Андрей Медведев

Война Империй. Книга первая. Безжалостная тактика крепких позиций

Памяти Валентины Алексеевны Медведевой и Саида Хамидовича Усманова посвящается

Пролог

В ресторане со странным названием Olive Table на шумной кабульской улице Ахмад Захир-роуд по вечерам шумно. Выступают музыканты. Они поют народные песни, гости подпевают, иногда заказывают что-то, прямо как у нас «от столика справа звучит песня для наших гостей из Газни». И только ты пришел, официанты несут тебе на стол чай, черный или зеленый, но обязательно с кардамоном, и объясняют, что вот эта курица на гриле, которую ты выбрал из меню, она, конечно, немного острая, но вкусная. И да, да, это целая курица, именно. А салат вам большой не надо. На двоих и стандартного салата хватит.

Под потолком, над головами гостей, беззвучно работают телевизоры. Отчего-то там по вечерам показывают американские боевики с субтитрами на дари. Гости ресторана иногда поглядывают на экран, где американские морские пехотинцы лихо расправляются с бородатыми афганскими талибами, и недобро ухмыляются. Они знают, что в реальной жизни все не так, как в кино, что за 15 лет войны талибов так никто победить не смог. И теперь в Афганистане еще и боевики ИГИЛ[1].

Мимо нашего стола проходит человек, прислушивается к разговору и вдруг спрашивает:

— Русский?

Я киваю, встаю, чтобы поздороваться. А он радостно через переводчика начинает объяснять, что он бывший моджахед и воевал против нас. И воевал долго. И теперь счастлив, что знал таких отважных воинов, как русские. Не то что эти американцы. И когда же вы, русские, к нам вернетесь? Не воевать, с миром. Мы же помним, что вообще-то вы друзья. Вы же столько всего в Афганистане построили.

Такие разговоры случались в Кабуле часто. Бывшие моджахеды Массуда или Хикматияра подходили поговорить, спросить, не нужна ли помощь. По некоторым из них было видно, что их боевое прошлое никуда не ушло, что в столицу они приехали просто передохнуть — чтобы потом снова уехать в горы, где теперь, как когда-то с русскими, воюют с англичанами и американцами. Впрочем, с англичанами тут тоже когда-то уже воевали.

На следующий день после встречи в ресторане мы в резиденции бывшего президента Хамида Карзая говорим с ним о том, как идет процесс, который американские официальные лица называют «борьбой с террором». Карзай отвечает не задумываясь.

— Как можно вести борьбу в течение 14 лет и каждый год заявлять, что следующий год будет еще хуже, что экстремизм и терроризм будут еще больше развиты, чем раньше? Как можно бороться с экстремизмом, обстреливая деревни и убивая мирных жителей?

Я спрашиваю его, что происходит в стране, что ждет Афганистан и кто ему поможет. Он смотрит внимательно и произносит:

— Знаете, распад Советского Союза и ослабление России с 1992 года обернулись для Афганистана настоящей катастрофой. Если бы Россия была сильной и находилась в дружеских отношениях с нами, мы бы не находились в таком упадке, в каком мы находимся по сей день. К сожалению, историю невозможно переписать и невозможно исправить ошибки Советского Союза и Афганистана, которые пагубно сказываются до сих пор. Но когда Советский Союз был сильным государством, с 1920 года в Афганистане была стабильность. Никто не вторгался на наши территории, так как у нас был сильный союзник в лице России.

История имеет свойство повторяться, причем обычно она заставляет нас учить невыученные уроки снова и снова. На примере Афганистана это видно особенно хорошо. Именно эта страна была, возможно, главной точкой противостояния между Российской и Британской империями в 19 веке, которое принято называть Большой Игрой. И вот снова, в 21 веке, она и все прилегающие территории стали полем уже новой Большой Игры между Россией и Западом. Есть, правда, небольшой нюанс: 150 лет назад Афганистан был нужен англичанам, чтобы русские не смогли пройти в Индию. Сейчас Афганистан нужен США, чтобы никто в регионе — Россия, Иран, Индия, Китай — не смог выстроить четкие экономические связи.

Хотя эта книга не только об афганской проблеме, потому что площадкой противостояния опять, как 200 лет назад, оказываются Центральная Азия и Балканы, Турция и Восточное Средиземноморье. И когда военные корабли стреляют с Каспия по базам террористов крылатыми ракетами «Калибр» — это не просто акт возмездия, не просто демонстрация силы России. Это наглядный пример того, что Россия снова участвует в Большой Игре, и теперь уже она выступает по своим правилам. Хотя эта книга не совсем о Большой Игре в традиционном ее понимании.

Эта книга о русско-британском противостоянии, которое продолжалось более 300 лет, и о том, во что оно трансформировалось сегодня, как в наши дни противостояние с Западом связано с событиями, от которых нас отделяют столетия. В классическом понимании Большой Игры она проходила в нескольких регионах, и в том числе на Дальнем Востоке. Именно поэтому Англия так поддерживала Японию в конце 19 века, помогла ей перевооружиться к войне с Россией в 1904 году. В книге этот значительный эпизод умышленно очень мало освещен. С моей точки зрения, это предмет отдельного исследования, особенно с учетом всех произошедших в регионе изменений и усиления Китая. И, кроме того, для нас актуально посмотреть и сравнить, как шло противостояние России и Англии в регионах, которые волнуют нас именно сегодня: на Балканах, на Кавказе, в Закавказье, в Центральной и Южной Азии.

Трудно разобраться, что же сегодня происходит в Сирии, зачем там наша база, зачем концерт в Пальмире, если не понимать, что борьба за контроль над этими территориями началась сотни лет назад. И трудно понять, зачем мы сегодня поддерживаем стабильность в Центральной Азии, зачем нам базы в Таджикистане, если не знать, как этот регион стал частью Российской империи. Русский историк и публицист Константин Скальковский когда-то написал:

«Люди с узкими воззрениями смеются, что у нас есть интересы в Сирии, и в Малой Азии, и в Афганистане, и в Индии, и в Китае. Но почему же не кажется им странным поведение англичан, которые свои интересы отыскивают и преследуют и в Южной Африке, и на разных островах Австралии, и в Бирме, хотя никакого отношения эти места собственно к границам Великобритании не имеют?»

И с тех пор как были написаны эти строки, мало что изменилось. У нас по-прежнему есть свои интересы в тех же регионах. И они по-прежнему напрямую связаны с вопросом: быть России или не быть, будет она играть серьезную роль в мировой политике или станет частью чужой игры?

Английское начало[2]

В классической исторической науке принято считать, что Большая Игра имела четко определенные исторические рамки. Началась Игра после поражения Российской империи в Крымской войне в 1856 году и закончилась в 1907-м, когда Россия, Британия и Франция заключили союз, создав военно-политический блок в качестве противовеса Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии.

Якобы тот союз Петербурга и Лондона положил конец шестидесятилетнему противостоянию двух держав. Может быть только одно объяснение тому, отчего историкам было так удобно загнать Большую Игру в столь нелепые временные рамки. Фактически подобную схему создали и жестко ее придерживаются как раз британские, американские и европейские исследователи. Причем понятно, что они — осознанно или нет — попутно с изучением истории вопроса решали серьезные политические задачи. Потому что именно такой подход к изучению Большой Игры позволяет вывести сам этот термин за рамки современной нам политологии и геополитики.

То есть Большая Игра — это якобы дело прошлое, она давно закончена, и сегодняшние события на Ближнем Востоке и в Южной Азии даже как-то нелепо сравнивать с противостоянием России и Британии в 19 веке. Это схема, которая позволяет избежать ненужных вопросов, которая отсекает лишние и опасные для Запада рассуждения о том, что Большая Игра — это не просто борьба за контроль над территориями в Азии и на Балканах и ведется она не только между Петербургом и Лондоном. Якобы речь шла и идет о насчитывающем множество столетий глобальном противостоянии двух систем, двух миров с разными религиозными взглядами, ценностями, отношением к другим народам и восприятием самих себя.

Российская историческая школа обычно придерживается именно этой, западной, точки зрения: Большая Игра длилась 60 лет, давно завершилась, и это лишь один, не самый важный, эпизод русской истории 19 века. Своей точки зрения на эти процессы новая Россия пока не выработала. Дело еще и в том, что в Советском Союзе серьезных исследований как таковой Большой Игры не велось. Потрясающие по глубине, по объему использованных документов работы без преувеличения великих ученых Нафтулы Ароновича Халфина или Гоги Абраровича Хидоятова касались не Большой Игры в целом, а лишь эпизодов англо-русского противостояния в Центральной Азии или английской колониальной политики в Индии и Афганистане.

Вообще, в СССР до Великой Отечественной войны о вековом противостоянии Британии и России еще помнили, более того, это противостояние в Центральной Азии продолжалось и в 20-е, и в 30-е годы. А после войны образ «вечного врага» стал прочно ассоциироваться с Германией. Русская же экспансия в Центральную Азию, покорение Туркестана были осуждены как хищнические империалистические устремления. И подобный подход сохраняется порой и сегодня и по-прежнему не позволяет системно посмотреть на Большую Игру.

Но если рассматривать Большую Игру как серьезный, глобальный процесс, который начался много столетий назад и продолжается, как показывают события в Сирии и Афганистане, и по сей день, то придется признать: Игра началась не в 1856 году и даже не в Русско-персидскую войну 1812 года, не в день убийства Павла I и не с присоединением Крыма Екатериной II. А началась она — и пусть не согласятся с этим многие историки — в 1612 году, когда охваченное смутой Русское государство едва не стало британской колонией. И тут стоит немного напомнить читателям, какая обстановка складывалась в мире в тот момент. Итак, краткий экскурс в геополитику 15–17 веков.

Конец 15 века — это удивительное время, начало эпохи Великих географических открытий. Европа открывала для себя мир. Португальский мореплаватель Бартоломео Диас огибает Африку, проходя мыс Доброй Надежды, каравеллы Колумба обнаруживают Багамские острова, в 1498 году португальский мореплаватель Васко да Гама прокладывает морской путь в Индию, в 1513 году испанский конкистадор Нуньес де Бальбоа первым из европейцев вышел на берег Тихого океана. В то время Англия еще не была великой морской державой, мир делили между собой Испания и Португалия. Причем делили в буквальном смысле слова. В 1494 году при посредничестве римского папы в испанском городе Тордесильясе было заключено соглашение. От Северного до Южного полюса была проведена демаркационная линия. Все вновь открытые области к западу от этой черты должны были принадлежать испанцам, а к востоку — португальцам. Кстати, поэтому до сих пор в Южной Америке самая большая страна, а именно Бразилия, говорит на португальском языке, в отличие от остальных стран, где в ходу испанский. То есть вот они, последствия договора шестисотлетней давности. Торговлю или иную деятельность в зоне чужих интересов было вести запрещено. Разграничение было проведено только по Атлантическому океану, потому как Тихий океан еще не был открыт, и разграничительная линия там была установлена только Сарагосским договором 1529 года, после того как известия о походе Нуньеса де Бальбоа достигли Европы.

Испания и Португалия отправляли в свои зоны влияния десятки экспедиций. При этом испанцы и португальцы конкурентов не терпели и нещадно уничтожали чужие корабли, пытавшиеся достичь берегов Америки или Индии. И потому Англия, Голландия, Франция были вынуждены искать новые пути в Индию и Китай, а также в Персию и Азию. Самым коротким и безопасным казался путь через северные моря, в обход Сибири. Была еще одна причина того, почему англичанам пришлось искать северный путь в Азию и Индию. Дело в том, что с конца 15 века Московское государство, Русь, освободившаяся от ордынского ига, оказалась, по сути, в экономической блокаде, которую устроили Швеция и Польша. Польско-литовское государство видело в усиливающейся Москве конкурента, который грозил стать новым центром объединения славянских, в первую очередь православных, земель. Шведы же полагали, что русские совершенно незаслуженно занимают огромные территории на севере, которые должны принадлежать им, шведам.

