далеко не бесспорно, и по этому вопросу споры могли продолжаться без конца.

О чем бы Мика ни говорил, его можно было слушать бесконечно долго, но в этот раз ему пришлось довольно быстро прерваться. В нашу палатку протиснулся Валентин Божуков, и его слова быстро вернули нас к нашим текущим заботам. «Парни, — это было его обычное обращение, — а что, если завтра с утра пораньше мы оставим палатки, спальники и все лишнее снаряжение и ходом пойдем на вершину?»

Наша первая реакция — предложение совершенно авантюрное и его нельзя всерьез даже рассматривать. Действительно, до вершины было более километра по высоте, и казалось просто нереальным успеть подняться и спуститься за один световой день. Ведь при самых благоприятных условиях нам может понадобиться семь часов для подъема (при темпе 150–200 м за час на высоте около 7000 м, а это очень немало) и не менее четырех-пяти часов для спуска. А если кто-то не потянет? Или вдруг прихватит непогода?

Но соблазн пойти наверх налегке без рюкзаков был очень велик, и не скрою, что авантюрность такого шага нас скорее привлекала, чем отталкивала. Обсудили предложение Валентина со всеми и решили, что на самом деле в его плане есть здравая мысль. В конце концов, мы все в отличной форме, путь наверх однозначен, и грех не попробовать проскочить его быстро и налегке. Авантюра авантюрой, но при этом все понимали, что ситуация может стать драматичной, если по какой-то при чине мы не успеем засветло вернуться к палаткам. Вынужденная ночевка без палаток и спальников на высоте 7000 м — это очень-очень плохо, и обморожения — еще не самые серьезные последствия. Но какой-то запасной вариант на этот случай у нас был, благодаря тому, что имелась пара дюралевых ножовок, и к тому же, Володя Винокуров и я захватили с собой по садовой лопате в качестве неучтенного дополнительного груза. Это означало, что при необходимости мы всегда сможем отрыть пещеру, разумеется, если найдется подходящий снежный склон. Выслушав всех и взвесив все «за» и «против», Женя решительно объявил: «Завтра идем на вершину. Выход в восемь».

Как ни старались, но утром смогли выйти лишь в девять часов: на такой высоте из-за холода и тесноты в палатках «сборы в дорогу» всегда протекают очень медленно. Взяли с собой только самое необходимое: теплую одежду, запас еды, бензин и примуса, коврики из пенопласта и, конечно, весь «копательный» инструмент. Путь вверх по снежно-ледовому склону особых сложностей не представлял, но из-за высоты двигались медленнее, чем предполагали, и лишь часам к трем мы вышли на гребень на высоте 7200 м. До вершины оставалось около 300 м по вертикали, но было ясно, что раньше шести вечера мы там не будем. Конечно, можно было рискнуть и все-таки пойти в этот день до конца. Но это означало, что спускаться мы будем уже в полной темноте без шанса выйти к палаткам и, следовательно, придется копать пещеру, но уже в состоянии крайней усталости и без гарантии, что найдется подходящее для этого место.

Однако в тот момент все эти соображения существовали только в подсознании. Мы были не в том состоянии, чтобы разумно все разложить по полочкам и действовать на основе какой-то логики. Важнее всего было самочувствие каждого из нас, и даже речи не могло быть о принятии волевого решения большинством голосов. Все мы были примерно в одинаковом состоянии крайней физической усталости и некоторой замедленности реакции из-за высоты. В то же время силы еще оставались, и казалось, что можно двигаться дальше вверх. Момент действительно критический. Было необходимо, чтобы у кого-то хватило благоразумия сказать, что дальше идти нельзя, пора остановиться. Этим человеком оказался Володя Винокуров. Сам он чувствовал себя неплохо, но шедшие с ним вместе Вадим Ткач, Арик Флоринский и Володя Колодин были на пределе. Яснее всех высказался Колодин: «Ребята, я, конечно, пойду, но мы пропадем, я это чувствую. У меня на Победе замерзли десять моих друзей!» Винокуров высказался в свойственной ему манере, без всяких эмоций и очень четко: «Идти дальше сегодня нельзя. Это просто безрассудно и очень опасно».

С этим уже никто не спорил. Следующие полчаса были потрачены на поиски крутого снежного склона. Хотя гребень здесь был малоснежным, но нам повезло, и мы нашли подходящее место, пригодное для рытья пещеры.

В этот момент я вдруг услышал совершенно неожиданные слова от Жени Тамма: «Старшим по рытью пещеры назначается Божуков, а я с Артурычем, — то есть со мной, — пойдем на вершину, посмотрим, сколько на это потребуется времени и что за путь». Это была очевидная несообразность, и иначе, чем временным помутнением сознания в результате кислородной недостаточности, этого не объяснишь. Никто Женю не поддержал, да, впрочем, и он сам вскоре понял всю бессмысленность своего предложения и более о нем не вспоминал.

Чтобы сделать более непосредственным мой рассказ, далее я воспользуюсь дневниковыми записями Вали Цетлина. Привожу выдержки из дневника Валентина с небольшими сокращениями:

«Пещера на высоте 7200 м! Не знаю, приходилось ли когда-нибудь и кому-нибудь их рыть на такой высоте. У нас в Союзе определенно этого еще не было.

Пещеру рыли на два выхода, чтобы сразу могли работать два человека.

Володя Винокуров энергично работает лопатой, но внезапно он падает и лежит, потеряв сознание. Через мгновение очнулся, снова взялся за лопату, копает и снова теряет сознание. Потом он рассказывал: ему казалось, что он едет в троллейбусе, только не знает, как он в него попал. Неплохо для начала!

Мика стоит рядом со входом, но почему-то не копает, а только лениво отгребает ногой комья снега, выбрасываемого из пещеры. Мика — единственный среди нас без пухашки. Он ее не взял, решив, что ему хватит двух свитеров и многолетней закалки от хождения круглый год без пальто. Мика мерзнет так, что его трясет. Я не сразу понял, почему он не лезет в пещеру копать — ведь там нет ветра, а от работы просто тепло. Оказывается, с Микой уже дважды было то же самое, что с Винокуровым, только обошлось без троллейбуса в обморочном сне.

А мне работается почему-то легко. Я все еще злюсь, что мы не пошли на вершину. Может быть, это и помогает? Копаешь, пока все не поплывет перед глазами. Тогда бросаешь лопату и вылезаешь наружу отгребать снег ногами. Лопата ведь одна, и работать ею надо энергично. С остервенением громадные куски снега выбрасывают из пещеры Женя и Валя Божуков. Валя подравнивает ледорубом стены и пол пещеры. Очередной взмах, удар и ледоруб исчезает, а в полу дыра. Докопались до трещины.

Ледоруба жалко, ведь завтра идти! Валька цепляется за веревку и пытается проникнуть в дыру. Но трещина бездонная, ледоруб пропал „с концами“. Аккуратно закладываем дыру каменными плитками, Засыпаем снегом и уходим в сторону в своих раскопках.

Проходит 1 час 40 минут. Пещера на 14 человек готова. Второй вход закладываем снежными блоками, чтобы было теплее. Выстилаем пол каменной плиткой. Не так уж плохо — жить можно!

На пол выкладываются веревки, сверху расстилаются пустые рюкзаки, куски пенопласта — теплоизоляция снизу обеспечена. На рюкзаки садимся спиной к стене, вплотную, друг напротив друга, чтобы спрятать ноги где-нибудь у соседа. Не всем одинаково — я хотел написать „хорошо“, но это было бы явным преувеличением, — но, пожалуй, некоторым просто плохо. Плохо Мике, совсем плохо Арику Флоринскому. До предела устали Дима Дубинин и Боб Баронов. У меня шоколад, выдаю всем по полплитки. Мику тошнит, и он сдерживается с трудом. Лицо серое, если оно может быть таким даже под слоем загара, в глазах — настоящее страдание. Да, Мике сегодня плохо по-настоящему. Многих, да, пожалуй, всех, бьет кашель. Эта „прелесть“ — специфика больших высот. Начинаешь кашлять, трудно остановиться, горло сухое и все время першит.

И вдруг — „Отгремели военные грозы…“ Поют почти все. Это Женька придумал, вот молодец! Отличается Олег Брагин. Голос у него, как у бегемота, а слуха вовсе нет. Зато все вместе — какая мощь! Потом спели „Гремит камнепад“, „Песню геологов“ и „Леньку Королева“. Удивительное дело оказывается, на такой высоте можно петь, да еще в таком состоянии.

Тем временем на примусе натопили воды, попили чаю и стали устраиваться на ночь.

Легко сказать — устроиться на ночь. Если ты в пухашке, то можно прислониться спиной к стене и холодно не будет. Но спать сидя довольно мудрено. Хочется лечь, и начинаем потихоньку сползать вниз. Когда это делают все твои соседи, то скоро на твоих ногах оказывается четыре-пять пар чужих ног. От такой тяжелой ноши ноги начинают затекать, ты их выдергиваешь и укладываешь поверх всех, и так повторяется все время… Мике достается больше других, почему-то все предпочитают лежать именно на нем. Он кряхтит, жалобно постанывает, но на это никто внимания не обращает.

Вдруг где-то начинает капать с потолка. Скоро убеждаюсь, что капает на штаны мне и Бобу Баронову. Сдвинуться в сторону нет ни малейшей возможности. Скоро вода, и довольно холодная, начинает струиться по телу. Достаю фонарь — на часах около десяти вечера. Эдак за ночь промокнешь насквозь. Надо что-то делать. Освещаю потолок. Свод отделан недостаточно тщательно, и прямо над нами остался выступ, с которого и течет. Пробую снять эту нашлепку рукой — ничего не получается. Спрашиваю ребят, где кастрюля или хотя бы крышка от кастрюли. Вилька пытается ее найти под собой, но не находит. Остальные как-то вяло реагируют на мой вопрос. Сбиваю еще раз нашлепку рукой, вроде бы удачно, ложусь и. засыпаю. Не помню, что мне снилось, но только вдруг мне стало очень удобно, даже уютно…

Эта ночевка для всех нас во многих отношениях была удивительной. И в частности, тем что мы, в общем-то, спали без каких-либо снотворных. На этой высоте нередко бывают слуховые или зрительные галлюцинации. Так, по рассказам Колодина, „ветерана“ восхождений на пик Победа, он лично испытывал на высоте выше 7000 м что-то вроде „раздвоения личности“. Ничего подобного мы не замечали и спали, почти как в базовом лагере».

Здесь я оторвусь от дневника Вали и снова обращусь к своим воспоминаниям. Мне запомнилось, что нормального сна все-таки не было, а было нечто вроде забытья, когда слышишь четко все: и свое собственное шевеление, и кашель, и беспокойные движения соседей, и капель со стен пещеры. Время тянется бесконечно медленно, и мысли обуревают беспокойные: «Ну хорошо, мы, конечно, не поморозимся и до утра доживем спокойно. Но каковы мы будем после такой ночи, ведь самая тяжелая работа у нас будет завтра, когда мы окажемся на высоте почти 7500 м?»

Вышли из пещеры в восемь утра налегке, без рюкзаков. Утро в горах на такой высоте очень холодное. Мороз градусов за двадцать. Наше единственное спасение — в быстром движении. Вскоре выстраивается цепочка из пяти связок, и налаживается обычная работа. Как ни странно, но идется довольно легко. Первая связка пробивает ступени, забивает изредка крючья для страховки и при этом она должна обеспечивать высокий темп. Через 50–70 м она отходит в сторону и становится в конец. И так все время. Дышится с трудом, но иначе и быть не может на высоте больше 7200 м. Ветер несильный, солнышко и густо-фиолетовое небо. Увал сменяется увалом, и каждый издалека кажется вершиной. Уже Здорово устали, но должен же быть когда-то конец нашему пути! Где же, наконец, эта чертова вершина? Но вот еще один очередной увал, и, поднявшись на него с недоверием и уже с некоторым отвращением, мы вдруг Увидели, что дальше идти некуда. Дальше гребень уходил вниз. Все закончено, мы на вершине. Время — 11.30.

День был солнечный и ясный. Во все стороны простирались высокие горы, горы Памира, а чуть дальше на юге были видны семитысячники Гиндукуша. Защелкали затворы аппаратов — групповой снимок, панорама, отдельные портреты. На вершине довольно просторная каменистая площадка, мы там с комфортом разместились, греясь на солнышке, Наслаждаясь покоем и лениво собирая камушки на память. Высота — без малого 7500 м, но никаких неприятных ощущений — вроде головной боли или общей апатии — ни у кого не было, уже не говоря о «раздвоении личности» по Колодину. Единственно, что я четко помню, это общее замедление реакции и нежелание что-либо делать. Никаких ощущений радости, уже не говоря об эйфории от достижения цели, не было. Все вытесняло чувство облегчения, что вверх больше идти не надо и теперь путь — только вниз.

Однако необходимо было исполнить один обязательный обряд взять из тура записку предшественников и заменить ее на нашу. Женя Тамм вытащил из тура консервную банку с запиской, развернул ее, прочитал про себя и в полном недоумении воскликнул: «Что-то я ничего не могу понять. Вот послушайте: „Благодарю Бога, детей своих и Кирилла Константиновича, давших мне силы закончить этот путь. Не ел и не пил уже три дня, спускаюсь по пути подъема. Привет следующим восходителям. Кассин“». Моя первая реакция: это какая-то галлюцинация, бред, в лучшем случае чей-то не слишком удачный розыгрыш. «Жень, посмотри внимательнее, может, в туре еще что-нибудь есть?» Он отвечает: «Да, в банке еще полплитки шоколада, а на бумажке написано, что это оставлено для следующих восходителей».

Записка идет по рукам, наше удивление нарастает, пока Валентин Божуков вдруг не восклицает, что теперь ему все стало ясно. Оказывается, когда два года назад Вадя ходил на пик Сталина в составе экспедиции Кирилла Кузьмина и они вернулись после восхождения в базовый лагерь, то обнаружилось, что их завхоз, Юра Кассин уже несколько дней, как покинул лагерь, оставив записку, что пошел погулять по леднику. Больше двух недель весь состав экспедиции, более двадцати человек, вели его поиски на всем протяжении ледника Гармо, растянувшегося более чем на 30 км, но поиски эти ни к чему не привели. Сезон кончался, экспедиция покинула район, и в Москве родным Кассина — жене и двум детям была сообщена печальная новость, что их муж и отец погиб в горах, но при каких обстоятельствах и где, никто не знает.

Вот, оказывается, как разъяснились и содержание найденной нами записки, и тайна исчезновения Кассина два года назад. Где и как он погиб на спуске, уже вряд ли когда-нибудь станет известно — горы умеют хранить свои тайны вечно.

По словам Божукова, Кассин был вполне взрослым человеком, прошел войну, у него был очень большой опыт сложных горных походов. Как вспоминают его друзья, Юрий был интеллигентным и очень душевным человеком, влюбленным в горы и мечтавшем о серьезных восхождениях. отправился он в экспедицию на роль завхоза в расчете, что ему удастся сходить на какую-нибудь вершину. По ходу экспедиции такой возможности не представилось, и он решил попробовать свои силы по максимуму — взойти на пик Сталина. Это была уже даже не авантюра, это было просто безумным поступком. Тем не менее, можно только преклоняться перед дерзанием и мужеством этого человека, который в одиночку преодолел неимоверные сложности и опасности маршрута на пик Сталина из Гармо и достиг вершины. Если учесть, что у него совершенно отсутствовал опыт высотных восхождений, а во время экспедиции ему не пришлось подниматься выше 4000 м, то приходится признать, что без всякой акклиматизации он смог достичь высоты 7495 м. Выдающееся достижение с чисто спортивной точки зрения!

В 1986 г. в память о Юрии Петровиче Кассине на Памире в международном альплагере на леднике Фортамбек была установлена памятная доска с его портретом. Там же выбито стихотворение Владлена Кассина, посвященное отцу и подаренное матери, Бэле Гласко-Кассиной, где есть такие проникновенные строки:

Я навек попрощаюсь с тобой,

Я зеленою стану травой,

Стану черною я землею

И осеннею желтой листвой.

И однажды весенним днем

Под своим голубым окном

Вдруг мой шепот услышишь ты

В шелестении зеленой листвы.

Ты тогда вокруг оглянись,

Посмотри: солнца луч на стене.

Ты рукою его коснись,

Это я улыбаюсь тебе.

И, как прежде, согрею тебя

Я теплом своих глаз и рук,

Защищу от невзгод и зла,

Унесу в детства светлый луг..

Должен, однако, признать, что в тот момент эта поистине драматическая история героя-одиночки, открывшаяся нам на вершине пика Сталина, нас не очень взволновала. Действительность не оставляла места для эмоций. Пора было идти вниз, и поскорее, ибо погода начала портиться.

Спуск по гребню до нашей пещеры занял всего около часа, Далее предстояло спуститься по снежно-ледовому склону к палаткам, сверху палаток не было видно, следы нашего подъема совсем замело, куда спускаться — было совершенно неясно.

В этот момент мы по-настоящему осознали всю рискованность принятого нами два дня назад решения оставить палатки, запас продуктов и бензина в лагере на высоте 6400 м и выходить на вершину налегке. Ведь стоило всерьез испортиться погоде в день восхождения, и мы вряд ли смогли бы найти на спуске наши палатки на бескрайних снежных просторах склонов пика Сталина. А перенести еще одну-две ночи без палаток, бензина и продуктов — это было чревато самыми бедственными последствиями.

Хотя видимость на спуске была отличная, первой тройке — Тамм, Бонгард и Цетлин — пришлось часа три спускаться вниз зигзагами, прежде чем они, наконец, заметили наши палатки. На спуске как-то одновременно все вдруг почувствовали совершенно смертельную усталость и шли в темпе: «Топ-топ мертвецы идут!» — слова Мики. Ввалились в палатки лишь к шести часам, после чая сразу заснули как убитые и не просыпались до утра.

На следующий день спустились на плато на 6000 м, и здесь наша группа разделилась пополам. Часть ребят вместе с Женей Таммом пошли на восхождение на пик Правды, что было нужно для выполнения формальных норм для получения звания «мастер спорта». Им можно было только посочувствовать — через день после изматывающего подъема на пик Сталина снова не менее четырех-пяти часов тащиться вверх по снегу и льду — сама мысль об этом не могла не вызывать внутреннего протеста. Но ничего не поделаешь, в советском альпинизме было важно иметь звание «мастер спорта» — без этого возможности участвовать в интересных восхождениях были резко ограничены. Ну а моя группа, в которой кроме меня были А. Белопухов, М. Бонгард, А. Флоринский, В. Винокуров, В. Колодин, В. Ткач и В. Цетлин, продолжила спуск вниз.

Для начала нам требовалось как минимум два дня, чтобы спуститься с плато на высоте 6000 м до ледника Бивачный, причем основная проблема состояла не в технических сложностях, а в том, что надо было идти очень аккуратно и не расслабляться. Все это понимали прекрасно — не маленькие, но, тем не менее, на гребне был очень неприятный срыв у Адика Белопухова, а вслед за ним и у Володи Винокурова. В обоих случаях это произошло на технически не очень сложных местах, но если бы страховка не сработала, то последствия могли бы быть серьезными.

К вечеру второго дня мы подошли к верхней части первой ступени ледопада ледника Молотова. Здесь нам надо было решить — идти ли наутро через ледопад, а это пять-шесть часов работы, или воспользоваться коротким путем спуска по хорошо знакомому нам кулуару в обход ледопада, что может занять менее часа. Излишне говорить, что последний вариант был единогласно выбран как предпочтительный. Но здесь было одно — и очень серьезное — осложняющее обстоятельство, а именно: проходить этим путем можно было только до восхода солнца. Едва верхняя часть кулуара начинала освещаться солнцем, как начинался сильнейший камнепад и кулуар превращался в подобие шаровой мельницы, измельчавшей все, что в него попадало. Вот уж где выражение «промедление смерти подобно» имело буквальный смысл!

На следующий день мы встали около шести, но из-за всяких непредвиденных мелочей подошли к входу в кулуар и начали спуск в семь утра, на полчаса позже, чем предполагали. Новая неприятность ждала нас уже на первых шагах. Еще десять дней назад, когда мы шли вверх этим кулуаром, он был в основном снежным. Сейчас снег стаял, и у нас под ногами был лед, местами довольно крутой, вниз по которому не побежишь.

Первые две веревки прошли на кошках довольно быстро, но дальше заминка — стало круче и потребовалось забивать крючья для страховки. Не успел Володя Колодин забить первый крюк, как вдруг в воздухе засвистело: фьюить, фьюить! При первом таком звуке я поднял голову и четко увидел, как прямо из небесной синевы на нас летят камни. Они бьют по скалам, отлетают от них рикошетом. Облачка каменной пыли справа, слева от нас. Камней пока немного, но ширина кулуара Всего метров семь-десять, а солнце уже начинает основательно прогревать смерзшиеся наверху камни осыпи. Укрытий от камней нет никаких, местечко — хуже не бывает.

Решение принимается мгновенно: «Ребята, быстро всем вверх!» Подгонять никого не пришлось: в считанные минуты мы буквально вознеслись наверх и в изнеможении повалились на камни осыпи. Да, не зря после одного из прежних прохождений этого кулуара Игорь Мильштейн назвал его «кулуаром восемнадцати самоубийц» — по числу участников группы первопроходцев, которых, кстати, тоже слегка задел камнепад.

Отдышавшись и осмотревшись наверху, мы неожиданно заметили неподалеку тур, а в нем была записка от Калачова. Лева сообщал, что два дня назад его группа попыталась воспользоваться кулуаром, но начавшийся камнепад их быстро прогнал уже в самом начале спуска, и они отправились искать путь через ледопад. Теперь нам осталось только предупредить Женю Тамма, что путь через кулуар категорически закрыт, что мы и сделали, оставив для него записки сразу в нескольких местах.

Ледопад — это крутой перепад течения ледника, и он все время живет, меняется. На наше счастье, за прошедшие две недели он изменился в «лучшую сторону» для нас. Если раньше путь через ледопад занимал пять-шесть часов, то сейчас мы без труда прошли его за полтора часа. Мы спускались на дно громадных трещин и шли по ним в окружении гротов и сверкающих сосулек, потом снова поднимались наверх. Тут нас ожидали ледниковые прозрачные озера и причудливые сераки, а иногда и глубокие трещины, перекрытые ажурными снежными мостиками. Никто из нас ранее не видел такой красоты, эта прогулка была щедрой наградой за все испытания последних дней.

А что же было дальше? Сначала очень длинный пятичасовой путь с опостылевшими рюкзаками по ледникам с трещинами и кальгаспорами и через моренные валы в базовый лагерь. А там восторженная встреча, где наши девушки, Галка и Ксаночка, не стесняясь, целуют всех подряд, а потом угощают нас чудесным квасом и компотом, щами и кашей. Потом совершенно восхитительный сон, когда кажется, что ты просто купаешься в этом плотном воздухе, насыщенном кислородом.

А утро начинается с того, что приходит семерка «правдистов» во главе с Е. Таммом. Тут уж не только радость от встречи, но еще и восторг по поводу того, что сразу пятеро наших друзей полностью выполнили нормы мастеров спорта СССР. Весь день после этого только и делали, что мылись в бане, купались, загорали и снова, и снова забегали на кухню, чтобы чего-нибудь «перехватить».

Но подошел вечер, а с ним — новое беспокойство: Олег Ефимов, Андрей Симолин, Валя Горячева и Рая Затрутина все еще не вернулись с первовосхождения на пик 5800 м. Вершина закрыта облаками, там идет снег, связь с Ефимовым только ракетами, и где находится группа — совершенно непонятно. Стемнело. В девять часов вечера — время связи с группой. Все ждут с нетерпением. И вот взлетает зеленая ракета, но совсем не там, где ее ожидали. Она взлетела не со склона горы, а откуда-то уже из долины. Значит, все в порядке, ребята уже спустились и скоро будут дома. На радостях решили дать ответный сигнал. Володя Винокуров быстро зарядил ракетницу, выстрелил, и — о, ужас! — в небо поднялась красная ракета, сигнал бедствия. Ошибка, которую надо немедленно исправить, а то ефимовцы, чего доброго, решат, что в лагере несчастье, и побегут нас спасать, Божуков хватает ракетницу, тщательно проверяет ракеты и одну за другой пускает три зеленые ракеты — теперь ложной тревоги точно не будет, Проходит совсем немного времени, и на тропе, ведущей к лагерю, зажигаются огоньки фонариков. Идут! Быстро разжигаем костер из остатков ящиков и всего, что может гореть, заряжаем все имеющиеся ракетницы, уже не обращая внимания на маркировку ракет. Дается оглушительный праздничный салют, и в свете костра появляется Олег со своей группой. Последнее восхождение этого сезона закончено. Всех качать! Девчонки визжат от восторга, а Андрей и Олег на процедуру «качания» реагируют радостно, но несколько снисходительно, как и подобает настоящим мужчинам.

Последний вечер был особенно праздничным. Мы смогли полностью выполнить все свои планы, сделали около десятка восхождений на шеститысячники, проложили новый маршрут на пик Сталина, и все это без единой серьезной травмы. Удивительное веселье царило в тот вечер. Все время шутки, рассказы об эпизодах восхождений с обязательной подначкой — не щадили никого.

Очень красочно было рассказано, как Женя в двойке со мной на полном серьезе собирался «сбежать» от копания пещеры, чтобы взойти на вершину. Я скромно отмалчивался — инициатива ведь была не моя, а Женя смущался и говорил, что он и сам не понимает, как это могло прийти ему в голову. На его защиту встал Володя Колодин, объяснивший нам, что на высоте свыше 7000 м еще и не такое случается с психикой человека. Он хорошо помнит по восхождению на пик Победа, как в какой-то момент он разделил пополам свой рацион — на себя и на «того парня», которого он явственно видел сидящим рядом с собой.

Досталось и Адику Белопухову. Он, который всегда так лелеял свое тело культуриста, в результате случайного срыва здорово поцарапал бок. Теперь наш «док» Тома делает ему всяческие примочки, перевязки, и этот могучий «человек-пружина» на какое-то, пускай не очень длительное, время оказался таким же уязвимым, как все мы, грешные.

Валя Цетлин с удовольствием поделился своими впечатлениями от виденного во время нашей попытки спуститься по злополучному кулуару «18 самоубийц» при возвращении с пика Сталина. Валя был замыкающим, когда наша группа втягивалась в горловину кулуара, и поэтому он первым выскочил наверх, когда пошли камни. Дальше перед его глазами по очереди возникали лица остальных семи человек, когда они, не разбирая дороги, как кошки, царапались вверх по довольно крутому льду, а потом, тяжело дыша, один за другим выскакивали из кулуара, будто спасаясь от погони. Последними были Володя Винокуров, Вадим Ткач и Арик Флоринский, почти задыхающиеся от напряжения и с совершенно «квадратными» глазами.

Конечно, не могло обойтись без песен. В этот вечер Валя Горячева была, что называется, «в голосе», и, в ее исполнении и под гитарный аккомпанемент Раи Затрутиной, цыганские романсы вперемешку с песнями Иры Рудневой звучали особенно проникновенно. Из мужиков им мог составить компанию лишь Дима Дубинин, а иногда и Адик Белопухов. Все остальные просто наслаждались, понимая, что их вокал может быть терпим лишь в пещерах и на приличной высоте.

В этот, последний для нас, вечер на Памире долго не хотелось расходиться по палаткам. Ночь стояла безлунная, и мириады звезд высыпали на небосвод. Мика, который одно время работал в Московском планетарии, устроил для нас небольшую экскурсию по видимой Вселенной, и его рассказы об астрономах и созвездиях грозили затянуться далеко за полночь. Но неумолимый Тамм еще и еще раз напоминает, что наше прекрасное времяпрепровождение в горах подходит к концу и с раннего утра начнется сворачивание лагеря и подготовка к его эвакуации. А посему — отбой, отбой, отбой…

С утра нам пришлось разделиться. Большая часть остается в базовом лагере с тем, чтобы упаковать все имущество во вьюки для каравана. Кроме того, нам потребуется вертолет, чтобы всех перебросить через Сель-дару повторить мой опыт переправы никому не хочется. Когда будет караван и прилетит ли вертолет вообще — никому неизвестно. Единственный для нас способ связи с внешним миром — это метеостанция, что расположена на леднике Федченко, примерно в 30 км от нашего лагеря. Следовательно, надо идти туда, к зимовщикам. Вообще говоря, можно было послать двух-трех человек в качестве связных, но многим очень уж хотелось побывать в столь уникальном месте, на самой высотной метеостанции страны, и Женя милостиво согласился увеличить группу любопытствующих до восьми человек.

Вышли мы рано, шлось очень легко, и еще засветло мы добрались до метеостанции.

Большой ангар под полусферической дюралевой крышей, с довольно комфортабельными комнатами, кают-компанией и — о, радость! — настоящей парной. Встретили нас, как родных, — еще бы, почти год зимовщики жили в полной изоляции. Мы их очень обрадовали тем, что притащили с собой изрядный запас кофе и чая, которые у них давно закончились, а, главное, тем, что с нами пришел и доктор — Тома. Все шестеро зимовщиков немедленно образовали очередь к врачу. Тома была опытным терапевтом и захватила с собой лекарства на все случаи жизни, и все они нашли своих пациентов. Тем временем мы растопили баньку, и хотя веников не было, но попариться удалось знатно, при том, что на высоте 4200 м это занятие не из легких.

Вечером мы посидели вместе с обитателями метеостанции, слушая их рассказы о зиме, когда даже носа нельзя высунуть на улицу, о радости от наступления весны, времени, когда можно погулять по окрестностям, покататься на лыжах, иногда даже подстрелить горную индейку — улара и просто порадоваться редкой зелени на окружающих моренах. Для развлечения у них была только библиотека, очень неплохо укомплектованная еще в далекие довоенные годы. Никакой «чистки» книг у них не проводилось — длинные руки «органов» туда не дотянулись, и мы смогли полистать издания 1920-х гг., книжки Бабеля и Замятина, Пильняка и Зощенко и даже сочинения «врагов народа» Троцкого и Бухарина. Эти книги уже давно исчезли не только из библиотек и магазинов нашей страны, но и из домашних библиотек запуганных советских граждан. Но в целом жизнь на метеостанции была тоскливая, и никто из зимовщиков не приехал на эту зимовку по доброй воле.

Истории у всех были разные, всегда неординарные, но мне особенно запомнился рассказ самого молодого из зимовщиков — радиста Сергея. Прежде чем попасть на ледник Федченко, Сергей служил радистом в «Аэрофлоте», в транспортной авиации на Дальнем Востоке. Однажды накануне рейса он, вместе со всем экипажем, хорошо погулял на дне рождения их бортмеханика. В какой-то момент выпивки, естественно, не хватило, и доблестные авиаторы не придумали ничего лучше, как выпить антиобледенитель с собственного самолета. Ранним утром они уже были в воздухе, выполняя плановый рейс, попали в непогоду, и самолет обледенел. На счастье, его все-таки удалось посадить более-менее благополучно где-то в глухой тайге. Их быстро нашли, и не менее быстро была установлена причина аварии. Всему экипажу грозили немалые «сроки» за их прегрешение. Но поскольку Сергей был самым молодым и, к тому же, единственным холостяком, он решил взять всю вину на себя. Суд принял эту версию, учел его чистосердечное раскаяние, и ему дали условный срок, списав из «Аэрофлота» и обязав частично возместить расходы на поисково-спасательные работы. На метеостанции парень совершенно истосковался. Это все-таки очень тяжелое испытание для молодого человека прожить целый год среди льдов, без выпивки и женщин и в компании взрослых мужиков, для которых подобные зимовки были просто частью их профессиональной деятельности. Он был настроен уйти из метеослужбы, как только кончится срок их зимовки, и пойти учиться на радиоинженера. Как сложилась его дальнейшая судьба, я, к сожалению, не знаю.

Обычная житейская история, рассказанная Сергеем, может, как мне кажется, служить очень неплохой иллюстрацией к вопросу о том, что такое «загадочная русская душа». Во всяком случае, я не могу себе представить, чтобы где-нибудь в западных странах летчики решились бы выпить антифриз со своего самолета, зная, что завтра на нем же и лететь! И, пожалуйста, даже не пытайтесь объяснить мне этот эпизод ссылками на низкий уровень профессионализма или даже просто глупость русского экипажа!

Караван пришел на метеостанцию на следующий день. Караванщики быстро разгрузили лошадей, попили чаю, взяли нас и пошли вниз. Конечно, ехать верхом, в принципе, гораздо лучше, чем тащиться пешим ходом. Но это в том случае, когда седла нормальные, верховые, а если вместо них — железные седла с крючьями для вьюков — это совсем другая история. Не спасают всякие подкладки типа свитеров и курток, а дорога-то неровная, тебя все время качает взад-вперед, и очень скоро оказывается, что сидеть уже почти не на чем, а ехать, стоя на стременах все время, тоже невозможно. Уже километров через пять Арик Флоринский слез с лошади и пошел пешком, к большому удивлению караванщиков. Я продержался в роли наездника несколько дольше, но зато потом, когда все-таки оставил это занятие, еще долго не мог вернуться к нормальному хождению на двух ногах.