Нам обычно забывают рассказать в школе, что Полтава, победа 1709 года, вообще-то была лишь логическим завершением многовекового противостояния, что было четыре (!) шведских Крестовых похода на Русь, что в нашей истории до Северной войны 1700–1721 годов было еще семь войн со Швецией, причиной которых была борьба за влияние на Балтике и прилегающих территориях. Союзником России в этих войнах традиционно была Дания. Поначалу шведы воевали с новгородцами, после присоединения Новгорода к Московскому государству конфликт только усилился. Причем не только шведы шли походами на русских. В 1496 году русская «судовая рать» через Белое и Баренцево моря обогнула Скандинавский полуостров и атаковала владения Швеции на севере полуострова, а в итоге русские отряды дошли до Балтийского побережья. Впрочем, история русско-шведских войн заслуживает особого, отдельного исследования. Но для понимания ситуации, в которой начиналась Большая Игра, эти события стоило упомянуть. Итак, и для русских, и для англичан торговля через Балтику, по сути, была заблокирована.

В 1551 году в Англии была создана купеческая компания «Общество купцов, искателей стран и владений, неизвестных и доселе не посещаемых морским путем» (Mystery and Company of Merchant Adventurers for the Discovery of Regions, Dominions, Islands, and Places unknown) специально для исследования возможности использования северо-восточного прохода в Китай и Азию. Ее основали Себастьян Кабот, Ричард Ченслер и сэр Хью Уиллоби.

Компания снарядила экспедицию из трех кораблей: «Бона Эсперанса» водоизмещением в 120 тонн под командованием Уиллоби, «Эдвард Бонавентура» водоизмещением в 160 тонн под командованием Ченслера и «Бона Конфиденца» водоизмещением в 90 тонн под командованием Корнелия Дюрферта. В мае 1553 года корабли вышли из Ратклифа и направились на север. Вскоре эскадра попала в бурю, корабли разделились. Уиллоби на двух кораблях достиг Баренцева моря, добрался до Новой Земли, еще некоторое время путешественники шли вдоль побережья, потом были вынуждены повернуть южнее: наступали холода, и льды становились непреодолимыми.

14 сентября 1553 года Уиллоби встал на якорь в губе реки Варзина. Несколько раз он отправлял отряды в глубь материка в разных направлениях, но они возвращались ни с чем, не найдя ни людей, ни даже следов жилья. Хотя места эти не были какой-то уж дикой глухоманью, поморы регулярно занимались там рыбным промыслом. Собственно, поморские рыбаки и нашли в мае 1554 года два корабля на приколе и 63 трупа членов команд, в том числе и тело капитана Хью Уиллоби. Снаряжение и товары с обоих судов были доставлены в Холмогоры и по повелению царя Ивана Грозного возвращены англичанам.

А вот капитан Ченслер, переживший бурю, поплыл в Белое море и добрался до западного устья Двины. 24 августа он вошел в Двинский залив, там тогда находился Николо-Корельский монастырь. Сейчас на этом месте расположен город Северодвинск. Ченслер поехал в Холмогоры, где представился воеводе Фофану Макарову. Дальше версии историков разнятся — по одной из них, сам воевода отправил Ченслера в Москву, к царю Ивану Васильевичу; по другой — британской версии — англичанин якобы сам, не спросив разрешения у воевод, поехал представляться Ивану Грозному.

Двинская летопись, впрочем, события описывает вполне определенно:

«И царя и великого князя прикащики Холмогорские выборные головы Филипп Родионов да Фофан Макаров с Холмогор послали к царю и великому князю к Москве о приходе от аглицкого короля Едварта посла Рыцерта и с ним гостей».

Так или иначе, но Ченслер в Москве с русским царем встретился, передал ему письмо от Эдуарда VI, которое было написано на всякий случай сразу на нескольких языках всем северным правителям:

«Мы позволили мужу достойному Гугу Виллибею и товарищам его, нашим верным слугам, ехать в страны доныне неизвестные и меняться с ними избытком — брать, чего не имеем, и давать, чем изобилуем, для обоюдной пользы и дружества»[3].

В ответ на эту грамоту, как рассказывает Двинская летопись, «государь царь и великий князь королевского посла — Рыцарта и гостей английской земли пожаловал, в свое государство российское с торгом, из-за моря на кораблях им велел ходить безопасно и дворы им покупать и строить невозбранно». В феврале — марте 1554 года Ченслер выехал из Москвы. Его возвращение в Лондон стало настоящей сенсацией. В торговле с Россией были заинтересованы и власти, и купцы, и, кроме того, Россия оставалась кратчайшим транзитным маршрутом для торговли с Персией и Востоком вообще.

И для реализации всех этих мероприятий в 1555 году в Англии была создана Московская компания. Она, кстати сказать, формально просуществовала аж до 1917 года. По сути, та система, которую мы сегодня постоянно наблюдаем в англо-американском обществе, в американском особенно, когда чиновник правительства, отработав, уходит в крупную корпорацию, а потом возвращается снова или в Госдеп, или в Пентагон, или в секретариат Белого дома, была заложена еще тогда, в 16 веке. Сращивание власти и бизнеса, где не всегда понятно, действует власть в интересах капитала или наоборот, — изобретение давнее. Членами-учредителями Московской компании стали высшие должностные лица правительства королевы Марии Тюдор, которая заняла трон после смерти малолетнего короля Эдуарда: главный казначей короны, королевский камергер, хранитель государственной печати, государственный секретарь. Во-первых, это позволяло компании использовать все рычаги государственного влияния, и не только юридические. Компания пользовалась и государственной казной, а прикрывал торговые корабли королевский флот. Во-вторых, государственная поддержка позволяла увеличивать оборотный капитал компании за счет средств пайщиков и частных предпринимателей. При этом, согласно отчетам, Московская компания была хронически убыточной, что странно. И можно сделать вывод: или учредители просто уводили прибыль, или на самом деле торговля была лишь прикрытием для реализации политических целей Лондона, и ради этого Лондон был готов терпеть любые убытки. Купцы компании пользовались на территории России дипломатическим иммунитетом. А торговали они по большей части шерстяными тканями и оружием. Из России они везли пушнину, воск, пеньку, лес. Один из купцов компании, Генри Лейн, так описал встречу с русским царем:

«В 1555 г. вышеназванная компания купцов-предпринимателей при новой финансовой поддержке отправила туда два корабля, а именно: “Эдуард — Благое Предприятие” и другой, носивший имена короля и королевы, — “Филипп и Мария”. В письмах их величеств к названному московиту были рекомендованы ему некоторые их подданные, туда ехавшие. Из них некоторые, а именно: Ричард Ченслор, Джордж Киллингуорзс, Генри Лэйн и Артур Эдуардс, по приезде в бухту поднялись вверх по Двине до Вологды и отправились впервые в Москву. Там, по ознакомлении с привезенными ими грамотами, им был оказан особо любезный прием, отведено помещение и назначено содержание. Вскоре они были допущены к государю.

Когда наших ввели в помещение, где был государь, — в большую комнату, устланную коврами, они увидели людей, занимавших высшее положение и имевших еще более богатый вид; их было свыше ста и сидели они четырехугольником. Когда англичане вошли и поклонились, они все встали; остался сидеть один только государь; да и тот вставал всегда, когда читались или произносились имена нашего короля и королевы. После разговоров, ведшихся через переводчика, наши поцеловали его руку и были приглашены к обеду. Их отвели в другое помещение; к обеду их провели через различные комнаты, в которых можно было видеть массивную серебряную и позолоченную посуду; а некоторые предметы по величине были похожи на бочонки и на тазы для умывания. Когда они вошли в столовую, очень большую, они увидели, что государь сидит с непокрытой головой, а его корона и богатая шапочка находятся на высокой подставке рядом с ним. Неподалеку сидели его митрополит, разные его родственники и главные татарские начальники. Никто не сидел напротив него, а равно никто за другими столами не сидел спиной к нему. Когда за столами рассажены были приглашенные, для англичан, которых русские называли “гости корабельские” (ghosti carabelski), т. е. иноземцы или корабельные купцы, был приготовлен стол посередине комнаты прямо против государя. После этого начали разносить блюда молодые люди из знати в таком богатом наряде, какой описан выше. С государева стола (не считая того, что подавалось им прямо) наши получали каждое из его кушаний, подаваемых в массивной золотой посуде, которое присылали им, каждый раз называя их по христианскому имени, например: Ричард, Джордж, Генри, Артур. То же повторялось с хлебом и с напитками из очищенного меда (mead), приготовленного из белого светлого пчелиного меда (honey). Когда все встали из-за стола, государь подозвал наших к своему столу, чтобы дать каждому по кубку из своих рук, и взял в свою руку бороду г. Джорджа Киллингуорзса, которая свисала через стол, и шутливо передал ее митрополиту, который, как бы благословляя ее, сказал по-русски, что это — божий дар. И действительно, в то время борода его была не только густая, широкая и русого цвета, но в длину имела пять футов и два дюйма. После этого, откланявшись, уже когда стемнело, они отправились на свое подворье в сопровождении людей, несших кружки с напитками и готовые блюда с мясом»[4].

Стоит заметить, что до блокады Руси с запада Польшей и Швецией Русское государство активно и широко торговало, в том числе и через Балтику и даже через Крым. Во всяком случае, пока там существовали итальянские колонии в Феодосии и Судаке (Суроже). 14–15 века — это время, когда через московские владения непрерывным потоком идут европейские торговые караваны — с севера на юг. Везут товары в Орду, Византию, Персию. Москва торговала и с Западной Европой через Псков и Новгород при посредничестве Ганзейского союза. В 15 веке московские купцы становятся очень серьезными игроками, если можно так сказать, на евразийском рынке. Купцы даже делятся на группы — одни торгуют с Европой, другие только с Востоком, из купцов выходят казначеи московских великих князей.

Вообще в 15 веке, при Иване III, русская внешняя политика стала особенно успешной и интенсивной. В состав Русского государства входят Новгородская земля, Тверское, Ярославское, Ростовское и половина Рязанского княжества. У Великого княжества Литовского отвоеваны западные и южные русские города: Новгород-Северский, Чернигов, Брянск, всего около трети литовской территории. При Иване III стоянием на реке Угре завершается ордынский период в истории Руси. И наоборот, Казанское ханство становится зависимым от политики Москвы. Русское государство распространяет свою власть на Приуралье, которое прежде контролировали новгородцы. А Москву посещают не только купцы, но и дипломатические посланники из Италии, Германии, Ливонии, Польши, Венгрии, Молдавии, Грузии. В Россию едут по приглашению царя европейские, прежде всего итальянские, мастера, архитекторы. Именно с их помощью начинается строительство нового Московского Кремля, Грановитой палаты; архитектор, военный инженер Аристотель Фьораванти строит Успенский собор в Кремле. Европа с изумлением смотрит на растущего и крепнущего год от года восточного соседа. Карл Маркс, который, скажем прямо, был неприкрытым русофобом (что довольно странно характеризует русских марксистов 19–20 веков), и то был вынужден написать про эпоху Ивана III так:

«В начале своего правления (1462–1505) Иван III был еще данником татар, удельные князья еще оспаривали его власть, Новгород, глава русских республик, властвовал над Северной Россией, польско-литовское государство стремилось завоевать Московию, наконец, ливонские рыцари еще не были обезоружены. К концу его правления мы видим Ивана III сидящим на независимом троне, рядом с ним — дочь последнего византийского императора, у ног его — Казань, обломки Золотой Орды стекаются к его двору, Новгород и другие русские республики порабощены, Литва лишена ряда своих владений, а ее государь — орудие в руках Ивана, ливонские рыцари побеждены. Изумленная Европа, в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита»[5].

Это и правда был шок для Европы. Миру предстала новая страна: молодая, дерзкая, полная внутренних проблем, но с огромными амбициями и таким же потенциалом. Почти как в наши дни, когда в 2004 году ЦРУ прогнозировало, что через 10 лет Россия распадется на шесть или даже 14 субъектов, а в 2016 году было вынуждено признать, что вообще не способно работать внутри России и даже не может прогнозировать новые внешнеполитические шаги Москвы.

Так вот, еще при Иване III больше всего ростом русской силы были обеспокоены, как уже упоминалось, польско-литовское государство, Ливония, входившая в Ганзейский союз, и Швеция, господствовавшая на Балтике. Экономические санкции против России, попытки подорвать таким образом ее экономику возникли вовсе не в 21 веке. И не в 20-м, не в эпоху СССР. Все начиналось еще в те далекие времена. Сильная Россия раздражала Запад всегда. В исторической литературе нередко можно прочитать, что, дескать, при Иване Грозном Россия самоизолировалась от остального мира. Но правильнее будет сказать, что Россию изолировали. Барьер на пути русских товаров в Европу и на пути европейских технологий, искусства и науки в Россию был выстроен искусственно. Россию столь плотно блокировали, что, скажем, в 1496 году дьяк Григорий Истома был вынужден плыть в союзную Москве Данию кружным путем — через Белое море, до Тронхейма, откуда он сушей добирался в Копенгаген.

Ситуация становилась все хуже, в 1548 году немец Ганс Шлитте попытался завербовать в Германии для Москвы специалистов, как сейчас сказали бы, экспатов. Шлитте, безусловно, был авантюристом, но он вполне реально мог заработать на такой рекрутерской деятельности в пользу Ивана Грозного. Он собрал 123 человека — докторов, магистров и других ученых, колокольных, рудокопных и золотых дел мастеров, зодчих, гранильщиков, колодезников, бумажников, лекарей, типографщиков. Все они уже собирались ехать в Москву, точнее, плыть, когда в ганзейском городе Любеке Шлитте был внезапно арестован, якобы за долги. Мастера, им приглашенные, кто разбежался, кто был арестован. Дело в том, что из ливонской столицы Ревеля (нынешнего Таллина) в Любек пришло письмо, в котором содержалось требование не пропускать Шлитте на Русь, потому что если московиты усвоят европейское военное искусство и технику, то не только Ливонии, но и всей немецкой нации и Европе не избежать страшных бед и напастей.

Демонизация русских и России — тоже не изобретение CNN или Fox News. В 1551 году Москва впервые пригрозила Ливонии войной, если там не прекратят стеснять русскую торговлю и задерживать иностранных купцов, едущих в Московию. Война разразилась несколькими годами позже, в 1558 году, когда под предлогом не выплаченной Ливонией так называемой «юрьевской дани» русская армия вошла в Ливонию, осадив несколько городов и положив начало Ливонской войне, продолжавшейся с перерывами 25 лет.

И вот, собственно, торговля с англичанами стала в разгар Ливонской войны для Русского государства «окном возможностей» для получения оружия и технологий. О культурном обмене речь уже особенно не шла. Не до того было, вопрос стоял о выживании страны. Русский историк Сергей Федорович Платонов, исследователь Смутного времени, так писал о тех событиях:

«Появление англичан в Москве совпало с теми огорчениями, какие пришлось русским людям переживать от закрытия западной границы. Оно давало надежду на благополучный выход из создавшегося кризиса. Вместо балтийских гаваней и Смоленского рубежа необходимые люди и товары могли проникать в Московское государство “Божьей дорогой — океан-морем” через Двинское устье. Притом английские корабли, как оказывалось, могли доставлять товары прямо из европейских гаваней без перегрузки в пути. До тех пор русские люди пользовались Беломорским путем лишь изредка для сношений с Данией. Из Белого моря они плыли вдоль Мурманского берега до Норвежского Дронтгейма (Тронтьема), или даже до Бергена, а оттуда направлялись сушей до Копенгагена. Но эта дорога была сложна и неудобна; ею можно было пользоваться лишь в исключительных случаях и притом не для торговли, не для возки товаров. С появлением же англичан Беломорский путь, морем до Английских гаваней, обращался в наиболее удобный, совершенно независимый от враждебных соседей. Он создавал возможность прямых и правильных сношений с Западом как раз тогда, когда эти сношения насильственно прерывались на всех ранее действовавших путях. Понятны поэтому те радость и радушие, с какими были в Москве встречены английские гости, и та щедрость, с какой Московское правительство оказывало ласку и расточало льготы желанным пришельцам. В течение немногих лет англичане укрепили торговую связь с Москвой. У Николо-Корельского монастыря на острове Ягры в устье Двины они устроили свою пристань и поселок. Остров, где росло много диких красных роз, был назван “Розовым” (Rose Island). На нем стояли английские дома и амбары с товарами. Здесь происходила разгрузка кораблей; отсюда на мелких судах, “дощаниках” или “насадах”, товар шел в Холмогоры и на Вологду; сюда же доставлялись русские товары для отправки в Англию. На всем пути между Холмогорами и Москвой, в главнейших городах англичане получили усадебные места и построили дома и склады. Они особенно оценили Вологду как лучшее место для склада английских товаров, так как “Вологда отлично расположена и торгует со всеми городами Московского государства”, и они построили там свою факторию, обширную, как замок, по выражению одного современника. В самой Москве у англичан была усадьба в Китай-городе на Варварке у церкви (и ныне существующей) Максима Исповедника. Кроме собственно торговых складов и поселений, англичане пытались устраивать и заводы для обработки русского сырья. Уже в 1557 году началась в Холмогорах постройка канатной мастерской с мастерами из Лондона. Немногим позже англичанам было дозволено устроить на р. Вычегде железоделательный завод для обработки обнаруженной там руды. Но все такого рода начинания играли лишь второстепенную роль в планах английских предпринимателей. Главное их внимание было устремлено на другие дела. Во-первых, они желали использовать природные богатства Русского Севера и, прежде всего, пушной товар; а во-вторых, они стремились через Московские владения связаться с азиатскими рынками и проникнуть до Китая и Индии. Обе эти цели они преследовали с необыкновенной энергией»[6].

Торговля англичан с Москвой не только в разгар, но и накануне войны вызывала невероятное раздражение у соседей. Ранней весной 1558 года в городе Данциге (Гданьск) был арестован купец Московской компании Томас Алькок. Его несколько раз допрашивали о цели путешествия из России в Англию через континент. Дознавателей интересовало, сколько военного снаряжения англичане поставляют русским. Хитрый Алькок поведал полякам, что основной объем военных товаров, который возят в устье Двины, предназначен Персии, а «московитам» отвезли лишь сто старых кольчуг. Правду ли сказал купец, поверили ему или нет — неясно, но его позже отпустили. А выйдя на свободу, Алькок тут же отправил с надежным человеком письмо в Холмогоры, агентам Московской компании, в котором предупредил коллег, что ганзейские города Данциг, Любек и Гамбург, находившиеся в дружбе с врагами Англии, — Шотландией и Францией, будут препятствовать английским судам не только на Балтике, но и в Северном море. И на самом деле, в морях разворачивалась настоящая пиратская война против русских, датчан и англичан. В политической сфере шла война пропагандистская и дипломатическая. В Европе рассказывали о страшных зверствах русских войск в Ливонии, печатали даже специальные информационные листки с картинками — русские казнят мирных жителей. А, например, 13 июля 1567 года польский король Сигизмунд писал английской королеве Елизавете (она к тому времени сменила на престоле Марию), объясняя причины морской блокады Московии:

«Дозволить плавание в Московию воспрещают нам важнейшие причины, не только наши частные, но и всего христианского мира и религии. Ибо неприятель от сообщения просвещается и что еще важнее — снабжается оружием, до тех пор в этой варварской стране невиданным; всего же важнее — снабжается самими художниками, так что если вперед и ничего не будут привозить ему, так художники, которые при таком развитии морских сообщений легко ему подсылаются, в самой той варварской стране наделают ему всего, что нужно для войны и что доселе ему было неизвестно»[7].

Те же самые опасения повторяются и в письме Сигизмунда от 13 марта 1568 года, в котором он пишет королеве снова:

«Мы видим, что московит, этот враг не только нашего царства временный, но и наследственный враг всех свободных народов, благодаря этому заведенному мореплаванию обильно снабжается не только оружием, снарядами, связями, чему, однако, ему можно положить конец, но мы видим, что он снабжается еще важнейшими вещами, ничем не предотвратимыми в своем действии и еще более полезными, — снабжается именно мастерами, которые не перестают выделывать для него оружие, снаряды и другие подобные вещи, до сих пор невиданные и неслыханные в той варварской стране, и сверх того, что всего более заслуживает внимания, он снабжается сведениями о всех наших, даже сокровеннейших намерениях, чтобы потом воспользоваться ими, что не дай Бог, на гибель всем нашим. Зная все это, мы полагаем, не должно надеяться, чтобы мы оставили такое мореплавание свободным»[8].

На польские требования англичане, конечно, никак не отреагировали. И продолжили спокойно торговать с Москвой. Причем, по мнению исследователей, именно эта торговля, фактически контрабанда оружия и технологий в Россию, позволила англичанам в итоге потеснить Ганзейский союз на Балтике и вообще стала одним из факторов, превративших Англию в мировую державу, империю, над которой никогда не заходит солнце.

Но не только экономические выгоды играли свою роль, когда в Лондоне не прислушивались к отчаянным призывам поляков прекратить торговать с русскими. Дело было скорее в том, что Англия уже находилась на той стадии, когда крупные компании ищут внешние рынки для сбыта продукции и окраины для получения сырья. Польша же была экономически развита слабо, для Европы она была восточной окраиной, полуварварской, где в Поднепровье бродили шайки казаков. И англичане могли себе позволить отмахнуться от польских претензий. Попытки Польши стать по отношению к России этакой цивилизующей метрополией англичанам, конечно, не нравились. Потому что они конкурентов не любили и колонизировать Россию намеревались сами.

Постордынская Русь была, конечно, по сравнению с Европой страной, скажем так, своеобразной; ее традиции, уклад жизни и быт, политическая система часто ужасали всех европейцев. Надо объективно оценивать то, какими были наши предки, даже по сравнению с жителями Великого княжества Литовского и Русского или Польши. Взять хотя бы тот факт, что русское дворянство не знало иностранных языков. Что в Москве университет появился на сотни лет позже, чем университеты в Кракове или Вильно.

И, судя по дневниковым записям английских купцов, Россию, Московское государство, они воспринимали как новую колонию, принципиальной разницы для них, скажем, между русскими и обитателями Западной Африки не было. И те и другие англичанами воспринимались как малоприятные дикари, и Россия, с точки зрения англичан, вообще ничем не отличалась от той же Персии, это купцы Московской компании пишут в своих дневниках. Та же самая восточная деспотия, чинопочитание, отсутствие даже зачатков парламентаризма. И в тот момент далеко не всем было понятно, что вот сейчас, на их глазах, на огромных евразийских просторах рождается новая политическая реальность, возникает новый игрок мировой политики, с которым придется считаться уже через сто лет. Снобизм, видимо, англичанам помешал рассмотреть естественные процессы.

В отчетах представителей Русской компании содержится много нелестных отзывов о наших предках. Впрочем, отзывы эти часто заслуженные, но в них читается плохо скрываемое презрение. Ченслер писал, например, что «нигде нет такого разврата и пьянства, а также и по насилиям их — русские самый отвратительный народ в мире». Энтони Дженкинсон соглашался, что «пить — приятнейшее для них дело; они болтуны и великие лжецы, без всякого правдоподобия в своих словах, льстецы и лицемеры». Посол Рандольф получил такое впечатление при первом знакомстве с Холмогорами: русское «население по манерам грубое, одевается крайне просто, за исключением праздников и свадебных дней, жители много предаются пьянству и другим отвратительным порокам».