Так или иначе, к ночи мы добрались до нашего лагеря на Бивачном. Сразу начинается суета: надо стреножить полтора десятка лошадей, напоить погонщиков чаем и, конечно, спиртом и разместить их по палаткам. Самым главным было договориться с их предводителем Маркамылом об оплате транспортировки. Маркамыл был хорошо известен альпинистам высотникам как монополист по части предоставления караванных услуг для экспедиций на Центральном Памире. Нам очень пригодились данные нам еще в Москве советы, как лучше с ним торговаться: все делать не спеша, оказывать всяческое уважение, внимательно выслушать все, что Маркамыл будет говорить о сложностях своей жизни караванщика, и побольше чая и водки. Мика Бонгард и Валя Цетлин взяли на себя разговорную часть приема, но когда дело дошло до выпивки, они спасовали, и это бремя возложили на меня и Олега Брагина, полагая, что химикам пить спирт — дело самое привычное. В результате цена сделки оказалась для нас вполне приемлемой, и ранним утром полностью загруженный караван ушел вниз. Мы же налегке побежали вслед за ним к языку ледника Федченко, откуда затем вертолет нас доставил на «Большую землю».

Скажу в заключение о том эпизоде, что мне запомнился на обратном пути. С Бивачного вертолет вывозил нас с посадкой в кишлаке Алтын-Мазар. Напомню, что именно отсюда началась моя «островная одиссея», Поэтому как только мы вышли из вертолета, я позвал Вадима Ткача, и мы направились на поиски моего гида Декхан-бая. Его мы увидели верхом на коне, готовым куда-то уехать. Мы его остановили, зашли с ним вместе в юрту и начали переговоры. Я ему объяснил, что он — очень нехороший человек, чуть меня не погубивший. Он же пытался нас убедить, что у него не было недобрых мыслей и просто он толком не оценил обстановку. Моя позиция была простой: обещал переправить, не переправил — money back. Декхан-бай сначала с этим, естественно, не соглашался, а потом сказал, что готов отдать половину суммы, поскольку через половину реки он меня все-таки перевез. На это Вадим очень уместно возразил, что жизнь человеческую пополам разделить нельзя, и Декханбай сдался. Наверное, мне следовало проявить больше великодушия, но в свое оправдание я могу только сказать, что тогда я был очень зол на моего проводника, поскольку именно из-за него я чуть не утонул в Сель-даре.

В Москве вскоре выяснилось, что наше восхождение заняло первое место на чемпионате Советского Союза по высотным восхождениям. При этом парадоксальным образом оказалось, что никто не знает, как теперь называется вершина, на которую мы взошли. Дело в том, что имя Сталина в это время повсеместно истребляли, и географические названия никто не собирался щадить. Поэтому, хотя золотые медали чемпионов нам дали, но в справках фигурировала безликая «Вершина 7495 м». И мы поняли, что этим восхождением мы установили рекорд, который никто и никогда не сможет побить: мы были последними на пике Сталина — вершине, которая существовала на карте нашей страны почти тридцать лет.

Глава 5. Поражение или победа? Пик Хан-Тенгри, 1964 г

Ледник Иныльчек, мощнейший ледник Тянь-Шаня, состоит из двух почти равновеликих ветвей, северной и южной. Южный Иныльчек был подробно описан еще в начале ХХ столетия немецким географом Готфридом Мерцбахером, который сумел пройти с караваном до самых его верховьев. Однако попасть на Северный Иныльчек ему не удалось, так как вход в северное ущелье был заблокирован огромным озером, которое впоследствии было названо именем этого путешественника. Естественной плотиной для озера Мерцбахера является тело ледника Южный Иныльчек. Каждый год, когда озеро переполняется талой водой Северного Иныльчека, оно прорывает эту плотину, и мощный вал воды и камней несется вниз по долине, сметая все на своем пути. Вот в этот короткий период, когда озеро мелеет, пройти на Северный Иныльчек вполне возможно, но заранее никто не может предсказать, когда откроется это «окно возможностей». Поэтому естественно, что высотные экспедиции на Центральный Тянь-Шань обычно имели своей целью восхождения с Южного Иныльчека, и именно с этой южной стороны и были пройдены маршруты на Хан-Тенгри и другие вершины Центрального Тянь-Шаня. Что касается Северного Иныльчека, то ни одного маршрута ни на одну вершину здесь проложено не было. Первыми были мы!

Наша заявка на восхождение на пик Хан-Тенгри (7030 м) с севера первоначально встретила, мягко говоря, удивление в спортивных кругах: «Ребята, видимо, не вполне понимают, о чем они говорят». Действительно, у нас была всего одна фотография Хан-Тенгри с этой стороны, сделанная со склона хребта Сары-джас, по которой невозможно было наметить хотя бы ориентировочный маршрут восхождения. Даже на такие элементарные вопросы, как «А где вы собираетесь ставить базовый лагерь?», «А как туда попадут люди и будет заброшен весь груз экспедиции?» или «Маршруты и на какие вершины вы собираетесь пройти для акклиматизации?», вразумительного ответа мы дать не могли. Но Женя Тамм обладал уникальными способностями разговаривать с начальством, и каким-то образом он смог убедить руководство спортивного общества «Буревестник» в том, что мы сможем справиться со всеми проблемами, даже с теми, о существовании которых сами пока не подозреваем.

Однако слова словами, но перед нами на самом деле вопросы стояли серьезные, и в первую очередь необходимо было выяснить возможности использования вертолета для заброски грузов и людей. Наши попытки найти подробные сведения о леднике Северный Иныльчек в Москве или Алма-Ате ни к чему не привели. Выход был только один послать заранее передовую группу, которая пройдет к языку этого ледника и на месте сможет найти ответы, если не на все, то, по крайней мере, на главные вопросы.

Из вариантов возможных путей мы избрали самый реальный, но малоизвестный, а именно: подняться вверх по соседнему леднику Мушкетова с тем, чтобы там найти перевал через хребет Сары-джас и спуститься в долину Северного Иныльчека выше озера Мерцбахера.

Быть разведчиком новых путей, конечно, почетно, но об этом меньше всего думалось, когда мы, сгибаясь под тяжестью двухпудовых рюкзаков, шли по леднику Мушкетова, тщетно пытаясь догадаться, на какой именно боковой приток ледника надо свернуть, чтобы перевалить хребет в нужном месте.

Первые две попытки оказались неудачными: в одном случае с седловины хребта просто не было разумного пути спуска на другую сторону, а в другом — путь спуска был, но он вел прямиком к середине озера Мерцбахера, как раз к тому месту, где в него спадал обрывами боковой ледник, и спускаться туда никакого смысла не было. В этот момент стало ясно, что мы можем не успеть выйти к месту предполагаемого базового лагеря до прихода основной группы. Никаких средств связи у нас с собой не было, и поэтому пришлось двоим из нашей команды — Володе Боброву и Боре Борисову уйти вниз, чтобы сообщить ребятам о нашей задержке.

И вот, наконец, на восьмой день странствий оставшаяся четверка «разведчиков» — Мика Бонгард, Вадим Ткач, Игорь Щеголев и я — выбралась в полном изнеможении на очередную седловину хребта и — о, радость! — перед нашими глазами открылся реальный путь спуска в долину Иныльчека, и было похоже, что он вел именно туда, куда мы хотели попасть. Ни любоваться видами, ни прохлаждаться времени не было, по скольку уже наступило 12 июля, а вертолет был заказан на 14 июля. Если к этому сроку мы не выйдем к предполагаемому месту базового лагеря то все наши «героические» усилия окажутся напрасными.

Быстро спускаемся с перевала на ледник, потом почти бегом по гладким скалам типа «бараньих лбов» спускаемся на осыпи, и вот мы внизу, на боковой морене ледника. Первое впечатление от «нашего» ущелья — самое унылое: узкое, мрачное, заполненное черным от камней ледником. Ничего, кроме камней да грязного льда. Зелени ни клочка. Низкий туман закрывает все вершины, льет дождь. Вдалеке справа серым расплывчатым пятном виднеется озеро похоже, это и есть озеро Мерцбахера. Теперь нам надо выйти к нему и как можно быстрее!

И опять невезение. Оказывается, к озеру невозможно подойти прямо по берегу. И вот для того, чтобы обойти какие-нибудь сто метров круто обрывающегося в воду склона, приходится карабкаться метров триста вверх по ненадежной мелкой осыпи. Проклиная все на свете, тащим опостылевшие рюкзаки вверх. Еще один подъем, камни, камни, конца им, кажется, не будет никогда, и вдруг ветер доносит до нас почти забытый пряный запах теплого луга. Еще несколько шагов через осыпной гребень, и вокруг нас уже не камни, а непривычно зеленая трава, усеянная эдельвейсами и множеством незнакомых цветов синего или по-марсиански лилового цвета. С этого места мы опять видим где-то далеко внизу озеро, но не то — серое и мутное, что видели издалека, а светло-зеленое, цвета молодой хвои. В озеро справа и слева круто спадают боковые ледники и темной громадой обрывается язык ледника Северный Иныльчек. Оторвавшиеся от него айсберги, от карликов величиной в один-два метра до громад размером с двухэтажный дом, разбрелись по всему озеру, и, если присмотреться, можно заметить, как эти «острова» медленно дрейфуют.

Берег озера, сильно изрезанный лагунами, моренные холмы, множество маленьких озер среди камней, галечниковые отмели и прозрачные ручьи — лучшего места для базового лагеря не найти! А когда внезапно появилось солнце и открылась двадцатикилометровая цепь гор, окаймляющих ледник, и среди них неповторимый в своих геометрически строгих линиях Хан-Тенгри, стало ясно, что не зря мы два года жили мечтой попасть в эти края. Исчезли усталость и безразличие, забыты все тяготы долгого пути — ведь этот путь в конце концов привел нас к цели!

Однако времени предаваться эмоциям не было совсем. С местом базового лагеря мы определились, и это, конечно, хорошо. Но как насчет ровной площадки 40х40 м, необходимой для посадки вертолета? Ничего подобного поблизости от берега озера не имелось. Мы было хотели расширить район поисков, но внезапно над нашими головами появился вертолет, сделал круг и пустил красную ракету, означавшую, что пилот не видит места для посадки. Еще один круг, и на наши головы полетели ящики, мешки, рюкзаки, баллоны с газом, а напоследок и газовые плиты. «Налет» следует за «налетом», мы едва успеваем принимать груз, разогнуться некогда, а тут еще не дает покоя мысль: а как сюда будут добираться наши товарищи?

И вдруг неожиданно из-за озера снизу появились фигурки людей. Это четверка наших ребят, которые все-таки смогли найти путь в обход озера Мерцбахера. Правда, для этого им пришлось набрать 800 м высоты по крутому осыпному кулуару и перевалить через боковой отрог хребта, и все это только для того, чтобы обойти примерно 200 м непроходимого участка берега на слиянии ледников Северный и Южный Иныльчек. Но так или иначе открытый ими обходной путь был реальным и безопасным, и еще через три дня мы все, наконец, смогли собраться в базовом лагере. Итак, проблема, как добраться до ледника Северный Иныльчек, была нами решена успешно. На этом, собственно говоря, закончилась наша «дорога», и теперь начиналась основная «работа».

В первую очередь предстояло выяснить, а есть ли вообще путь на Хан-Тенгри с севера. Восхождение на Хан-Тенгри с этой стороны считалось в те времена одной из проблемных задач для советских альпинистов. Если бы вдруг оказалось, что приемлемого пути на вершину здесь нет, то все наши предыдущие усилия, да и — в значительной степени — сама экспедиция потеряли бы смысл. Понятно, что нам хотелось как можно скорее получить ответ на этот главный вопрос.

Во время одной из вертолетных забросок Женя Тамм попросил пилота сделать крюк в сторону верховий ледника с тем, чтобы поближе взглянуть на склоны Хан-Тенгри. Впечатления очень неутешительные: прямо на ледник обрывается отвесная стена, а крутые гребни, окаймляющие ее справа и слева, не только технически сложны, но и опасны, поскольку во многих местах перекрываются лавиноопасными склонами и ледовыми сбросами. Столь же безрадостными оказались и результаты первого разведывательного выхода в верхний цирк ледника Северный Иныльчек. Но просто так отказаться от выполнения основной задачи экспедиции, даже не попытавшись сделать что-то реальное для ее решения, было для нас, конечно, невозможно.

И вот в долгий путь к подножию Хан-Тенгри одна за другой уходят группы, тяжело нагруженные всем необходимым для организации верхнего базового лагеря на высоте примерно 4300 м. Тридцать километров вверх по леднику с тяжеленными рюкзаками — ужасно изнурительная и противная работа, но она полезна для акклиматизации, и уже через неделю таких хождений мы перестали ощущать какое-либо влияние высоты.

Все это время напряженно велись наблюдение и разведка склонов Хан-Тенгри. Сначала казалось, что все возможные пути на вершину настолько опасны, что только безумец может попытаться ими воспользоваться для восхождения. Однако постепенно начал вырисовываться вероятный путь наверх, первоначально в виде пунктира со множеством сомнительных мест, а затем и как разумный вариант, правда, требующий более детальной разведки. Конечно, адекватно оценить сложность этого варианта на основе наблюдений с ледника было довольно трудно. Но надо сказать, что возможные технические сложности нас не очень смущали, так как к ним мы были хорошо подготовлены опытом прошлых восхождений. Зато очевидным преимуществом намечаемого пути было то, что его наиболее опасное место находилось в самом начале маршрута — только здесь ледовые сбросы будут нависать прямо над нами. Время от времени, в основном во второй половине дня, они рушатся вниз, но наблюдения показали, что ранним утром там можно проскочить с минимальным риском, если не задерживаться на этом участке.

Погода на Тянь-Шане редко бывает хорошей, но, по прогнозу, ближайшие несколько дней должны были быть неплохими, и поэтому выходить на маршрут надо было как можно скорее. Однако без разведки выходить всей группой было неразумно, и чтобы, так сказать, «пощупать начало маршрута руками», на разведку выходят Женя Тамм и Володя Винокуров. Вот как описан этот эпизод в книге Е. И. Тамма «Записки альпиниста»: «Роль у нас небольшая, к вечеру мы должны вернуться. Накануне вшестером целый день бродили по леднику. Остановились на варианте выхода на начало маршрута, предложенном Кузьминым и Белопуховым. Пожалуй, это единственный возможный маршрут подъема на плато 6000 м. Правда, возникают и сомнения, так как надо пройти по двум крутым и длинным снежным „доскам“. Можно ли избежать на них лавин? Близко ли лед, пригодный для организации страховки? Каков характер скал? Все это надо нам с Володей разведать.

Нас разбудили в полной темноте. Ребята все приготовили и трогательно нас обхаживают. Холодно. Сидя на банках с крупой за примитивным столом, присыпанным за ночь снегом, мы едим, не снимая рукавиц. Слегка бьет дрожь. Это от нетерпения и от чувства неловкости за причиняемое друзьям беспокойство. Зачем они все поднялись в такую рань и с такой заботой стараются напоить и накормить нас? Ведь мы идем всего-навсего на разведку и к вечеру должны быть дома.

Ледник еще скован холодом. Идти легко. В сумерках начинают угадываться противоположные склоны, а сзади на моренном холме тают пять неподвижных фигур наших друзей.

Склоны горы были уже рядом, когда мы неожиданно попали в западню — ледниковое болото — и несколько раз проваливались по колено в ледяную кашу. Не очень приятное начало! Вершинная пирамида Хан-Тенгри слегка окрасилась в розовый цвет: Начался день. Надев кошки, начинаем подъем по лавинному выносу.

Через двенадцать часов мы вновь на этом выносе, но идем вниз. Рюкзаки заметно полегчали. Все крючья и навешенные на них веревки оставлены на сложных участках маршрута. Они существенно облегчат прохождение этих участков во время основного восхождения. Настроение отличное! Приятно было поработать с полным напряжением сил. Висящий справа громадный ледовый сброс нас более не беспокоит. В случае его обвала перекрывается лишь очень короткий участок начала маршрута. Снег на „доске“ не очень страшен, и, главное, всюду можно докопаться до льда. В верхней части, при выходе на первый скальный пояс, чистый и крутой лед — отличное место для прохождения на передних зубьях кошек. Скалы крутые и неприятные, но вполне проходимые. Вот только мест для ночевок нигде не видно.

Вечером, сидя на тех же банках, за тем же столом, обсуждаем ситуацию. Решаем завтра поменяться ролями. Наверх пойдут и попробуют подняться как можно выше Вильям Смит, Валя Цетлин, Игорь Щеголев и Вадим Ткач с тем, чтобы разведать состояние снега на „второй доске“ и найти и обустроить место для первого штурмового лагеря».

На следующий день наверх вышла наша четверка. С самого начала взяли высокий темп, что позволило менее чем за час проскочить крутой ледовый участок начала маршрута, который перекрывался ледовыми сбросами. Перевели дух и дальше пошли спокойнее по не явно выраженному гребню. Здесь пригодились крючья и веревки, оставленные ребятами накануне, и следующие 300 м особой сложности не представляли. К концу дня вышли на скалы и вскоре, хотя и не без труда, нашли площадку для палатки. Итак, первый участок предполагаемого маршрута пройден и обработан, и ясно, что особых проблем для основной группы здесь не будет.

Дальше нам надо было пройти примерно 150 м скального бастиона, возвышавшегося над нами, и найти путь выхода на гребень, ведущий на плато 6000 м. Здесь не было никакого смысла идти вчетвером и тащить с собой палатку. Поэтому с утра в путь двинулись налегке Валя Цетлин и я, взяв с собой только солидный запас крючьев и пару веревок.

День для нас начался очень хорошо — ясное небо, довольно тепло, скалы крутые, но со множеством зацепок. В очередной раз я с восторгом смотрел, с какой непринужденностью Валя проходил веревку за веревкой этих скал. При этом было понятно, что прохождение этого бастиона с тяжелыми рюкзаками будет гораздо более сложным делом, и поэтому мы как можно чаще забивали крючья, даже тогда, когда для нас в этом не было особой необходимости.

В верхней части бастиона мы воспользовались возможностью обойти последний участок крутых скал траверсом направо по границе скал и льда и примерно через 50 м вышли к скальной стенке высотой метров десять-пятнадцать. Здесь лазание было совсем несложным, и поэтому я забил лишь один крюк для страховки на верху этой стенки, что, как мы смогли вскоре убедиться, было более чем неправильно. Далее начинался основной гребень, ведущий к выходу на верхнее плато. По этому гребню мы прошли еще 300–400 м и убедились в том, что этот путь, хотя и не очень прост, но никакой предварительной обработки не требует. Теперь мы со спокойной совестью могли идти вниз.

Настроение у нас было великолепное. А как могло быть иначе, если светит солнце, тепло, а ты идешь налегке по интересному маршруту в связке с близким другом и знаешь, что через несколько дней вся группа двинется по пройденному нами пути и дальше до самой вершины пика Хан-Тенгри!

Даже не заметили, как проскочили верхний гребневой участок, и вот уже вышли к месту спуска по скалам. Забитый здесь при подъеме крюк нашли легко — как и все забитые нами крючья, он был маркирован красной ленточкой. Навесили карабин, закрепили веревку в качестве перил, и вниз пошел Валентин. Он шел легко, почти не нагружая перил, а я остался у крюка, следя за тем, чтобы веревка не запуталась. Очень хотелось пить, и на какой-то миг я отвлекся, потянувшись к струйке воды, стекавшей по скале. Но мне не удалось сделать даже глоточка, как вдруг перед моими глазами мелькнула красная ленточка, и прежде чем я смог осознать, что происходит, я уже падал навзничь.

Крюк, забитый мною при подъеме в замерзшие за ночь скалы, видимо, вытаял и под нагрузкой выскочил из трещины. Конечно, мне следовало не только его проверить перед спуском, но и забить на всякий случай второй, но я как-то не к месту расслабился и поленился это сделать — элементарная оплошность, которая могла стать роковой.

Крутые скалы я пролетел мгновенно, почти их не задев, и приземлился по касательной на крутой ледово-фирновый склон, сдернув по дороге Валентина, который тоже стоял без страховки (еще одна ошибка!). Конечно, достоверно передать мои ощущения в момент срыва я вряд ли могу. Но я точно помню, что поле зрения резко сузилось и крошечный кусочек синего неба — это все, что запечатлелось в мозгу (вот оно, «небо с овчинку!»). Не могу вспомнить, промелькнули ли какие-нибудь мысли типа «это — конец». Думаю, что таких, как и других праздных мыслей, и быть не могло, все было подавлено вспыхнувшим доминантным инстинктом — выжить во чтобы то ни стало! — и какой-то фанатичной убежденностью: «Мы зарубимся, все равно зарубимся!» Мне и сейчас кажется, что именно это я и орал во весь голос, хотя, конечно, в тот момент я ничего слышать не мог, и кричал ли я вообще — сказать тоже не могу.

Зарубиться с помощью ледоруба на таком крутом склоне было очень трудно, почти невозможно. Но в какой-то момент, когда я только покатился по склону, веревка натянулась, и я смог перевернуться на живот и немного притормозить падение ледорубом. В следующее мгновение сдернутый мной Валентин пролетел мимо меня, также изо всех сил пытаясь безуспешно задержаться, но все-таки последовал снова рывок, и я опять покатился вниз, снова стараясь остановить свое скольжение.

Спасти нас могла лишь немыслимая удача, если бы мы смогли зарубиться одновременно. И, на наше счастье, это чудо произошло!

Я отчетливо помню, как вдруг все остановилось и я снова стал видеть пространство вокруг себя и ощущать что-то вроде «тикания» внутренних часов. Прошло мгновение, другое — в готовности к очередному рывку, но его не последовало. Повернув голову, я увидел Валю, который лежал, прижавшись к склону чуть в стороне и ниже меня. Его ледоруб оказался заклиненным в неглубокой трещинке ледового склона, что и остановило его, а стало быть, и мое падение.

Диалог был коротким:

— Ты как? Ничего не сломал?

— Да вроде все в порядке.

— Я тоже цел.

В те минуты наша не очень надежная страховка обеспечивалась лишь той трещинкой, в которой застрял Валькин ледоруб. Медленно-медленно, не делая резких движений, я поднялся на ноги, благодаря Бога за то, что мы не сняли кошки перед спуском по этой злосчастной стенке. Без них наше положение на ледовом склоне было бы практически безнадежным. Несколько взмахов ледоруба, и во льду у меня под ногами вырублена довольно широкая ступенька. Встав на нее, я ощутил физически, что мы, кажется, начинаем выбираться из ситуации, бывшей до этого почти катастрофической. Вырубив глубокую зацепку для руки и загнав клюв ледоруба в склон, я обеспечил хоть какую-то страховку для Вали, и он смог подняться на ноги, тоже вырубил ступеньку и теперь стоял вполне устойчиво.

Огляделись. От скал нас отделяло примерно 20–25 м. Я мог легко различить ленточки, маркирующие забитые там крючья. Но до этого «безопасного берега» надо было еще добраться. Не было и мысли, чтобы просто пройти вверх на кошках, как вообще-то можно было бы сделать на этом не очень уж крутом — склоне. Теперь же в отсутствие страховки был только один вариант — рубить ступени. Никогда в жизни я не был столь нетороплив и аккуратен в вырубании ступенек, следя за тем, чтобы случайно не промахнуться и не потерять равновесия. Наконец, я смог дотянуться до надежной опоры в скалах. Здесь я первым делом проверил прочность забитого нами при подъеме крюка, не спеша продел карабин в его проушину, защелкнул веревку и на всякий случай забил второй крюк рядом — перестраховка нам сейчас не повредит. Вскоре Валя был рядом со мной, и мы смогли перевести дух: «Уф, кажется, выскочили!»

Да, счастлив наш Бог — видимо, не без его помощи наше падение остановилось в последний момент. Ведь если бы мы пролетели еще одну веревку, то вылетели бы прямиком на огромные ледовые сбросы, окаймляющие стены Хан-Тенгри, а там уже не было бы никаких шансов на спасение. И вряд ли нас смогли бы найти в ледопаде среди беспорядочных нагромождений ледовых глыб. Такой могла бы оказаться цена одной небрежности — ненадежно забитого и непроверенного скального крюка! Впрочем, от такого «открытия» мы никакой эмоциональной травмы не испытали, что неудивительно, поскольку в подобных случаях, как я уже отмечал, обычно не бывает проявления каких-либо расслабляющих организм реакций.

Дальше мы шли на «автомате»: «Крюк проверил, страховка готова», «Я пошел». И так веревка за веревкой, пока прямо под нами мы не увидели палатку, где нас дожидались Вадим и Игорь. Нас обогрели и накормили, ну а потом мы наслушались самых жестких слов от друзей, когда рассказали им о нашей «почти катастрофе». Но времени для разговоров и обсуждений не было — надо было спешить вниз, где от нас с нетерпением ожидали важных новостей.

Спускаться по знакомому пути было легко и приятно, и уже через три часа мы подходили к лагерю. Наш отчет был краток: «Путь намечен правильно, все трудные места первых двух дней маршрута нами обработаны. Можно выходить на восхождение хоть завтра». Женя Тамм был более чем доволен. Однако у него резко испортилось настроение, когда мы с Валей сознались в своих «грехах». Он помрачнел и только и смог произнести: «Уж от вас я этого никак не мог ожидать. Эх, вы!» Потом замолчал и несколько часов старался на нас не глядеть вообще.

Весь следующий день ушел на подготовку снаряжения и сборы, и вот, наконец, наступил долгожданный момент, когда восьмерка Женя Тамм, Дима Дубинин, Игорь Щеголев, Вадим Ткач, Валя Цетлин, Олег Брагин, Володя Винокуров и я вышла на маршрут. С интервалом в два дня за нами вышла вторая группа экспедиции, куда вошли Кирилл Кузьмин, Валя Божуков, Слава Цирельников, Олег Куликов и Коля Алхутов.

Вряд ли есть смысл подробно рассказывать о том, как день за днем мы шли вверх, в мороз и непогоду, по гребню, где чередовались крутые скальные пояса и ледовые участки и нигде нельзя было расслабиться. В этом не было ничего неожиданного для нас — обычные трудности сложного высотного восхождения. Как говорят на Украине: «Бачили очи, що куповалы». Чтобы читатель хотя бы приблизительно мог представить себе, что такое «обычные трудности» на таком маршруте, я приведу рассказ Тамма об одном из рабочих моментов второго дня восхождения из его книги «Записки альпиниста»:

«Уже в темноте, отработав 14 часов и выполнив дневное задание, набиваем уйму крючьев для себя и рюкзаков. Начинается строительство площадок под палатки. И вот на снегу, рядом с карнизом, уткнувшись друг в друга входами, стоят две палатки. Двойка Дубинин и Брагин уходит вверх обрабатывать склон на завтра, а я — немного вниз за подвешенным там на крючьях рюкзаком.

Я только успеваю подойти к рюкзаку, как в одно мгновение все изменяется. Внезапно подымается сильнейший ветер. С невероятной силой метет снег, ничего не видно, ничего не слышно. Кроме свиста ветра и потоков снега вообще нет ничего. Невозможно дышать. Глаза, рот, уши — все забито ветром и снегом. Пытаешься хоть как-то захватить немного воздуха, а не снега, но напрасно — все поглощает чувство удушья. Все забыто, хочется только выжить, и невольно тебя поглощает звериный инстинкт самосохранения. Он-то и заставляет с нечеловеческой скоростью, не замечая тяжести рюкзака, держась за спасительную веревку взбираться вверх к людям, к палаткам. От этого „бега“ задыхаешься еще больше. Сердце рвется во все щели. Валюсь на площадку между палатками и, наверное, рычу. Моментально руки товарищей втягивают меня за голову в рукав палатки. Здесь все бело от снежной пыли, но ветра нет. Несколько минут не могу прийти в себя. Всего бьет и трясет. Но вот я, кажется, снова человек, и первая мысль о тех, кто ушел наверх. Помочь им ничем нельзя, и это самое страшное. За палаткой — ад. Пробитые ими ступени замело в первые же секунды. А стоит им на спуске отклониться на несколько метров левее — и они попадут на карниз. Это — конец! Это — почти километровая бездна… Но они приходят, целые и невредимые…».

Как и предполагалось, на пятый день пути мы вышли на высоту 6000 м, на обширное снежное плато, подводящее к основанию вершинной пирамиды пика Хан-Тенгри. Там мы вынуждены были просидеть день в палатках, пережидая непогоду. Следующий день казался очень простым — надо было всего лишь пересечь плато шириной в один-полтора километра и подняться по снежному склону до высоты 6400 м, к подножию скального пояса. Работы максимум на три-четыре часа, технических сложностей никаких, топай себе и топай по «снежку». Но «снежок» тот был не кавказский, а тянь-шаньский, который на такой высоте никогда не тает и поэтому представляет собой некую «пылевидную субстанцию», которая не поддается трамбованию, как обычный снег, и в которой топтать следы — это тяжелейшая и изнурительная работа. На каждом шагу приходилось сначала как-то запрессовать снег руками, корпусом, бедрами и только потом ногами. Вытоптанная нами тропа представляла собой траншею глубиной 70–80 см. А когда путь пошел вверх по склону, то очень скоро выяснилось, что двадцать шагов — этот тот предел топтания, который был посилен только самому выносливому из нас, а им определенно был Вадим Ткач. При этом идущий первым обычно сбрасывал рюкзак, но все равно через 15–20 шагов валился без сил в сторону, а потом спускался за рюкзаком и пристраивался в конец цепочки.

Вот так, проработав целый день, мы в конце концов вышли на высоту 6450 м и здесь поставили шестой лагерь. В тот же день двойка неутомимых — Вадим Ткач и Дима Дубинин, прихватив немалый запас крючьев и веревки, отправилась на разведку и обработку скального пояса гребня. Вернулись они через три часа, изрядно измотанные, но довольные увиденным — выше шли скалы крутые, трудные, но проходимые.

Всю ночь валил снег, и утром мы с трудом смогли откопать почти погребенные под снегом палатки. Трудно сказать, далеко ли мы смогли бы продвинуться в этот день по занесенным снегом скалам, если бы не веревки, закрепленные накануне Вадимом и Димой, и крючья, забитые ими почти до выхода на место седьмого лагеря на высоте 6600 м.

В этот последний, штурмовой лагерь мы взяли лишь одну палатку — очень уж хотелось хоть немного облегчить себе жизнь на такой высоте. Однако за это пришлось заплатить свою цену — ночь мы провели ввосьмером в одной палатке. Это, конечно, тоже было не впервой, но, признаться, было довольно погано сидеть кое-как, подмерзая то с одной, то с другой стороны, без возможности вытянуться, и в полудреме ожидать наступления рассвета. Холод, почти бессонная ночь, жажда прогнали куда-то все мысли и эмоции, и осталось только одно — четкое понимание, что наступает последний день нашего пути наверх. Требуется намного потерпеть — еще какие-то 400 м, и мы освободимся от неизвестно кому данного обета взойти на эту треклятую вершину.

Утром выходим совсем налегке. Погоды по-прежнему нет. Резкий ветер поднимает тучи снежной пыли. По скалам нам навстречу несутся ручейки и реки сухого колючего снега. Тяжело идущему первым: ему приходится и снег топтать, и проходить скальные участки, расчищая зацепки и трещины для забивки крючьев. Но зато он работает, движется. Второму тоже нелегко — ему приходится терпеливо стоять на месте, следя за страховкой и чувствуя, как потихоньку немеют от мороза ноги и коченеют руки. Медленно-медленно ползет веревка за перегиб склона. Один, второй, десятый крюк забивается в скалы, и вот, наконец, мы начинаем двигаться вверх. Так, веревка за веревкой, подходим к верхней кромке скал вершинной башни. Отсюда почти целиком просматривается пологий заснеженный гребень, ведущий, как нам кажется, к вершине. Еще немного, еще усилие, и мы будем у цели!

Но вдруг впереди что-то разладилось. Почему-то первая четверка Цетлин, Брагин, Ткач, Щеголев — медлит, не решаясь вступить на снежный склон, кажущийся издалека совсем не крутым. Подойдя поближе, начинаешь понимать, в чем дело. Скальный гребень кончился, и перед нами крутой, порядка 40–45°, снежный склон. Снег свежевыпавший и крайне лавиноопасный. Такие склоны полагается пересекать возможно ближе к верхнему краю, где минимальна опасность быть сброшенным лавиной. В нашем случае этот вариант был невозможен, поскольку прямо по верхней кромке склона шел край карниза, нависавшего во все стороны. Книзу ширина склона сужалась до 60–80 м, но его крутизна резко возрастала, а чуть ниже он обрывался на северную стену Хан-Тенгри протяженностью более километра. Не хотелось даже думать о том, что может произойти при срыве на таком склоне.