Англичане были крайне поражены невежеством русского духовенства, которое было трудно сравнивать не только с лондонскими церковниками, но и даже с духовенством Западной Руси. Томас Рандольф так описывает Николо-Корельский монастырь и его братию:

«В монастыре около 20 монахов. Он весь выстроен из дерева, монахи одеты, как и наши прежние, в черные капоры; церковь их красива, но переполнена нарисованными образами и восковыми свечами. Дома их низки, с маленькими комнатками. Живут монахи отдельно, едят вместе, сильно предаются пьянству, неучены, писать умеют, но никогда не поучают, в церкви торжественны, молятся долго»[9].

При знакомстве с русским купечеством англичане были поражены тем, как на восточный манер их постоянно пытались обмануть. Англичан, например, удивляло, что при продаже русские подмешивали к салу воду и делали такие толстые бочки для сала, что выигрывали на их весе до 8 процентов. Русский Север по описаниям англичан — это сплошная пустыня. «Эта часть страны большей частью покрыта лесами, кое-где пастбища и пахотные земли, много рек и необитаемых островов, как и большая часть этой области, по причине зимних холодов»[10]. И столица, и провинциальные города на англичан производили удручающее впечатление. Энтони Дженкинсон, например, так описывает Вологду: «Дома здесь построены из еловых бревен, скрепленных одно с другим; снаружи закругленных, форма квадратная, при постройке вовсе не употребляется ни железа, ни камня; покрываются дома березовой корой и сверху дранью. На крышах своих домов русские кладут землю для предохранения от пожаров, от которых они очень много страдают». А Томас Рандольф так передает свои впечатления от Холмогор: «Холмогоры — большой город, весь построенный из дерева, не обнесенный стеной, с разбросанными в беспорядке домами».

Англичан раздражала грязь на улицах городов, их приводили в трепет русские пространства, где столько болот и рек, которые приходится постоянно объезжать, из-за чего невозможно точно измерить расстояние. Русские, в описаниях англичан, плохие и ленивые работники, мало на что годные. Биолог и путешественник Джон Традескант в воспоминаниях сообщал, что «он видел, как тридцать русских работников спускали на воду лодью с рычагами, производя при этом страшный крик. Он полагает, что с пятью работниками он сделал бы больше этих тридцати».

Но надо признать, что при всем этом для исследования Русского Севера англичане сделали немало. Стефан Борро в 1556 году отправился искать путь в Китай через устье Оби. По представлениям тогдашних географов, она вытекала из озера Китая. Борро смог пробраться чуть дальше устья Печоры, у острова Вайгач ему пришлось остановиться. Встречный ветер, полярная ночь и льды не позволили ему завершить экспедицию. Были экспедиции и в 1580, и в 1586 годах, причем участникам экспедиций было приказано вести в пути дневники астрономические и географические, еженедельно сверяя их между собой. Причем правило это соблюдалось неукоснительно. Хью Уиллоби, погибая, почти полгода продолжал вести журнал наблюдений, именно оттуда стали известны подробности последних трагических месяцев жизни двух экипажей английских кораблей.

И как раз при содействии Русской компании Москва впервые установила дипломатические отношения с Центральной Азией. Не без выгоды для англичан, конечно. В эти годы Англия уверенно вытесняла Ганзейский союз и с рынка Европы, и с русского рынка, подмяв под себя кратчайший маршрут в Персию, Индию и Китай через Волгу.

Об этом сейчас как-то не принято вспоминать, но факт остается фактом — для развития русской дипломатии, военного дела и науки в постордынской Руси англичане сделали немало. В 19 веке, кстати сказать, отечественные историки научную и исследовательскую деятельность британцев в тот период оценивали скорее положительно, чем отрицательно. Даже несмотря на английские, для русских унизительные, оценки жизни в Московском государстве. Вот мнение упомянутого выше профессора Платонова:

«…Проникнуть через Московию в Азию англичане стремились с не меньшей энергией. Их пионером здесь был замечательный путешественник Антон Дженкинсон, оставивший интересные записки о современной ему Москве. До своего появления в России он много ездил по Европе, был в Турции, Палестине, Северной Африке. Зиму 1557–1558 гг. он провел в Москве и добыл у царя разрешение на поездку в азиатские страны. Весной поплыл он Волгой на восток, имея конечной целью Китай. Из Астрахани, на одном корабле с персидскими и татарскими купцами, пошел он в море и высадился на полуострове Мангышлаке, откуда с большими приключениями добрался до Бухары. В Бухаре Дженкинсон зимовал и весной 1559 года замышлял ехать в Китай. Но постоянные войны и разбои кочевников закрыли ему на этот раз все пути, и он принужден был возвратиться в Москву. На первой попытке он, однако, не остановился. В 1561 году он снова явился из Англии в Москву и с царского разрешения отправился в Персию. На этот раз путь его из Астрахани лежал на Дербент и Шемаху. Он побывал в Тавризе, нашел шаха в Казбине, зимовал там и летом 1563 г. благополучно возвратился в Москву. Наблюдательный и образованный, Дженкинсон был одинаково способен на дипломатическую, коммерческую и научную работу. Его географические наблюдения и измерения, этнографические описания, торговые справки, дипломатические переговоры принесли громадную пользу английскому правительству и тем торговым организациям, с которыми он был связан. Историк и географ одинаково пользуются трудами Дженкинсона как полезнейшим материалом для знакомства с обследованными им странами. Заслужив милость Ивана Грозного, Дженкинсон успел выхлопотать у него широкие привилегии для английской торговли не только в Холмогорах и Москве, но и в Казани и Астрахани, в Нарве и Дерпте; и, что всего замечательнее, он получил для английской торговой компании, к которой принадлежал, право беспошлинного провоза товара в Персию и Среднюю Азию (Бухару и Самарканд). За Дженкинсоном были направлены по азиатским маршрутам и другие агенты английской торговой компании (Т. Алькок, Д. Ренн, Р. Чейни, Р. Джонсон, А. Эдуардс). Московское правительство до времени поощряло все такого рода предприятия англичан: создавало монопольное право их торговой компании на беспошлинный торг по всему Московскому государству, дозволяло ей строить в городах свои фактории с широкой автономией, допускало и отдельных англичан селиться и торговать в стране, поскольку компания этому не противилась; наконец, оно охотно обращалось в Англию за необходимыми ему специалистами, которых оттуда и получало»[11].

Стоит, конечно, сказать, что Азия для Руси не была такой уж terra incognita, во всяком случае еще в 9–10 веках торговля со Средней Азией и Персией уже происходила. Сначала она шла через Хазарское царство, после его покорения возникли прямые коммерческие связи. Но, конечно, больше торговали с Персией. Хорезм, Бухара, Хива — эти земли лежали уж слишком далеко и были малодоступны.

Русские ездили за Каспий и добирались до Индии задолго до англичан. Наш знаменитый соотечественник Афанасий Никитин еще в 1472 году создал путевые записи «Хождение за три моря», в которых рассказал о своей поездке по купеческим делам в Индию, Персию и на Кавказ. Но вот именно в 1558 году, то есть когда Энтони Дженкинсон посетил Бухару и Хиву, начались дипломатические отношения с Центральной Азией. В 1559 году в Москву с ответным визитом прибыло хивинское посольство «с поминками и любовным челобитьем, просячи дороги гостем и береженья», встреченное в столице с почестями. В 1564 году Иван Грозный получил личное послание правителя Бухары, в котором тот для расширения торгово-экономических связей предлагал дать дорогу «в свое государство людям его торговати ходити».

Причем очевидно, что разросшееся за последний век и за время правления Ивана Грозного Русское государство уже становилось империей. Одно поглощение территорий Казанского и Астраханского ханств превращало Россию в серьезного соперника и для европейских, и для азиатских правителей. Хивинское и Бухарское ханства в это время еще только складывались как государства на обломках империи Шейбанидов, русские воспринимали азиатов как равноправных партнеров. Москва уже тогда была заинтересована в торговле с Азией, была готова налаживать глубокие дипломатические отношения, и в 1566 году хивинскому послу, прибывшему в Москву с посланием от хана Ходжа-Мухаммеда, была выдана Иваном Грозным специальная грамота. Можно считать, что с этого момента официально и были установлены межгосударственные связи.

Хивинским купцам предоставлялось право свободного передвижения по всей территории России, им дали льготные условия для торговли в любом русском городе. Такие же привилегии получили и купцы из Бухары, имевшие отлаженные связи не только с Афганистаном, Ираном и Турцией, но и с Индией, а также Китаем. То есть фактически Иван Грозный заложил основы будущей многовекторной внешней политики России. Вряд ли он, конечно, думал о стратегии развития страны на сто или двести лет. Скорее, какое-то невероятное чутье, государственное мышление русского царя подсказало ему, что именно в этом будущее его Отечества. Для него было, кстати, очевидно и то, что расположение России на перекрестке торговых путей между Европой и Азией позволяет ей диктовать свои правила игры внешним партнерам. Когда Англия открыто отказалась от военного союза с Москвой, когда попыталась ограничить торговлю через отвоеванную на время русскими Нарву, Иван IV повел себя очень решительно. Англичане фактически не выполнили свои обязательства по поставкам русским военного товара, собирались даже закрыть факторию в Нарве. И вот как раз в это время в Персии купцы Московской компании вели переговоры с шахом. Результатов этих переговоров ждали с напряжением и в Лондоне, и в Москве.

27 сентября 1570 года персидский шах решил заключить с англичанами договор. Согласно, как писали в русских источниках, «шаховой грамоте» англичанам полагался свободный проезд. Им предоставлялись льготы и возможность свободной и беспошлинной торговли во всех землях шаха. И вот в тот момент, когда успех англичан казался очевидным и состоявшимся, Москва напомнила Лондону, что в действительности все будет зависеть от воли русского царя, без разрешения которого плавать по Волге никто не мог. И из русской столицы в Лондон был послан гонец к Елизавете I с посланием, которое датировано 24 октября 1570 года. Иван Грозный для начала напомнил «коллеге» о событиях предыдущих лет, о деятельности через английскую факторию в Нарве, о нарушенных англичанами обязательствах. В текущих условиях, когда лишь от него зависело, будут англичане получать колоссальные прибыли от торговли с Востоком или нет, Иван Грозный позволил себе чрезвычайно резкий, если не оскорбительный, тон общения. Он написал, что Елизавета, как «пошлая девица», позволяла «мужикам торговым» управлять государственными делами. Что отчасти было верно, учитывая, какую роль в торговле играла приближенная ко двору купеческая элита. Царь пригрозил лишить «гостей» всех привилегий и перекрыть волжский транзит. Не прямо, но тонко намекнул, что и без английских товаров Россия проживет.

«И коли уж так и мы те дела отставим на сторону. А мужики торговые которые отставили наши государские головы и нашу государскую честь и нашим землям прибыток а смотрят своих торговых дел и они посмотрят как учнут торговати. А Московское государьство покаместо без Аглинских товаров не скудно было. А грамоту б еси которую есмя к тебе послали о торговом деле прислала к нам. Хотя к нам тое грамоты и не пришлеш и нам по той грамоте не велети делати ничего. Да и все наши грамоты которые есмя давали о торговых делех по сеи день не в грамоты»[12].

Английские историки, а с их легкой руки почему-то и русские, жесткий, даже оскорбительный тон письма объясняют так: дескать, русский царь сватался к Елизавете, она ему отказала, и он, разобиженный, написал ей всяких гадостей. Неудачное сватовство русского царя и последующая, прямо-таки подростковая, его обида отлично ложатся в тот образ Ивана IV, который создавался на Западе столетиями: параноик, психопат, жестокий и бессмысленный правитель, тиран, ничего не сделавший для страны. Схожий образ рисуют и отечественные историки и писатели, забывая о том, например, что за время его правления территория страны увеличилась в два раза: присоединены были Поволжье, Прикамье, территории нынешнего Башкортостана, Средний и Южный Урал, земли Войска Донского и Ногайской Орды. Впрочем, итоги правления Ивана IV — это предмет отдельного исследования.

Царь Иван Васильевич Грозный (1530–1584). Рисунок из книги «Портреты, гербы и печати Большой государственной книги» (1672). Государственный исторический музей. Фото: РИА Новости

А вот история со сватовством Грозного к Елизавете никакого документального подтверждения не имеет. Более того, историки, которые приводят цитату про «пошлую девицу» в качестве доказательства теории неудачного романа монарха, обычно отчего-то не приводят письмо к «Елисавете» целиком. А между тем там нет ни слова о сватовстве. Как нет даже намека на это и в прочей доступной историкам переписке русского царя с английской королевой. А конкретно в этом письме, повторюсь, речь идет исключительно о торговле и невыполненных обязательствах англичан. Любой желающий может без труда отыскать текст этого послания. Англичане, напуганные перспективой потерять персидский и русский рынки, отправили в Москву своего посланника Энтони Дженкинсона, чтобы урегулировать все спорные вопросы. А через год они все же послали в Россию корабли с обещанным военным грузом, а взамен вновь получили возможность торговать с Персией.

Казалось, тем конфликт и закончился. Но в действительности в Лондоне сделали выводы. И, кстати, существует версия, что к неожиданной смерти Ивана IV были причастны английские лекари. Но куда интереснее другое.

В начале 17 века Московскую компанию в России представляли несколько агентов, которыми руководил Джон Меррик. Его отец, Уильям Меррик, также некогда был агентом Московской компании. Джон Меррик отлично говорил по-русски, хорошо знал бояр, приближенных царя и в Москве был известен как английский купец «Иван Ульянович».

Когда умерла Елизавета, новый король, Яков I Стюарт, в 1603 году послал в Москву русскому царю Борису Годунову (он, кстати, был при Иване IV одним из виднейших опричников) своего представителя, кавалера Томаса Смита. Он приходился внуком Эндрю Джадду, одному из основателей компании. А потом он стал первым губернатором Ост-Индской компании. И это, конечно, удивительное сочетание. Потому что именно Ост-Индская компания будет на протяжении целого столетия субъектом Большой Игры в Азии. А еще его биография является прямой демонстрацией того, как уже столетия выстраивалась форма правления западным обществом, когда члены одних и тех же семейств постоянно пребывают во власти или около власти, перетекая из руководства частными корпорациями в госструктуры и обратно. Как, например, сейчас это происходит в США.

Конечно, Томас Смит в Россию поехал не случайно. До этого главы компании туда не ездили, только агенты. А теперь, при новом царе, сменившем несговорчивого Ивана IV, Англия пыталась начать играть новую роль в русских делах.

На самом деле, еще со времени путешествия Ченслера в Лондоне всерьез думали о том, чтобы превратить Московское государство в английскую колонию или хотя бы экономически подчинить его себе. Не зря Ченслер писал в своем отчете: «Если бы русские знали свою силу, никто бы не мог соперничать с ними». Смутное время открыло для англичан в России новые возможности, страна, стоявшая на грани краха, казалась легкой добычей. Крестьянские восстания, а потом и польская и шведская интервенции — все говорило о том, что еще несколько лет, и Россия перестанет существовать на карте мира.

Известен проект начала 17 века, написанный примерно в 1603 году, по захвату Соловецкого монастыря, составленный неизвестным английским автором. Он называет дом «святых угодников» Зосимы и Савватия «богатейшим в мире, а здания (его) по пространству в окрестности вдвое больше Лондонского Тауера»[13]. Англичане полагали, что доходы монастыря — это в первую очередь вклады русских царей, высоко чтивших своего небесного покровителя Николая-угодника, а также пожертвования паломников, что шли в обитель со всей страны. В записке содержались и сведения о боеспособности монастыря — стена, построенная 12 лет назад, гарнизон в 1500 человек. Для штурма и захвата монастыря автор записки предлагал отправить не менее 5000 солдат, снабдив их осадной артиллерией, порохом, провиантом на шесть месяцев, а сама экспедиция должна была закончиться за четыре месяца.

Вообще, англичане использовали любую возможность, чтобы «застолбить» русскую территорию за собой. Когда на русский трон взошел Лжедмитрий, Джон Меррик встретился с самозванцем, чтобы еще раз подтвердить права компании и даже расширить их. Интересно, что при встречах Джон Меррик Лжедмитрию старался понравиться, в письмах сообщал, что тот является «несомненным сыном старого императора Ивана», потом, правда, он написал книгу о Лжедмитрии и назвал ее емко и просто: «Русский обманщик».

17 мая 1606 года самозванец был убит, а уже 4 июня Джон Меррик добился у нового царя, Василия Шуйского, аудиенции, где снова подтвердил права компании, в частности персидский транзит и монополию на торговлю на Русском Севере, а потом он повез письмо от Василия Шуйского к Якову I и заодно свой секретный доклад о русских делах.

Страна разваливалась на глазах. Чтобы изгнать из России поляков, в 1609 году Василий Шуйский заключил со Швецией договор о военной помощи. Предусматривался ввод, как сейчас принято говорить, «ограниченного контингента» шведских войск на русские земли. Надо понимать — шведы не собирались помогать бездарному Шуйскому, прозванному в народе «царем Васькой». Они хотели поучаствовать в разделе русских земель.

Пятнадцатитысячный отряд шведов, англичан, шотландцев и иных иностранных наемников под командованием шведского полковника Якоба Делагарди перешел границу и стал занимать земли в районе Тихвин — озеро Ильмень — Старая Русса — Порхов — Нарва.

Когда осенью 1610 года Джон Меррик вернулся в Россию, шведы уже захватили и Новгород, местные бояре признали шведского принца Карла-Филиппа кандидатом на русский престол. В Москве же был свергнут Василий Шуйский, боярская олигархия присягнула польскому королевичу Владиславу, в Москве правил гетман Жолкевский.

И вот тогда агенты Московской компании, да и сам Джон Меррик, решили, что настал решающий момент для превращения северо-восточной части Московского государства в английскую колонию. Они провели переговоры с английскими наемниками в шведском отряде Делагарди, а также с английскими наемниками в других частях страны.

Чем они закончились, русским историкам стало известно только в 1914 году. Тогда русский историк Инна Ивановна Любименко по результатам работы в архивах написала статью «Английский проект 1612 года о подчинении Русского Севера протекторату короля Иакова I», которую опубликовали в «Научном историческом журнале». Любименко, специалист по русско-британским отношениям, работая в архивах Лондона, нашла документальное подтверждение тому, что проект английской оккупации русских северо-восточных территорий рассматривался всерьез.

В частности, в архивах был найден своего рода проект оккупации, являвшийся протоколом совещаний капитана из отряда Делагарди, Томаса Чемберлена, с «сэром Томасом Смитом, управляющим Московитской компанией, который был здесь посланником, и с некоторыми другими купцами, которые долго вели дела в этой стране». Проект этот относится ко второй половине 1612 года. В Лондон его привез, видимо, сам Джон Меррик, а вот писал его, судя по всему, как раз Томас Чемберлен или другой человек, знакомый с военным делом.

В документе содержится анализ положения в Московском государстве:

«Бедственное и горестное состояние населения Московии хорошо известно, ибо 8 или 9 истекших лет были таковы, что не только королевская династия, но в известной мере и вся знать его истреблена, большая часть страны по направлению к Польше разорена, выжжена и занята поляками; другая часть, по направлению к шведским владениям, захвачена и удержана шведами под предлогом помощи. Народ предоставлен самому себе, без вождя и в большом замешательстве. Но между тем он достаточно способен оказывать сопротивление, если будет сплочен и хорошо руководим»[14].

Но дальше автор или авторы делают довольно странный вывод: что русский народ якобы «желает и даже вынужден необходимостью отдаться в руки какого-нибудь государя, способного защитить его, и [желает] подчиниться правлению иностранца, видя, что никого не осталось из его собственных [государей], могущих взять это дело на себя». Интересно, что пишется это в то время, когда народное ополчение Минина и Пожарского уже находится под Москвой, куда идут со всей страны, когда Троице-Сергиева лавра уже который месяц держит оборону от польско-казачьих войск.

Вряд ли руководители Московской компании, опытные купцы и дипломаты, не видели этого. Но колонизация России ими рассматривалась как бизнес-проект. А кто же пишет в бизнес-плане, что проект обречен на неудачу? Под такой деньги не дадут, а рисковать своими деньгами не очень хотелось. И в Московской компании тоже понимали, что надо попробовать убедить короля в том, что вторжение в Россию станет удачным и прибыльным делом. При этом автор упоминает, что в России идет восстание против интервентов и национал-предателей: «Русские взбунтовались и осадили Москву с 100 тысячами человек и, насколько известно, находятся еще под нею».

Но Томас Чемберлен старается доказать, что русский бунт будет направлен только против шведов и поляков, а англичан русский Северо-Восток примет как освободителей.

«А теперь, не видя ничего, кроме враждебных действий со стороны Польши и кроме бесчестности со стороны Швеции, северные части этой империи, пока еще находящиеся в целости и не тронутые войною, но не свободны от ожидания и страха войны, поддерживающие давно сношения с нашей нацией ко взаимному благу обеих сторон и благодаря долгому общению получившие вкус к нашей натуре и условиям жизни, особенно же привлекаемые славою о великой мудрости и доброте его величества, — гораздо более желают отдаться в его руки, чем в чьи-либо иные»[15].

Чемберлен между делом сообщает, что какие-то представители северо-восточного дворянства и купечества вели с англичанами переговоры и даже были готовы отправить послов «к его величеству при возвращении последнего[16] флота, если бы агент мог подать им какую-либо надежду или поощрение, что их желание может быть удовлетворено».

Надо понимать, что купцы Московской компании вряд ли стали бы рисковать и пытаться получить одобрение короля и финансирование оккупации без предварительной работы. Тем более без переговоров с местной политической элитой. То есть, видимо, Джон Меррик и правда заручился поддержкой бояр, которые были готовы представить вторжение как акт народного волеизъявления. Причем, чтобы убедить короля в необходимости политической поддержки проекта, автор привел точные данные по географии русского Северо-Востока, были перечислены все товары, вывозимые англичанами из этой части страны: «лен, пенька, канаты, смола, деготь, сало, мачтовый лес (необходимый материал для нашего флота), меха всех сортов, воск, мед, бобровые шкуры для шапок, воловьи, коровьи и буйволовые кожи, поташ, льняное и конопляное масло, икра». Из Англии же, сообщали авторы проекта, везут сукно, олово и свинец на сумму 40 тысяч фунтов стерлингов ежегодно.

«Когда же мы представим себе, насколько более значительные количества сукна, олова и свинца легко могли бы найти сбыт вниз по течению Волги и других рек этих отдаленных восточных и северных краев, которые ведут с нами торговлю лишь через несколько посредников, и какой доход мог бы быть получен от всех тех богатых восточных товаров, которые мы получаем сейчас лишь через Турцию, по дорогой цене и с бесконечными опасностями от пиратов и врагов, особенно в случае возникновения конфликта с Испанией, то мы должны прийти к следующему решению.

Если бы у нас представилась возможность любыми средствами установить и наладить обеспеченную торговлю по этому пути, то она оказалась бы не только более доходной и благотворной для нашей страны, чем для любой иной, но (кроме того) в этом случае наше королевство превратилось бы в складочное место для вышеназванных восточных товаров, из которого они могли бы распространяться во Францию, Германию, Нидерланды и Данию, [способствуя] большей загрузке нашего флота и значительному приращению ввозных и вывозных пошлин его величества.

Таким образом, даже если бы не существовало иных важных доводов, кроме [соображений] пользы, то для его величества и нашей страны имелось бы достаточно оснований, чтобы взять в свои руки защиту этого народа и протекторат над ним на условиях, могущих обеспечить и оградить свободу торговли, которую мы уже ведем и которую предпримем в дальнейшем, как было изложено».