Однако с самого начала мы смогли организовать надежную крючьевую страховку на скалах, и четверо, страхуя друг друга через ледорубы, очень осторожно и медленно начинают подъем. Они прошли не более 15 м, как вдруг совершенно неожиданно возникла пылевая лавина — ни треска, ни шороха, ни проседания склона. Просто снежный пух, который только что лежал спокойно, как-то сразу поднялся в воздух и облаком, расползаясь в стороны, понесся к провалу, чтобы там исчезнуть, обрушившись на стену. Крик: «Зарубайся!» Мы, стоявшие ниже в готовности ступить на снег, в оцепенении ждем — появятся ли четыре фигуры или нет. На счастье, слой сошедшего снега был довольно тонким, и, когда снежное облако рассеялось, мы увидели, что ребята удержались на склоне, воткнув поглубже ледорубы. Потом они медленно двинулись дальше: ведь оставалось пройти какие-то 50–70 м снежного склона, а там мы могли бы снова зацепиться за спасительные скалы.

Наша связка начинает медленно подтягиваться к первой. Я иду вторым. Шаг, еще шаг, ледоруб постоянно наготове, и тут прямо из-под ног впереди идущего Жени Тамма вниз срывается снежный пласт, увлекает его и меня, но мы удачно зарубаемся ледорубами, да и страховка со скал оказывается надежной. Еще одно недвусмысленное предупреждение: необходимо остановиться и трезво оценить положение. Чувство, похожее на азарт, шепчет надо идти вперед. Ведь все основные сложности позади, и уже совсем рядом, буквально в двух часах ходьбы, вершина, цель, к которой мы стремились в течение полутора лет подготовки в Москве и почти двух месяцев работы в горах.

Отрезвление наступило прежде всего у нашего начальника. Обращаясь к первой связке, он кричит: «Немедленно возвращайтесь назад! Дальше идти нельзя!» Сам тон Жениного голоса был настолько тревожным, что, не задавая никаких вопросов, первая четверка повернула назад. Через полчаса уже никого не было на снежном склоне. Мы собрались на скалах, стараясь найти укрытие от пронизывающего ветра, и в полном ошеломлении стали допытываться у Жени, в чем дело. Ведь мы уже почти до конца прошли самое опасное место, и дальше от вершины нас отделял только простой путь по гребню.

Женя был краток, сказав примерно следующее: «Ребята, мы, конечно, можем пройти этот снег и даже сможем дойти до вершины. Вопроса нет. Но спускаться нам придется уже в полной темноте, а ночью, в состоянии крайней усталости, пересекать еще раз этот склон без возможности наладить надежную страховку — это уже лежит за гранью допустимого риска. Выбора просто нет, надо уходить».

Первая реакция — неужели вот так просто, после восьми дней тяжелейшей работы в последний момент отказаться от достижения цели, так соблазнительно близкой? Но никакой дискуссии не последовало, поскольку интуитивно нельзя было не почувствовать абсолютную правоту нашего начальника.

Спуск протекал стремительно. Через час мы уже на месте нашей последней ночевки. Быстро сворачиваем палатку, собираем все снаряжение и вниз на следующую ночевку на высоте 6450 м. Идти вдруг становится очень тяжело, не попадаешь в следы, мотает из стороны в сторону. Кажется, все испытания предшествующих восьми дней вдруг сразу, все вместе, дополненные огорчением от неудачного финала восхождения, наваливаются на плечи. Немного легче становится, когда надо спускаться по скалам. Напряжение от сложного лазания как-то сразу заставляет забыть об усталости.

Снизу, с плато, навстречу нам поднимается группа Кузьмина. Обнимаемся, радуясь встрече.

Мужики, в котором часу были на вершине?

— На вершине мы не были, не дошли 150–200 м. Пришлось повернуть из-за крайне лавиноопасного склона, который нельзя обойти.

— Нам стоит туда подойти?

— Да, конечно, легко дойдете до конца наших следов, а там сами все увидите.

— Может, кто-нибудь из вас хочет повторить попытку с нами?

Вряд ли там что-то могло измениться. Нет, мы — вниз.

— А мы все же пойдем наверх, посмотрим. На рожон тоже не полезем, не беспокойтесь.

И мы расстаемся. Теперь это их право — идти наверх и на месте решать, можно ли проходить «наш» склон или нельзя. Для нас этот вопрос решен — мы сделали все, что могли сделать в этих условиях, и уходим с горы со спокойной совестью.

Еще два дня пути, и вот мы уже на леднике и подходим к базовому лагерю, где нас терпеливо ждали все десять дней Мика Бонгард, Женя Булатов, Алексей Шиндяйкин, Игорь Мильштейн и Юра Любитов. Радиосвязь у нас была ненадежная, а часто ее просто не было, и в течение всего времени нашего восхождения ребятам оставалось только пытаться в бинокль разыскивать нас на склоне и надеяться, что погода даст нам шанс добиться цели и благополучно возвратиться. Радость увидеть нас целыми и невредимыми была настолько велика, что ее совсем не омрачило известие о нашей неудаче.

Выслушав наш рассказ, рассудительный Мика Бонгард заметил с некоторым сарказмом: «Молодцы, что остановились в последний момент, хотя на самом деле, как мне кажется, вам следовало повернуть назад на два дня раньше, как только испортилась погода, тем более что и бензина, и продуктов у вас почти не оставалось. Нам бы не следовало забывать, что это не Кавказ, но даже там только безумцы способны ломиться наверх в таких условиях, несмотря ни на что».

Предложенный нам обед выглядел роскошно. Огромная кастрюля с супом из мяса горной индейки, улара. Эту дичь смог добыть Леша Шиндяйкин, сначала подбив ее камнем, а затем выловив бедную птицу из ледникового озера, куда она нырнула, чтобы не достаться «врагам». Мы очень быстро справились с первым блюдом и уже было приготовились ко второму, когда Мика, как бы между делом, нам сообщил, что никаких других продуктов в верхнем лагере нет и из всего съестного осталась только манная крупа. Вот с этим-то продуктом нам и предстояло провести следующие три дня, выполняя роль спасотряда для группы Кузьмина. Надо сказать, что после десяти дней восхождения на полуголодном пайке и при такой изматывающей работе организм просто требовал какой-то нормальной пищи, и никакое количество манной каши на воде не могло утолить такого голода, голода на клеточном уровне.

Томительно тянулись дни ожидания группы Кузьмина, и только зеленые ракеты по вечерам — сигнал благополучия — несколько снижали напряжение. Снизу в бинокль было видно, как темные фигурки подошли к «нашему склону», постояли какое-то время и — пошли, пошли вверх, а не вниз! Прошел еще час-другой, и вот они на предвершинном гребне, потом на какое-то время исчезли из поля зрения и затем появились снова, уже спускаясь вниз. Итак, они смогли взойти на вершину, но неужели только потому, что пошли на риск и избрали вариант «русской рулетки?» Наконец, к концу третьего дня вся пятерка появилась на леднике, и вскоре мы их приветствовали в лагере. Ничто не бывает в горах так радостно, как встреча друзей, особенно вернувшихся с победой с трудного восхождения. Первые же слова победителей разъяснили нам все — за два дня, прошедших после нас, лавины смели весь свежевыпавший снег, и склон стал относительно безопасным.

Итак, цель экспедиции достигнута. Наша группа под руководством Жени Тамма проложила путь на пик Хан-Тенгри с севера, а группа Кирилла Кузьмина успешно завершила дело. В подобных случаях в альпинизме так же, как и в жизни вообще, все лавры достаются победителям. Как и положено, золотые медали чемпионата СССР в 1964 г. были присуждены Кириллу Кузьмину, Валентину Божукову, Славе Цирельникову, Олегу Куликову и Николаю Алхутову. Было ли нам досадно от такой «несправедливости»? Чего скрывать, конечно, такое чувство было, и потом в Москве мы еще и еще раз мысленно возвращались к тому критическому моменту, когда мы отказались от завершения восхождения, то есть признали свое поражение. Ну что ж, лучшим утешением нам могли служить строки одного из замечательнейших стихотворений Б. Л. Пастернака:

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

К тому же и наши друзья, участники группы Кузьмина, победители чемпионата, в разговорах с нами в полной мере признавали наш вклад в их победу. Мне запомнились слова Валентина Божукова, сказанные им сразу после возвращения в лагерь: «Все было замечательно, но для нас прохождение маршрута было не очень интересным, поскольку почти весь путь был промаркирован вами и на всех технически сложных участках были провешены ваши веревки».

Наступило 20 августа. Снят базовый лагерь экспедиции. Через час прилетит вертолет, и мы Мика Бонгард, Игорь Щеголев, Женя Тамм и я, последняя четверка альпинистов СКАН — отправимся на «Большую землю». Всего лишь день назад здесь у языка ледника Северный Иныльчек кипела жизнь. На моренных холмах, среди осыпей и ручьев стояло множество жилых палаток, чуть ниже, на берегу озера Мерцбахера, розовела палатка столовой с приткнувшейся рядом кухней, в стороне торчала антенна радиостанции, и повсюду в беспорядке сушилось снаряжение. Кажется, это совсем немного — 25 человек на целую горную страну с десятком вершин-шеститысячников, тридцатикилометровым ледником и дюжиной боковых ущелий. Но пока здесь были люди — горы были человеческим жильем, и куда бы мы ни забирались, всегда было чувство, что мы под одной крышей с друзьями, которые где-то совсем недалеко, может быть, всего лишь в одном-двух днях пути.

Теперь мы здесь одни, и прямо на глазах горы становятся опять такими, какими они нас встретили полтора месяца назад, — суровыми, мрачными, страшно холодными и совершенно чуждыми всему человеческому. Но эта метаморфоза не может обмануть нас: эти горы уже стали домом, который мы обжили, который покидаем с особой грустью, но и с сознанием того, что больше никогда эти места не будут такими дикими, какими были до нас.

Закончить рассказ об экспедиции на Хан-Тенгри мне бы хотелось коротенькой зарисовкой вида на озеро Мерцбахера из уже цитированной книги воспоминаний Е. Тамма: «Прямо под ногами гладь озера, по которому в беспорядке разбросаны громады белых айсбергов. Внизу, проецируясь на противоположный берег, они теряются и как бы уменьшают озеро, а отсюда это — четко отражающиеся в чистой воде ледяные острова.

А берега! Это причудливые маленькие фиорды изо льда и камней. Когда смотришь на озеро, невольно вспоминаешь, что внизу, если прислушаться к нему поздним вечером, услышишь, как оно замерзает, и все вокруг, будто живое, наполняется тихим звоном и шелестом. А на рассвете, когда только побелел восток, оказывается, что на льду есть разводы и в них четко отражаются темные и таинственные вершины, небрежно обрезанные кромкой льда. И обязательно увидишь две холодные и яркие Венеры. Одна, точно очерченная, на небе, другая, чуть размытая, на льду.

Но вот медленно тают Венеры, а с ними и ледяная корка. Тают бесшумно и спокойно. Вот уже загорелась голова Хана. Где-то на склоне крикнул улар. Ему ответил другой. Неожиданно вырвавшийся из-за склона луч солнца вонзился в озеро и нет больше льда. Исчезло спокойствие. Вода зарябилась, отражения вершин потеряли четкость. Зашуршали и заговорили с солнцем большие и малые айсберги. Природа проснулась и как-то вся вдруг. День начался!»

Вместо эпилога.

Прошло почти полвека с того достопамятного восхождения на Хан-Тенгри. С тех пор с Северного Иныльчека было проложено множество маршрутов на все основные вершины района. Одним из самых популярных остается наш путь на Хан-Тенгри, который не совсем корректно именуется маршрутом Кузьмина (на мой взгляд, следовало бы называть его маршрутом Кузьмина-Тамма). Не могу не заметить, что Кирилл никогда не возражал против такой «неточности» — чего не сделает с человеком тщеславие, особенно досадное, когда речь идет о действительно сильном альпинисте-лидере, заслуженном мастере спорта СССР, на счету у которого и без Хан-Тенгри было множество сложнейших маршрутов.

Сейчас, при резко возросшем уровне мастерства и опыта альпинистов и появлении качественно новых, удобных и легких видов снаряжения, восхождение по нашему маршруту на Хан-Тенгри может быть сделано за три-четыре дня вместо тех шести дней (если не считать дней пережидания непогоды), которые понадобились нам, чтобы дойти до высоты 6800 м. Однако и по сей день все выходящие на этот маршрут в полной мере осознают объективную опасность того короткого снежного участка, который в свое время заставил нас повернуть вниз. Действительно, об этом невозможно забыть после той трагедии, которая произошла именно на этом месте в начале 1970-х гг. Тогда четверка челябинских альпинистов попыталась пройти этот склон, вероятно, также после обильного снегопада и попала в лавину, которая унесла троих прямиком на сбросы северной стены Хан-Тенгри. Найти их не удалось. Когда нам в Москве показали фотографию места срыва, мы его узнали сразу. Так, с некоторым запозданием, мы получили документальные доказательства верности нашего решения: не идти напролом, испытывая судьбу сверх какой-то разумной меры.

Последнее, что мне хочется еще сказать. В сущности, решение повернуть назад принял единолично Женя Тамм. В альпинистских кругах его уже достаточно хорошо знали как очень опытного лидера. Однако именно после экспедиции на Хан-Тенгри о нем утвердилось мнение как о руководителе, способном в любых условиях не поддаваться азарту спортсмена, сохранять трезвую голову и интуитивно почувствовать в какой-то момент, что «гора нас не хочет».

Поэтому мы не удивились, когда узнали, что именно Е. И. Тамма назначили начальником первой советской экспедиции на Эверест в 1982 г. А после экспедиции все ее участники в один голос говорили, что потрясающий успех экспедиции (подняться на вершину смогли одиннадцать человек!) был в значительной степени обеспечен именно твердыми, иногда чисто интуитивными и не всегда популярными (но, как выяснялось позднее, неизменно верными) решениями, которые принимал Женя в самые критические моменты. Напомню лишь о двух эпизодах.

Первый из них относится к тому моменту, когда уже шесть человек взошли на Эверест и в одном из верхних лагерей готовилась к выходу из последнего лагеря на вершину двойка Ильинский и Чепчев. Тамм был постоянно на связи с группами, и, как потом он рассказывал нам в Москве, в этот момент по каким-то косвенным признакам он ощутил, что эта двойка уже настолько измоталась, что им идти наверх было бы крайне рискованно. К тому же, была объективная необходимость сопровождать вниз спустившуюся с вершины двойку Валиева и Хрищатого, состояние которых внушало Жене серьезные опасения. Тамму пришлось выдержать крайне неприятный разговор с его другом Эрвандом Ильинским, для которого отказ от восхождения на Эверест в самый последний момент, когда до вершины оставалось всего 300 м по высоте, означал крушение всех его надежд. Но Тамм был неумолим: «Я все понимаю, Эря! Я все понимаю и желание ваше понимаю, и погоду вижу, но тем не менее мое жесткое указание — спускаться вниз вместе с двойкой». Позднее мне довелось встретиться с Ильинским в горах, и в разговоре он признал, что решение Тамма было верным и никакой обиды на него он не таит.

Второй эпизод связан с ситуацией совсем другого рода.

После группы Ильинского наступила очередь идти на вершину для тройки: Хомутов, Голодов, Пучков. Однако к тому моменту, когда группа уже поднялась в последний лагерь перед вершиной, Тамм получил радиограмму из Москвы: «В связи с ухудшением обстановки в районе Эвереста и полным выполнением задач экспедиции необходимо прекратить штурм вершины…» Это был прямой и недвусмысленный приказ высокого партийного начальства. Женя, как человек, хотя и беспартийный, но дисциплинированный, передал этот приказ наверх Хомутову, но предложил ребятам самим подумать, что им предпринять.

Дальше — больше. По предложению партийных товарищей, в базовом лагере было срочно созвано партсобрание, в котором приняли участие и члены телевизионной группы Юрия Сенкевича, строго говоря, не имевшие никакого отношения к экспедиции на Эверест. Это почтенное сборище большинством голосов решило, что приказ Центра должен выполняться безоговорочно, в порядке партийной дисциплины, и, следовательно, Хомутов и его группа должны вернуться из-под вершины. Тут же был вечерний сеанс связи с группой, и Тамм довел до сведения Хомутова решение партсобрания. Однако при этом он не приказал остановиться и утром уходить вниз. Тем самым он вступил в прямое противоречие с директивами партийных руководителей, но дал шанс группе.

На следующий день на связи в девять утра Хомутов сообщил, что они уже идут к вершине и услышал в ответ от Тамма: «Молодцы, сукины дети!» Уже в одиннадцать тридцать ребята достигли вершины, а еще через два дня их как победителей встречали в лагере.

Потом, как вспоминал Женя, в неофициальных беседах в советском посольстве в Непале и в спорткомитете СССР в Москве, высокие чины только изумлялись, как это он посмел не выполнить прямой приказ из Москвы, дополненный недвусмысленным решением партсобрания на месте. Но «победителей не судят», и никакого наказания за это неповиновение для него не последовало.

Таким начальником был Евгений Игоревич Тамм. За всю мою жизнь я не встречал другого руководителя, который обладал бы такой же мудростью и интуицией во всем, что касалось безопасности и вообще жизненных интересов связанных с ним людей, и был бы столь же нечувствителен к мнениям и даже приказаниям начальства любого калибра, если они противоречили его внутренней убежденности в своей правоте.

Глава 6. «Корженева» — «добрая» гора. Памир, 1966 г

Пик Евгении Корженевской был открыт в 1910 г. географом и гляциологом Н. Л. Корженевским, назвавшим вершину «пик Евгении» в честь своей жены. Удивительно, но это название сохранилось до наших дней, хотя десятки других вершин Памира, которые были названы в честь различных партийных и революционных деятелей, уже пережили несколько волн переименований. Пик Корженевской высотой 7105 м — это мощный массив скал, льда и снега, который возвышается прямо над базовым лагерем на леднике Москвина. Достаточно пересечь ледник, чтобы оказаться у самого подножия вершины. Справа на фоне неба хорошо просматривается черный гребень — это южное ребро. В тех местах, где к ребру подходят контрфорсы, видны крутые взлеты гребня, и все ребро выглядит, как гигантская лестница, сбегающая с вершины примерно до высоты 5800 м. Здесь она переходит в пологую снежную полку, обрывающуюся на юг и юго-восток крутыми стенами. Выход на это ребро возможен только слева, из ледового цирка, широкой дугой раскинувшегося под юго-западной стеной пика Евгении Корженевской.

Немного информации об экспедиции 1966 г.

Для нас, альпинистов СКАН, эта экспедиция была несколько необычной. Если в прошлых экспедициях мы составляли большинство, то в 1966 г. экспедиция была смешанной по составу, причем нас — «академиков» — было только восемь человек, а большинство составляли альпинисты МВТУ. Они были существенно моложе нас (в среднем на восемь-десять лет), но уже накопили изрядный опыт технически сложных восхождений, и для них главным было познакомиться со спецификой высотного альпинизма. Различались мы и по системе межсезонных тренировок. Для нас это были в основном разминки и бег на Воробьевых горах и лыжные походы по Подмосковью, а для ребят из МВТУ — кроссы и лыжные гонки.

Помнится, что, когда на Президиуме спортобщества «Буревестник», которое финансировало экспедицию, обсуждались тренировочные планы нас упрекнули в том, что мы «неправильно» тренируемся. На наш ответ, что могут быть разные системы тренировок, последовало замечание, что «система у нас одна — советская». Но на нас такая демагогия не действовала, а в мае, когда начались совместные тренировки, то оказалось, что «академики» мало уступали ребятам из МВТУ как в общей выносливости, так и в технике скалолазания по развалинам дворца в Царицыне.

Однако, конечно, мы не могли тягаться с молодцами из МВТУ, когда дело дошло до сдачи физнормативов. Тренером группы СКАН считался я, и мне было непросто убедить начальника экспедиции и старшего тренера секции МВТУ Анатолия Овчинникова в том, что даже те из нас, кто не мог сделать требуемое число подтягиваний или приседаний на одной ноге, в горах будут ходить не хуже прочих и, уж точно, никогда не будут обузой. Толя, хотя и был яростным сторонником отличной физподготовки, всегда более всего руководствовался здравым смыслом и в нашу «боеспособность» все-таки поверил, невзирая на довольно посредственные результаты контрольных испытаний команды «академиков».

Первое время неоднородность состава экспедиции давала себя знать, но все различия быстро исчезли, когда началась такая долгая и трудная работа, как разведка пути от конца автомобильной дороги в Ляхше до ледника Москвина, пятидневный переход до базового лагеря с тяжеленным грузом через перевал Курай-Шапак и переправой через Мук-су, прием основного груза — более двух тонн, который сбрасывался с самолетов на парашютах и рассеивался по всему ущелью, и, наконец, организация базового лагеря. Ну а когда начались тренировочные восхождения и подготовка к выходу на основные маршруты, мы уже сами перестали различать, кто откуда, — группы перетасовывались произвольным образом, и возникло что-то вроде единого коллектива.

Но, конечно, это была типичная сборная команда, и, к сожалению, приходится признать, что даже к концу сезона не появилось ничего подобного тому чувству полного единодушия и братства, которые определяли атмосферу жизни в прошлых, чисто СКАНовских экспедициях. Прав был классик: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».

В этих заметках я не буду подробно говорить обо всех вполне успешных восхождениях, которые были сделаны нашей экспедицией. Мне кажется более интересным попытаться рассказать не о чисто спортивной стороне событий, а о тех моментах, которые позволяют как-то оттенить некоторые важные различия в подходах к восхождениям на горные вершины, которые всегда существовали и существуют и поныне.

Мы посматриваем на вершину, которую среди альпинистов принято называть несколько фамильярно «Корженева», как на свою хорошую, добрую знакомую. У нас есть на это право. Нам, группе спортклуба Академии Наук под руководством Вали Цетлина, удалось впервые пройти южное ребро пика Корженевской. Восхождение протекало на удивление гладко и удачно. Седьмого августа вышли из базового лагеря, десятого — были на вершине, а двенадцатого уже спустились.

Конечно, легкость восхождения на самом деле была кажущейся. Были и непогода, и холод, снегопад, и отсутствие видимости, валила с ног усталость, бил сухой кашель — высоту 7000 м не обманешь, но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что выпадало на нашу долю в прежних сезонах при восхождениях на пик Сталина или Хан-Тенгри. Ну что же, сезон на сезон не приходится, но мы свое дело сделали и проложили новый маршрут на пик Корженевской, который с тех пор и по сей день именуется «путь Цетлина».

После нас наверху оставались еще две группы из нашей экспедиции, которые прокладывали свои маршруты на «Корженеву». Теперь мы должны были их подстраховывать, оставаясь в базовом лагере в качестве спасотряда. Нам также предстояло найти и обустроить площадку для приема вертолета.

Однако нашим надеждам на расслабленную жизнь в тепле и уюте базового лагеря не суждено было сбыться. Как говаривал Конек-Горбунок: «Это — службишка, не служба; служба все, брат, впереди!» Главные события начали разворачиваться как раз в тот вечер, когда наша группа только-только спустилась с вершины в базовый лагерь.

Лагерь казался совсем пустым. Мы знали, что команды Левы Добровольского и Вали Божукова на восхождениях, но почему в лагере нет ни доктора Алексея Шиндяйкина, ни нашего завхоза Коли Шалаева? Нам навстречу вышли из палатки радист Костя Хетагуров и корреспондент Феликс Свешников, что было вполне ожидаемо, но вдруг, совершенно неожиданно, появился также Виктор Егоров. Это еще что? Ведь Виктор входил в состав группы Божукова и вместе со всеми вышел на восхождение пять дней назад! Как он оказался в лагере и где же тогда все остальные?

Слова Виктора быстро прояснили ситуацию. Оказалось, что наверху, примерно на высоте 6100 м, плохо себя почувствовал Володя Данилов. Сначала понадеялись, что это просто горная болезнь от недостатка акклиматизации, но день передышки на этой высоте не принес ему облегчения. Было ясно, что Данилову необходимо срочно спускаться, и Егоров вызвался его сопровождать. Вообще говоря, всем известно, что ни в коем случае нельзя отправлять заболевшего вниз по технически сложному маршруту с одним сопровождающим. Но это очевидное соображение почему-то не пришло в голову таким сильнейшим альпинистам, как мастер спорта Валентин Божуков и заслуженный мастер спорта Кирилл Кузьмин.

О том, как протекал спуск двойки Егоров — Данилов, лучше всего рассказано в газетной корреспонденции В. Егорова («Коммунист Таджикистана» от 24.08.1966 г.), отрывок из которой я позволю себе процитировать ниже:

«Два дня измученный болезнью Данилов идет, шатаясь по леднику, моренам, осыпям. На льду его ноги разъезжаются, он падает, впадая сразу в забытье. Полузакрыв глаза от пульсирующей боли в висках, идет он, привязанный тонким репшнуром к сопровождающему.

— Трещина, Володя, перешагни, — настораживается его товарищ с ледорубом наготове и настойчиво дополняет: — Внимательно, Володя. Ну-ка соберись с силами. Р-раз! — и облегченно: —Хорошо, Володя.

А Володя, опустошенный проделанным усилием, сломленно валится на бок, шепчет:

— Отдохнем.

Лежит, иногда начинает бредить, вспоминая о жене и дочке.

Как медленно назад уходит вверх гребень, лак медленно увеличивается в размерах, приближается морена ледника Москвина. Солнце уходит с Памира. Уже не шумят лавины. А больше здесь и шуметь некому. Вековая тишь.

— Вставай Володя, надо идти, — негромко говорит товарищ. И нетерпеливо хрустит подмерзающий снег под триконями.

Ночью в палатке Володя хрипел, задыхался, кашлял. Просил горячей воды.

— Нет, не воды, чайку бы. Не могу пить, боюсь, вывернет. В горле застрял какой-то ком.

На маленьком примусе с трудом превратили осколок льда в воду. Вскипятили чай. Володя сделал глоток и уснул.

Начались вторые сутки спуска с горы… И опять медленно, слишком медленно поползли по сторонам горы, склоны, осыпи. К вечеру Володя категорически отказался идти. Уже не каждые двадцать, а десять шагов требовали для восстановления столько времени, сколько потребовало бы прохождение трех таких отрезков. А впереди были новые препятствия сераки ледника Москвина…»

Итак, спуск с гребня по пути подъема, который можно было проделать за семь-восемь часов, потребовал от ребят почти двух дней изматывающей работы. К этому я могу добавить, что Володя Данилов почти на голову выше Виктора Егорова, и, глядя на Виктора, можно только удивляться, как он смог спустить на 2 км вниз человека, который тяжелее его килограммов на двадцать. Когда ребята, наконец, добрались до озера, что на другой стороне ледника, Виктор бросил палатку и все вещи и помчался в лагерь за помощью. Там были только доктор Шиндяйкин и наш завхоз, тоже альпинист, Коля Шалаев, и они немедленно отправились за больным, примерно часа за полтора-два до нашего прихода.

Ясно, что была необходима срочная помощь в транспортировке Данилова, и немедленно, не переодеваясь после спуска со своего маршрута, четверка: Олег Брагин, Олег Куликов, Толя Севостьянов и я, выходит из лагеря. Часа через два уже в полной темноте встречаемся с Даниловым, Шалаевым и Шиндяйкиным. Данилов почти не в состоянии идти сам, каждый шаг ему дается с трудом, и они очень недалеко смогли продвинуться на пути к лагерю. Теперь нас стало шестеро, и дело пошло быстрее. Двое ведут Володю под руки, остальные подстраховывают на каждом шагу и освещают дорогу карманными фонариками.

Володя еле переставляет ноги, очень тяжело дышит, временами почти задыхается. Срочно необходима еще помощь. Как условлено, мы даем две зеленые ракеты, и уже минут через тридцать к нам присоединяются все, кто оставался в лагере. Теперь двойки меняются одна за другой, и больного несут на руках, почти бегом. Очень трудным для него и для нас был последний подъем по морене, но там рядом был лагерь, где док, наконец, смог заняться лечением Володи. Укол следует за уколом — сердечные, хлористый кальций, антибиотики, анальгетики. Диагноз: воспаление легких, заболевание почти летальное на большой высоте, и только человек такого могучего здоровья, как Данилов, смог так долго продержаться и спуститься почти самостоятельно.

Спрашиваем Алексея Шиндяйкина, надо ли транспортировать больного вниз прямо сейчас, ночью?

— Нет, можно и завтра с утра.

Ну слава Богу, человек жив и в надежных руках, а мы, наконец, сможем немного поспать. Денек выдался, будь здоров!

Утро. С надеждой смотрим на доктора: Как Володя?

— Ему лучше, но через час, не позднее, надо выходить.

Володя сможет идти или его надо нести?

Как получится, попробуем повести.

Теперь наша цель — как можно скорее добраться до низовьев ледника Фортамбек, где базовый лагерь армейских альпинистов, у которых есть возможность вызвать вертолет и есть площадка для его посадки. До базы армейцев — четыре-пять часов хода, но это для здорового человека. А сколько может занять транспортировка больного?

Леша еще раз осматривает Данилова, собирает аптечку. Наш радист пытается связаться с армейцами, но связи нет. Как же им сообщить о нашей беде и попросить срочно вызвать вертолет? Выход один — выслать вперед гонцов, и немедленно вниз отправляются двое самых быстроногих — Виктор Егоров и Толя Севостьянов.

Остальные подхватили больного под мышки и повели-понесли вниз. Володя изо всех сил старается двигаться сам, он весь мокрый от напряжения, хватает воздух ртом, хрипит, время от времени бессильно повисает на наших плечах. Тогда останавливаемся, сажаем его на рюкзак, вокруг хлопочет доктор, делает очередные инъекции, следующая двойка подставляет свои плечи и снова в путь.

Хотя это путь вниз по леднику, но ровной дороги нет, и все время приходится искать дорогу среди мелких и крупных трещин, в обход крупных валунов и ненадежных осыпных склонов, где-то подрубать ступеньки и делать мостки через ледниковые ручейки. Сил у Володи почти не осталось, но он дьявольски терпелив. Вот вдали уже показался лагерь армейцев. Последнее испытание — подъем вверх по крутому склону сцементированной осыпи. Быстро устраиваем веревочные перила метров на сто, снизу до самого гребня, и соединенными усилиями, поддерживая друг друга, вытаскиваем Данилова наверх. Здесь Володя падает наземь и почти не в состоянии двигаться.

Но здесь его и нас вознаградила невероятная удача. В лагерь с утра прибыл вертолет, и пилот, предупрежденный Егоровым и Севостьяновым о необходимости срочной транспортировки больного, терпеливо ждал нас. Хорошо, что мы так спешили — если бы задержались еще хоть на полчаса, вертолет мы бы уже не застали, — в темноте в горах они летать не могут. Грузим Данилова в кабину вертолета, наш доктор спешит написать историю болезни и дает последние напутствия сопровождающему Виктору Егорову. Сначала медленно, а потом все ускоряясь, начинают вращаться лопасти вертолета, машина отрывается от площадки и в облаке густой галечниковой пыли плывет в сторону обрыва. Еще через мгновение она ныряет прямо вниз, и вскоре мы ее видим уже над поверхностью ледника.

До Ляхша, где есть больница и доктора, всего минут двадцать полета. Через полчаса оттуда радиограмма. Все в порядке. Данилов в больнице.

Правосторонняя пневмония. «Завтра было бы уже поздно» — комментарий доктора Шиндяйкина. Теперь жизни Володи ничто не угрожает, и мы можем позволить себе немного отдохнуть в гостях у радушных хозяев. Они, как и мы, лишь недавно спустились с «Корженевы», — записку именно их команды под руководством капитана Снегирева мы сняли с вершины, оставив взамен нашу. Очень здорово было после всех тягот недавнего восхождения и транспортировочных работ, наконец, полностыо расслабиться, сытно пообедать, посидеть у настоящего костра, поговорить о пройденных маршрутах, общих знакомых, одним словом, почувствовать то, что называется братством племени альпинистов.

Наутро, когда мы начали собираться, чтобы идти к себе «домой», нас позвали на связь с радистом нашей экспедиции. Он спросил о здоровье Данилова и в свою очередь сообщил нам, что группа Добровольского — Овчинникова спустилась в лагерь. Вот это была полная неожиданность! Что могло заставить эту команду, одну из самых сильных команд страны, отказаться от восхождения по новому маршруту на пик Корженевской, которое в случае успеха почти гарантировало им золотые медали чемпионата СССР?

Все оказалось просто — на высоте 6400 м плохо себя почувствовал один из участников команды, Рубик Арутюнян. Стандартный набор симптомов начинающегося воспаления легких на высоте — ангина, головная боль, кашель — почти как у Данилова. Но для группы Левы Добровольского не было другого решения, кроме единственно верного, — немедленный спуск вниз всей группой. Год тренировок, мечты о рекордном восхождении — все было оставлено, забыто. Вниз, вниз с больным товарищем, в лагерь! С каждой сотней метров спуска Рубику становилось лучше, и когда на следующий день к вечеру группа пришла в лагерь, опасность для его здоровья уже миновала. Убедившись в этом, утром 15 августа команда Добровольского вышла снова на свой маршрут.