А дальше авторы довольно подробно указали, какие проблемы возникнут у Англии в случае победы польско-литовских войск или закрепления Швеции на северо-западе России. В проекте сообщается, что польский король Сигизмунд Третий полностью зависит от Австрии, и зависит от иезуитов, и настроен против англичан. Он якобы намерен отнять у англичан привилегии на беспошлинную торговлю в России и передать их голландцам. Между прочим, по мнению автора проекта, Голландия поддерживала польско-литовское вторжение в Россию «исключительно в предвидении того, что он [Сигизмунд] покорит эту страну». А в случае польской победы голландские купцы получат доступ к русским ресурсам, и мощь Голландии чрезвычайно возрастет, и голландцы «могут стать единственными арбитрами и хозяевами морей».

И в конце автор проекта оккупации России делает такой вывод:

«Из всех этих соображений о явной выгоде в одном случае и явной опасности в другом я делаю заключение, что если бы ваше величество получило предложение суверенитета над той частью Московии, которая лежит между Архангельском и рекой Волгой, вместе с путем по этой реке до Каспийского или Персидского моря, или, по крайней мере, управления (commaunds) и протектората над нею, с [установлением] свободы и гарантий торговли — это было бы величайшим и счастливейшим предложением, которое когда-либо делалось какому-либо королю нашей страны, — с тех пор как Колумб предложил Генриху VII открытие Вест-Индии. Этот последний пример, еще свежий в нашей памяти, учит нас не быть небрежно-расслабленными, когда такие предложения нам делаются…»

И, наконец, предлагается конкретный план немедленных действий:

«Пусть его величество соизволит дать полномочия одному или нескольким осмотрительным лицам, которые отправятся туда при ближайшей посылке флота в мае, чтобы вести переговоры с населением, если оно того пожелает, и заключить с ним договор на условиях суверенитета или протектората, как это будет указано в инструкциях его величества. После этого московиты могут также отправить сюда послов при возвращении флота в сентябре, чтобы утвердить договор, а тем временем пусть они приготовят для передачи в руки английских компаний, находящихся там, такое количество сокровищ и товаров, которое покрыло бы издержки вооружения и транспортировки того количества людей, какое они желают».

То есть России отводилась такая же участь, которая постигла Индию. И схема была, как будет показано в следующих главах, та же самая — оккупация за счет предательства местных элит, на средства местного населения. По мнению авторов проекта, договор с русскими должен был четко определить, «какие города или крепости» полностью перейдут под контроль англичан, как будет налажено снабжение английских войск в русских землях.

Правительство в Лондоне серьезно изучало проект Чемберлена и просчитывало все варианты. Канцлер казначейства сэр Джулиус Сизар оставил следующие записи, по мнению Инны Ивановны Любименко, очевидно относящиеся к «русскому проекту»:

«Московия, 14 апреля 1613 года.

Проект, касающийся Московии, северную часть которой предложено [передать] под королевский протекторат.

1. Действительно ли она будет предложена?

2. Следует ли ее принять? Денежные ресурсы короля. Средства короля удержать ее. Какое употребление король из нее сделает?

Какая зависть может возникнуть среди северных государей, если король примет суверенитет над ней, или согласится на эту их просьбу[17], или вступит в оборонительный союз? Первое лучше всего».

Классический случай: «и хочется, и колется». Англичане оказались перед сложным выбором. Превращение богатого Русского Севера в английскую колонию выглядело соблазнительно донельзя. Но, судя по всему, в правительстве были не до конца уверены в том, что автор проекта пишет правду, что купцы Московской компании не приукрашивают и что русские встретят англичан как освободителей. То, как Россия избавилась от ордынского наследия, как покорила Казань и Астрахань, все знали и видели. И было ясно, что русские сильно отличаются от индусов, княжества которых англичане уже начали превращать в свои колониальные владения. Оставался открытым вопрос: если дворяне подпишут договор, то как отреагирует население, учитывая уже возникшее народное ополчение? Не скинет ли предателей вместе с оккупационными властями, как уже случилось в Москве? Хватит ли денег на содержание новой колонии, не будет ли войны со Швецией?

Впрочем, от проекта решили сразу не отказываться. Судя по записям Сизара о количестве возможно необходимых войск, он все же обсуждал все детали интервенции с Яковом I. А представители Московской компании начали формировать в Англии отряды наемников, еще не для оккупации, а пока что для обозначения присутствия в Архангельске. Известно, что несколько наемников из бывших английских офицеров — Артур Астон, Джейкоб Джиль во главе отряда в две сотни человек в 1612 году появились в Архангельске. Они рассказывали, что намерены поступить на русскую службу, чтобы воевать против Польши.

А Джулиус Сизар с королем все же, видимо, договорился. На упомянутом документе была сделана приписка: «Инструкции даны купцам, состоящим на этой службе, сэру Меррику и г-ну Рэсселю 19 апреля 1613 года».

Джону Меррику и еще одному члену правления — как сейчас говорят, топ-менеджеру — Московской компании были даны полномочия на ведение переговоров в России. Обоим присвоили ранг чрезвычайных королевских посланников. Но верительная грамота, выданная послам Яковом в мае 1613 года, была написана крайне осторожно, с массой оговорок, чтобы в случае провала предприятия связь компании и Английского двора не была бы очевидной.

«Мы достоверно извещены нашим верным и возлюбленным слугою Джоном Мерриком, бывшим резидентом в Московии, о бедственном и затруднительном положении этой славной страны и народа, ныне подвергнутого неминуемой опасности как вторжения врагов извне, так и внутренних беспорядков и мятежей.

По этому случаю вышесказанному Джону Меррику прошлым летом от различных значительных и главенствующих лиц этой страны были сделаны представления и предложения, клонящиеся к благу и безопасности этой страны и восстановлению в ней мира и власти при нашем посредничестве и вмешательстве, каковые предложения он не мог поддержать, как он бы хотел, ибо он не знал нашей воли. Знайте же, что, поскольку они[18] ныне переданы нам, мы не мало тронуты, чувствуя нежное сострадание к бедствиям столь цветущей империи, к которой мы и наши августейшие предшественники всегда испытывали особое расположение»[19].

Грамотой Меррику и Расселу были предоставлены полномочия «вести переговоры, совещаться, договариваться и заключать соглашения с вельможами (lords), [представителями] сословий, военачальниками, дворянством и общинами или с теми лицами, которые ныне правят и представляют государственные органы, какими бы именами и титулами они ни назывались, или с соответствующими представителями и уполномоченными по поводу вышеупомянутых представлений и предложений».

Посланникам короля Якова было бы нетрудно найти хоть кого-то из такого обширного списка возможных подписантов, кто от лица власти смог бы предоставить им возможность колонизировать русские земли. Есть в тексте один особо проникновенный момент. Английские предложения и планы были названы «клонящимися к защите и покровительству русской страны». Не правда ли, похоже на обращение Джорджа Буша к нации в марте 2003 года, когда началась война в Ираке? «Я обращаюсь ко всем мужчинам и женщинам в армии Соединенных Штатов, которые находятся сейчас на Ближнем Востоке. От вас зависит мир, на вас возлагаются надежды угнетенного народа! Эти надежды не будут тщетными».

Но тогда у англичан ничего не вышло. Минин и Пожарский выбили из Москвы польский гарнизон, война продолжалась, но было ясно — Россия выстояла, в январе 1613 года в Москве был созван Земский собор, царем стал Михаил Романов.

Есть, правда, в истории русской Смуты еще одна загадка, связанная с английским влиянием. Как уже упоминалось выше, в Лондоне очень нервно реагировали на перспективу покорения Московского государства поляками. В том числе и потому, что они могли бы перекрыть волжский путь в Персию. В 1605 году первый польский оккупационный отряд входит в Москву. В 1608 году польские отряды Сапеги и Лисовского начинают из Москвы свой поход к Волге. Под их контроль переходят Ярославль и Кострома, и это важно: оба города лежат на пути в Архангельск.

Но 7 апреля 1609 года польские войска разбиты под Ярославлем русским ополчением, в начале мая поляки снова пытаются вернуть контроль над городом, осаждают Кремль и Спасский монастырь, и 23 мая поляки уходят ни с чем.

Далее именно в Ярославле формируется народное ополчение. И есть важный момент: в этом городе был один из основных, как сейчас сказали бы, филиалов Московской компании. Штаб-квартира, конечно, была в Москве. Понятно, что собрать ополчение на голом энтузиазме было бы трудно. Даже те, кто шел за идею, нуждались в оружии и боеприпасах. Минин, как следует из летописей, тогда призвал: «Не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жен и детей закладывать».

Вопрос у современных историков возникает вполне справедливый — кому Минин и другие лидеры ополчения собирались «продавать» и «закладывать»? Как раз англичане были теми, кто мог дать деньги на войну с поляками, по совершенно прагматическим причинам, а именно для сохранения волжского транзита. И вот внезапно у Минина с Пожарским появились значительные средства.

«И учали им давать князь Дмитрей Михайлович Пожарской да Кузьма Минин многие столовые запасы и денежное великое жалованье по тритцати по пяти рублев, смотря по человеку и по службе своим презреньем, и учинили ратных людей сытых и конных, и вооруженных, и покойных, и запасных»[20].

Считается, что при сборе средств взаймы ополчению дали купцы Строгановы и еще ряд богатейших ярославцев. Но, справедливо замечают некоторые историки, война и Смута в России продолжались уже более десяти лет. И что в тех условиях означало «богатый купец»? Не до конца разорившийся. А у Московской компании деньги, конечно же, были. Прямых свидетельств тому, что поляков и шведов в России били на английские деньги, не существует. Но известно, что в Вологде, где также собиралось ополчение, иноземные купцы вошли в совет ополчения, чтобы организовать сопротивление Лжедмитрию II «с головами и с ратными людьми в думе заодин». И вот еще косвенное свидетельство того, что события 1612 года имеют еще один, малозаметный с первого взгляда, слой.

В тот момент, когда в Москве разворачивается вроде бы решающее сражение между ополчением и интервентами, поляки атакуют Вологду.

«Нынешнего 121 (1612) сент. 24 д. с понедельника на вторник, в последнем часу ночи, разорители нашей чистой, православной веры и ругатели креста Христа, Поляки и Литовцы с Черкасами и Русскими изменниками нечаянным набегом пришли в Вологду, взяли город, умертвили людей, осквернили церкви Божии, сожгли город и посады…»[21]

Более того, отряды поляков, точнее польско-русские, которых летопись называет «литовские люди», в 1613 году воюют по всему Русскому Северу. Пытаются взять Холмогоры, грабят Николо-Корельский монастырь, затем разоряют Неноксу, Луду, Уну. Считается, что так отряды наемников и лихих казаков искали наживы на мало разоренном Северо-Востоке. А если принять версию, что ополчение отчасти финансировали англичане и поляки атаковали не просто богатые районы, а опорные пункты Московской компании, то события начинают выглядеть несколько иначе. И становится понятно, что это был за английский десант под командованием «англицких немцев» Артура Астона и Джейкоба Джиля, который высадился в Архангельске 24 июля 1612 года якобы для помощи в борьбе с Польшей, и для чего англичане высаживались в Поморье.

Представитель отряда Яков Шав 10 августа 1612 года побывал в Переяславле у князя Пожарского, рассказал, что «пошли де они с ведома английского короля». Понятно, что и лидеры ополчения сообразили, что это за корпус «добровольцев» готовится для отправки в Россию, потому что англичанам было объяснено, что «наемные люди не надобны», «оборонимся от польских людей и сами Российским государством и без наемных людей». Лидеры ополчения отправили одного из командиров — Дмитрия Чаплина, чтобы тот всех иностранцев отправил домой, причем ему следовало им сообщить, чтобы они более в Московское государство не приходили и тем себе «убытков не чинили». А воевод трех городов — Ярославля, Вологды и Архангельска — строго предупредили, что иностранцев, точнее англичан, они в страну пускать не должны, чтобы те «здесь не рассматривали и не проведывали ни о чем». Архангельскому воеводе дополнительно поручили усилить контроль «и смотреть накрепко, чтоб с воинскими людьми корабли к Архангельскому городу не пришли и безвестно лиха не учинили»[22].