В тот же день мы вернулись в лагерь на леднике Москвина. Теперь нашей основной задачей стала подготовка места для посадки вертолета. Без вертолета было бы невозможно эвакуировать лагерь экспедиции. Потребовалось два дня каторжного труда для уборки крупных и мелких камней, зарывания канав и, главное, удаления пары огромных валунов весом, наверное, по полтонны. Сначала нам казалось, что их убрать нашими силами невозможно. Но Игорь Щеголев вспомнил, что в Древнем мире подобные задачи решались довольно просто: вплотную к камню вырывалась глубокая яма и в нее с помощью рычагов и полиспастов сталкивалась глыба, Оказалось, что эти навыки не совсем утрачены, и мы вполне успешно их применили. Последняя нивелировка площадки, и бывший десантник Коля Шалаев завершил строительство «аэродрома», выложив на земле букву «Т», повесив импровизированную «колбасу» — указатель направления ветра и поставив цветные флажки, ограничивающие летное поле.

После обеда все разбрелись по углам: кто читать, кто играть в шахматы или просто вздремнуть. Лагерь будто вымер, ленивая идиллия. Нас в лагере всего 14 человек, остальные участники — в составе групп Добровольского и Божукова, каждая на своем маршруте на «Корженеву», и, по нашим расчетам, они вряд ли могут спуститься ранее, чем через два дня. Солнце покатилось куда-то вбок за хребет, и острый угол тени прорезал лагерь. Потянуло холодом, и загоравшие на спальниках стали срочно утепляться. Еще один день ожидания подходил к концу.

Вдруг кто-то воскликнул: «Смотрите, вон там, чуть выше по леднику идут какие-то люди!» И вправду, из-за поворота морены показался человек, за ним второй. Издалека не разобрать, кто это, но мы точно знаем, что в нашем районе нет никого, кроме участников нашей экспедиции, и от этого становится как-то не по себе. Еще через какое-то время возглас: «Ребята, да это наши! Похоже, идет группа Божукова — Кузьмина!» Неужели успели спуститься с горы? Ну слава Богу, конец нашему ожиданию и беспокойству.

Люди приближаются, но их почему-то только двое. Еще немного, и мы видим, что это Кирилл Кузьмин и Юра Бородкин. Из группы Божукова сначала спустились Данилов и Егоров, теперь Кузьмин и Бородкин, но где остальные четверо? Что еще могло случиться с этой группой? И еще не спрашивая ни о чем подошедших, просто глядя на их иссохшие лица, почерневшие губы и ввалившиеся глаза, вдруг осознаешь — не иначе, как произошла какая-то беда! Да, вот и пришло то, чего все время опасаешься в горах, суеверно отгоняя черные мысли.

Кирилла Кузьмина было трудно узнать. Всегда уверенный в своих силах и амбициозный в своих стремлениях человек, с репутацией альпиниста № 1 Советского Союза, он выглядел предельно измотанным, в полной растерянности и даже смятении. Его рассказ был краток: на ночевке на высоте примерно 6800 м у Юры Скурлатова появились острые симптомы воспаления легких. Он задыхался, глубокой ночью потерял сознание, и ему пришлось несколько часов делать искусственное дыхание. Когда рассвело, Юра дышал сам, но в сознание не приходил. Срочно вниз!

Спускать его по технически сложному пути подъема группы было немыслимо, Единственный вариант налево с гребня, в снежную мульду на высоту 6200 м. Эти 600 м спуска могут быть для Юры спасительными. Однако сначала Кузьмин с Божуковым решили подняться на вершину пика Корженевской с тем, чтобы оттуда попытаться дать сигнал бедствия в лагерь. Ракет у них не было (а почему?), и с вершины они дали сигнал охотничьими спичками. Затея абсолютно бессмысленная, поскольку увидеть из лагеря на фоне восходящего солнца горящие на гребне горы спички было невозможно. Но на все это было потрачено не менее одного-двух часов драгоценного времени.

Потом они запаковали Юру в спальный мешок и в палатку и начали спускать вниз по снежному склону в мульду. Он по-прежнему оставался без сознания. Только к пяти часам вечера закончился этот тяжелейший спуск, но дальше пути не было, да и невозможно транспортировать человека в горах на сложном маршруте силами всего четырех человек. Нужна была срочная помощь, и вниз отправилась двойка Кузьмин — Бородкин. Им пришлось спускаться кратчайшим путем, не выбирая маршрута, по дороге они «схватили» холодную ночевку, то есть вынуждены были переночевать без палатки где-то на высоте 6000 м, но все-таки к концу второго дня добрались до нас.

Мы слушаем эту историю совершенно ошеломленные. У нас множество вопросов к Кириллу, но ответа на главный: «Жив ли Скурлатов?» — он не знает.

Закончив разговор, Кирилл, в совершенно необычной для него манере, утратив свойственный ему командирский тон, почти просительно обращается ко мне: «Вильям, вся надежда на твоих ребят, выручайте!» Но и без его слов было ясно, что выходить наверх надо немедленно: уже пять часов вечера и светлое время вот-вот закончится.

Но какая бы ни была спешка, сейчас главное — не забыть ничего из того, что необходимо иметь с собой на серьезных спасательных работах. Могут понадобиться носилки, которых у нас нет вообще. Быстро соображаем, что большой станковый рюкзак и набор стоек для палаток вполне подойдут как замена носилок. Конечно, спасотряд должен иметь необходимое количество веревок и прочего снаряжения, но это все есть в спасфонде у Коли Шалаева. Продукты и бензин — без них никак нельзя, работа предстоит очень тяжелая. Просматриваем список еще раз — вроде ничего не упустили. Примерно час уходит на сборы, и в шесть вечера в путь выходят Олег Брагин, Олег Куликов, Дима Дубинин, Валя Цетлин, Игорь Щеголев, Виктор Максимов, доктор Алексей Шиндяйкин и я. Утром должна выйти четверка вспомогателей с грузом дополнительного снаряжения и продуктов.

Базовый лагерь находится на высоте 3700 м. Скурлатов оставлен на высоте примерно 6200 м. Позавчера утром Юра был еще жив, но в очень тяжелом состоянии, а хорошо известно, что на такой высоте воспаление легких протекает со скоростью распространения пожара по сухой траве. Надо спешить, и мы как взяли высокий темп, так и идем, не останавливаясь. Слава Богу, мы совсем недавно прошли этот маршрут, и он нам хорошо знаком. Неделю назад мы поднялись на эти два с половиной километра за два с половиной ходовых дня. Сейчас надо пройти этот же путь, по крайней мере, вдвое быстрее.

В самом начале надо было пересечь ледник, лавируя между трещинами и ледяными глыбами (сераками), потом подняться по длинной осыпи под скальную башню, которую мы обходим уже в полной темноте. Здесь вперед выходит Олег Куликов, у которого ночное зрение почти, как у кошки. Каким-то непостижимым образом, почти на ощупь он находит седловину в гребне, мы переваливаем через контрфорс и выходим в боковой карман ледника, круто спадающего со склонов «Корженевы». Вскоре этот карман сужается и переходит в каньон, по которому водопадом грохочет ручей. Приходится выходить на скалы. Полки, внутренний угол, плиты то, что называется «скалы средней трудности». Двести метров по высоте, и вот знакомый по восхождению и с трудом угадываемый в темноте траверс влево и выход на осыпи и разрушенные скалы. Дальше уже должно быть проще. Где-то на перегибе, на высоте 4900 м есть площадка для двух палаток, первая и единственная, но как в темноте ее найти?

Уже поздно, десять часов вечера, наше беспокойство нарастает, и мы решаем, что надо дать сигнал бедствия, красную ракету, чтобы попытаться срочно вызвать группу Левы Добровольского, которая должна быть где-то не очень далеко, но на другом гребне «Корженевы». Понятно, что повторный спуск для ребят Добровольского будет означать, что они лишатся уже всяких шансов совершить восхождение, задуманное еще в Москве. Ракеты в рюкзаке у Цетлина. Мы с ним останавливаемся, внутренне радуясь возможности немного перевести дух, сбрасываем рюкзаки и достаем ракеты. Пускаем красную ракету, ждем десять минут, но ответа на сигнал нет, все закрыто ночным туманом. Итак, подкрепления не будет и рассчитывать мы можем только на себя.

Шестерка остальных ребят ушла далеко вперед, и их не видно. Темнота обступает, поглощает нас. Общее направление мы помним, но это мало помогает, когда надо перед каждым шагом пытаться угадать, куда и как поставить ногу. Неудачный шаг, что-то поехало под ногами, рюкзак отбрасывает в сторону, теряешь равновесие и, весь сжавшись, заваливаешься, сползаешь куда-то вниз, Наконец задерживаешься, несколько секунд лежишь, восстанавливая дыхание, поднимаешься и снова вверх. С левой стороны от нас угадываются крутые скалы, справа неподалеку — край ледника. Помнится, где-то рядом должен быть ручей. Он, конечно, уже замерз, но под ногами захрустел лед, что-то захлюпало, и мы идем прямо по крутому руслу полузамерзшего потока, выводящего на очередной осыпной гребень.

Впереди идет Цетлин, как-то угадывающий общее направление в этой кромешной тьме. Уже одиннадцать часов вечера. Куда идти дальше — абсолютно непонятно. Снова даем сигнал красной ракетой для группы Добровольского и снова не получаем никакого ответа. Зато приветливо замигали фонарики нашей группы, и вскоре нам навстречу спустился Олег Куликов, чтобы показать дорогу. До места бивака уже не очень далеко, и вот, наконец, около часа ночи мы у палаток, на высоте 4900 м. За этот вечер мы сделали все, что могли, набрав 1200 м высоты, но до цели еще очень далеко.

Ранним утром — в три тридцать вперед высылается двойка — док Алексей Шиндяйкин и Дима Дубинин. Они несут с собой только аптечку, минимум теплых вещей, фляжки с кофе и шоколад. Их задача — предельно быстро добраться до больного. Правда, наш врач до сих пор проходил лишь простые маршруты, а впереди ледопад, ледовый склон и довольно сложные скалы, но Леша очень силен и сможет справиться со всеми сложностями, особенно в связке с таким опытным альпинистом, как Дима Дубинин. Двойка уходит в темноту и сразу исчезает. Еще примерно через час пошли и мы, но тяжелые рюкзаки сильно замедляют наше движение.

Проходим ледопад, за ним две веревки крутых скал. Здесь вперед выходит Валя Цетлин, легко проходит все трудные места сам и обеспечивает надежную страховку для остальных. Последний участок крутого фирна в темпе преодолевает Олег Брагин, со свойственным ему упрямством никого не выпуская вперед. Вышли на основной гребень «нашего» маршрута, откуда виден весь путь группы Добровольского, и снова пускаем одну, затем другую ракету. Ответа по-прежнему нет никакого. Проходим, не останавливаясь, снежный взлет и, наконец, мы на высоте 5800 м. Уже рассвело. Выше идет пояс скал, прохождение которых требует особого внимания, но мы их преодолеваем почти бегом. Надо спешить! Напряжение нарастает до предела. До сих пор — вечером, ночью, утром — все мысли и силы были нацелены на одно: идти быстрее и быстрее, чтобы успеть. Ничто, кроме этого, не имело значения. И вот теперь наступает момент, когда мы узнаем, успели или нет?

Еще немного, и мы на высоте 6300 м, там, где был второй лагерь во время нашего восхождения, Тогда мы поднимались сюда два дня. Сейчас этот же путь прошли меньше, чем за сутки, за двенадцать ходовых часов.

На этом месте следы двойки Дубинин — Шиндяйкин уходят с гребня направо и теряются где-то далеко внизу. Что там дальше — пока невозможно разобрать в тумане. Но вот в разрывах мы видим палатку на снежном плато. Вокруг ни души. Рядом с палаткой черный продолговатый предмет. Что это? Неужели?! Но вот рядом появляется фигура Димы Дубинина. Кричим: «Юра жив?» Пауза и, наконец, ответ: «Да!» Слава Богу, мы не опоздали! Дима подходит к лежащему на снегу предмету и переворачивает его. Ну конечно, это — просто спальный мешок, выложенный на просушку.

Быстро сбегаем по склону вниз и узнаем от доктора, что Юра в сознании, но в очень тяжелом состоянии, и его надо немедленно транспортировать вниз. Его может спасти только быстрый сброс высоты. Быстро ладим носилки из станкового рюкзака и стоек от палатки, помещаем Юру в спальный мешок, заворачиваем в палатку и привязываем к «носилкам». Теперь надо сначала вытащить этот «кокон» на гребень по снежному склону вверх метров на триста, что относительно простая задача, хотя она и очень тяжела физически, особенно, когда приходится идти по глубокому снегу.

Решалась она так: сначала двойка хватает концы веревок, привязанных к носилкам, и бегом вверх по склону. Потом они загоняют в снег ледорубы и через них начинают тащить веревки с носилками, в то время как нижняя двойка изо всех сил подталкивает сани-носилки вверх. И дальше операция повторяется раз за разом.

Но дальше предстоял спуск по скально-снежному гребню. Как мы сможем там управиться с транспортировкой, представить было довольно трудно, десять человек — это очень мало для такой работы. Расчет простой: четыре человека должны нести носилки, еще четверо их страхуют, еще кто-то должен обрабатывать маршрут и нести рюкзаки носильщиков. Ситуация казалась просто критической. Но не успели мы пройти и одной веревки по гребню, как на нас, буквально с небес, свалилась помощь в лице группы Льва Добровольского, которая успешно прошла свой маршрут и теперь спускалась с вершины «Корженевы» по маршруту Цетлина. С такой поддержкой никакие трудности — ни начавшийся ветер со снегопадом, ни узкие снежные гребни, ни спуск через заснеженные скальные пояса, — уже ничто не могло помешать быстрому спуску пострадавшего.

С каждой сотней метров спуска Скурлатову становилось лучше, и котда мы к вечеру вышли на высоту 5600 м, док Шиндяйкин объявил, что сегодня не обязательно спускать Юру дальше, ему лучше побыть немного в покое, и мы решили там заночевать. Всю ночь док с Божуковым не отходили от больного, следя за его состоянием, готовя для него горячее питье и время от времени делая какие-то уколы.

Утром Алексей нас совсем успокоил, сказав, что непосредственная опасность для жизни Скурлатова миновала. И действительно, больной начал улыбаться, а когда его потащили дальше, он стал иногда даже давать нам советы и вообще старался нас всячески подбадривать. Еще одна ночевка, уже где-то в районе 5100 м, и здесь, наконец, мы могли спокойно отдохнуть. Наутро Юра уже смог встать на ноги, которые, впрочем, пока отказывались его держать.

Дальше уже не нужна была страховка, нам оставалось только спуститься по довольно несложным (при свете дня!) скалам, снежникам, длинным и крутым осыпным склонам, но это все было просто для такого большого отряда, как наш. Ну а главное, тревога за Юру уже исчезла, и настроение было приподнятое — мы успели! Строго говоря, Юра еще не мог идти сам, он мог только переступать ногами, поддерживаемый с двух сторон «атлантами». Особенно комично выглядела эта картина, когда в роли «атлантов» приходилось выступать довольно-таки низкорослым Вале Цетлину и Олегу Брагину, едва достававшим до плеч высокого Скурлатова.

Но даже казавшиеся бесконечными осыпи когда-то заканчиваются, а там внизу нас ждали зеленые полянки с приветливыми ручейками. Вдруг, как по заказу, появилось солнышко, и снова жизнь стала удивительно прекрасной, и усталости никакой нет, и все это оттого, что рядом идет почти самостоятельно веселый и радостный Юра Скурлатов. На одном дыхании мы пересекаем ледник и почти взлетаем по последнему крутому подъему по морене в базовый лагерь.

Первым, кто нас встретил, был Кирилл Кузьмин. Он подошел ко мне, в не свойственной ему дружеской манере обнял за плечи и как-то очень прочувствованно поблагодарил меня и всю нашу группу. Что ж, такая непосредственная реакция вполне объяснима, если вспомнить, в каком состоянии Кирилл провожал нас на «спасаловку», когда было неизвестно, жив ли Скурлатов. Ну а теперь, раз Юра жив и здоров, значит, все в порядке, и уже на следующий день Кирилл Константинович обрел свой привычный облик непререкаемого руководителя, убежденного в правоте своих действий.

Однако у нас оставалось немало вопросов к группе Божукова-Кузьмина, которые мы не могли не задать на следующий день, когда было общее собрание всех групп с «разбором полетов». Обсуждение было довольно горячим и даже жестким, особенно со стороны «академиков». Жаль, что не сохранилось ни стенограммы, ни хотя бы каких-то записей. Но мне хорошо запомнилось, как очень деликатный и внешне мягкий Валя Цетлин буквально вцепился, как бульдог, в Валентина Божукова, допытываясь у него, о чем он, как руководитель группы, думал, когда с высоты 6100 м отправил заболевшего Данилова вниз только с Виктором Егоровым, который на высоте тоже чувствовал себя не очень хорошо? Ведь именно по этой причине спуск Володи занял недопустимо много времени и не было никакой гарантии, что он останется жив. Божуков пытался защищаться, оправдываясь тем, что Данилов необычайно сильный альпинист и он настаивал на том, что сможет идти сам.

— Ну и что? — продолжал Цетлин. — Любой из нас на месте Данилова говорил бы то же самое. Но где же были ваши глаза и опыт профессионалов? Ведь на самом деле сил у Володи хватило только на полдня, а следующие полтора дня его тащил фактически на себе Егоров, чем и спас Данилова. Ну а если бы в лагерь еще не спустилась наша группа (а мы не планировали вернуться так рано), то кто бы тогда дотащил Данилова до лагеря и дальше до вертолета?

А случай с заболеванием Скурлатова? Конечно, подобное может случиться в любой группе, но ведь Юра еще с вечера почувствовал себя очень плохо, ночью терял сознание, и его спуск вниз необходимо было начинать как можно раньше. Однако утром, вместо того, чтобы спасать заболевшего, двойка Кузьмин — Божуков идет вверх до самой вершины (а это около 200 м по высоте!) с тем, чтобы оттуда, как нам поведал Божуков, дать в базовый лагерь сигнал бедствия термитными спичками. Когда мы вновь услышали это нелепое объяснение уже от руководителя группы, возмущению нашему не было предела.

Не выдержал даже деликатный и очень интеллигентный Игорь Щеголев и стал допытываться: «А сколько времени заняла эта бессмысленная операция с подъемом на вершину и когда же вы смогли, наконец, начать спуск Скурлатова, все еще находившегося без сознания? Ведь вы не могли не знать, насколько критичен для заболевшего каждый час, проведенный им на высоте более 6500 м!»

К этому добавил свое замечание Дима Дубинин, сказавший, что, по его мнению, подъем на вершину объясняется не какими-то мифическими надеждами на связь с лагерем, а банальным желанием записать себе в актив первопрохождение нового маршрута на «Корженеву». В результате этих действий было потеряно несколько драгоценных часов, и такое промедление могло оказаться роковым для Скурлатова. Однако, по мнению Божукова, и в этом случае они поступили правильно и не их вина, что световой сигнал спичками не был принят внизу.

Примерно так же отвечали Божуков и Кузьмин на все другие вопросы, доказывая «правоту» своих действий тем, что и Данилов, и Скурлатов остались живы. Я и сейчас помню, как нас разъярила эта логика. Ведь в обоих случаях все висело буквально на волоске! Только крайне благоприятное стечение обстоятельств, таких как наше досрочное возвращение в лагерь, необычайная выносливость Виктора Егорова, самоотверженный бросок Дубинина и Шиндяйкина на 1000 м вверх, неожиданное появление группы Добровольского и удивительная жизнестойкость обоих пострадавших, сделали успешной операцию по их спасению.

Чего мы, собственно говоря, добивались в этом споре? Конечно, не наказания Божукова и Кузьмина. Только одного — осуждения подобной практики действий. В тех случаях, когда на высоте заболевает человек, просто недопустимо рассчитывать только на благоприятное развитие событий. Напротив, надо рассматривать наихудший из возможных вариантов, и все действия должны быть основаны на понимании смертельного риска подобного заболевания и направлены на максимально быстрый спуск пострадавшего. Остальные соображения должны быть вообще исключены из рассмотрения.

Но, к нашему вящему удивлению, оказалось, что все это было далеко не очевидно не только для группы Божукова, но и для ребят из группы Добровольского. Их отношение нас особенно поразило, поскольку именно группа Добровольского, когда у них заболел Рубик Арутюнян, немедленно приняла абсолютно правильное решение: прекратила восхождение и всем составом спустила заболевшего в лагерь. Удивительно, но и этот аргумент не подействовал — мы остались в меньшинстве, и собрание не захотело всерьез обсуждать наши доводы.

По-видимому, отчасти это было обусловлено разницей в возрасте и опыте нашей группы и молодых участников из команды МВТУ. Ребята из группы Добровольского были существенно моложе нас, в самом расцвете своей спортивной карьеры, и для них Божуков и Кузьмин были тогда высшими авторитетами, олицетворением спортивного начала в альпинизме. Для нас же в альпинизме чисто спортивный подход никогда не был определяющим, даже в тех случаях, когда речь шла о самых сложных восхождениях. Если же ставкой оказывается человеческая жизнь, а такое нередко случается в горах, то не только говорить, но даже думать о спортивной стороне восхождения аморально.

Ну что же, очевидно, в те времена наше возмущение воспринималось почти как «старческое брюзжание», но для нас главным было высказать свое мнение, что мы и сделали. Естественно, что обнаружившееся полное несогласие в оценках привело к тому, что в период завершения работы экспедиции явственно обозначилась трещина между нами, «академиками», и молодыми ребятами из МВТУ, которые группировались вокруг Божукова.

Но в конце концов жизнь все расставляет по своим местам. В этом я смог лично убедиться и довольно скоро. Уже через пять-семь лет, когда мне приходилось по разным поводам встречаться с Валентином Ивановым, Славой Глуховым, Эдиком Мысловским или другими ребятами из группы Добровольского, я от них неоднократно слыхал, причем без всякой провокации с моей стороны: «После 1966 г, мы не раз ходили в одной группе с Божуковым и сами смогли убедиться, что ты и твои друзья были абсолютно правы в оценке поведения Божукова и Кузьмина во время восхождения на „Корженеву“.

Вот так завершился наш спор в горах: мы не смогли убедить наших оппонентов в 1966 г., но через несколько лет за нас это сделала сама жизнь. И я не был особенно удивлен, когда в 1981 г. узнал, что на заключительном этапе формирования команды для восхождения на Эверест большинство участников команды высказалось против включения Божукова в состав экспедиции, хотя по тренированности и квалификации он, безусловно, мог считаться одним из сильнейших кандидатов.

К слову сказать, мои отношения с Валей Божуковым остались если не дружескими, то вполне уважительными. Я участвовал вместе с ним в ряде серьезных восхождений и неоднократно мог убедиться в том, насколько самоотверженно он может работать в критических случаях, не жалея себя и не считаясь с риском. Но наряду с этим, в других ситуациях он ведет себя как профессиональный „спортсмен-личник“, бьющийся за рекорд, а в такие моменты для этих людей не существует ничего, кроме того результата, который они в состоянии показать. Поэтому при восхождении на „Корженеву“ для Валентина, как и для Кирилла, приоритетом было прохождение маршрута, который мог принести им золотые медали первенства Советского Союза. Все, что могло этому помешать, отметалось как малосущественное обстоятельство, которое как-нибудь „само утрясется“. И в тот год — действительно „утряслось!“ Но, увы, мне известно слишком много случаев в альпинизме, когда само собой ничего „не утрясалось“, обстоятельства складывались несколько иным образом и все заканчивалось трагедией.

Однако мне бы хотелось закончить рассказ об экспедиции на „Корженеву“ на оптимистичной ноте. Конечно, здорово, что мы проложили несколько новых маршрутов на вершину. Но важнее другое: несмотря на все возникавшие сложности и опасности, нам удалось в том сезоне сделать все так, что обошлось без серьезных потерь. Может быть благодаря своему женскому имени, „Корженева“, на самом деле является „доброй“ горой?

И еще одно замечание. С самого начала работы экспедиции было заметно несколько снисходительное отношение к нам, „академикам“, со стороны молодых ребят из МВТУ — мы были и старше, и явно слабее их по общей физической подготовке. Как однажды сказал про нашу группу К. Кузьмин: „Хорошие ребята, но не спортсмены, нет!“ Но это отношение довольно быстро стало меняться, когда обнаружилось, что и во время многодневного подхода, и на тренировочных восхождениях мы шли наравне со всеми. Ну и конечно, нас очень зауважали, когда дело дошло до спасательных работ и выяснилось, что по способности переносить предельные нагрузки и работать в критических условиях мы ничуть не уступаем молодым. По этому поводу кажется уместным вспомнить слова поэта Бориса Слуцкого: „Есть кони для войны и для парада“. Так вот, мы могли гордиться тем, что оказались очень неплохи как „кони для войны“, а участвовать парадах» мы никогда не стремились.

В заключение вот о чем мне хочется еще сказать. Почти регулярно, один-два раза в году, на пути в свой институт, на Воробьевском шоссе я встречаю Юру Скурлатова. Обычное дружеское приветствие, какие-то незначительные слова, и мы расходимся, каждый по своим делам. Но и сейчас, более чем сорок лет спустя, при виде этого рослого, улыбающегося и дружелюбного человека я каждый раз вспоминаю тот день, когда он, абсолютно беспомощный, запеленутый с головы до ног, был вытащен нами в буквальном смысле слова с того света. Уверен, что когда-нибудь это нам зачтется!

Глава 7. «Морские свинки» в горах. Ушба, Кавказ, 1965 г

После успешной экспедиции 1964 г. на Хан-Тенгри нас разыскал сотрудник Института медико-биологических проблем доктор Малкин с очень необычным предложением. Дело в том, что в этом институте усиленно прорабатывались разные варианты программ для подготовки космонавтов и ему, доктору Малкину, хорошему знакомому Мики Бонгарда, пришло в голову, что, может быть, занятие альпинизмом является неплохим способом подготовки космонавтов ко многим стрессовым состояниям, в том числе вызываемым гипоксией (кислородной недостаточностью).

Для проверки этого предположения, строго говоря, требовался длительный эксперимент на каких-нибудь животных, скажем, на морских свинках, которых следовало поднять в горы на высоту порядка 6000 м или поместить в барокамеру, там давать им большую физическую нагрузку и фиксировать те изменения, которые происходят в их организме при многократных повторениях этих экспериментов в различных условиях.

Понятное дело, что постановка подобного исследования требовала немалых средств, и трудно было ожидать, что удастся убедить институтское начальство в целесообразности реализации этого дорогостоящего проекта с очень неясными перспективами практической полезности результатов. Здесь-то доктора Малкина и осенило — не надо никаких морских свинок, можно сразу начинать эксперимент на людях, а именно на тех, кто уже многократно бывал на высоте и приобрел опыт выживания в условиях гипоксии, то есть на альпинистах-высотниках.

Программа исследований выглядела вполне разумной: альпинистов предлагалось провести через весь стандартный для космонавтов набор испытаний, включавших барокамеру, центрифугу, термокамеру и стенд для исследования вестибулярного аппарата, с фиксацией стандартного набора параметров, характеризующих работу основных органов подопытного с тем, чтобы потом сравнить полученные данные с аналогичными характеристиками для людей, никогда в горах не бывавших. От такого проекта начальство института пришло в совершеннейший восторг — расходов почти никаких, только на обслуживание испытательных стендов, а результат может оказаться чрезвычайно значимым для всей программы подготовки космонавтов.

Доктор Малкин хорошо знал, что предлагал, — в одной Москве было немало альпинистов-высотников, и оказалось совсем не сложным делом убедить их послужить науке. Как только стало известно, что нужны альпинисты на роль «морских свинок», не было отбоя от желающих попасть в их число. Конечно, прежде всего соблазняла сама возможность попробовать себя в такого рода необычных испытаниях, что естественно для молодых людей. Ну а дополнительным стимулом послужило обещание заплатить каждому небольшую, но ощутимую сумму за участие в этой программе. Забегая вперед, скажу, что деньги выплачивались из рук в руки наличными, и я не исключаю, что в бухгалтерии они проходили по статье «затраты на содержание лабораторных животных».

Для начала нас пропустили через барокамеру. Я помню, как меня всего облепили датчиками, посадили в барокамере в удобное кресло, зачем-то привязали ремнями и стали откачивать воздух, постепенно снижая давление до уровня, соответствующего подъему на высоту свыше 5000 м. При этом через определенные интервалы делали остановку минут на пять и в это время предлагали выполнять какие-нибудь арифметические расчеты, читать стихи наизусть или просто записывать свои ощущения.

На высоте 6000 м я легко разделался с умножением чего-то на что-то, на 6500 м — с удовольствием прочел четверостишие Мандельштама («Звук осторожный и глухой плода, спадающего с древа…»), на 7000 м записал, что чувствую себя великолепно, хотя с удивлением заметил, что у меня несколько изменился почерк. На следующей остановке — на 7500 м буквы вдруг перестали меня слушаться, пошли вразброд, но все же что-то осмысленное я нацарапал.

На предложение начать «спуск» я ответил решительным отказом, и меня «подняли» на 8000 м — гималайскую высоту, между прочим. Здесь я решительно взялся за перо, чтобы написать, как хорошо я себя чувствую на высоте если не Эвереста, то почти Аннапурны, но текст получился примерно следующим: «Чувствую себя х… х… х…». Не поймите меня превратно, я действительно хотел написать «хорошо», но карандаш меня плохо слушался, и через букву «х» я не смог толком перебраться, а «о» у меня просто не получилось. В следующий миг я потерял сознание, а очнулся, услышав встревоженный голос доктора Малкина, когда меня «спустили» до высоты 5000 м. Потом было очень интересно ознакомиться со своими «высотными» записками. Никаких неприятных последствий для моего здоровья этот инцидент не имел, Следующим шел Дима Дубинин, а я наблюдал за ним через окошечко барокамеры. До высоты 6000 м с ним ничего интересного не происходило, но когда его «подняли» до 6500 м, я вдруг увидел, что голова у него упала набок и весь он как-то обмяк. В тот же момент от окошка меня оттолкнул доктор Малкин и, увидев испытуемого, немедленно открыл подачу воздуха. Дима ожил через несколько мгновений, но на все беспокойные вопросы о том, что с ним произошло, толком ничего ответить не мог. Когда он вышел из барокамеры, Малкин показал ему записи многоканального самописца, которые в начале Диминого «подъема» выглядели как обычные последовательности больших и малых пиков, а потом вдруг превратились в прямые линии. «Я, — сказал Малкин, — сначала решил, что прибор сломался, а когда взглянул на тебя, понял, что дело не в приборе и тебя надо немедленно спасать!»

Диму стали расспрашивать, а как же он в горах ходит на высотные восхождения? Дима припомнил, что иногда на высоте, когда он долго находится без движения, он вдруг начинает ощущать нечто вроде общей слабости, но это немедленно проходит, как только начинается движение. Тут доктор Малкин заметил с удовлетворением профессионала: «Вот теперь все ясно. У тебя очень редкий синдром Адамса, характеризующийся нарушением синхронизации возбуждающего и тормозящего импульсов сердечной мышцы. В условиях гипоксии и полного покоя в барокамере у тебя почему-то произошла блокировка возбуждающего импульса. Очень-очень интересный результат, и мы им еще займемся». Но в ответ на несколько недоуменный взгляд Димы он поспешил добавить: «Не беспокойся. На тебе мы не собираемся ставить никаких повторных экспериментов для проверки своих предположений».

Когда вся наша команда прошла через барокамеру, доктор Малкин нам объявил, что он очень доволен результатами испытаний, которые показали, что мы существенно менее чувствительны к гипоксии в сравнении с летчиками-испытателями, которые обычно отказывались продолжать подъем уже на «высоте» 5000–5500 м.

В следующий наш приход в Институт медико-биологических проблем нас отправили на центрифугу. Очень запомнился сам обряд подготовки к испытанию. Датчиков на меня навесили еще больше, чем в барокамере. Затем надели на голову шлем, снабженный какими-то приспособлениями, и усадили в люльку, подвешенную на конец штанги, другой конец Которой был закреплен на роторе центрифуги. Я был весь зафиксирован ремнями так, что не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни головой.

Провожала меня «в путь» очень эффектная, крупная и рыжеволосая женщина Ада Рабгатовна с необычайно теплым голосом. Она мне подробно объяснила, что со мной будет и чего я должен и, главное, не должен делать. У меня перед глазами табло, где будут время от времени загораться в ряд с десяток лампочек. По команде оператора я должен нажатием кнопки, вмонтированной в поручень кресла, гасить эти лампочки — таким образом контролируется сужение поля зрения, происходящее при увеличении перегрузки. Посредине табло будет гореть крестообразный светильник, и когда он вдруг почернеет с краев, это означает, что достигнута предельная перегрузка и надо снижать обороты. Последнее достигается очень просто: во время разгона мой большой палец постоянно давит на рычажок на кресле, тангенту, отчего обороты возрастают, а как только я отпускаю тангенту, обороты снижаются. Если я вдруг отключусь, то палец сам собой разожмется и тогда последует замедление вращения.

— Да, вот еще, что особенно важно: ни в коем случае не пытайтесь убрать ноги с подножки, а руки с подлокотников. При больших перегрузках вы не сможете их вернуть на место и тогда может произойти перелом конечности. Все понятно?

— Да, вроде бы все.

— Ну, в добрый час, поехали!

Люк закрыли, я увидел, что все лампочки горят, руки-ноги зафиксированы на своих местах, нажал тангенту и, действительно, «поехали». С начала вращения люлька выводится в положение, в котором сила перегрузки давит в направлении грудь-спина. Первый раз дали «прогулочное катание» с перегрузкой в 5 g. Никаких неприятных ощущений я не заметил разве только некоторое увеличение давления на грудную клетку. Потом «поехали» по-настоящему, но я был осторожен и, как только периферийные лампочки стали исчезать из поля зрения, отпустил тангенту и вскоре остановился. Результат — я выдержал перегрузку, соответствующую ускорению в 8,5 g.

Вслед за мной отправлялся Олег Куликов. Когда с меня перевешивали датчики на него, он заметил, что у меня по всему телу мелкие, с булавочную головку, кровоподтеки, и поинтересовался: «А что, то же самое или даже хуже у нас внутри?» Его успокоили, заверив, что они точно знают, что внутри у нас все будет в порядке, проверено на собаках. Олег с первого раза «доехал» до 11,5 g, что вызвало что-то вроде сенсации у наших операторов, По их словам, никто из космонавтов не выдерживал более чем 7 g.

Когда через пару дней мы пришли на второй сеанс, я был настроен решительно: самому не отпускать тангенту ни в коем случае — ведь интересно, сколько же я могу выдержать, Все происходило в точности, как в первый раз, Постепенно все лампочки исчезли из поля зрения, но я упрямо жму на тангенту. Вот уже и крестообразный светильник начинает постепенно сереть, а потом становится почти черным. Слышу в наушниках беспокойный голос: «Как себя чувствуете?» Отвечаю бодро: «хорошо» и без всякого перехода вдруг начинаю видеть сны. Да-да, именно сны, только не вспомню сейчас, какие именно. Потом стал просыпаться, услышав еще более обеспокоенный голос, повторяющий: «Ответьте, ответьте, как себя чувствуете?» Оказалось, что я «докрутился» до обморока на 10 g и пришел в сознание, когда замедлился до 5 g. Примерно то же самое, с небольшими вариациями, происходило на центрифуге почти со всеми ребятами из нашей группы. Чемпионами здесь стали Валентин Божуков и Адик Белопухов, «выжавшие» до 12–13 g и даже не терявшие при этом сознания.

Испытание в термокамере носило почти анекдотический характер. Смысл его был предельно прост: человека раздевали до плавок, сажали в камеру, разогретую до 70–75 °C, и отмечали время, которое он сможет вытерпеть. Единственный дискомфорт — уж очень сильно потеешь, а воды в камере не было, иначе бы получилась просто парная баня. При этом во рту надо было держать градусник и время от времени сообщать температуру тела. Большинство выдерживало до того момента, когда температура тела поднималась до 39 °C, на что уходило обычно двадцать-двадцать пять минут. Исключение составил Адик Белопухов, который просидел более сорока минут и довел собственную температуру аж до 40 °C, после чего доктора сочли за благо прекратить этот эксперимент. Забавно, что оплата нашего труда на этом стенде была прогрессивной: чем больше терпишь, тем больше получишь. Так что Адику достался не только лавровый венок победителя, но и максимально возможное денежное вознаграждение.

Логика ученых далеко не всегда бывает ясна для непосвященных. Я так и не смог понять, почему было предположено, что у альпинистов должен быть особо хорошо развит вестибулярный аппарат. Чтобы подтвердить или опровергнуть эту странную гипотезу, нас прогнали через довольно изощренную пытку на специальном стенде. Испытуемого сажали в так называемое «кресло Бараньи», фиксировали ремнями, после чего кресло начинало вращаться со скоростью 30 оборотов в минуту. Далее надо было закрыть глаза и наклонять голову направо и налево, тоже со скоростью 30 раз в минуту, и постараться продолжать это упражнение как можно дольше.

Свои ощущения я помню и сейчас. Сначала — на стадии простого вращения — это было почти приятно, как на качелях, но как только потребовались наклоны головы с закрытыми глазами, я вдруг почувствовал, что мои «качели» начали беспорядочно раскачиваться во всех трех измерениях. Уже через три минуты я сказал, что с меня хватит, на что мой мучитель ответил, что это очень мало даже для женщин и на самом деле я могу еще напрячь волю и потерпеть, по крайней мере, до десяти минут. Но еще через минуту я его предупредил, что наступил предел моей выдержке, еще немного и я залью его белоснежный халат содержимым моего желудка. Что-то было в моем голосе, что заставило его остановить вращение и отпустить меня на свободу. После этого испытания я сидел на скамейке в парке часа три, приходя в себя и придумывая, что бы сделать с этим Бараньи, если он мне когда-нибудь встретится (мне было особенно неприятно, что, судя по фамилии, он был венгром, как и мой отец).

Вестибулярный аппарат моих друзей оказался почти таким же ненадежным инструментом, как и у меня. Исключение составил лишь Олег Куликов, который провел на этом стенде минут сорок, и видно было, что никакого дискомфорта он при этом не чувствует. Этим он не на шутку обрадовал доктора, который сказал, что такой результат уникален и что даже для командира космического корабля считается очень хорошим показателем, если он может вытерпеть двадцать минут.

Первые впечатления, которыми с нами поделился доктор Малкин, не могли не польстить нашему самолюбию. По его наблюдениям, на всех стендах, кроме злосчастного «кресла Бараньи», альпинисты-высотники показали гораздо лучшие результаты, чем летчики-испытатели и даже космонавты. Вывод напрашивался сам собой: занятия альпинизмом могут рассматриваться как один из наиболее эффективных методов тренировки космонавтов.

Однако как серьезный ученый доктор Малкин не мог просто довериться своим впечатлениям, даже если они подтверждали его гипотезу, и стал более детально анализировать объективные показатели нашего тестирования. К его вящему удивлению, обнаружилось, что сравнение записей приборов, отмечающих объективное состояние организма человека, например, на центрифуге, показало почти полное совпадение характера изменений всех параметров для любого из нас и среднего летчика-испытателя, хотя предельные значения переносимых перегрузок при этом могли сильно отличаться. Отсюда следовало, что дело не в том, что организм альпинистов лучше подготовлен к перегрузкам, а в том, что мы, в отличие от летчиков-испытателей, были настроены на то, чтобы терпеть до конца. Точно так же совпадали изменения собственной температуры тела в термокамере для той же пары испытуемых, и различие состояло лишь в том, что обычный испытатель считал, что для него дискомфорт наступает уже при температуре тела 37,5°, а для некоторых из нас, например А. Белопухова, и 40° были нипочем. Пожалуй, только в барокамере наши показатели заметно отличались в лучшую сторону, хотя и здесь это различие было не таким резким, как первоначально могло показаться.

Вывод следовал однозначный и довольно очевидный. Занятия альпинизмом, помимо развития общей выносливости и профессиональных навыков, конечно, благотворно сказываются на устойчивости к кислородной недостаточности, но более всего вырабатывают способность к долготерпению любых неудобств, будь то предельные физические нагрузки или всевозможный дискомфорт вроде длительного переохлаждения или перегрева, «холодных» или просто неудобных ночевок или чего угодно еще, с чем приходится сталкиваться в сложных условиях восхождений.

Ну что же, наука подтвердила то, что мы давно уже знали: чего-чего, а стрессоустойчивости нам было не занимать. Безропотно терпеть мы можем очень долго. Кстати отмечу, что трезвомыслящий Мика сразу же после первых результатов испытаний в барокамере предложил своему приятелю доктору Малкину не ориентироваться на формальные показатели — кто какую высоту смог перенести, а сравнивать ход изменений объективных показателей для разных испытуемых. Но тогда уж очень сильна была эйфория от кажущегося «подтверждения» выдвинутой гипотезы о положительном влиянии занятий альпинизмом на самые различные функциональные способности человеческого организма.

Однако для нас связь с Институтом медико-биологических проблем не ограничилась только испытаниями на стендах. Нам было предложено продолжить тестирование в полевых условиях, то есть в горах. Конкретно это означало, что 12–15 человек нашей команды поедут на несколько недель в район Эльбруса вместе с группой сотрудников института и за его счет. Там мы будем делать восхождения, а научная группа, вооружась набором портативных аналитических инструментов разного рода, будет проводить мониторинг нашего состояния до и после реальных нагрузок от горовосхождений.

Нас этот вариант устраивал как нельзя более. Прежде всего потому, что после довольно напряженного сезона 1964 г. хотелось как-то расслабиться, походить без каких бы то ни было обязательств, совершенно свободно, по тем маршрутам Центрального Кавказа, которые чем-либо были для нас привлекательны. К тому же, этот вариант давал нам возможность провести отпуск в компании с семьями и друзьями — в экспедицию их так просто не позовешь. В том году с нами на Кавказе таких «сопровождающих лиц» было не меньше основного состава.

В самом начале надо было, естественно, отдать долг нашим «благодетелям» в лице доктора Малкина и его группы. При этом программа действий была проста и понятна. Мы разбились на четверки, и каждая должна была сходить на две-три несложные вершины 2 или З категории трудности. Надо сказать, что подобное занятие может показаться скучноватым для квалифицированных альпинистов, но на самом деле в нем есть своя прелесть. Во-первых, на маршрутах такой сложности нет необходимости таскать тяжелые рюкзаки и можно идти без спешки, наслаждаясь видом окружающих гор и постепенной сменой пейзажа, от сосновых лесов долины до альпийских лугов и ледников. Во-вторых, мы старались составлять группы так, чтобы в каждой было одно-два места для тех из наших друзей, которые не имели большого опыта восхождений даже на столь несложные вершины.

Я припоминаю, что на восхождении на Ирик-Чат (З категории трудности) в моей группе была Оксана Васильева, которая много раз бывала с нами в экспедициях, но чаще всего в роли поварихи, и для нее очень ценной была сама возможность полноправного участия в восхождении, где надо было идти с попеременной страховкой и даже лезть по скалам. Оксана была отдана на попечение Игоря Мильштейна, которому с самого начала пришлось напомнить Ксаночке об основных правилах движения в связках и все время следить за тем, чтобы она не пыталась проскочить как можно быстрее крутые участки скал, а двигалась без спешки, но надежно. Потом на разборе восхождения в лагере Игорь охарактеризовал Оксану как начинающего, но перспективного альпиниста, что было всеми воспринято с восторгом.

В следующем выходе на Чегет-кару (2 категории трудности) состав моей группы был совсем пестрым. Этот маршрут примечателен своей краткостью — здесь всего метров двести не очень сложного лазания плюс прохождение короткого закрытого ледника и недлинные подходы по тропе из Адыл-су. Поэтому я позвал на это восхождение Надю Куликову, жену Олега Куликова, которая пропустила несколько сезонов и была не в лучшей форме, и Юру Садовникова, опытного горного туриста, но не имевшего никакого опыта восхождений. Кроме них в моей группе был мой старый друг Джура Нишанов, абсолютно надежный и опытный альпинист. Должен сказать, что и он, и я получили большое удовольствие, наблюдая, с каким восторгом и Надя, и Юра участвовали в обычной работе с веревками на скальном маршруте. А уж как они были счастливы на вершине! «Господи, хорошо-то как!» — были слова Надежды, когда она отдышалась и осмотрелась. Ну что же, стало быть, мы с Джурой не зря потащились на эту самую Чегет-кару, где в далеком прошлом нам уже довелось побывать два или три раза.

В этом выходе хорошо было не только нам, но и Наташе Тамм с сыном Никитой, которых мы взяли в качестве «довеска» к нашей группе. Не без труда, но они смогли одолеть все неудобства крутых подъемов на подходах и вместе с нами ночевали на верхней луговой поляне с множеством цветов и кристально чистых ручьев. От этой ночевки, от раннего пробуждения в горах, когда воздух еще колюч и холоден, а потом с появлением солнца за какие-то полчаса все вокруг становится неожиданно теплым и уютным, у них остались самые яркие впечатления. Я знаю, что Никита их помнит и по сей день.

На следующем этапе программы нам следовало подняться на вершину Эльбруса (5495 м) с тем, чтобы на самой вершине и на промежуточных высотах провести обследование всех участников по полной программе. Но, как говорится, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!» Как-то не учли, что ведущие эксперимент медики должны будут тоже подниматься вместе с нами на те же высоты — для них, в отличие от нас, совсем не привычные.

По ходу дела планы пришлось скорректировать, поскольку выяснилось, что медики, будучи людьми не очень тренированными, оказались мало трудоспособными уже на «Приюте одиннадцати», то есть на высоте 4100 м. Только на третий день пребывания на «Приюте» они смогли, наконец, наладить свою аппаратуру и выполнить намеченную программу обследования. О том, чтобы переместить «походную лабораторию» повыше, хотя бы до седловины (5100 м), речи даже не было. Все, о чем нас попросили, сводилось к тому, чтобы мы сходили на вершину и там, на месте, сами провели стандартную функциональную пробу на изменения артериального давления до и после упражнения. Сказать, что очень хотелось идти на вершину Эльбруса, я не могу — мы все там были по нескольку раз, но мы ведь были людьми «подневольными», да к тому же не представляло особой проблемы потратить один день, чтобы сходить на вершину.

Прошло еще несколько дней, во время которых проводились завершающие обследования, и вот, наконец, нам сказали, что программа полевых испытаний выполнена в полном объеме и в качестве «морских свинок» мы более не нужны.

Перед каждым восхождением и после него медики подвергали нас тщательному обследованию, что позволяло им по каким-то, нам неведомым, показателям оценивать эффективность начального этапа акклиматизации для каждого из испытуемых, включая как опытных альпинистов, так и «любителей».

Я не очень представляю себе, какие общие выводы были сделаны руководством Института медико-биологических проблем на основании анализа результатов малкинского проекта. Наиболее очевидным кажется заключение, что серьезные занятия альпинизмом могут быть очень хорошим методом повышения устойчивости к стрессовым состояниям, но вряд ли кто всерьез возьмется порекомендовать этот метод как универсальный, поскольку далеко не все, кто готов лететь в космос, будут согласны пройти для этого весь путь подготовки квалифицированных альпинистов. Может быть, более реалистичен другой подход, а именно: выбор кандидатов в космонавты среди альпинистов? Кстати, отмечу, что такая попытка тогда же была реально предпринята: одному из членов нашей команды, Олегу Куликову было предложено включиться в число кандидатов — возможных участников нашей «лунной» программы. А почему бы нет? Молодой талантливый физик, кандидат наук, с великолепными показателями по всем стандартным тестам на стендах и в полевых условиях, классный альпинист, да и анкета ничем не запятнанная. Осенью его для начала поместили на несколько недель в стационар, чтобы всесторонне обследовать все функциональные особенности организма, но потом что-то переменилось, и его отпустили с миром, сказав, что у него обнаружились некие аномалии в работе печени или что-то в этом духе. Было ли это действительной причиной или нет, мне неведомо.

Итак, после Эльбруса у нас оставалось еще недели две, и мы были абсолютно свободны от каких-либо спортивных или иных обязательств. Надо сказать, что обитали мы в ущелье Баксан, где нас окружали многочисленные альпинистские лагеря и спортивные сборы. На этом фоне мы выглядели несколько странно, этакая «(Запорожская Сечь», в которой нет учебных или спортивных планов, утренних построений и приказов, никаких официальных тренеров и вся «программа» построена так, чтобы каждый в этом сезоне нашел занятие, наиболее для него подходящее. Конечно, в отличие от «Сечи», никакого безначалия у нас не было. Безусловным начальником был Женя Тамм, но, как всегда, он умудрялся руководить без использования языка жестких распоряжений. Все как-то получалось само собой, благодаря уже привычной для нас атмосфере дружелюбия и взаимопонимания.

Еще в Москве мы много раз обсуждали вопрос о том, что мы хотели бы делать в предстоящем сезоне на Кавказе после того, как кончатся дела с малкинским проектом. Вариант пройти какой-нибудь из проблемных стенных маршрутов, имеющихся в районе, всерьез не рассматривался. Прохождение таких стен по справедливости считалось, да и сейчас считается высшим достижением для альпинистов, но мы к этому специально не готовились, да и не было среди нас совсем уж завзятых спортсменов, для которых достойной целью могли быть лишь предельно сложные стенные маршруты.

Среди вершин Центрального Кавказа есть одна, которую всегда легко опознать по абрису среди всех других вершин, даже если находишься на довольно большом расстоянии от горной цепи. Это — двуглавая вершина Ушбы, Южная вершина которой вдается глубоко в Сванетию, а Северная смотрит в Шхельдинское ущелье.

Если подниматься к Ушбе со стороны Сванетии из гульского ущелья, то сначала проходишь по узенькой тропе по зеленому гребню, разделяющему две небольшие речки, потом, откинув щеколду в воротах изгороди, удерживающей скотину в ущелье, попадаешь к широким увалам, заросшим лесом. Здесь и расположены редкие дома селения Гуль. На заднем плане этой, совсем театральной, декорации угадываются скалы, круто уходящие вверх. Проходишь немного дальше, и почти на задворках селения перед глазами в полной красе возникает Ушба, которая выглядит, как огромный и неприступный замок. Его отвесные стены высотой более полутора километров спадают прямо к альпийским лугам, которые отделяет от этих стен короткий ледник и осыпи. За свою жизнь я видел эту картину раза три и могу утверждать, что понимаю, почему сваны почти обожествляют Ушбу. Дело даже не в том, какие именно романтические легенды связаны с этой горой, — в конце концов, как я полагаю, большая часть этих легенд выдумана беллетристами и экскурсоводами. Просто для сванов Ушба — это почти такое же «жилище Богов», как для японцев гора Фудзи.

Отсюда и совершенно особое отношение ко всем, кто был на вершине Ушбы. Среди сванов было много (уверен, что и сейчас их не меньше) первоклассных альпинистов, но я точно знаю, что ни один из них не мог рассчитывать на признание земляков, если он не был на Ушбе.

С отзвуком такого отношения столкнулся и я, когда через много лет отправился просто побродить по Сванетии и, естественно, завернул в Гуль. В первом же доме, куда мы зашли, чтобы просто попить воды, старик-сван, внимательно посмотрев на меня, спросил:

— Ты турист или альпинист?

— Альпинист, — ответил я.

— На Ушбе был?

— Да, был.

— Как ты шел?

— Через Северную траверсом и спускался с Южной сюда, на Гуль.

— Если так, то ты мой гость. Мой дом — твой дом!

И с этими словами старик позвал жену и распорядился, чтобы нас проводили на ночлег в комнату для гостей и накормили, Я пытался протестовать, говоря, что нам надо сегодня же спускаться вниз, но деваться было некуда: нельзя же обижать хозяина. В его доме мы провели великолепный вечер, попивая чачу и закусывая овечьим сыром с зеленью, а утром отправились дальше с добрыми напутствиями от хозяев.

С северной стороны Ушба совсем не кажется таким же неприступным бастионом. Обе ее вершины проецируются на небо как изящно прочерченная линия, почти без зазубрин, с крутым снежно-ледовым взлетом от снежной «подушки» до гребня Северной вершины, последующим резким спадом до седловины и далее скальным подъемом на Южную вершину. Я не буду даже пытаться описать словами необыкновенную эстетическую привлекательность вида с севера на массив Ушбы, тем более что она очень хорошо передана на бесчисленных любительских и профессиональных фотографиях. Для меня важнее другое: по моему убеждению, ни один из серьезных альпинистов, увидев Ушбу в натуре или даже только на фотографии, не может не испытать сильнейшего желания взойти на эту вершину, если только от природы он не обделен чувством прекрасного.

Все это я написал для того, чтобы читателю стало ясно, почему мы решили в завершение сезона 1965 г. сделать нашей основной целью траверс Ушбы.

Ну а насколько интересно восхождение на Ушбу в спортивном отношении? Мне не раз случалось слышать от сильных альпинистов, что траверс Ушбы по технической сложности примерно соответствует вершинам 3 категории трудности. Это, конечно, неверно, поскольку сложность восхождения определяется не по трудности отдельных участков, а по совокупной трудности всего маршрута, и по этому критерию траверс Ушбы по справедливости считают маршрутом 5 категории трудности. Однако рассуждения о том, является ли Ушба стандартом сложного восхождения или нет, нас мало волновали: у нас была редкая возможность сходить на эту прекрасную вершину и было бы просто грешно такой возможностью не воспользоваться.

Вопрос о составе группы для восхождения на Ушбу решился довольно просто. Пойдем вшестером: Валя Цетлин, Олег Куликов, Лева Калачов, Олег Брагин, Валя Горячева и я. Руководитель — Валя Цетлин. Валя Горячева не сразу согласилась составить нам компанию, боясь, что ей будет трудно на таком маршруте, а она не хотела быть нам в тягость. Убеждать ее, что она справится без труда со всем, что от нее потребуется, мы не стали, а вместо этого Олег Брагин сказал ей: «Знаешь, Валюша, мы так любим, как ты поешь песни Ирки Рудневой, что если ты откажешься, то нам придется взять с собой магнитофон, а тащить его очень-очень тяжело. И вообще, разве мы не родные?»

А что же остальные участники нашего сбора? У части ребят кончались отпуска, и им надо было уезжать. Женя Тамм очень хотел бы сходить на Ушбу, но он изначально собирался большую часть времени в горах провести с женой Наташей и детьми Мариной и Никитой. Саша Балдин тоже на Ушбе не был и, конечно, думал о том, а не пойти ли ему с нами, и его жена Ивонна вроде бы его поддерживала, но она была не совсем здорова, и оставлять ее одну даже на неделю Саша, естественно, не захотел.

Жене, как начальнику нашего сбора, почему-то казалось, что мы слишком легкомысленно отнеслись к восхождению на Ушбу. Поэтому он досконально экзаменовал нас на знание маршрута, ключевых его мест и вариантов ночевок и, главное, предупреждал об опасностях спуска по отвесным скалам Южной Ушбы. Тщательно проверил все наше снаряжение и, обнаружив, что на моих ботинках стесались трикони, заставил меня, а заодно и Брагина сбегать за пару верст к сапожнику, чтобы заново подбить наши ботинки. Но в конце концов мы все-таки получили от него «добро» на выход и тронулись в путь.

Чтобы подойти к началу маршрута на Ушбу, надо сначала пройти Ушбинский ледопад. Самое неприятное при этом — необходимость раннего подъема, чтобы успеть проскочить ледопад до восхода солнца. Подъем в пять утра, выход в пять тридцать. Надели кошки и быстро-быстро вверх по плотному снегу, лавируя между трещинами и стараясь держаться подальше от нависающих ледовых сераков. Солнце только-только показалось из-за горы, а мы уже выбрались на плато, и можно было сесть передохнуть на рюкзаки и спокойно позавтракать.

С плато надо было пройти метров двести по не очень крутому снегу, чтобы выйти на снежную «подушку», к началу подъема на Северную. Там вытоптали места для двух наших палаток, устроились с комфортом, попили чаю с ватрушками, что напекла внизу Валюша, и просто побездельничали, наслаждаясь видом окружающих нас гор, а еще более тем, что мы в отличной форме и вот, наконец, смогли выйти на настоящую гору. Погода стояла отличная, весь подъем на Северную хорошо просматривался, и ничего устрашающего на этом пути не было. Скорее, наоборот — Ушба будто бы приглашала подняться к ней.

С первыми лучами солнца мы были уже в пути. С самого начала необходимо было подняться траверсом направо по крутому фирновому склону, чтобы выйти на небольшую скальную гряду, так называемые «скалы Настенко». Как рассказывал один из альпинистов старшего поколения Густав Деберль, иммигрант-антифашист из Австрии, был до войны такой украинский альпинист Настенко, сильный и опытный, но убежденный одиночка. Кажется, в 1939 г. он в одиночку пошел на Ушбу и не вернулся.

Судя по косвенным данным, он ночевал на этих скалах (слова Густава: «О, на скалах Настенко великолепная ночевка, там можно даже сидеть!»), Видимо, где-то неподалеку от этих скал он и сорвался. Это был не первый и, к сожалению, не последний несчастный случай на Ушбе, на маршруте, который внешне выглядит столь подкупающе несложным.

От «скал Настенко» начался самый трудный участок подъема на Северную — крутой (40–45°) ледово-фирновый склон протяженностью порядка 600 м. Здесь бесспорным лидером был Олег Куликов. Куля, как мы его звали, был признанным «ледовиком», и никто не оспаривал его права идти первым, мы только разгрузили его рюкзак. Хотя среди предков Кули, насколько я знаю, казаков не было, но что-то от казаков было в его внешности. Он был великолепно сложен и физически очень силен. Эта сила сказывалась во всей манере его поведения, спокойной и уверенной, и в какой-то веселой дерзости, с которой он брался за любое дело. Вот так же, спокойно и весело, он пошел вверх по крутому склону, уверенно, резкими ударами вбивая зубья кошек в склон и вырубая через каждые 15–20 м лоханки для ледовых крючьев страховки. Нам оставалось только подтягиваться за ним, поднимаясь на надежной верхней страховке. С самого начала было видно, что Валюше нелегко идти на кошках по склону такой крутизны (замечу, что женщины вообще редко чувствуют себя уверенно на кошках), но вскоре она вполне освоилась и пошла наравне со всеми.

На гребень мы поднялись часам к трем дня. Путь по гребню до вершины технически прост, но опасен из-за множества карнизов. Внизу нам рассказали немало историй о том, как легко обрывались эти карнизы, иногда от совершенно ничтожных причин, вроде случайного удара ледорубом. Со всей осторожностью мы пошли было по гребню, намереваясь в тот же день дойти до вершины, но тут резко испортилась погода, пошел снег, видимость пропала, и, в довершение всего, похоже, собиралась гроза.

Ушба — самая высокая вершина в этом районе (4700 м), и очень не хотелось оказаться на ее гребне среди грозовых разрядов. Все, что можно было сделать, это спуститься метров на десять-пятнадцать ниже гребня и там поставить палатки. Для этого, правда, пришлось часа два рубить лед на крутом склоне, чтобы сделать какое-то подобие площадок, но это, в конце концов, технические детали. Главное, что, как только мы ушли с гребня, ледорубы перестали «жужжать», а это первый признак того, что поле электрического разряда осталось достаточно далеко.

Наутро все стало опять великолепно — яркое солнце и почти нет ветра. До Северной дошли без всяких приключений, никто ни разу даже не ткнул ледорубом так, чтобы в снегу образовалась дырка. С вершины Северной, кажется, рукой подать до Южной вершины. На самом же деле надо сначала спуститься метров на триста на седловину, а потом набрать примерно такую же высоту, чтобы подняться на Южную.

Спуск с Северной вершины сравнительно прост. А вот прохождение седловины оказалось не совсем тривиальным. Эта седловина протяженностью всего 100–150 м представляет собой узкий ледовый гребень. Какое-то расстояние по нему можно было пройти, просто ступая на кошках по бокам от гребня. Но местами этот гребень превращался в подобие лезвия ножа, и тогда не оставалось иного выхода, как сесть на него верхом и таким образом медленно передвигаться метр за метром. Выглядело это довольно комично, но зато было вполне безопасно.

Сразу за седловиной начинается крутой скальный взлет на Южную вершину. Здесь Валя Цетлин заявил безапелляционно: «Это моя работа! Должен же я когда-то пойти первым». Он отдал мне часть своего груза и пошел вверх. Мы расположились под взлетом, как зрители, и наблюдали за Валентином. Его отличало удивительное чувство равновесия и почти интуитивное угадывание пути. Никаких лишних движений, никаких остановок с мучительным поиском следующей зацепки. Все просто: непрерывное пластичное движение и время от времени остановки для забивания крючьев. Артистизм и легкость лазания таковы, что кажется: все делается без усилий и может продолжаться до бесконечности.

Глядя на Цетлина, я вспомнил давно услышанный рассказ о траверсе Ушбы с участием уже упоминавшегося Густава Деберля. Одна из уникальных особенностей того восхождения состояла в том, что Густав к тому времени был одноруким (результат его работы на лесоповале во время войны, когда его, как и многих других «наших» немцев, забрали в «Трудармию»). Когда ему задали вопрос «Густав Иванович, а как же вы проходили скальный бастион на Южной с одной рукой?», ответ был простой: «По скалам надо ходить не руками, а головой!» (Позволю себе вспомнить об одной любопытной детали из биографии Густава: близким друзьям он с иронией рассказывал, что за потерю руки на лесоповале наше государство выплачивало ему компенсацию, которая проходила в бюджете по статье «жертвы фашизма»!)

Между тем скалы на подъеме на Южную Ушбу были совсем не такие простые, как могло бы показаться по той легкости, с которой поднимался Валентин. В том, что на самом деле они довольно трудны, каждый из нас вскоре смог убедиться, когда мы их прошли по закрепленным веревкам как по перилам.

На Южной вершине мы оказались где-то в половине третьего. Мелькнула соблазнительная мысль: а что если сразу начать спускаться?

Всего лишь три «дюльфера» по 40 м, и все основные трудности траверса будут позади. Но здравомыслие предупреждало: светлого времени около пяти часов, если где-то случится заминка, мы можем оказаться на середине стены, а там может не быть даже слабого подобия полочки, на которой можно было бы пересидеть ночь. Не зря же Женя нас особо предупреждал: на спуск уходить только с утра!

Итак, решено: ночуем прямо на вершине. За свое благоразумие мы были вознаграждены сполна! Было солнечно и очень тепло, так что можно было снять пуховые куртки и свитера. Мы не спеша обследовали всю вершинную площадку, чтобы поточнее выйти на начало спуска. Когда мы внизу консультировались по маршруту, нам сказали, что на Южной вершине набито множество крючьев, но большинство забито не там, где надо, и ими пользоваться ни в коем случае нельзя. Оптимально для начала спуска воспользоваться системой из двух ледовых крючьев, капитально забитых в трещины скал и связанных петлей из вспомогательной веревки. Нашли место, где были забиты такие крючья, поменяли репшнурную петлю, после чего просто предались роскошной праздности, праздности людей, честно отработавших дневной урок.

От вершины на три стороны обрывались отвесные стены, и глубоко под нами, казалось, прямо под ногами, были видны поросшие лесом зеленые холмы Сванетии, прорезанные серебристой лентой реки Ингури. С наступлением сумерек по долинам начали загораться огоньки в селениях, и стало даже казаться, что к нам доносятся вечерние запахи разнотравья и человеческого жилья. На самом деле на таком расстоянии никаких запахов доноситься не могло, но все равно не оставляло ощущение какого-то тепла, исходящего от людей, обитающих внизу. Совсем завечерело, в долину спустились облака и закрыли от нас всю Сванетию. Кроме пелены облаков и торчащих из них отдельных горных пиков, вокруг нас не было ничего. Теперь мы были уже где-то очень высоко над внезапно исчезнувшим миром, ощущая себя одинокими обитателями какого-то заоблачного жилища.

Здесь в качестве иллюстрации к этой картине я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать отрывки из двух стихотворений наших классиков. Первое из этих стихотворений — «Сонет» Ивана Бунина, в котором выражены высочайшие устремления поэтического духа:

На высоте, на снеговой вершине,

Я вырезал стальным клинком сонет.

Проходят дни. Быть может, и доныне

Снега хранят мой одинокий след.

На высоте, где небеса так сини,

Где радостно сияет зимний свет,

Глядело только солнце, как стилет

Чертил мой стих на изумрудной льдине.

И весело мне думать, что поэт

Меня поймет. Пусть никогда в долине

Его толпы не радует привет!

На высоте, где небеса так сини,

Я вырезал в полдневный час сонет

Лишь для того, кто на вершине.

Второе стихотворение было написано несколько позднее Сашей Черным, и оно прозвучало как приземленный комментарий к пафосной декларации И. Бунина:

Жить на вершине голой,

Писать простые сонеты

И брать у людей из дола

Хлеб, вино и котлеты.

Утонченность и изящество формы «Сонета» И. Бунина не могут не восхищать, но должен признать, что если говорить о голой сути того, чем мы занимались в горах, то, пожалуй, ее лучше передают саркастические строки Саши Черного.

Однако наше идиллическое времяпрепровождение продолжалось недолго. Как только солнце скрылось за вершинами, резко похолодало, и пришлось прозаично утепляться и забираться в палатки с тем, чтобы с утра покинуть эту «возвышенную обитель духа» и спускаться в долинную жизнь, к «хлебу, вину и котлетам».