Русский историк Николай Ульянов, изучая отношения России и Запада в 16–17 веках, пришел к выводу, что не только Англия, но и Запад вообще стремился Россию колонизировать, и планы оккупации всей или хотя бы части русской территории существовали не только в Лондоне и Варшаве.

«Исторически вопрос стоял не о движении России “навстречу западному миру”, а о движении западного мира в Россию и вовсе не с культуртрегерскими целями. Возникли планы ее завоевания. Польша, которой отведена была роль форпоста католической экспансии на Востоке, столетиями лелеяла эту мечту. Ее необычайно раздражал ввоз европейского оружия в Московское государство, по каковой причине английская королева Елизавета подверглась упрекам польского короля, обвинявшего ее в прегрешении перед всем миром за то, что позволила своим купцам продавать оружие “врагу рода человеческого”. Не чужд был идеи захвата Московии и германский мир. Из недр его вышел один из наиболее ранних завоевательных планов, принадлежавший немцу Генриху Штадену. Он заключал не только захват городов и земель, но также истребление населения. Штаден предложил и метод этого истребления — привязывать московитов к бревнам и топить в реках и озерах.

План Штадена относится к концу XVI века, уже в начале XVII-го Европа делает попытку фактического захвата России. И она почти удалась. Поляки завладели Москвой, шведы северо-западом во главе с Новгородом, а север и Поволжье облюбовали себе англичане. Королевский совет в Лондоне постановил, что земли вдоль Северной Двины и Волжского понизовья с городами Архангельском, Холмогорами, Устюгом, Тотьмой, Вологдой, Ярославлем, Нижним Новгородом, Казанью и Астраханью должны отойти под протекторат короля Якова I.

Профессор О. Л. Вайнштейн в своей книге “Россия и Тридцатилетняя война” показал, что датский король в 1622 г. пытался захватить русские земли на Кольском полуострове. “Скорее бы нам разделаться с этими русскими!” — писал король своему канцлеру»[23].

В 1618 году отношения Москвы и Лондона дали новую трещину. Английский посол Дадли Диггс вез в Россию почти 100 000 рублей — заем для русского государя. Деньги давали в обмен на обещание монопольной торговли и удаления с русского рынка голландцев. Прибыв в Холмогоры, Диггс узнал, что под Москвой стоят польские войска, включая 20 тысяч запорожских казаков, что несостоявшийся русский король Владислав вновь претендует на престол. Посол запаниковал и удрал из России вместе с деньгами. Купцы, которых он бросил, в русскую столицу добрались, атака поляков была отбита. В Москве англичанам всячески демонстрировали, что они сильно ошиблись, выбрали совершенно не ту линию поведения, которую следовало. У них на глазах заключали торговые контракты с голландцами, столь им ненавистными.

Окончательно английское влияние и торговля вместе с ним в России ушли в прошлое во время английской революции. Поначалу царь Алексей Михайлович просто наблюдал за событиями в Лондоне, но потом, узнав о казни короля Карла, отреагировал жестко. Поскольку Московская компания, точнее, ее руководство, было на стороне восставшего английского парламента, то русский царь решил не дожидаться, пока они решат и в Москве устроить какую-нибудь цветную революцию. 1 июля 1649 года Алексей Михайлович издает указ: «а ныне… всею землею учинили большое злое дело, государя своего, Карлуса короля, убили до смерти и за такое злое дело в Московском государстве вам быть не довелось». Англичан заставили покинуть страну; Английский двор на Варварке, учрежденный еще Иваном IV, был конфискован. Полностью отношения с Англией, конечно, не прервали, это было невыгодно, торговали через третьи страны. Когда была восстановлена монархия в Англии, восстановили и дипломатические отношения. Но английская монополия закончилась, мечты об исключительном волжском транзите остались в прошлом.

Царь и великий князь Алексей Михайлович Романов (1629–1676). Портрет из «Титулярника» (1672). Государственный исторический музей. Фото: Михаил Успенский, РИА Новости

При этом англичанам оставалось только наблюдать за тем, как развиваются отношения Москвы со странами Центральной Азии и Персией. Еще в 1616 году, во время царствования Михаила Федоровича Романова, хивинские купцы получили право доступа в Россию через Астрахань, их караваны всегда сопровождались вооруженными дружинами. В 1645 году бухарские купцы царским указом получают доступ на рынки Казани, Астрахани и Сибири. Российские торговцы, дипломаты в ханствах Центральной Азии также частые гости. Вот что пишет в челобитной царю Михаилу Федоровичу хивинский посол Амин-Бехадур:

«В страну нашу, падишах, в Ургенчский вилайет с каждым годом приезжают из русской земли из Хаджи-Тархана по 40 по 50 русских купцов, вы милостиво им не запрещаете [этого], они если хотят то ведут торговлю в Ургенче, если хотят то проезжают через наш Ургенчский вилайет в Бухару, если хотят то едут в Балх и пребывают там по 2, по 3 года; ни при проезде туда и ни при обратном проезде не заставляете проверять их вьюков и не заставляете расспрашивать о том, что продали и что купили, и при их отъезде в свою страну вы их сопровождаете своими людьми»[24].

17 век — период небывалой прежде активности русской дипломатии в Центральной Азии. Там побывали десятки торговых и дипломатических посланников России: в 1620 году — Иван Хохлов, в 1669 году — Иван Федотьев и Матвей Муромцев, в 1675-м — Василий Даудов, в 1695-м — Семен Маленький. Некоторые ехали через Бухару и Хиву в Персию и Китай. За период с 1557 по 1682 год Россия и ханства Центральной Азии 36 раз обменивались дипломатическими миссиями. Только в 17 веке хивинские и бухарские послы ездили в Москву 16 раз, российские в Азию — 9. То есть обе стороны старались строить отношения, обе были заинтересованы в этом. Московские цари вели переписку с эмирами и ханами. Не все в этих отношениях было безоблачно, случались и конфликты — купцы часто жаловались на притеснение чиновников: русские на «азиатцев», те, в свою очередь, на русских таможенников и воевод. Стиль чиновничьего поведения в России и Азии не сильно отличался. В 16–17 веках имели место даже случаи задержания в российских городах купцов из Хивы, Бухары и Коканда. Бывало, что у них изымали товары, но обычно эти меры принимались как ответные санкции на грабеж русских торговых караванов, на захват русских подданных в плен, их продажу в рабство в Персию и Афганистан.

«С Персией отношения у Москвы тоже развивались весьма активно, кстати, вполне без помощи англичан, с конца 16 века. С 1588 по 1601 год в Персии побывали четыре русских посольства. Первым было посольство Григория Васильчикова, его задача состояла в том, чтобы утвердить российские владения на Тереке и Кавказе до Грузии и Шемахи, а также подтвердить намерения иранцев уступить Дербент и Баку в случае освобождения их от турецких войск. Васильчиков в ходе переговоров убеждал Аббаса I в возможности присоединения к антитурецкой коалиции западноевропейских государств только с помощью московского государя и лично Бориса Годунова. Потом Васильчиков сообщал царю: “А шах Аббас меня, холопа твоего, принял с великой любовью и хочет с тобою государем в бротцкой любви и дружбе и в соединенье, и городов Баки и Дербени тебе государю поступаетца, и на всех недругов твоих государевых и своих хочет с тобою государем стояти заодин”»[25].

Россия была сильно заинтересована в подписании союзного договора с Персией, чтобы вести войну против Османской империи. С другой стороны, подобные переговоры о военном союзе Москва вела со Священной Римской империей. Москва обещала Персии в обмен на военный союз помочь ей в продаже на европейских рынках персидского шелка-сырца, а заодно обещала поставлять персам огнестрельное оружие. Правда, похоже на то, что происходит на Востоке в наши дни? Москва и Тегеран во временном союзе против Турции.

Да и Персии был тогда очень нужен этот союз, потому что турецкая армия была сильнее, персы отступали, отдавали туркам свою территорию. Дипломатическая игра тогда, в 1601–1602 годы, когда в Тегеране было уже четвертое русское посольство, шла по-крупному. Россия хотела не просто вытеснить турок с Кавказа, чтобы спасти от них единоверную христианскую Грузию. Создав русско-персидскую коалицию, Москва надеялась, что римский папа и Венский двор надавят на Польшу и заставят ее заключить мир с Россией на выгодных условиях. А в Риме и Вене ждали, что Россия, вступив в войну с Турцией, создаст фактически второй фронт для Османской империи, что отвлечет турок от Венгрии, потому что император Рудольф II османам уже не мог противостоять. Ресурсов почти не оставалось. И поэтому персидский шах Аббас I отправил в 1600 году в Москву посольство во главе с Хусейн Али-беком, и потом это же посольство проследовало в империю Габсбургов, Германию, Испанию и к папе римскому.

С началом Смутного времени отношения с Персией почти прекратились. Хотя Московское государство даже в те годы играло роль транзитного коридора и, по сути, оставалось посредником между Европой и Тегераном. Во всяком случае, через Москву проезжали персидские посольства из Европы. И как только была закончена Смута и на престол взошел Михаил Романов, в 1613 году в Персию отправились посланники Тиханов и Бухаров.

Правда, в какой-то момент пути Москвы и Тегерана стали расходиться. Персы закончили войну с Турцией. В Российском государстве узаконили статус персидских купцов, дали им многочисленные льготы, а вот шах от подписания подобных документов уклонялся. Но одновременно в октябре 1616 года шах Аббас I дал многочисленные торговые льготы англичанам из Ост-Индской компании, при дворе появились английские советники, купцы, агенты влияния. Большая Игра входила в новую фазу.

Дружелюбное недоверие: анализ позиций[26]

В эпоху правления Петра I в Лондоне Россию всерьез еще не воспринимали. Точнее, так было, когда молодой царь только взошел на престол. Для англичан, которые к тому времени уже и покорили Индию, и вовсю осваивали американский континент, и уже собирались делить испанское наследство, Россия оставалась страной дикой, варварской, той, что едва не стала английской колонией. Этаким серым пятном на краю Ойкумены. И мнение это о России отчасти было верным.

Когда в 1697 году в Европу отправилось русское посольство, это был первый случай со времен Ивана III, когда русский государь покинул Москву. Петр I поехал в Европу под именем бомбардира Петра Михайлова. Русские ехали в Европу заключать военные союзы против Османской империи, покупать оружие, инструменты, научные приборы и вербовать европейских специалистов для работы в России. Ну а сам Петр I просто хотел посмотреть мир. И, конечно, это любопытство молодого царя сыграло определяющую роль в истории нашей страны.

Русские посетили Лифляндию, Кенигсберг, Берлин, а в Голландии, в городе Утрехте, Петр I встретился с английским королем Вильгельмом III. Встреча была неофициальной, но английский король подарил Петру роскошно отделанную быстроходную яхту.

Именно на ней 7 января 1698 года русский царь отправился в Лондон. Он еще раз встретился с Вильгельмом III, посетил парламент, на монетном дворе состоялась встреча русского царя с Исааком Ньютоном — тот был управляющим двором, известного английского математика Эндрю Фергюнсона Петр I позвал работать в Россию. Тот, кстати, согласился, он потом преподавал математику в Навигацкой школе и в Морской академии.

По распоряжению короля Вильгельма русскому царю устроили в Портсмуте показательные морские сражения, а перед этим Петр походил по военным кораблям, вооруженным 80 и 100 пушками. Говорят, что молодой царь был так восхищен увиденным, что произнес: «Если б я не был русским царем, то желал бы быть английским адмиралом».