Утро заключительного дня траверса. Валя Цетлин в последний раз проверяет закрепление веревки, просматривает свой «слесарный набор» — крючья, молоток, берет несколько петель репшнура для самостраховки, поворачивается лицом к склону, пропускает веревку между ног, затем вокруг бедра и через грудь на плечо («садится на дюльфер»), откидывается назад и, упираясь ногами, уходит вниз, сразу исчезая за перегибом. Его главная задача — спуститься по веревке как можно ниже, но при этом не проскочить мимо полочки, на которой можно принять следующего. Где-то через полчаса слышим: «Все в порядке. Я на полке. Сейчас забью крючья для страховки и можно идти».

Первый «дюльфер» проходит по отвесной скале, но всюду на скалы можно опереться ногами и ощущения от спуска такие же, как на учебных занятиях. Самая ответственная задача на этом спуске, как и на последующих, — у того, кто идет последним. Он должен следить за тем, чтобы веревка легла правильно, не застряла бы в каких-то расщелинах, и, самое главное, четко обозначить, за какой конец ее потом вытаскивать. Никто не мог справиться с этой задачей лучше Левы Калачова. Ему ни о чем не надо было напоминать, а его неторопливость и основательность во всем служили лучшей гарантией того, что осечек не будет.

Обычно при таких спусках стараются выходить на какую-то промежуточную площадку, где все могут собраться. На стене Ушбы таких площадок нет, и максимум, на что можно было рассчитывать, — это узенькие полочки шириной в одну ступню. На такой полочке можно было разместиться не более чем троим, каждый на своей самостраховке, и поэтому надо было сразу начинать следующий спуск с пересадкой на стене, чтобы «не задерживать движения».

Второй «дюльфер» был особенно примечателен — на этом участке скалы шли с «поднутрением» и спускаться пришлось по свободно висевшей веревке, без какой-либо опоры под ногами. Здесь Цетлину, шедшему первым, пришлось особенно потрудиться, уходя маятниковыми движениями направо и налево, чтобы проложить путь спуска так, чтобы можно было хоть как-то закрепиться на скалах. Однако погода была отличная, времени было с запасом, и вся «дюльферная эквилибристика» проделывалась без особого напряжения и даже с удовольствием от четкой и слаженной работы.

После спуска со стены нам оставалось только пересечь «галстук» — довольно широкий и крутой фирновый склон, образующий внутреннюю поверхность огромной воронки, сужающейся книзу до узкого горла. Особых технических сложностей здесь не было, если не считать необходимости передвигаться по одному, поскольку этот склон постоянно «обстреливался» камнями, летевшими с верхних отвесных скал. Здесь первым шел Олег Брагин, время от времени забивая крючья, чтобы наладить перила для всех. Хуже всего было мне, так как я шел последним и должен был выбивать крючья, балансируя на маленьких ступеньках и постоянно следя за летящими сверху камнями. При этом один раз меня чуть не сдернул Лева Калачов, слишком резко выбиравший мою веревку, и восстановить равновесие я смог, только от души обматерив моего друга. Левка сам никогда не матерился и только скорбно покачал головой, услышав мою тираду.

Но вот и этот участок позади, и мы вышли на «Мазерскую зазубрину», невысокий скальный гребень, откуда просматривался весь дальнейший спуск в долину по несложным скалам и осыпям. Здесь и было решено заночевать. Настроение у нас было самое радужное — сложный траверс практически завершен, все прошло наилучшим образом, и мы, конечно, молодцы.

Но не успели мы сбросить рюкзаки, как вдруг из-за скал появились хорошо знакомые нам ребята со сбора МВТУ, которых мы видели в Баксане перед самым выходом на Ушбу. В ответ на наши вопросы «Что стряслось?», «Как вы здесь оказались?» мы услышали, что буквально через сутки после нашего выхода их подняли среди ночи сообщением о несчастье, случившемся в группе МВТУ под руководством Богомолова, которая вышла на траверс Ушбы на пару дней раньше нас. Спасатели меньше, чем за сутки, пробежали весь путь от Адыл-су через перевал Бечо до «Мазерской зазубрины» и уже вторые сутки занимаются транспортировкой тела погибшего Славы Цепелева.

Трагедия произошла на том самом спуске с Южной вершины, о котором я только что подробно рассказал. Весь траверс группа МВТУ шла очень быстро, и, оказавшись на Южной вершине где-то около четырех часов дня, ребята решили в тот же день спуститься, чтобы понапрасну не терять времени. По всей видимости, они ошиблись в выборе стартовой точки для спуска и с самого начала попали на такой отвес, где трудно было организовать пересадку в конце первой веревки. Веревку пришлось надвязать, шедший первым Богомолов спустился еще на 40 м и только тогда смог закрепиться. Вторым пошел Цепелев, но что-то произошло, когда он дошел до узла, связывавшего веревки, в результате чего он там завис, не имея возможности двинуться ни вниз, ни вверх. К этому времени уже стемнело. Оставшаяся наверху двойка попыталась, но не смогла вытащить Цепелева наверх. У них не было еще одной веревки, которая могла бы позволить спуститься к Цепелеву. Ничего не мог сделать и Богомолов, находившийся внизу. В результате Слава Цепелев просто замерз.

Обстоятельства случившегося несчастья не могли не поражать своей неординарностью. Группа Богомолова состояла из квалифицированных альпинистов, для которых восхождение на Ушбу было рядовым по своей технической сложности. И, конечно, трагедия ни в коей мере не была результатом плохой подготовленности группы или результатом кардинального просчета. Несколько ошибок, каждая из которых не была фатальной, соединившись в цепочку, и привели к катастрофической и безвыходной ситуации.

Я написал об этом случае, который напрямую нас не очень касался, совсем не для того, чтобы оттенить наш успех на фоне несчастья, происшедшего с другой группой на том же маршруте. Просто мне хотелось еще раз подчеркнуть, как легко может случиться в горах переход от высокого душевного подъема к трагедии. Заранее никто не может предсказать, как в конце концов «ляжет фишка».

Что касается нашего восхождения, то его завершение протекало совершенно гладко. На следующий день мы без приключений спустились до «травы», а там хорошо знакомой туристской тропой через перевал Бечо отправились в свой лагерь к друзьям и родным.

Итак, сезон 1965 г. для нас закончился очень удачно. Пожалуй, в нем самым замечательным было то, что мы смогли выехать в горы не узким кругом спортивной команды, а большой компанией, в которой были не только альпинисты, но и наши друзья и родственники, которые смогли вместе с нами подышать воздухом гор, прочувствовать всю несказанную прелесть жизни в особом мире, мире гор, о котором они раньше могли судить только по нашим рассказам.

А как же насчет спортивной составляющей? Получается, что у нас в сезоне 1965 г. ее практически не было, да она и не планировалась. Среди прочих причин была еще одна, о которой я пока не говорил.

В памяти у всех нас была очень свежа история сильнейшей команды страны под руководством Льва Мышляева, которая несколько лет подряд проходила «проблемные» стенные маршруты на Кавказе и Памире, неизменно завоевывая золотые медали чемпионата Советского Союза. В сезоне 1963 г. Мышляев планировал пройти новый и очень сложный маршрут по стене Ушбы. В качестве тренировки для своей группы он выбрал три-четыре классических стенных маршрута. Первые две стены пика Вольной Испании и пика Щуровского были пройдены в хорошем темпе, без каких-либо происшествий. Следующей была стена Чатына, маршрут Гарфа, прохождение которого также было сделано в отличном стиле. Однако когда осталось «только» пройти под карнизом и выйти на гребень Чатына, этот карниз внезапно рухнул и сорвал вниз три из пяти связок. Погибли шесть человек, включая Л. Мышляева. Двое из погибших — Боб Баронов и Юра Смирнов были нашими близкими друзьями, вместе с которыми мы прошли немало сложных маршрутов.

В тот год почти все «академики» работали инструкторами в альплагере «Баксан», и нам вместе с отрядами из других альплагерей пришлось выполнять эту, самую тяжелую, работу в горах — транспортировку тел погибших. Работа усложнялась еще и тем, что столичные спортивные чиновники, узнав о трагедии, потребовали, чтобы тела не спускали в Баксанское ущелье (что было бы абсолютно безопасно и потребовало бы не более одного-двух дней), а отнесли их через непонятно какой перевал в Местию. Дабы не вызвать отрицательной реакции множества иностранных туристов, отдыхавших в Баксане!

И вот примерно 60 альпинистов в течение четырех дней тащили этот — почти неподъемный — груз через малопонятный перевал Главного Кавказского хребта по каким-то совершенно безумным ледникам, ледопадам, лавинным желобам и осыпям, и можно было только удивляться и радоваться тому, что никого из нас при этом не убило и никто никуда не свалился.

К концу этого пути мы настолько устали, что перестали даже ощущать эту усталость: казалось, что силы никогда не закончатся, сколько бы ни потребовалось еще работать. День, два или десять — без разницы. Сваны, жители Местии, это почувствовали лучше всех. Когда я привел свой спасотряд альплагеря «Баксан» в местное кафе, чтобы чего-нибудь перекусить на те немногие деньги, что у меня были, на нас только взглянули и, ни о чем не спрашивая, немедленно предложили сытный обед на двадцать человек, не взяв с нас ни копейки. Вдобавок было выставлено несколько ящиков вина со словами: «От ваших друзей». Интересно, что хотя каждый из нас выпил не менее двух бутылок, но хмеля никто не почувствовал. Видимо, при таких предельных нагрузках на психику организм человека не очень подвержен влиянию алкоголя. Поразительным контрастом после Местии оказалась встреча в «родном» лагере — не было сказано даже простых слов благодарности и был выдан лишь дополнительный стакан компота на обед, да и то после моих настойчивых просьб.

Трагедия группы Льва Мышляева произвела на нас сильнейшее впечатление, и, хотя после «мышляевской спасаловки» прошло уже два года, не хотелось даже смотреть на какие-либо стенные маршруты. Тем не менее, на Ушбу мы все же пошли, пусть даже и не по самому сложному маршруту!

Снова и снова все тот же роковой вопрос. Почему, зная все не понаслышке об опасностях гор, мы, как будто приговоренные, продолжали ходить на вершины, причем не только на практически безопасные двойки и тройки, но и на такие, как Ушба, где трагедии случались нередко? Рискуя повториться, я могу снова сказать, что для нашей компании «академиков» спортивные аспекты альпинизма никогда не были основными. Главной всегда была возможность ухода, хотя бы и кратковременного, в другой мир, мир, где царила атмосфера искреннего человеческого общения друзей-единомышленников в окружении всегда чистых и диких гор, часто очень суровых и даже беспощадных, но никогда не злобных и не вероломных. Все это мы в полной мере прочувствовали на траверсе Ушбы, упоительном восхождении, где в почти идеальном сочетании присутствовали техника и эстетика, а мы смогли удачно вписаться в эту гармонию.

Что же касается тех ощущений, которые знакомы любому человеку, испытавшему всю полноту жизни в горах, то, может быть, об этом лучше всего сказано великим немецким естествоиспытателем Александром фон Гумбольдтом в предисловии к его знаменитой книге «Картины природы», где он цитирует строчки из романтической трагедии Фридриха Шиллера «Мессинская невеста, или Враждующие братья»:

В горах — там свобода!

Зловоние долины не заразит величавые вершины!

Мир совершенен, где нету людей,

Нет их раздоров, их мук и страстей!

Глава 8. Оставаться невозможно уходить — где же ставить запятую?

Что же мы делали в горах после экспедиции 1966 г. на Корженеву? Конечно, мы снова попытались организовать высотную экспедицию на следующий год, но нашу заявку альпсекция «Буревестника» завалила и по вполне понятным причинам — подросли молодые спортивные ребята, «молодые волки», и у них не было никакого резона поддерживать 35-40-летних «стариков». Ситуация банальная, и никаких обид у нас не было. Вполне к месту можно было вспомнить, как Густав Деберль, уже неоднократно упоминавшийся мною классик альпинизма, в свое время предлагал следующую классификацию альпинистов по возрастам: «До 25 лет мужчина — скалолаз, потом до 35 лет мужчина — ледовик, а после 35 лет он, как это у вас говорят по-русски, — старый пер…ун!»

Тем не менее, поскольку альпинистского опыта у нас было с избытком, в Федерации альпинизма для нас нашлась очень подходящая работа, связанная с проверкой классификации вершин в различных регионах. Это позволяло отправляться в тот или иной регион относительно небольшой группой (10–12 человек), чтобы пройти там несколько маршрутов и определить, насколько установленная категория трудности соответствует реальной сложности того или иного восхождения.

Привлекали полная свобода действий и отсутствие каких-либо жестких требований по части выбора вершин для восхождений. Всего у нас было пять таких мини-экспедиций: Безенги (Кавказ, 1967 г.), Фанские горы (Памиро-Алай, 1969 г.), Кара-кол (Тянь-Шань, 1970 г.) и Матча (Памиро-Алай, 1971 и 1972 гг.). Конечно, как всегда, было замечательно оказаться в компании близких людей под руководством все того же Е. И. Тамма в новых для нас горах (ранее мы бывали только в Безенги) и, не торопясь и со вкусом, выбирать маршруты, наиболее привлекательные для как с технической, так и с эстетической точки зрения.

В каждой из пяти экспедиций было немало интересных эпизодов, которые хорошо запомнились. Однако мне трудно сколько-нибудь подробно рассказывать обо всех этих поездках по одной причине — в то время нам снова пришлось пережить ряд трагических событий.

Пожалуй, наиболее яркими были впечатления от лета 1969 г., проведенного в Фанских горах. Про Фанские горы написано столько очерков и отчетов о восхождениях и походах, что мне нет никакого резона в очередной раз рассказывать, насколько уникален по своим красотам и интересен для альпинистов этот район.

Наш путь начинался в Душанбе, откуда мы по дороге Душанбе-Самарканд доехали до озера Искандер-куль. Далее, наняв ишаков, наша команда отправилась в боковое ущелье к базовому лагерю на поляне под пиком Арг. После сезонов, проведенных в высоких горах, было очень непривычно оказаться на зеленой поляне, окруженной зарослями арчи и березок, и под журчание ручьев наслаждаться прохладой, особенно приятной после изнуряющей жары азиатских предгорий. Все это дополнялось изобилием дров, а, следовательно, и возможностью проводить долгие вечера у костра с бесконечными рассказами-воспоминаниями и, конечно, песнями.

Пару дней мы потратили на обустройство лагеря и на то, чтобы походить по окрестностям и выбрать объекты для восхождений. Единогласно было решено подняться на пик Сахарная голова. Эта удивительно красивая вершина действительно выглядит как пик с почти отвесными скальными склонами. Маршрут восхождения обещал быть непростым (согласно классификации — 5А категории трудности). Поэтому для начала мы сходили на вершины попроще — на Большую Ганзу и на пик Красных зорь. На этих восхождениях мы смогли познакомиться с особенностями скального рельефа Фанских гор, немного размяться и восстановить спортивную форму.

В том сезоне погода в Фанских горах стояла хорошая, и наше восхождение на пик Сахарная голова прошло очень удачно. Вместе с подходами оно заняло четыре дня. Особенно запомнилась первая ночевка на подходах, когда мы поставили палатки на травянистом склоне неподалеку от начала подъема по осыпям на седловину между пиком Москва и пиком Сахарная голова. Было настолько тепло, что залезать в палатки никто не стал, и мы допоздна сидели под открытым небом, любуясь бархатным небосводом, сплошь усыпанным крупными и мелкими блестками звезд. Наша обычная вечерняя трапеза в горах в тот вечер была дополнена еще отличным жаревом из луговых шампиньонов, собранных по дороге к месту ночевки.

Выход на седловину гребня особых сложностей не представлял, но непосредственно от перемычки начался скальный бастион, прохождение которого потребовало серьезной скальной работы. При этом участков, особенно трудных для лазания, не встречалось, но почти все время надо было двигаться с крючьевой страховкой. Связки все время менялись, и каждый из шести участников нашей группы имел возможность идти первым. На вершине мы порадовались пройденному маршруту и дружно согласились с тем, что его сложность, несмотря на малую протяженность, вполне соответствует 5А категории трудности.

На этом была завершена программа нашей работы во исполнение поручения Федерации альпинизма, определенная еще в Москве. Но в тот год с собой в горы мы взяли группу детей, присматривать за которыми взялась Галя Кузнецова. Вот что вспоминает Галя о лете 1969 г.:

«Я много лет „бегала“ по горам, но, наконец, настало время остановиться. Это получилось у меня совершенно естественно. Но совершенно неестественным было бы расстаться с нашей, сложившийся за многие годы, альпинистской группой (командой, братством, сообществом, семьей — никак не могу подобрать подходящего слова). К счастью, этого не произошло, и я смогла найти свое место и после окончания моих спортивных восхождений.

Летом 1969 г. академические альпинисты в очередной раз отправились в горы. Женя Тамм пригласил меня поехать тоже, но не для участия в серьезных восхождениях, а для присмотра за четырьмя „малолетками“ 14–18 лет. Это были Женин сын Никита, Леша Куликов, Юра Калачев и мой сын Саша Спиридонов, который только что неудачно сдал весеннюю сессию в институте, и на семейном совете было решено, что ему нужно обязательно сменить обстановку, чтобы прийти в себя.

На нас пятерых было выделено две палатки. Мы поставили их входами друг к другу на пригорке, немного в стороне от других палаток. Со мной в палатке никто жить не захотел, и все четверо ребят расположились вместе — в тесноте, да не в обиде. Все четверо были очень разными, и им было очень весело вместе. Рассказывать, что обсуждалось в соседней палатке, я, конечно, не могу. Скажу только, что больше всего меня поразил Леша Куликов. Он знал множество стихов и особенно хорошо читал баллады Алексея Константиновича Толстого. Когда я спросила Лешу откуда он все это знает, он произнес „А это все от моей бабуси, Софьи Яковлевны“. И я порадовалась и за Лешу, и за его бабушку.

Наше участие в общей жизни экспедиции заключалось не только в том, что мы дежурили наравне со всеми. Несколько раз мы выходили на занятия — снежно-ледовые и скальные. Ребята учились лазать по скалам, подниматься по веревке на стременах с жумарами (приспособления, позволяющие жёстко зажимать веревку) и спускаться „дюльфером“. Для мальчишек лазание по скалам было увлекательнейшим занятием, особенно, когда пришлось осваивать работу с веревкой под руководством таких инструкторов, как Лева Калачев или Мика Бонгард. На снежных занятиях надо было научиться останавливать свое падение с помощью ледоруба („зарубаться“), но главным развлечением было обучение глиссированию (то есть спуску скольжением на ногах, как на лыжах). Когда мой Сашка взял ледоруб и начал глиссировать, я ахнула. Стоявший рядом Вильям все понял: Сашка глиссировал в точности так же, как это делал его отец, Володя Спиридонов. Но Сашка никогда этого не видел и не мог подражать отцу! Видимо, вся эта довольно сложная координация записана на генном уровне.

Для ребят не было предусмотрено восхождения на какую-нибудь вершину. И я не помню, чтобы они как-то этого хотели. Но мы участвовали в забросках и провожали группу восходителей на Сахарную голову, несли их груз на подходе к вершине. В тот выход ребята вполне могли представить себе, что такое альпинистские нагрузки. А в остальное время они могли делать то, что им хочется. И я отметила, например, что Сашка „помолодел“ лет на пять и резвился, как 12—13-летний мальчишка, сбросив груз всех городских забот. Точно так же, как это делали мы, взрослые, каждый год уезжая в горы.

Я часто удивлялась, почему никто из наших детей не стал заниматься альпинизмом по-настоящему. Наверное, им было достаточно того, что они побывали в горах и увидели все своими глазами и даже познакомились с какими-то альпинистскими навыками. А, может быть это результат того, что они знали о многих случаях аварий в горах и пережили гибель очень близких людей? Но тогда почему они никогда не упрекали нас за нашу безрассудность? Объяснить это они не могут даже сейчас, когда стали уже взрослыми людьми. Но должна признаться — я благодарю судьбу, что мои сыновья не стали альпинистами».

Домой мы вернулись довольные сезоном, в благодушном настроении и полные ярчайших впечатлений от красот Фанских гор и той особой, очень теплой и человечной атмосферы, которую ощущают все приехавшие побродить в этих местах. Не зря же завоевала такую популярность песня Ю. Визбора «Фанские горы» («Я сердце оставил в Фанских горах…»).

В Москве мы оказались непривычно рано — в десятых числах августа. И у Олега Брагина, и у меня отпуск еще оставался, и мы всерьез настраивались поехать на Кавказ, в Цей, где наши друзья — Олег Куликов и Валя Цетлин работали инструкторами на сборе МГУ. Но все изменилось резко и сразу: утром 14 августа Олег Куликов по телефону сообщил нам, что накануне при восхождении на Дубль-пик разбился насмерть Валя Цетлин. Эта внезапная весть прозвучала как удар судьбы. Поверить в нее было просто невозможно: Дубль-пик — из числа простейших вершин района, и там, на маршруте З категории трудности, не было таких сложных скал, где Валя мог бы сорваться. Ведь скалолазание было его «коньком», и он всегда старался идти первым на ключевых скальных участках во время несравненно более сложных восхождений.

Позднее мы узнали, что Валентин как инструктор спускался последним по крутому, но несложному участку скал на нижней страховке, и в какой-то момент у него из-под ног вырвался камень. Валя на мгновение потерял равновесие и хотел отпрыгнуть в сторону, но его захлестнула страховочная веревка, которую не во время пыталась натянуть страховавшая его девушка. Сорвавшись, Валя пролетел всего несколько метров, мог при этом просто сломать руку или ногу, но упал неудачно, ударившись головой о скалу. В те времена мы ходили без защитных касок (их не производили в нашей стране), и этот удар оказался для него смертельным. Трагическая, нелепая и случайная гибель нашего друга!

Валя ходил с нами, «академиками», больше 10 лет по самым трудным маршрутам. Абсолютно надежный, всегда спокойный и исполненный дружелюбия — его невозможно было не любить. И он нас всех любил как самых близких ему людей. Для каждого гибель Вали была личным горем.

Мне было плохо еще и потому, что мы с Валей очень сблизились весной 1969 г. Это время было непростым для меня по причинам личного характера. Почувствовав мое скверное состояние, Валентин несколько раз приходил ко мне, и мы провели немало часов в откровенных разговорах, обсуждая мои и его дела.

У него тоже далеко не все было благополучно. Больше всего его тогда огорчала ситуация с работой. Дела там складывались не лучшим образом, и было ясно, что надо уходить из того закрытого «ящика» — института, где он работал. Но куда уходить? Валя по своему интеллекту, творческим способностям и внутренней склонности мог бы стать хорошим ученым, но для него, еврея, существовали немалые препятствия для перехода в академический институт. Этому также не способствовал тот факт, что его отец был расстрелян как «враг народа» в период Большого террора 30-х гг. Для советских кадровиков анкета В. Цетлина была «запятнана» сверх всякой меры!

Когда мы собирались в Фанские горы, Валентин очень хотел поехать с нами, но он уже пообещал Олегу Куликову работать инструктором на сборе МГУ на Кавказе. Этот вариант давал ему также возможность немного подзаработать, что было для него существенно в то время. Перед самым отъездом Валя мне сказал, что, отработав пару смен в лагере, он попробует приехать к нам, чтобы походить «для души». Но случилось все иначе и совершенно непредсказуемым образом.

На похоронах Валентина в Москве не было дежурных речей с перечислением всевозможных положительных качеств покойного. Просто был эмоциональный, подчас с надрывом, разговор о том, с каким достоинством Валя прожил свою далеко не безмятежную жизнь, как он умел помогать другим в самых различных ситуациях и всегда оставался для них абсолютно надежным человеком. Выступали и его коллеги по работе. Все говорили с искренним чувством скорби, с трудом осознавая реальность случившегося.

Плохо, очень плохо было после гибели Вали его вдове — Лилии Звонниковой и 13-летнему сыну Андрюше. Для них это было гораздо больше, чем потеря кормильца. Потребовалось немало лет, прежде чем их жизнь стала постепенно налаживаться и остроту утраты сменила светлая память об отце и муже, так недолго, но ярко жившим.

К сожалению, гибель Вали не была последним трагическим событием нашей жизни в горах.

Лето 1971 г. В тот год мы проводили свой сбор в Матче, одном из горных массивов Памиро-Алая. Новый район, не похожий ни на один из тех, где мы ранее бывали. Очень длинные переходы по жарким ущельям южного Узбекистана, абрикосовые рощи и арыки полей и пастбищ кишлака Ворух, а в самых верховьях ущелья — наш базовый лагерь в тени вековых сосен и перекрученных стволов арчи. А чуть выше сразу начинаются осыпи, перемежающиеся с альпийскими лугами, по которым бродят стада яков, страхолюдных, но вполне добродушных рогатых чудищ. Ледники короткие, длиной 2–3 км, и от этого еще грандиознее выглядят замыкающая ущелье цепь гор и взметнувшиеся ввысь отвесные стены скалистых пиков, увенчанных ледовыми шапками, с крутыми ребрами — контрфорсами, спадающими на ледник.

Быстро пролетели дни первых тренировочных восхождений. Далее нам предстояло сделать несколько восхождений на основные вершины района, чтобы выяснить, насколько верной была оценка сложности маршрутов, которая вошла в существующие таблицы.

В результате обычного пасьянса — кто, куда и с кем идет, мне вместе с Андреем Мигулиным, Славой Цирельниковым и Борей Борисовым выпало идти на пик Кшемыш по маршруту 4 категории трудности. Четверке — Тамм, Брагин, Бонгард и Куликов досталось идти на более сложное восхождение — пик 25-летия ПНР 5 категории трудности.

Наш маршрут на пик Кшемыш оказался интересным и непростым. Здесь не попадалось особенно сложных участков для лазания, но скалы были очень сильно разрушены и довольно круты. Поэтому все время требовалось «расчищать дорогу» от свободно лежащих камней, чтобы добраться до прочных скал, где можно было забивать крючья. Даже на несложных участках каждый шаг давался нелегко, приходилось идти медленно и все-таки не удалось избежать срыва.

Андрей Мигулин шел первым и вышел на участок обледенелых скал. Один неудачный шаг, замерзший камень вывернулся из-под ноги, и Андрей покатился по скале. К счастью, страховочный крюк был забит им надежно, и я почти без труда остановил его падение, слегка протравив веревку. Андрей пролетел всего 3–4 м и даже не поцарапался. Встал на ноги, обругал сам себя, категорически отказался от предложения сменить его и снова устремился вверх. Еще через полчаса он уверенно преодолел злосчастное место, забил еще один крюк и вышел на перегиб склона, где можно было принимать всех нас.

В остальном восхождение протекало благополучно, хотя нам потребовалось почти четыре дня, чтобы управиться с этим не очень трудным маршрутом.

С гребня пика Кшемыш мы спустились на ледник во второй половине дня и уже предвкушали скорое возвращение в базовый лагерь, как вдруг увидели за одним из валунов на морене ледника Валю Горячеву, которая исполняла роль наблюдателя. Валюша выглядела очень обеспокоенной.

В ответ на наши расспросы она рассказала, что примерно полчаса назад она в бинокль увидела две двойки таммовской группы на спуске с пика 25-летия ПНР по неявно выраженному снежно-ледовому гребешку, ведущему на седловину, с которой дальше шел совсем простой путь к подножию горы. Все выглядело вполне нормально. Но когда через несколько минут она снова посмотрела в бинокль, то с ужасом увидела, что нижняя двойка быстро покатилась по склону, исчезла за гребнем и более не появилась. Вторая двойка продолжила спуск, а потом тоже пропала из вида.

Видимо, произошло что-то серьезное. Наше благодушие мгновенно исчезло. Стремглав мы помчались в базовый лагерь. Быстро перепаковали рюкзаки, взяли побольше веревок, крючьев и все фонари, и уже через час, в наступающих сумерках, наш спасотряд пошел-побежал через ледник к началу таммовского маршрута. Около полуночи нам навстречу засветились фонарики. Мы остановились, я громко крикнул: «Кто вы?» — и после короткой паузы услышал голос Тамма: «Среди нас нет Кули и Мики». Еще через полчаса мы встретились с Олегом Брагиным и Женей Таммом. Их было трудно узнать — почерневшие лица с ввалившимися глазами, в которых горькая, неземная тоска, серые безучастные голоса какой-то автоматизм движений. «Ребята разбились насмерть. К ним мы пойдем завтра» — вот все, что мы услыхали.

О том, что случилось наверху, Женя написал в воспоминания «Записки альпиниста». Вот отрывки из этих воспоминаний:

«Короткий отдых закончился. Готовясь продолжить спуск по фирновому склону, мы надели кошки и связались по парам. Я — с Олежко (Олег Брагин), а Мика с Кулей (Олег Куликов). Алгоритм выбора напарника был прост — кто оказался ближе друг к другу. Первые две веревки обе связки прошли со страховкой через ледовые крючья, а потом пошли независимо и одновременно. Такой способ требует повышенного внимания, но зато движение значительно ускоряется. Мика с Кулей шли ниже нас и чуть в стороне. Мы с Олежкой немного задержались, выбивая последний страховочный крюк.

Природа безмолвствовала. Успокаивающая тишина охватила горы. Солнце начало пригревать склоны, и время от времени мимо проскальзывали по льду не то мелкие камушки, не то льдинки. Обе связки работали молча и сосредоточенно. Это были минуты наслаждения альпинизмом — ты работаешь и всеми порами чувствуешь свободу и единение с природой, ощущая себя маленькой ее частью…

Неожиданно мне показалось, что мимо нас, справа сверху вниз налево просвистел по льду камень. Мгновением позже я услыхал снизу страшный, разрывающий тишину, скрежет металла об лед. Не понимая еще, что это значит, не поворачиваясь, бросил взгляд назад. Только что там были ребята, сейчас на ледовом склоне их нет. Но тут же над скалами, замыкающими склон, взметнулось сначала одно тело… и исчезло, и почти сразу же, очевидно, выброшенное рывком веревки или ударом о камни, второе… и тоже исчезло. Вновь воцарилась пронизывающая тишина.

…Действуя совершенно бессознательно, завернул ледовый крюк, подстегнул к нему самостраховку и только тут посмотрел на Олега. Он был выше меня по склону и, как оказалось, сделал то же самое. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, не нарушая тишины. Я заметил, что Олежка как-то сразу почернел.

…Потом мы с Олегом медленно спускались на перемычку гребня, непрерывно забивая крючья даже там, где можно было идти одновременно и без страховки. На перемычке сбросили рюкзаки, достали все оставшиеся у нас крючья и начали спускаться по линии падения ребят…

…Шли, наверное, с излишней осторожностью по крутым скальным выходам и ледовым сбросам. Под ногами хорошо просматривался ледник бокового короткого ущелья.

…Спустившись на несколько веревок, мы начали находить следы падения тел Кули и Мики. Вскоре стало очевидно то, что было ясно с самого начала, — они погибли, разбиваясь о скалы, еще в начале падения по стене. По нашим оценкам, глубина падения до ледника была не менее 800 м. Дальнейший спуск не имел смысла — уже некому было оказывать помощь.

Мы вернулись на перемычку и пошли вниз по пути нашего подъема. Спускались молча, почти, как автоматы. В памяти полнейшая пустота. Помню только обсасывание мокрых скал, которые начали попадаться ближе к леднику. Жажда и пустота — вот все, что было в нас…

В базовый лагерь вместе со спасотрядом мы пришли уже под утро. Здесь никто не спал. Надо было начинать с самого трудного и неизбежного. Я пошел в палатку к Леше — Кулиному сыну. Он переживал трагедию, как взрослый мужчина. Несмотря на возраст, мужества и выдержки у него было не меньше, чем у отца. Но все равно, смотреть на него было невыразимо тяжело. А надо было побороть в себе жалость и общаться с ним без сюсюканья, как со взрослым. Здесь в лагере вместе с ним был и мой сын Никита, которому в том году исполнилось 16 лет. Все это время ребята не знали, кто именно погиб и есть ли их отцы в спустившейся двойке. Понимаем ли мы до конца, какие глубокие рубцы на сердце и в их памяти оставляют такие переживания!

Невозможно не вспомнить здесь, что зимой 1960 г., во время нашего зимнего траверса Домбай-Ульгена, подобные переживания выпали на долю Игоря Евгеньевича, моего отца, который был тогда внизу на Домбайской поляне. Ничего не скажешь, нелегкая судьба у наших родных и близких».

На следующий день ранним утром мы направились в то боковое ущелье, куда упали ребята. Проход туда был не очень сложным технически, но опасным, так как узкая горловина ледопада, ведущая на верхний ледник, интенсивно простреливалась камнями с крутых скальных стен. Тела Мики и Кули, туго спеленутые страховочной веревкой, мы обнаружили практически сразу на снежном выносе, метров на сто выше цирка ледника. Разрезали веревку, завернули каждое тело в палатку и спустили на ледник.

О том, чтобы транспортировать погибших вниз, на тропу, не могло быть и речи. Для этого пришлось бы преодолеть опаснейший участок ледопада, лавируя с тяжелейшим грузом между трещинами под обстрелом камней, Да и нас было слишком мало для такой работы — всего семь человек. Риск был неоправданно велик, и мы захоронили ребят временно в ледниковой трещине, отложив окончательное решение об их погребении до консультации с родственниками.

В следующем, 1972 г., мы снова приехали в Матчу и, по согласованию с родственниками, перезахоронили тела Мики и Олега в том же ущелье, закрепив рядом на валуне металлическую пластину с их именами. А внизу на зеленой поляне в кармане основного ледника, откуда начинается тропа, ведущая на пик 25-летия ПНР, на плоской поверхности огромного скального выхода, крупными буквами выбили, кроме имен и дат жизни, памятную надпись: «Им было дано трудное счастье — всегда и во всем идти к вершинам» (текст был предложен Ириной Рудневой).

Так трагически закончилась жизнь двух замечательных людей. Они были очень разными: Олег Куликов, очень мягкий, но взрывного темперамента, легко увлекающийся и всегда готовый ответить на любой вызов, и Мика Бонгард, с его железной логикой и рациональностью, иногда отпугивавшими людей, мало с ним знакомых, но с удивительной и неиссякаемой способностью служить источником теплоты и заботы по отношению к друзьям. Олегу ходилось всегда легко — он был спортивным, очень ловким и физически сильным человеком. Мика по своей конституции казался не очень приспособленным к альпинизму, но он настолько любил горы, а упорство и воля его были таковы, что он всегда был способен работать наравне со всеми на любых маршрутах.

И Олег, и Мика были людьми науки, очень успешными в своей деятельности.

Олег был одним из пионеров исследования синхротронного излучения, тогда нового направления в области ядерной физики. Осенью 1971 г. он должен был защищать в ФИАНе докторскую диссертацию по этой тематике. В 1972 г. работа Олега была отмечена Ломоносовской премией, высшей наградой Академии Наук СССР.

Мика в те времена напряженно работал над созданием самообучающихся программ по распознаванию образов. Ему удалось сформулировать ряд фундаментальных принципов разработки таких программ, и Мика полагал, что при их усовершенствовании в перспективе вполне реально создание искусственного интеллекта, человекоподобного робота (он называл его «животным или бестией»). По оценкам Мики, ему надо было еще 15–20 лет для решения этой задачи. Мика обладал умением увлекательно рассказывать даже об очень сложных предметах, но его прогнозы на наших «пещерных симпозиумах» касательно возможности появления «разумных» вычислительных машин звучали уж очень фантастично. В то время никто из нас, далеких от этой области, не мог оценить значимость его работ.

Но вот что можно прочесть сейчас о Мике в русской версии «Википедии»: «Михаил Моисеевич Бонгард — выдающийся советский кибернетик, один из основоположников теории распознавания образов, автор фундаментальных работ в области цветоразличения, выдающийся исследователь процессов восприятия и адаптивного поведения. В 1967 г. он опубликовал свой главный труд — книгу „Проблема узнавания“, которая на протяжении уже сорока лет является настольной книгой российских ученых в области искусственного интеллекта. В 1970 г. книга издана в английском переводе под названием „Pattern Recognition“. В приложении (к книге) Михаил Моисеевич приводит „Задачник для узнающей программы“ — 100 задач для организации соревнований программ распознавания… Эти задачи, получившие известность как „тесты Бонгарда“, несомненно, являются объективным способом сравнения интеллектуальности искусственных систем».

Еще более впечатляющие свидетельства актуальности и концептуальной значимости работ Мики можно найти в книге американского ученого, одного из выдающихся исследователей искусственного интеллекта, Дагласа Хофштадтера: «Гедель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда» (перевод с английского, Издательский Дом «Бахрах М», 2001 г.). В одном из разделов этой книги, озаглавленном «Искусственный Интеллект: виды на будущее», основное внимание уделено обсуждению задач в области узнавания зрительных структур — «задач Бонгарда». Приведу несколько выдержек из этой главы: «Умение решать задачи Бонгарда близко к тому, что можно назвать „чистым разумом“ — если таковой существует. Следовательно, с них можно начинать, если мы захотим изучить умение находить некое присущее схемам или сообщениям значение»; «Задачи Бонгарда можно интерпретировать как крохотную модель мира, занимающегося „наукой“ — то есть поисками упорядоченных структур»; и наконец: «Эти интереснейшие задачи могут быть предложены людям, компьютерам или даже представителям внеземных цивилизаций».

В свою очередь, ученик Д. Хофштадтера, Гарри Фундалис, разработавший одну из наиболее эффективных программ, решающих задачи Бонгарда (программа Phaeaco, 2006 г.), отмечал: «Я вижу в задачах Бонгарда не просто набор интересных визуальных паззлов; они открывают возможность понять фундаментальные принципы проблем узнавания, столь же фундаментальные для когнитивной науки, как законы Ньютона для физики» (см. статью «Bongard problems» in Wikipedia, а также веб-сайт Н. Foundalis).

Интересно, что в 2008 г. на своем веб-сайте Г. Фундалис объявил, что после десяти лет работы в этой области он считает необходимым отказаться от ее продолжения по этическим соображениям. Свое решение он объяснил опасением, что создание искусственного интеллекта («животного» в терминах М. Бонгарда) может привести к непредсказуемым и, возможно, трагическим для человечества последствиям.

Как здесь не вспомнить, что много лет назад в своих рассказах о возможности создания искусственного интеллекта Мика неоднократно высказывал подобные же опасения. Мне также запомнилось, что сказал Ефим Либерман, один из ближайших друзей Мики, на поминках по поводу его безвременной кончины: «Похоже, что Мика слишком глубоко проник в запретную для людей кладовую Господа Бога».

Говорить о том, что Олег и Мика были романтически влюбленными в горы людьми, как-то даже несерьезно. Ведь романтика юношеского опьянения горами — это временно, и с годами это чувство уходит. А за более чем 20 лет занятий альпинизмом они прошли все ступени от восторженных новичков до зрелых мастеров спорта. Горы для них были не просто местом отдыха от суматохи городской жизни, а одной из осевых составляющих жизни, жизни в сообществе единомышленников. А если уж говорить о тех глубинных мотивах, которые побуждали их, как и всех нас, вновь и вновь, не взирая ни на что, устремляться в горы, то, наверное, правильнее всего вспомнить бессмертные строки А. С. Пушкина:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане, И в дуновении чумы!

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья,

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

О чем еще хочется сказать в связи с трагической судьбой Мики и Олега? В тот год в Матче каждый из нас, оставшихся в живых, особенно четко осознавал, что мог бы оказаться на месте погибших ребят. Ведь тот же камень мог сбить двойку Тамм — Брагин. А Андрей Мигулин или я могли бы оказаться на восхождении не на пик Кшемыш, а на пик 25-летия ПНР. Выбор был чисто случайным, не обусловленным какими бы то ни было объективными причинами. Случайным было и несчастье на маршруте, оказавшемся роковым для наших друзей. Но такова жизнь, особенно в горах, где всегда приходится считаться с возможностью крутого и неожиданного поворота хода событий — от благополучия к катастрофе. Не осознавая этого, нельзя ходить в горах всерьез, а если осознаешь, то приходится принимать и возможность трагического исхода для себя.

Я не берусь описывать наше состояние после всего того, что случилось; скажу только, что наше отношение к горам уже не могло оставаться прежним. Как мне кажется, об этом невозможно сказать лучше, чем сказал Юрий Визбор:

Ну вот и поминки за нашим столом.

Ты знаешь, приятель, давай о другом.

Давай, если хочешь. Красивый закат.

Закат тот, что надо, красивый закат.

А как на работе? — Нормально пока.

А правда, как горы, стоят облака?

Действительно, горы. Как сказочный сон.

А сколько он падал? — Там метров шестьсот.

А что ты глядишь там? — Картинки гляжу.

А что ты там шепчешь? — Я песню твержу.

Ту самую песню? — Какую ж еще…

Ту самую песню про слезы со щек.

Так как же нам жить? Проклинать ли Кавказ?

И верить ли в счастье? — Ты знаешь — я пас.

Лишь сердце прижало кинжалом к скале…

Так выпьем, пожалуй… — Пожалуй, налей.

Глава 9. «Команда молодости нашей…»

Сезон 1972 г. был последним, который мы провели вместе в горах как спортивная команда. Нас осталось слишком мало и слишком тяжелыми были потери, чтобы даже думать о каких-либо больших или малых экспедициях. Поэтому, когда в 1974 г. спортобщество «Буревестник» предложило нам принять участие в юбилейных восхождениях на пик Коммунизма, мы недолго колебались. Конечно, хорошо бы снова своей компанией пойти на семитысячник и почувствовать всю притягательность Памира, но это уже воспринималось как соблазн, от которого лучше было воздержаться. Наше решение было твердым: «Спасибо, но это уже без нас».

Вместо гор на лето 1974 г. мы подрядились всей нашей командой поехать в Приморье в составе стройотряда из Черноголовки, руководимого нашим приятелем Рустемом Любовским. Здесь главной была необходимость подзаработать, поскольку все мы жили на свою, прямо скажем, не очень значительную зарплату. Но было еще одно немаловажное соображение. Семьи Вали Цетлина и Олега Куликова остались без кормильцев, и мы должны были как-то их поддерживать. Обычно мы это делали, собирая со всех по 5–7 % зарплаты каждый месяц, но этих средств явно не хватало. Поэтому перед поездкой было решено, что 10 %заработанных денег мы отдадим в фонд помощи вдовам. Так и было сделано в тот раз и еще дважды в поездках на заработки на Сахалин в 1975–1976 гг. В результате мы смогли материально поддерживать оба семейства вплоть до того времени, когда дети стали студентами. Я хорошо знаю, что, помогая друзьям, не следует сообщать об этом всему миру. Но все же на старости лет я рискнул об этом сказать. Просто для иллюстрации того, насколько точны приведенные мною ранее слова Олега Брагина «Или мы не родные?»

Жизнь в стройотряде мало похожа на жизнь в горах. Конечно, приходилось вкалывать по 10 часов в день, с двумя выходными на 40 дней, но на самом деле эта физическая нагрузка не идет ни в какое сравнение с тем, что нам приходилось испытывать на сколько-нибудь серьезном маршруте. По-настоящему радовало то, что рядом, в той же бригаде или в соседней, я видел все те же хорошо знакомые лица друзей, и тогда уже не имело значения, что конкретно надо было делать — замешивать бетон или вырубать отбойными молотками куски старого фундамента, класть стяжку на бетонные плиты моста или просто копать ямы и траншеи. Главное — мы и здесь жили общей жизнью, не столь упоительной, как в горах, но в таком же тесном дружестве.

Во времена нашей работы на службе у строительно-монтажных управлений (СМУ) Приморья и Сахалина случалось немало забавных историй. Об одной из них, пожалуй, стоит рассказать.

Как-то на Сахалине моей бригаде было поручено выкопать траншею длиной 350–400 м, глубиной 60 и шириной 40 см для прокладки телефонного кабеля. Работали мы с раннего утра до темноты с коротким перерывом на обед. Местное население смотрело на нас с удивлением — интенсивность подобной трудовой деятельности была уж очень непривычной, и, по общему мнению, причина трудового энтузиазма объяснялась просто: нас привезли на исправительно-трудовые работы для того, чтобы мы заработали себе УДО (условно-досрочное освобождение). Видимо, это мнение находило подтверждение в том, что в наших разговорах часто звучало слово «УДО», относившееся, однако, не к статусу, а к совершенно конкретному человеку, сотруднику Института в Черноголовке Удо Гольдшлегеру, тоже участнику наших земляных работ.

В один из таких трудовых дней, ближе к вечеру, мы увидели группу женщин, судя по их виду возвращавшихся из бани. С ними было и несколько мальчишек младшего школьного возраста. Когда они поравнялись с нами, одна из теток показала на нас пальцем и, обратившись к какому-то малолетке, сказала нравоучительно: «Вот, Серега, посмотри на них, им ведь тоже с детства твердили: учись, учись, учись, а они своих родителей не слушались!»

Мы были в полном восторге и веселились от души. Еще бы — ведь в моей бригаде было два доктора наук и четыре кандидата, включая все того же Удо Гольдшлегера, нашего «УДО».

Естественно, что в тот день наша работа прекратилась, и мы отправились в ближайшую забегаловку пить пиво. Кстати сказать, пиво на Сахалине было отличное, да и публика в этом заведении относилась к нам с большим уважением, как к настоящим трудягам, и всегда освобождала для нас отдельный столик.

Но выкопать траншею — это было полдела. Требовалось еще, чтобы нам заплатили за эту работу, как надо. Дело в том, что по условиям нашего найма мы обязались выполнять любые виды работ, а СМУ обязалось платить нам по 35–40 рублей в день (это было примерно в три раза больше, чем зарабатывал в те времена доктор наук в академическом институте).

Но было еще одно условие — мы сами должны были «закрывать» наряды на наши работы так, чтобы стоимость работ позволяла выплачивать нам указанную сумму.

Это было довольно несложным делом для относительно дорогостоящих видов деятельности — укладка бетона или плотницкие работы. Однако земляные работы стоили очень дешево, и чтобы «накрутить» расценки для этих работ, требовалось использовать все мыслимые и немыслимые повышающие коэффициенты для «особо сложных случаев». Сначала нам удалось поднять стоимость нашей работы, указав в наряде, что трасса проходила по лесистому участку (что было правдой, поскольку деревьев по пути было много), а грунт был скалистый (что было уже из области фантастики). Но этого оказалось недостаточно, и был учтен еще один коэффициент — для «грунта, прилипающего к лопате». В СМУ немало удивились открытию нового термина — «скалистый грунт, прилипающий к лопате», но, следуя условиям найма, заплатили нам сполна.

Понятно, что забыть совсем про горы было невозможно, и время от времени у нас возникало острейшее желание снова туда попасть, хотя бы на короткий срок. Хотя ни о каких экспедициях речи быть не могло, но ничто не мешало нам после стройотрядовских сезонов съездить своей компанией несколько раз в Домбай или в Узун-кол с тем, чтобы просто подышать горным воздухом и посмотреть на столь знакомые вершины. В те годы Олега Брагина и меня приглашали поработать в роли судей чемпионата СССР по классу высотных восхождений. Благодаря этому мы с ним смогли снова побывать в таких местах, как ущелье Гармо и юго-западный Памир, верховья ледников Федченко и Иныльчека. Надо сказать, что от этих кратковременных поездок остались самые светлые воспоминания, почти не омраченные ностальгической грустью по молодым годам. Горы воспринимались как старые знакомые, такие же суровые и зовущие, и каждый раз было замечательно чувствовать, что ты снова вернулся к себе домой.

По-иному сложились отношения с горами у Е. Тамма. Женя очень активно работал в Федерации альпинизма СССР, а в 1979 г. он был назначен начальником гималайской экспедиции, целью которой было восхождение на Эверест. Как хорошо известно, весной 1982 г. эта экспедиция завершилась блестящим успехом — одиннадцать альпинистов взошли на высочайщую вершину мира.

Увлекательный рассказ об этом знаменательном событии читатель может найти в книге «Эверест-82», и мне нет смысла говорить об этом сколько-нибудь подробно. Замечу только, что из воспоминаний участников восхождения ясно видно, насколько велика была роль Тамма на всех этапах подготовки и проведения экспедиции. Особенно это проявилось в критический период с четвертого по девятое мая, когда связка за связкой выходили на штурм вершины из последнего лагеря, и на начальнике экспедиции лежала огромная ответственность — он должен был четко и безошибочно координировать действия восходителей, ни на минуту не забывая о главном — об обеспечении их безопасности. Его задача как руководителя дополнительно осложнялась тем, что многие из эверестцев по своей квалификации и опыту относились к числу признанных лидеров своих команд и были вовсе не склонны к беспрекословному исполнению приказов нового для них начальника.

Для Жени это были звездные часы его жизни, и мы были счастливы разделить с ним эту радость. Ведь, в конце концов, его незаурядный талант организатора первоначально «проклюнулся» и далее созревал в течение всех тех долгих лет, когда он был начальником экспедиций СКАНа и на нас «нарабатывал» свое умение быть руководителем.

Здесь, как мне кажется, уместно будет обратиться вновь к истории создания команды СКАНа.

В последних кадрах кинофильма «Вертикаль», фильма старого, наивно героического, но в чем-то отражающего эмоциональную суть альпинизма, по возвращении с гор герои выходят из поезда на Курском вокзале и звучит песня Владимира Высоцкого:

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы, просто некуда деться.

И спускаемся мы с покоренных вершин,

Оставляя в горах, оставляя в горах свое сердце…

И ощущение такое, что общая жизнь героев кончилась, они расходятся и вряд ли еще когда-нибудь жизнь их сведет вместе. Горы их сблизили, почти породнили, но потом горы закончились, а внизу все связи распались.

Впечатление от этой грустной сцены, невольно вызывающей чувство внутреннего протеста, хорошо мне знакомо по первым годам занятий альпинизмом. Действительно, когда попадаешь в альплагерь, неважно в роли участника или, позднее, как инструктор, то сразу обнаруживаешь, насколько жестко регулируется там жизнь казенным распорядком (я говорю, естественно, об альплагерях советской поры). Когда, куда и с кем идти — все это определяется решениями начальника учебной части. Сделали за сезон несколько восхождений, иногда очень запоминающихся, а потом разбежались-разъехались, ну прямо по Высоцкому. И до следующего сезона только редкие встречи на днях рождения приятелей или каких-нибудь общих альпинистских сборищах типа «подведение итогов сезона».

Как же так получилось, что в конце 1950-х гг. образовалось ядро команды СКАН, команды, которой было суждено просуществовать более двух десятков лет?

Началом всему послужили первые самостоятельные экспедиции спортклуба Академии наук (СКАН) — в Шавлу, на Алтай в 1956 г. и на Памир в 1957 г. Здесь я должен сказать, что не было никакой самоорганизации «инициативных товарищей», которые хотели бы вместе поехать в горы. Все изначально определялось тем, что организацию команды практически с нуля взял на себя Женя Тамм, и тогда впервые по-настоящему проявились его уникальные способности быть руководителем. Он им стал не по назначению свыше и не в результате «свободного волеизъявления масс», а по собственному внутреннему призванию. У Жени был удивительный дар привлекать к себе людей, служить, так сказать, «центром кристаллизации». Для меня и сейчас непонятно, каким образом Тамм смог тогда, в начале 1956 г., собрать для экспедиции на Алтай группу альпинистов из академических институтов, разных по характеру и квалификации, с которыми на самом деле он был мало знаком.

На протяжении более полутора десятков лет Тамм был для нас бессменным руководителем. Эта роль ему нравилась, но при этом казалось, что власть, как таковую, он не очень любил — редчайшая черта для лидера. Но он очень хорошо осознавал, что быть руководителем его призвание и его поприще. На этом поприще он никогда не искал и не снискал ни карьерного роста, ни каких-то материальных благ, но заслужил всю полноту благодарности тех, кто с ним соприкасался. Стоит отметить, что Женя относился к очень редкой для нашей страны категории сильных руководителей, для которых законом является уважение к личности подчиненного. Он никогда не рассматривал людей просто как некий материал, полезный или не очень (в зависимости от обстоятельств) для достижения своих целей. Свою роль руководителя Женя видел в оптимальной организации команды ради достижения общей цели.

После успешных экспедиций 1956–1957 гг. мы стали ощущать себя не просто сложившейся командой альпинистов, а скорее группой близких друзей, объединившихся вокруг Тамма и связанных общей страстью хождения по горам. Уже тогда, по приезде в Москву, не было ничего похожего на то внезапное разъединение людей, которое столь красочно было показано в фильме «Вертикаль». Да, конечно, для каждого из нас первые две-три недели проходили, как в полусне, когда еще было живо сложившееся в горах ощущение полной отстраненности от обыденной жизни, но все более неумолимо ощущалась необходимость «перенастройки» всего организма в соответствии с требованиями будничной и приземленной московской жизни. Но вскоре само собой получалось, что из-под спуда всяческих забот начинала пробиваться, сначала еле заметно, а потом все сильнее струя живого человеческого общения. Все чаще происходили наши встречи за столом или в подмосковных походах, и не угасал взаимный интерес к делам и заботам друг друга. Ну и, естественно, мы начинали обсуждать планы на следующий сезон, причем подразумевалось, что в горы мы поедем, конечно, вместе, а вот куда именно — существенно, но все-таки не так уж и важно.

На Воробьевых горах тогда еще были частные домики, и в одном из них мы сняли комнату, чтобы два раза в неделю собираться на тренировки. Вскоре, однако, все эти владения были снесены, и тогда базой для тренировок стал Институт органической химии (ИОХ) на Ленинском проспекте, где работали мы с Олегом Брагиным. Раздевалка была устроена в моей лабораторной комнате 215, что было особенно удобно, ибо по соседству в коридорной нише был аварийный душ, и мы там с удовольствием отмывались от пота и соли. В ИОХе сначала на нас очень косились еще бы, из солидного научного учреждения в 5.30 вечера два раза в неделю выбегает дюжина полураздетых людей, чтобы вернуться часа через два в совершенно загнанном виде, к смущению вахтеров и солидных научных дам. Особенно контрастно все это выглядело по средам, когда бывали партийные собрания ИОХа, и мы с Олегом подчас сталкивались в дверях института с замученными этими сидениями партийными коллегами. В их глазах ясно читалась зависть, а иногда и недоброжелательность по отношению к нам как к людям, не желающим наравне со всеми безропотно тянуть лямку казенной жизни. Ну что же — каждому свое!

Боб Горячих, как я уже говорил, никогда не ходил на тренировки в Москве. Но он взял на себя организацию лыжных походов по Подмосковью. Ходили мы при этом от «дороги до дороги», например от Солнечногорска до Туриста, это — примерно 35–40 км. Хотя и здесь главная цель состояла в тренировке спортивного состава команды, но очень не хотелось оставлять при этом «за скобками» наших девчат. Вопрос этот решался очень просто — Валюшу Горячеву и Раечку Затрутину, которые неплохо бегали на лыжах, мы просто не пускали прокладывать лыжню по целине. Ну а если с нами отправлялась Оксана Васильева, особа не очень спортивная, то ей выделялся сопровождающий из мужиков, и эта пара шла своим темпом. Помнится, что если этот крест доводилось нести Юре Смирнову, то он, чтобы не упускать возможность самому нагрузиться, как следует, устраивал себе дополнительные сложности: полдороги шел, только отталкиваясь палками, а вторую часть, наоборот, не пользуясь палками совсем. В результате все оставались довольны. За зиму обычно удавалось сделать 6–8 таких походов, прочерчивая полукольцо вокруг Москвы.

Совершенно особое мероприятие, которое придумал тот же Б. Горячих, — это трех-четырехдневный поход на лыжах в первую декаду марта. В это время обычно стоит солнечная погода и почти всюду можно идти без лыжни, по насту, особенно с утра. Занятие это совершенно упоительное, и каждую весну человек 10–12 из нашей компании, всеми правдами и неправдами добывая на работе дополнительные свободные дни (это называлось «отгул за прогул»), отправлялись в такие мини-походы. В те далекие времена в деревнях еще охотно пускали переночевать, и с ночлегом проблем не было. А сколько интереснейших историй наслушались мы от гостеприимных хозяев, у которых всегда находилась для нас картошка, а если повезет, то и щи, а у нас всегда был полный порядок с выпивкой — уж об этом Боб не забывал позаботиться. Много лет подряд мы устраивали себе такие забавы, обошли все ближнее Подмосковье и даже один раз выбрались на Валдай, где восхитительным образом пробежались по замерзшему Селигеру. Но потом наступили иные времена, крестьянское гостеприимство стало постепенно иссякать, а с ним прекратились и наши весенние вылазки. Должен заметить, что на самом деле не нравы деревни стали портиться, а просто слишком много развелось городских людей, охотников за стариной, которые не брезговали ничем, чтобы у какой-нибудь бабуси украсть или выманить обманом иконы или что-либо другое из приглянувшихся им предметов старого быта.

Ну а в начале апреля, когда наступает время бурного таяния снегов и даже маленький ручей норовит превратиться в речку, можно было подумать и о байдарочном походе. Как-то в конце марта 1959 г. у кого-то из нас возникла оригинальная идея: «А что если мы попробуем в половодье пройти на байдарках речку Волгушу? Летом в ней воды почти нет, а весной — кто знает, может, и хватит». Даже среди завзятых московских туристов никто не знал, осуществимо ли это. Тем более надо попробовать!

И вот мы уже едем на автобусе от станции Лобня до Рогачевского шоссе и у деревни Каменки выгружаемся. С некоторым трудом там была обнаружена и речушка. Но о сплаве по ней нечего было и думать, даже в половодье. Потащили вдоль берега байдарки на себе, и через пару километров заметную воду все-таки обнаружили. Мы быстро собрались и попробовали поплыть. Завал за завалом, течение становится все более бурным, но деревьев в воде столько, что чувствуешь себя, как на трассе водного слалома (кстати, тогда такого вида спорта в нашей стране еще не было!). К вечеру добрались до деревни Сокольники — а это всего лишь 5 км от старта и примерно 30 км до предполагаемого финиша под Туристом, и здесь все четыре байдарки одна за другой «кильнулись», на чем и кончилась водная часть нашего путешествия.

Дальше все было вполне прозаично. Не без труда вытащили байдарки и те вещи, которые не утонули (помню точно, что у меня утонули резиновые сапоги и топор, очень приличный был), взвалили все на себя и в полной темноте побрели через снега и грязь обратно на шоссе. Уже ночью поймали машину, доехали до Лобни и только под утро добрались до Москвы.

Понятно, что это дело просто так оставить было нельзя, и на следующий год на Волгушу отправилась более могучая экспедиция — 16 человек и восемь байдарок. В этот раз мы стартовали ранним утром и частично нам сопутствовал успех — две байдарки, Мики Бонгарда и моя, к вечеру доплыли до финиша. Там мы честно ждали до темноты, а потом уехали в Москву, ничего не зная о судьбе остальных, но надеясь, что 12 человек смогут сами выпутаться из любой передряги.

На следующий день, когда я дозвонился до Андрея Симолина, то услышал, что он, как и все остальные, был, мягко говоря, удивлен тем, что мы так беспечно отбыли, даже не попытавшись выяснить, где же отставшая часть команды. Я тут же позвонил Гале Кузнецовой, узнать, как они добрались до Москвы, и втайне надеясь, что она не будет уж очень строга к нам. Голос Гали был непривычно сух и строг, и я услышал примерно следующее: «Я не могу себе даже представить, как ты и Мика могли вернуться в Москву, не зная, что случилось с нами!»

Я хорошо помню, насколько мне было неприятно это слышать, хотя на самом деле сделать мы ничего не могли, и кроме того, изначально было условлено, что все байдарки плывут попарно, страхуя друг друга, что мы с Микой и делали. Тем не менее, досаду ребят тоже можно было понять они начали «киляться» около деревни Язьжово, а это примерно 12 км до конца маршрута. Утонули там четыре байдарки, и течение было настолько сильным, что вытащить их не удалось. Собрав, что осталось, ребята уже в полной темноте отправились пешком в Турист, и, конечно, тогда в наш адрес было сказано много резких и, пожалуй, справедливых слов. Да, бросать товарищей — всегда плохо, и любые оправдания ссылками на уважительные причины здесь звучат неубедительно и довольно жалко!

Но в конце концов мы с Микой были прощены, и в следующее воскресенье вместе со всеми отправились в Языково (а по лесу — это примерно 8 км от Туриста) вызволять наши байдарки. Паводок уже кончился, и собрать по берегам все, что осталось от наших лодок, не составило никакого труда, Стояла солнечная весенняя погода, и наши транспортировочные работы прошли как удивительно приятная прогулка веселой компании по только-только просыпающемуся весеннему лесу. Следующей весной, как раз на раннюю Пасху, мы снова оказались в верховьях Волгуши — уж очень красивы эти места ранней весной, и, конечно, просто необходимо было все-таки пройти эту капризную речушку, хотя бы из чувства самоуважения. У нас всегда было довольно свободно по части приглашения друзей и знакомых, и в этот раз «покорять Волгушу» отправились 25–28 человек на 12 байдарках.

В ту поездку Дима Дубинин пригласил прокатиться на байдарке симпатичную девушку из Питера, назовем ее Света, стажера в его институте. Дима сам на Волгуше не был ни разу и не очень представлял себе, что это такое. Ясно, что доверить ему девушку, которая, как выяснилось, до этого отдыхала исключительно в цивильных условиях разных пансионатов, было бы негуманно. Поэтому Свету передали в руки «мастеров», Мики Бонгарда и Жени Булатова. Мика очень серьезно объяснил ей, как она должна себя вести: во-первых, сидеть прямо и в стороны не отклоняться, даже если занесет в кусты; во-вторых, ни в коем случае не хвататься за нависающие ветки и сучья.

Смотреть на этот экипаж было довольно занятно: Света сидела неподвижно, как статуя, а Мика и Женя вовсю работали веслами, стараясь изо всех сил вписываться в повороты и вовремя уворачиваться от нависающих сучков, чтобы, упаси Боже, никак не повредить доверенный им драгоценный груз. Сил у них хватило примерно на полдороги — где-то в районе Языкова Света расплакалась и сказала, что дальше плыть она не может и лучше пойдет пешком. Тут и Диме пришлось покинуть свое место в байдарке с Бароновым, и он отправился со Светой в Турист лесными тропами. Какие у Светы остались впечатления от этой развлекательной поездки, я не знаю, но она более не появлялась в нашей компании.

А по берегу Волгуши шли наши дети, ведомые кем-то из числа родителей-пешеходов. Вот была для них потеха смотреть с очередного мостика, как из-за поворота реки появляется вдруг байдарка и, не ожидая никаких препятствий, на полном ходу врезается в кусты! Далее следует отчаянная борьба за «живучесть корабля», чаще всего кончающаяся тем, что знакомые им дяди и тети или даже собственные родители все-таки оказываются в воде и надо срочно разжигать костер, чтобы их обогреть и высушить.

Забавно было, когда дети вдруг дружно закричали: «А вон откуда-то взялся стог соломы и плывет по реке!» И тут мы вспомнили, что Игорь Щеголев с утра набил свою байдарку соломой, чтобы мягче было сидеть. Стало быть, «Христос Воскрес» а эта надпись была сделана на байдарке Щеголевых — утоп! И действительно, вскоре мы выловили полузатопленную лодку, а затем на берегу появились и присоединились к сидящим у костра Игорь Щеголев и Вера Матвеенко, справедливо наказанные за свое богохульство и вымокшие до нитки.

Но в тот раз такие случаи были редки — все же чему-то мы научились и очевидных глупостей не делали. Поэтому и потерь у нас не было, и до финиша дошли все, после чего Мика объявил, что следующей весной он берется провезти по Волгуше свою бабушку.

Байдарочные походы на майские праздники — это «святое», и такие походы обычно никто из нас не пропускал. При этом основная проблема состояла в том, как удержать численность компании в пределах 25–30 человек, включая неизбежных детей, а потом и внуков. Это как раз то количество людей, которые можно было поместить вместе с байдарками и прочим грузом в один большой автобус. Обслуживали нас обычно шофера из автопарка, помещавшегося неподалеку от работы Б. Горячих. Когда Боб там появлялся в очередной раз в апреле, приятели встречали его словами: «А вот и Боб! Интересно, куда это он хочет на этот раз отвезти своих евреев?» Не скрою, евреи среди нас были, хотя далеко не все, но Боб даже и не пытался никого разуверять на этот счет. Так или иначе, но эти шофера-трудяги в праздничные дни возили нас за 200–300 км на реки Московской, Тверской или Калужской областей за вполне приемлемую цену, и не было ни разу, чтобы эта система дала сбой.

Полагаю, что среди моих читателей нет ни одного, кто хотя бы раз не был в майском байдарочном походе, и это избавляет меня от необходимости рассказывать, насколько это все бывает прекрасно. Скажу только, что эти походы начались еще во времена нашей молодости, в середине 1950-х, и без пропусков продолжались до конца 1990-х гг., когда такие походы начали организовывать наши дети. За это время мы объездили все или почти все места в пределах ближнего и дальнего Подмосковья, и, кажется, здесь не осталось ни одной речки, где бы мы не побывали. Обычно во время этих выездов Боб назначался «адмиралом», изредка уступавшим мне эту честь. Что касается Е. Тамма, то он, хотя и именовался, как всегда, начальником, но с видимым удовольствием не вмешивался ни во что происходящее, как самый что ни на есть рядовой.

Не могу не вспомнить о той особой роли, которую играл Андрей Мигулин в организации этих походов. Он не любил повторений и всегда старался выискать на карте какие-то никому не ведомые речушки. Довольно часто оказывалось, что на самом деле это были просто крупные ручьи и требовалось немало усилий, чтобы прорубить путь через кусты и завалы деревьев, чтобы добраться до более-менее приличной воды. Однако иногда в результате подобного рода авантюрных вылазок мы оказывались в совершенно замечательных местах. Такой неожиданной находкой оказалась речка Нарма, неподалеку от Тумы, в стороне от основного шоссе на Спас-Клепики. На всем протяжении маршрута по этой речке, а это 40–50 км, нет ни одной деревни и по берегам идет сплошной смешанный лес со множеством мест для стоянки. Очарование этих мест было настолько сильным, что, изменяя нашим обычаям, мы еще несколько раз прошли по Нарме, и до сих пор наши дети предпочитают на майские праздники отправляться снова и снова в те края.

Общее полотно нашей жизни дополнял «День дежурного», который отмечался, как правило, 26-го числа каждого месяца, начиная с 26 июля 1961 г. Естественно, что подобный обычай, даже при наличии общего желания его соблюдать, может существовать лишь в том случае, если кто-то возьмет на себя заботу вовремя определиться с тем, кто будет очередным дежурным, и всех оповестит об этом. Первые годы это делала Галя Кузнецова, ну а дальше эту заботу взяла на себя Валюша Горячева, которую Боб тут же окрестил «наша бандерша» (то есть содержательница притона, одесск.).

Не берусь утверждать, что эти ежемесячные встречи были чем-то вроде интеллектуальных салонов, где обсуждались последние новости из мира искусства или «вечные» проблемы человеческого бытия. Все было гораздо более приземленным. Разговоры обычно вращались вокруг личных интересов, дел и забот каждого из нас, но неизбежно переходили на то, что всех волновало в окружающей жизни — события в стране и мире и вообще на политику.

Общим для нас было критичное отношение к советскому строю, чем и определялись оценки конкретных событий и действий властей. Конечно, обсуждалась и вся история с «Доктором Живаго» Пастернака, и «Один день Ивана Денисовича», а позднее и другие самиздатовские романы Солженицына, и Карибский кризис, и ссылка Сахарова, и ввод войск в Чехословакию, а потом и в Афганистан — в общем традиционный набор тем разговоров на обычной диссидентской «кухне» того времени. Чаще всего инициаторами таких разговоров были Олег Брагин, Вадим Ткач или я. Накал полемики резко возрастал, когда в спорах принимали участие Саша Балдин или Игорь Щеголев, с их повышенной эмоциональностью в сочетании с выдающимися способностями к аналитическому мышлению. С наступлением эпохи перестройки дискуссии стали особенно горячими и четко обозначились сторонники и противники партии Ельцина — Гайдара — Чубайса и проводимых ими реформ, хотя надо признать, что среди нас не было никого, кто бы жалел о коммунистическом прошлом. Боб Горячих со свойственным ему здравомыслием был менее всех склонен слишком уж серьезно относиться к политическим баталиям того времени. Что касается Жени Тамма, то он, хотя и разделял наши диссидентские взгляды, крайностей не переносил и вообще не любил включаться в эти споры, справедливо полагая, что политика — дело настолько грязное, что не заслуживает обсуждения. А когда время перестройки закончилось и ушли в прошлое персонажи этого исторического действа, споры о политике стали неинтересны и сами собой почти прекратились, к вящему удовольствию нашего начальника.

Ну а как насчет выпивки? Конечно, да! Хотя имелись и расхождения: с одной стороны был Мика, абсолютный трезвенник, утверждавший, что он и без вина может радоваться жизни, а с другой — Боб, любивший выпить и старавшийся всех остальных приохотить к этому занятию. Между этими двумя полюсами и располагались все остальные. Был один случай, когда Мика сумел каким-то образом убедить нас встречать Новый год без спиртного — вроде бы получилось неплохо, но все-таки как-то пресно. Повторять этот опыт больше никому не захотелось. Так что в историческом плане победа была, безусловно, за линией Боба, но, конечно, со значительными коррективами в сторону умеренности возлияний — за этим всегда тщательно следил Е. Тамм.

Здесь читатель вправе спросить: «А неужели не скучно было вот так ежемесячно (а иногда и того чаще, если случались дни рождения или празднование Нового года) собираться почти одним и тем же составом на протяжении десятков лет?» Ответ может прозвучать неправдоподобно или, по меньшей мере, странно: «Нет, не скучно. А иначе, зачем бы мы собирались?» Притягательность этих сборищ объяснялась не только искренним взаимным интересом к делам и жизни друг друга, но и тем, что в нашем сообществе каждый чувствовал себя совершенно раскованно и свободно, чего нельзя было сказать о самочувствии во внешнем мире, насквозь пропитанном фальшью официальной советской жизни.

Но, как известно, «довлеет дневи злоба его», иными словами, у всех есть множество каждодневных больших и малых дел и забот, которые в состоянии, так сказать, «перемолоть в труху» и не такие тесные связи между людьми. Что же нас все-таки спасало от этой опасности?

В жизни каждого из нас бывало так, что в силу разных обстоятельств просто не хватало времени, сил и желания идти еще и на «День дежурного». Несколько раз такое случалось и со мной, и я хорошо помню свои тогдашние ощущения: «Ну зачем я туда пойду? Я их всех люблю, но не до них мне теперь. Сейчас все это мне просто не надо!» Но стоило поддаться этим настроениям и два-три раза пропустить «День дежурного», как вдруг появлялось ощущение нарастающей опасности потерять нечто, представляющее абсолютную ценность.

Особенно остро это ощущал Боб Горячих, и ему мы во многом обязаны столь многолетним сохранением нашего братства. Помнится, в один из моментов, когда из-за всяких личных неустроенностей я стал отходить от наших общих дел, Боб меня позвал выпить пива, как это бывало и раньше. В этот раз он был непривычно серьезен, и главный мотив его разговора «за жизнь» выглядел примерно так: «Старик, у тебя, я знаю, сейчас нелегкое время и ты отчуждаешься от нас. Но ведь то же самое может случиться со мной или Женькой или Олегом — и что тогда? Что останется у тебя, у меня, у других, если мы разбежимся каждый по своим делам и заботам? Ведь вся наша компания может тогда рассыпаться! Мы не можем допустить, чтобы просто так потерять то, что так нелегко и ценой таких потерь нами создавалось. Все зависит от нас, и каждый не может этого не понимать».

Не могу поручиться за точность выражений, но смысл Бориных слов был именно таков. Боб более других осознавал, сколь значимо для всех нас наше дружество, очень переживал, что оно может быть утрачено, и поэтому не жалел усилий, призывая нас сознательно культивировать это «нежное растение». Сам же Борис всегда был готов буквально «положить душу свою за други своя».

По моим наблюдениям и разговорам, многие из моих друзей прошли через подобный опыт «почти отчуждения» от компании, но для большинства из них, так же, как и для меня, несмотря ни на какие личные дела и сложности, сохранение нашего братства как некоего «Ордена посвященных» всегда оставалось предметом особой заботы. Впрочем, надо сказать, что этот «Орден» был совершенно открытым, «распахнутым» и держался не тайнами и скрытыми целями, а совсем другими, прозрачными «скрепами».

Важнейшей из таких «скреп» являлось, конечно, наше общее стремление никогда не упускать из вида повседневную жизнь семей друзей, погибших в горах. Это никогда не обсуждалось — просто было само собой разумеющимся и естественным в любой момент оказать им любую требуемую помощь в повседневных делах и заботах, не считаясь с затратами времени или денег.

К примеру, когда однажды часов в 10 вечера Надежда Куликова позвонила Олегу Брагину и тревожным голосом сообщила, что накануне ее сын Алеша Куликов вместе с классом ушел в лыжный поход в район Лобни и до сих пор от них ни слуху, ни духу, то уже через час на Савеловском вокзале встретились Олег, Дима Дубинин и я в полном походном облачении, чтобы последним поездом ехать в Лобню. К счастью, «геройствовать» нам не пришлось — в последний момент вдруг прибежала запыхавшаяся Надежда с вестью, что Алексей жив-здоров и уже дома.

А в другой раз у Алексея возникли серьезные неприятности из-за его собаки, которая облаяла и чуть было не цапнула какого-то мужчину во дворе. Тот никак не пострадал, но потребовал заплатить ему за перенесенный страх крупную сумму — а иначе заявление в милицию и все последующие «радости», включая усыпление бестолкового пса. Уладил это дело Боб Горячих и без всякого мордобоя или угроз в адрес потерпевшего. Он ему объяснил ситуацию с Алешей, сообщив, что при необходимости на его защиту встанет не только он сам, Б. А. Горячих, но и еще несколько таких же взрослых мужиков. При этом он принес свои извинения за досадный инцидент и в конце предложил в качестве мировой распить бутылку в соседнем кабаке.

Ну и конечно, для Нади Куликовой было очень важно, что она всегда может обратиться к «своим мужикам» для решения чисто бытовых проблем. Так, когда она затеяла ремонт в своей квартире, то ее основным советчиком, а также прорабом и по совместительству мастером был, естественно, Боб Горячих. Остальные «академики» в ту пору еще мало что умели по части домашних работ, но под руководством Боба довольно быстро освоили такие нехитрые искусства, как переклейка обоев, перестилка линолеума или наладка сантехники. Сделали мы все гораздо быстрее да и лучше по качеству, чем те «профессионалы», которые тогда этим занимались, сдирая немалые деньги с клиентов. Надежда осталась довольна качеством нашей работы.

Однажды потребовалась наша помощь и для решения довольно специфической проблемы, которая неожиданно возникла в квартире родителей Мики Бонгарда. Они жили на первом этаже большого дома, и у них где-то во дворе забилась канализация. В результате стоки верхних этажей начали заполнять ванну и уже грозили затопить всю квартиру. Местные сантехники оказались не в силах быстро исправить ситуацию сами, а городские службы совсем не спешили к месту аварии. Боб, узнав об этом, объявил общий аврал, и на следующий день мы собрались с лопатами и ломами и начали вскрывать асфальт во дворе дома, чтобы добраться до лопнувшей трубы. Выяснилось, что на пути к ней надо было пройти еще и бетонную плиту, но Борис быстро нашел приятеля, у которого был компрессор и отбойный молоток, и это препятствие было преодолено. Еще надо было где-то добыть трубу взамен лопнувшей — задача почти неразрешимая, ибо подобные вещи в Стране Советов купить было невозможно. «Давай, где хочешь, но найди эту чертову трубу» сказал мне Боб, и это звучало, как приказ. Я обегал соседние стройки и на одной из них обнаружил искомый предмет, но продать мне его категорически отказались казенное имущество, сам должен понимать! Я понял намек и сбегал в винный магазин за бутылкой — все-таки очень хорошая у нас была жизнь при Советах! — и казенное имущество мне немедленно передали и даже помогли дотащить до места назначения.

К вечеру все проблемы были решены, к удивлению жителей дома, которые никак не могли понять, откуда взялась такая шустрая бригада сантехников. Микины же родители, Дора Израилевна и Моисей Ильич были в тот вечер почти счастливы — они хорошо знали всех нас, Микиных друзей, и для них большой поддержкой было видеть наше искреннее стремление облегчить им жизнь, хотя бы в ее бытовых проявлениях.

У родителей Мики мы бывали и в более обычных ситуациях и были всегда желанными гостями. Хотя каждый раз при встрече с ними было видно, насколько тяжело им вновь и вновь вспоминать о своем единственном сыне, но такие воспоминания — это все, чем они жили. Было бы еще страшнее, если бы они оставались наедине со своим горем.

А какие же впечатления остались у наших детей от того времени, когда они оказались вовлеченными во взрослую жизнь нашей компании? Сейчас они уже далеко не дети и, естественно, не очень склонны писать мемуары, но некоторых из них мне все-таки удалось уговорить написать о своих впечатлениях далекой юности.

Вот что вспомнилось Алексею Куликову:

«Вспомнить и обрисовать (хотя бы в общих чертах) то, что было, страшно сказать, около сорока лет назад, тем паче не столько события (каковые помнятся более-менее отчетливо), сколько впечатления (которые не помнятся вовсе), а уж тем паче проанализировать оные — интересные задачи ставим, товарищи!

По существу, первое впечатление от этой компании я получил после майского байдарочного похода в 1967 г. по Великим озерам. Это была, конечно, феерия! Хуже и дурнее погоды на майские праздники старожилы, как говорится, не упомнят. Начиналось все, правда, вполне пристойно, но через день — холодный дождь, а после того еще более холодный снег и крупа! Туши свет, бросай гранату! Сидишь в байдарке, каковая болтается, как тот самый („цветочек“ в проруби, а плавать-то я в те времена не то чтобы очень как, а то и еще хуже — на манер того самого топора Артурыча, который он утопил в Волгуше. Романтики, короче говоря, полные штаны, да еще так, что аж в сапоги капает — в буквальном смысле. Но однако ж… костер вовсе не пионерский, а песни Ирины Рудневой: „Дозорный не спи“, или „Вот они, кровавые закаты…“, которые впоследствии с успехом популяризировал среди своих одноклассников, а парное молоко, да со свежим черным хлебом и прочее, прочее, прочее…

Собственно, главным уже тогда было ощущение „коллективности бытия“, причем не на уровне своих сверстников, а как раз на уровне этой большой компании взрослых людей. Честно сказать, ни в какой другой компании впоследствии никогда не ощущал себя столь комфортно. Дело даже не в том, что радикально совпадают взгляды и оценки всего сущего, отнюдь нет! Никто в этом коллективе не пытается построить иерархическую структуру, столь популярную в народе в форме простой поговорки: Ты начальник — я дерьмо, я начальник — ты оно. Да, кстати, показательно, что дядю Женю чаще всего называли „папочка!“ — ласкательно-уменьшительно, как я помню из курса русского языка.

Так вот, вернемся, как говорится, в стойло, то есть к походу. Закончился он, надо сказать, блестяще! В последний день нам во второй половине дня выдали тепло и солнце, и покуда происходили сборы-разборы вещей и оборудования, мы, то есть дети, самозабвенно ловили майских жуков… целый целлофановый пакет — вот оно счастье!

Были и другие походы, и байдарочные, и автомобильные (Суздаль, Владимир), и просто выезд на летнее времяпрепровождение (к Дубининым в Ивановскую область вместе с Валей и Андрюшкой Цетлиными). Не говоря уж о выездах в горы, куда мы попадали в качестве „детей полка“ несколько лет подряд: 1969 г., Цейское ущелье, сборы альпсекции МГУ, которыми отец руководил, а мы были с Андрюшей Цетлиным; 1970 г., Каракольское ущелье — я и Никита Тамм, ну и 1971 г., Матча — мы с Никитой, Юра Калачев и племяш Брагина — Володя.

После гибели отца опекали меня по всей форме, а уж хлопот я доставлял — мама дорогая! То, что В. А. изложил, — эпизод с пропажей в лыжном походе со школой — весьма щадящий вариант реального события… Какая там школа, поругался с матерью, взял ту самую собаку (кстати, это была сибирская лайка), ружье (не зарегистрированный карабин, рассверленный под 28 калибр — на 80 м сайгака бьет навылет!) и поехал на охоту на 5 декабря (старый день Конституции) на два дня, прихвативши и учебный день, и не то что в Лобню, а аж за Дубну, ну эдак верст за полтораста от Москвы. Ну, в общем-то, вы понимаете… погулять, серых уток, как водится. ну или кого там ни случится… Я шустрый такой был парнишка… с затеями.

И что вы думаете? Смит этот самый с дядей Брагиным явились по материному наущению ко мне в школу, изловили моего друга сердечного Мишу, каковой собственно и снабдил меня этим самым карабином, и устроили ему допрос с пристрастием. Как он мне потом рассказал: „И тут приходят двое, с конвоем, с конвоем… Оденься, говорят, и выходи!.. — попробуй тут, главное дело, не выйди. Один-то, такой мрачный солидный (Брагин), а второй такой голубоглазенький (Смит) — ну, ясное дело, чекисты! Прямо на уроке взяли… все так в классе и поняли…“. Так что, читая воспоминания про мои похождения, умножайте все как минимум… на три.

А еще в приснопамятном 1972 г., когда летом Москву затянуло дымом торфяных пожаров, меня поручили заботам Гали Кузнецовой, которая со своим мужем Юрой Любитовым и сынулей Максимом (моим сверстником) ударили „автопробегом по бездорожью“ сначала Золотого кольца России, а там уж и по святым местам Вологодской губернии: Кириллов монастырь, Ферапонтов… далее везде. Идея была такая, чтобы мы с Максимом вдохнули древнерусской свежести, да и вообще поразвеялись в походной жизни, перед тем как включиться в заключительный этап подготовки к поступлению в МГУ или куда оно там ни повернется.

Поездка действительно удалась, да и как могло быть иначе в такой-то компании! Ведь уникальность ее состояла (да и состоит сейчас!) в том, что даже очень незначительные части этого дружества продолжают нести большинство его свойств и притягивать к себе подобных. Короче говоря: малину через озеро напротив Кирилло-Белозерского монастыря брали, вологодскими молочными продуктами из первых, что называется, рук, угощались, да и раков в озере Ферапонтова монастыря ловили (целое ведро, между прочим), разве что по дороге в Кижи уток не били, да собственно бить-то били, но в более подходящем месте.

Надо ли говорить, что все означенные удовольствия были лишь „сопутствующими товарами“, а основную часть культурной программы составляли посещения бесчисленных монастырей, городов и храмов в свободном и не напряженном режиме. Ну да и в самом-то деле, а чего бы не посмотреть фрески Дионисия, если уж такой случай вышел, что все под рукой, сиречь под носом. Понятное дело, что общение отнюдь не ограничивалось обменом мнениями по поводу осмотра и оценки памятников культуры или диспута — есть ли жизнь на Марсе. Как-то частенько диспут неизбежно сводился к „вечному“ в те времена вопросу: есть ли смысл в советской власти? А если есть, то какой? В общем, после представленных взрослыми дядями и тетями аргументов у советской пропаганды осталось очень мало шансов нас переубедить.

Может возникнуть законный вопрос, а вы-то, дети означенных в книге Артурыча персонажей? Могли бы, казалось бы, по стопам-то родителей? Ну хоть кто-никто, ну хучь куда-никуда, а? Оно, конечно, соблазнительно, и, ясное дело все мы чего-ничего да пробовали, но ведь надо ж, воленс-неволенс, компанию-то водить со своими сверстниками, причем из ближайшего окружения, а планка-то поставлена больно высоко, где же их таких наберешься? Да и сам по себе альпинизм стал, как и всякий спорт, тяготеть в большей степени к профессионализму, а не к романтическому приключению. Короче говоря, приходится признать, господа, что со сверстниками нам повезло меньше, но зато с родителями куда как!»

Остался в памяти и взрослых, и детей «детский поход» на Белое море летом 1966 г. Как вспоминает Галя Кузнецова: «Как-то весной 1966 г., когда Цетлин и компания отправились на пик Корженевской, Женя Тамм дал нам с Микой Бонгардом „партийное поручение“ — организовать поездку на Кольский полуостров во время летних каникул для наших детей школьного возраста вместе с их мамами. Мика был начальником экспедиции и должен был заниматься с „молодыми дарованиями“ всякой интересной наукой, а в мою задачу входило улучшать осанку у женской половины экспедиции и поддерживать общее хорошее настроение.

Нас было одиннадцать человек. Шестеро детей: Марина и Никита Таммы, Саша и Ира Ерохины, Ира Брагина и Саша Спиридонов. С ними были Наташа Тамм, Элка Брагина, Оля Ерохина, я и Мика, возглавивший всю эту команду. Наше путешествие началось от Кандалакши, где расположена перевалочная база биостанции МГУ. Ранним утром собрали байдарки и поплыли по Кандалакшской Губе на север. Стоял густой туман, был полный штиль и тишина. К полудню выглянуло солнце, и мы, наконец, нашли подходящее место на берегу, где и поставили палатки.

От двух недель нашей жизни на берегу Белого моря у меня осталось впечатление великого спокойствия. Оно было повсюду. Море было тихим, погода стояла прекрасная. Солнце практически не уходило с неба, касалось водного горизонта и вновь начинало подниматься. Девчонкам и мальчишкам была предоставлена полная свобода, и они были абсолютно счастливы. Было много интересного: беспрестанно жгли костры, бродили по окрестностям, ловили озерную форель на Святом острове, собирали гагачий пух и всякие забавные деревяшки на морском берегу. А Мика с его высокой прямой фигурой, уверенным голосом и необыкновенно интересными рассказами про науку был живым свидетельством того, что все правильно и разумно в этом мире».

Из впечатлений Саши Ерохина об этом же походе: «Самое сильное впечатление произвел на меня, тогда 12-летнего парнишку, наш руководитель Мика Бонгард. Внешне Мика выглядел весьма необычно: крепкое мускулистое тело и длиннющая шея, завершаемая столь же вытянутой ввысь головой. Из под густых бровей, всегда с постоянным неподдельным интересом, в окружающий мир или же в собеседника, упирался немигающий взгляд. Но взгляд был простой и мягкий. Внутренне Мика был настолько спокоен и основателен, что егерь, который курировал наши передвижения, сразу же признал в нем „настоящего начальника“ и только ему адресовал свои просьбы типа: „Миша, мотор не заводится, налей сто грамм“.

Обустроив лагерь, у большого камня вдали от суеты поставили палатку, где Мика наставлял молодых естествоиспытателей 12–14 лет примерно таким образом: „Задача не простая: к камню дважды в день подходит прилив. Почему прилив обусловлен Луной, отчетливо различимой на северном небе, а не Солнцем, определяющим движение Земли целиком? Как от простой модели ньютоновского дальнодействия перейти к близкодействию?“ Как научить мальчишек, умеющих лишь проводить формальные вычисления, чем-то пренебречь для получения нового понимания? И, как следствие, понять, что Луна воду избыточно притягивает в зону 1, а в зону 2 — не дотягивает. Не скажу, что все это мальчишки усвоили. Но всем было интересно.

Как-то недалеко от лагеря, где вся трава и кусты шевелились от избытка живности, я упросил дать мне ружье — поохотиться. Проще, конечно же, было не давать. Но Мика дал, выделив, правда, патроны с 32-м калибром бекасина (свинцового песка) и наотрез отказав в просьбе дать патроны с картечью. Результат не заставил себя долго ждать. Обалдев от обилия дичи, стреляя в упор в тетерева, я сквозь плотную гущу кустов выпалил по своим товарищам, отдыхавшим на привале. Мика отыскал меня, пребывавшего в глубоком трансе, нашел и выброшенное мною в кусты ружье и сказал только одно: „Ну вот, видишь — надо быть внимательнее“. Больше я в своей жизни не охотился».

С тех пор прошло много лет. Андрей, сын Вали Цетлина, Алексей и Маша, дети Олега Куликова, Саша и Ира, дети Игоря Ерохина, благополучно пережили пору юности, особенно опасную при безотцовщине, получили образование и давно стали взрослыми и самостоятельными людьми. Конечно, это более всего заслуга матерей, но хочется думать, что этому в какой-то степени способствовало и наше участие в их жизни.

«Взаимопомощь» — слово, затертое от частого употребления, и в нашем лексиконе его не было и нет. А есть вот что: чувство «защищенной спины», живущее в каждом из нас. Отсюда и уверенность в том, что в любое время, если понадобится вдруг срочная помощь, надо просто позвонить кому-нибудь из друзей, зная наперед, что отказа быть не может. И не менее важно ощущение сопричастности к общему делу — ты ведь и сам готов отбросить все свои дела и включится в общее дело по первому звонку.

Приведу один из особенно запомнившихся мне эпизодов. Каждый год на протяжении ряда лет Жене Тамму требовалась помощь, чтобы перевезти на дачу тяжелобольного отца. Для этого ему не надо было искать «добровольцев» в ФИАНе — достаточно было сообщить нам, где и когда мы должны собраться. Этот обряд перевозки И. Е. Тамма соблюдался неизменно. Каждый раз Игорь Евгеньевич радовался встрече с друзьями сына, а для нас это было всегда поводом пообщаться с этим интереснейшим человеком. Я помню, как в один из таких дней Тамма навестил его ученик и сосед по даче А. Д. Сахаров, и они долго о чем-то говорили. А когда Сахаров ушел, И. Е. сокрушенно сказал: «Замечательный человек, но не сносить ему головы», очевидно, имея в виду то письмо о необходимости конвергенции социализма и капитализма, что Сахаров направил в ЦК КПСС.

Возможно, кто-то упрекнет меня в идеализации нашей прошлой жизни и в самолюбовании, граничащем с гордыней. Но можно припомнить, насколько популярной была наша компания, особенно в 60-е гг., и сколько самых разных людей стремились войти в наш круг. Среди них были и альпинисты других спортклубов, которые принимали участие в наших экспедициях и походах, и туристы, навещавшие нас в горах. Потом мы с ними часто встречались в Москве, вместе ходили в походы и зимой, и летом.

Особенно значимым был приход к нам Жени и Нины Строгановых, тоже альпинистов, некогда ходивших вместе с Бобом Горячих в команде спортобщества «Крылья Советов». Женя Строганов был фронтовиком, и, когда он поступил в Менделеевский институт, то вместе с друзьями организовал студенческую коммуну, помогавшую им всем выжить в трудные годы послевоенной учебы. Дружеские связи тех «коммунаров» сохранялись долгие годы после окончания Института. Судя по рассказам Жени и Нины, человеческие отношения в их коммуне во многом походили на то, что они увидели в нашей компании.

В горах со Строгановыми мы никогда не встречались и познакомились в Москве с легкой руки Бориса. Удивительно, но уже после первой встречи стало ясно, что эта супружеская пара по душевности и стилю человеческого общения нам очень близка. Строгановы совершенно естественно включились во все наши дела и заботы и вскоре стали совсем своими. Без них не проходили ни один байдарочный поход, ни один «День дежурного», ни одно общее дело.

Женя еще на фронте вступил в партию и не изменил своим убеждениям даже в годы перестройки, когда это уже перестало быть выгодным. Его твердость в убеждениях в сочетании с абсолютным бескорыстием и добротой не могли не подкупать даже самых завзятых антисоветчиков нашей компании. Первое время мы не упускали случая поязвить в адрес Жени по поводу «славных дел» его партии, но он всегда отвечал очень достойно, ни разу на нас не разозлился и никогда не пытался обратить в свою веру. Вскоре наши «приставания» как-то сами собой прекратились, и мы просто радовались, когда Женя приходил на наши встречи, всегда жизнерадостный, доброжелательный и готовый играть на гитаре и петь все, что мы пожелаем. Дружба со Строгановыми продолжалась более двадцати лет. Оборвалась она внезапно в 1996 г., когда Нина и Женя погибли в автомобильной катастрофе. Чудовищнейшая случайность унесла жизни наших любимых друзей, и оставшуюся пустоту так и не удалось восполнить.

Наша команда образовалась в далекие 1950-е гг., «когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли…» и существует до сих пор, когда мы все уже стали пожилыми пенсионерами, обремененными делами, заботами и, увы, всевозможными болячками. Давно уже угасла изначально объединившая нас «погибельная страсть» ходить по горам, но не рассыпалась на «равнине» та общность, что сложилась «наверху». В книге я уже не раз пытался с разных сторон подойти к ответу на вопрос о том, чем же можно объяснить столь долголетнее существование нашего сообщества, несмотря на разрушительное действие центробежных сил, которые, по всем законам мироздания, должны были уже давно разметать такую, довольно хрупкую, конструкцию человеческих отношений?

Размышляя на эту тему, я осознал, что должен еще отдельно сказать о той роли, которую сыграли наши женщины — и те, кто ездил в горы как полноправные участники наших экспедиций, и те, кто в тревоге и беспокойстве ожидали нас в Москве.

Атмосфера теплоты и душевности, которая всегда отличала наши экспедиции, сама возможность почувствовать заботу милых нам людей, — все это было результатом участия девчат в общих выездах в горы. Я не помню ни одного случая, когда их присутствие помешало выполнению спортивных планов или создавало какие-то дополнительные проблемы. Также знаю, что, хотя без них мы смогли бы проходить заявленные маршруты, но вряд ли кого-нибудь обрадовала бы сугубо деловая обстановка спортивных сборов. Один единственный раз именно в такой обстановке протекала наша жизнь во время экспедиции на Корженеву в 1966 г. Пожалуй, это был самый скучный из всех сезонов, что мы провели в горах, — ходили мы много и хорошо, но эмоционально жизнь была довольно скудна чего-то важного не хватало, даже песен не пели!

И конечно, без животворного участия наших женщин, независимо от того, были они с нами в горах или нет, вряд ли смогла бы так долго сохраняться на «равнине» полнокровная жизнь нашей большой семьи.

Совершенно особое место в жизни нашей команды по праву принадлежит Ире Рудневой. Ирина очень редко могла выбираться с нами в горы, но это не помешало ей стать близким и родным человеком для всех нас. Еще в далекие 1950-е гг. она начала писать песни, которые приносила нам на суд, как первым слушателям, и мы с огромным удовольствием слушали ее концерты, В ее песнях можно было найти все: и романтику горных по ходов, и скорбь от утраты друзей, и тонкую лирику, и озорство, и иронию, и высокие гражданские мотивы. Мне кажется, что все творчество Ирины удивительным образом проникнуто общим настроем и духом нашего братства, и в Приложении к этой главе я привел подборку тех песен, которые мне наиболее близки.

Для жизни любого сообщества первостепенное значение имеют человеческие качества лидеров. Для нас такими лидерами были Евгений Тамм и Борис Горячих. Они прекрасно дополняли, а если было необходимо, то и заменяли, друг друга.

Странное это было лидерство: ни тот, ни другой никогда не навязывали своих мнений и не отдавали жестких распоряжений. Со стороны иногда могло казаться что у нас вообще нет начальника. Если не бояться пафосных сравнений то можно сказать, что в нашем разнохарактерном оркестре не было дирижера, но партии первых инструментов уверенно и в унисон вели Женя и Борис. И поскольку сплочение нашего содружества всегда являлось лейтмотивом общего «исполнения» этой, неизвестно кем написанной «пьесы», то и диссонанса у «солистов» и оркестра никогда не возникало. Наверное, именно благодаря подобной слаженной «игре» нам всем было дано в полной мере насладиться тем, что один из самых популярных писателей нашей молодости Антуан де Сент-Экзюпери называл «единственной настоящей роскошью — роскошью человеческого общения».

Прошло уже несколько лет с тех пор, как от нас ушли сначала Борис Горячих, а вскоре и Евгений Тамм. На поминках было сказано немало слов искренней благодарности за все, что они для нас сделали. Можно смело утверждать, что без них вряд ли могла сплотиться и так долго существовать наша команда. Я надеюсь, что предлагаемая книга послужит еще одним свидетельством нашей признательности этим двум замечательным людям.

Е. Тамм (1926–2009)

Б. Горячих (1928–2008)

Послесловие

Писать мемуары, если ты никогда не вел дневниковых записей, не очень благодарное занятие. Прежде всего потому, что память инструмент ненадежный, и она сохраняет только самые яркие впечатления, при чем подчас в почти неузнаваемом виде.

В моих попытках воссоздать наиболее существенные эпизоды из жизни нашей команды неоценимую помощь мне оказали дневниковые записи Евгения Тамма, Валентины Горячевой, Валентина Цетлина и Виктора Егорова. Эти записи далеко неполные, но бесценные по подлинности и непосредственности впечатлений, и я очень благодарен всем, кто предоставил мне возможность использовать эти источники.

Однако больше всего мне помогла живая поддержка моих друзей, тех, с кем вместе мы провели не один десяток лет в горах и «на равнине». С самого начала я плохо себе представлял, как будет выглядеть моя книга: не только ее фактическое содержание и композиция, но и собственно предмет повествования были от меня скрыты. Когда я написал первые две-три главы и показал их моим друзьям, неожиданно для себя я услышал не просто вежливые слова одобрения, а настойчивые требования продолжать начатый труд, как необходимый для сохранения памяти о нашем братстве. Без их помощи и дружеской критики мне было бы нелегко избавиться от явно избыточного материала и в то же время внести ряд важных фактических дополнений, убрать излишнюю пафосность и подобрать нужную тональность рассказа. Вряд ли мне необходимо приводить здесь полный список всех, кто познакомился с рукописью книги и всячески поддерживал меня. Я уверен, что все они прекрасно осознают, насколько я им благодарен.

Огромную помощь мне оказал Андрей Симолин, мой старый друг и спутник по многим восхождениям. Он первым прочел начальные главы моей рукописи и в полном смысле слова благословил продолжать мои, первоначально не очень уверенные, попытки описать жизнь нашей команды. Андрей профессионально занимался редактированием, и его работа над текстом позволила мне лучше его организовать и избавиться от многих штампов и просто «ляпов».

Content

Вильям Смит
Мои друзья и горы

Глава 1. На Памир, за «высотой». Ущелье Гармо, 1953 г

Глава 2. Два лета в краю «белого безмолвия». Верховья ледника Федченко, 1957 и 1960 г

Глава 3. Кавказ: два лета, одна зима. Безенги, 1958 г

Глава 4. Золотые медали за восхождение на вершину, потерявшую свое имя. Памир, 1961 г

Глава 5. Поражение или победа? Пик Хан-Тенгри, 1964 г

Глава 6. «Корженева» — «добрая» гора. Памир, 1966 г

Глава 7. «Морские свинки» в горах. Ушба, Кавказ, 1965 г

Глава 8. Оставаться невозможно уходить — где же ставить запятую?

Глава 9. «Команда молодости нашей…»

Послесловие