Великое посольство покинуло Англию 25 апреля 1698 года и через два дня прибыло в Амстердам. Завершить в Англии неоконченные дела царь поручил своему сподвижнику. Итог пребывания Петра в Англии подвел журнал Якова Брюса: «Пересмотрев же все вещи, достойные зрения, наипаче же то, что касается до правления, до войска на море и сухом пути, до навигации, торговли и до наук и хитростей, цветущих там, часто его величество изволил говорить, что оной Английский остров лучший, красивейший и счастливейший есть из всего света. Там его величество благоволил принять в службу свою многих морских капитанов, поручиков, лоцманов, строителей корабельных, мачтовых и шлюпочных мастеров, якорных кузнецов, компасных, парусных и канатных делателей, мельнишных строителей и многих ученых людей, также архитекторов гражданских и военных».

В числе нанятых на работу в России англичан оказались 23 шкипера, 30 квартирмейстеров, 30 лекарей, 60 подлекарей, 200 пушкарей, 4 компасных мастера, 2 парусных и 2 якорных, 1 резчик, 2 кузнеца, 2 конопатчика, 20 корабельных работников. При всем уважении к нашим предкам этот список дает понять, на каком уровне развития находились тогда в нашей стране наука, техника и морское дело. Помимо англичан на службу в Россию были завербованы сотни немцев и голландцев, были подписаны договоры о поставках вооружения в Россию. Но вторая цель посольства достигнута не была — в союз с русскими против турок вступить не пожелала ни одна европейская страна. Даже Австрийская империя, которая с турками бесконечно воевала, решила, что для нее выгоднее будет поскорее заключить со Стамбулом мирный договор. Европа готовилась делить испанское наследство — умирающий король Испании Карл II наследников не оставил, свои кандидаты на престол были у австрийского императора и у французского короля. Было ясно, что договориться не получится; Австрия, Франция, Англия, Голландия и Пруссия — все готовились к войне.

Но на этом фоне — когда основные игроки собирались втянуться в войну, которая продлилась в итоге 13 лет, — Саксония и Дания начали вести свою политическую игру. Они решили вытеснить шведов из Прибалтики и Германии. И ситуация складывалась вполне удачно. Крупные игроки были заняты испанским наследством, умер шведский король Карл XI, престол наследовал его сын — Карл XII, которого многие считали сумасшедшим. Да и было ему всего 15 лет. Молодая крепнущая Россия показалась достойным союзником, учитывая все предыдущие русско-шведские войны. И вскоре после возвращения в Москву начались тайные переговоры Петра I с датским послом Паулем Гейнсом. В ноябре 1699 года Петр подписал договор с саксонским курфюрстом Августом II, который тот подписал заранее. У России в грядущей войне была своя задача: вернуть свои территории, «которые корона Свейская при начале сего столетнего времени, при случае тогда на Москве учинившегося внутреннего несогласия, из-под царской области и повелительства отвлекла и после того времени через вредительные договоры за собою содержати трудилась».

У Англии и Голландии был заключен со Швецией союзный договор. Прямо приказать русским не воевать они, конечно, не могли, но изо всех сил пытались сорвать заключение мира между Россией и Турцией. Москва не могла ввязываться в войну на Балтике, не получив гарантии того, что ей не придется сражаться на два фронта. Посол украинцев писал Петру из Константинополя: «Послы английский и голландский во всем держат крепко турецкую сторону и больше хотят им всякого добра, нежели тебе, великому государю. Торговля английская и голландская корабельная в Турецком государстве исстари премногая и пребогатая, и что у тебя, государя, завелось морское корабельное строение и плавание под Азов и у Архангельского города, и тому они завидуют, и того ненавидят, чая себе от того в морской своей торговле великой помешки».

Конечно, подробный разбор Северной войны не является задачей книги. Но обойтись без упоминания этого исторического периода было бы неправильно. Прежде всего потому, что Северная война очень характеризует английскую, точнее, теперь уже англо-американскую политику, где нет союзников, нет друзей, а есть лишь выгода. В начале войны английский король Вильгельм III попытался надавить на Данию через дипломатов, чтобы она вышла из союза с Россией, Польшей и Саксонией и заключила мир со Швецией. Англо-голландский флот выдвинулся к Датским проливам. Когда подошла шведская эскадра, то объединенная группировка в составе 59 кораблей атаковала Копенгаген, потом высадила десант. Карл XII пообещал полностью разрушить город, если датчане не подпишут мирное соглашение. Они быстро согласились, воевать не стали; впрочем, это для датчан скорее правило, нежели исключение. В годы Второй мировой войны они так же быстро сдались немцам, и мне как-то довелось общаться с пожилыми датчанами. Они рассказывали про ужасы немецкой оккупации. Оказывается, в Дании было все так плохо, что в 1943 году в кафе и ресторанах там подавали только один сорт пива. Пришлось рассказать датчанам о блокаде Ленинграда.

Но вернемся к Северной войне. В августе 1700 года между Швецией и Данией был подписан договор, по которому последняя отказалась от союза с Россией, Саксонией и Польшей, признала независимость Голштинии и обязалась уплатить Швеции военные издержки.

Тогда Вильгельм III предложил через своего посла в Гааге посредничество для заключения мира уже между Швецией и Россией. Он послал Петру Первому письмо, где настаивал на прекращении военных действий и на обязательном принятии посредничества Англии в заключении мира. Пока письмо шло, русские потерпели страшное поражение под Нарвой. Потому Петр I в ответной грамоте, написанной 13 декабря, на предложения Вильгельма согласился. Но от переговоров отказался Карл XII, он считал вполне всерьез войну своим жизненным предназначением. Северная война продолжилась, Англия заняла позицию нейтралитета, но такого специфического, вполне дружественного Швеции. В июне 1701 года русский посол в Гааге А.А. Матвеев писал, что Вильгельм «во всем приятель добрый и надежный Шведу».

Но удивительно — на фоне всего этого дипломатического давления на Россию и атаки на Копенгаген с началом Северной войны резко вырос объем русско-британской торговли. Экспорт из России в Англию подскочил, иначе и не скажешь, с 64 191 фунта стерлингов до 223 449 фунтов стерлингов. Колоссальная по тем временам сумма. Половина судов, приходящих в Архангельск, — это английские суда. В своем труде «Русско-английские отношения при Петре I» советский историк Леонид Никифоров писал: «Увеличение торговли явилось следствием усиления потребности обеих сторон в товарах друг друга: Англия в связи с начавшейся войной за испанское наследство увеличила закупки материалов для флота, а русское правительство, нуждаясь в деньгах в связи с начавшейся Северной войной, стремилось расширить объем внешней торговли и, кроме того, также проводило усиленные закупки различных материалов, необходимых для снаряжения и вооружения армии (боеприпасы, сукно для армии, сера, свинец, медь и т. д.). Для Англии страны Балтийского побережья являлись в то время источником снабжения морскими припасами. Чэнс указывает, что “процветание Великобритании и других морских держав, разбросанных по морям, зависело тогда от продукции Балтийских регионов. Корпуса кораблей могли быть построены из британского дуба, но сосны для мачт и рей, пенька для веревок, лен для парусов, смола и деготь для всяких судовых нужд должны были привозиться оттуда, и остановка снабжения означала бы, что военные и торговые суда не могли бы выйти в море”»[27].

В феврале 1705 года в Москву прибыл британский посланник Чарльз Уитворт. Ему было поручено в интересах британского правительства добиться торговых привилегий. Заодно он активно собирал данные о русских военных проектах, состоянии дел в области финансов, состоянии экономики, о планах русского правительства. Он писал отчеты о строящемся русском флоте, сопровождал Петра I в его походах, дабы получить наиболее полные данные о состоянии русской армии. Причем интересно, что в этот момент англичане уже не предлагали Москве помощь в переговорах о мире. Потому что в интересах Англии было продолжение войны на Балтике, чтобы Швеция не присоединилась к Франции — противнику англичан в войне за испанское наследство.

К сентябрю 1706 года шведы захватили Саксонию. Саксонский курфюрст, а по совместительству польский король Август Сильный вынужден был подписать унизительный сепаратный мир. Он отказывался от польской короны и разрывал союз с Россией. И вот в разгар войны между крупными европейскими державами в центре Германии оказалась сорокатысячная шведская армия.

Людовик XIV тут же попытался склонить Карла к союзу, напоминая ему о древней франко-шведской дружбе. Австрийский император Иосиф I шведов просто испугался и даже не протестовал, когда они стали вербовать людей в армию в австрийских владениях. В Лондоне тоже понимали — внезапно возникший шведский фактор надо как-то нейтрализовать. Направить, так сказать, шведскую мощь в нужное русло. К Карлу XII, в Саксонию, королевой Анной был послан главнокомандующий британскими войсками Джон Черчилль, герцог Мальборо. Он заявил Карлу: «Я вручаю вашему величеству письмо не от Кабинета, а от самой королевы, моей госпожи, написанное ее собственной рукой. Если бы не ее пол, она переправилась бы через море, чтобы увидеть монарха, которым восхищается весь мир. Я в этом отношении счастливее моей королевы, и я хотел бы иметь возможность прослужить несколько кампаний под командованием такого великого полководца, как ваше величество, чтобы получить возможность изучить то, что мне еще нужно узнать в военном искусстве»[28].

Конечно, служить под началом Карла герцог не стал. Но переговоры со шведским королем он вел долгие, упорные, и вот совпадение — после визита Мальборо Карл решил в союз с французами не вступать и двинуться на Восток. Пойти в Россию. Упомянутый выше профессор Никифоров писал об этом вполне определенно: «О влиянии миссии Мальборо на решение Карла XII направиться в Россию и не вступать в дальнейшие ссоры с императором могут быть различные мнения. Возможно, у Карла XII еще раньше созрело решение завершить разгром своего теперь единственного противника — России, чтобы развязать руки для дальнейших действий. Однако не исключено, что миссия Мальборо ускорила вторжение шведов в Россию. Во всяком случае Карл XII двинулся в Россию, и попытка Людовика XIV привлечь шведов на свою сторону потерпела неудачу»[29].

Русский посланник в Лондоне в это же время вел переговоры о союзе России и Англии. Или хотя бы о том, чтобы Лондон взял на себя посредничество в переговорах о мире со шведами. Лондон отвечал отказом, точнее, тянул время. При этом русские объясняли, что не хотят захвата шведских земель, а воюют лишь за возвращение своих исконных владений. Английский двор и правительство почти два года не могли дать внятного ответа на русские предложения. А русского посла Матвеева как-то даже сначала избили, а потом и арестовали по письменному приказу шерифа якобы за неуплату долга в 50 фунтов стерлингов. Его удалось освободить только с помощью иностранных дипломатов. Британские власти обвинили во всем купцов — дескать, не разобрались, погорячились.

27 июня 1709 года русские разбили шведскую армию под Полтавой. Карл XII бежал в Бендеры, где стал то ли гостем, то ли пленником турецкого султана. Август Сильный немедленно снова объявил себя королем Польши. А в Лондоне тут же изменилось отношение к России. В феврале 1710 года посол Уитворт вручил Петру I грамоту королевы Анны. Королева извинялась за задержание русского посла Матвеева, а Петр I впервые был назван «цесарем», то есть императором.

В Лондоне были вынуждены признать — они «проспали» Россию. Проспали рождение нового игрока на поле европейской политики. Можно сколько угодно говорить, что шведская армия была ослаблена, что казна была пуста и лишь поэтому русские победили под Полтавой. Но русские победили армию, с которой, напомним, не захотел связываться император Австрии, перед которой капитулировала Дания и которую очень хотел видеть в союзниках король Людовик. Лондон отчаянно не хотел укрепления России на Балтике и на южном направлении, а с другой стороны, ничего не мог поделать со своей зависимостью от русских товаров. Английский импорт из России с 1697 по 1701 год составил 494 тысячи фунтов. А с 1712 по 1716 год он вырос до 823 тысяч фунтов. Очень напоминает ситуацию до февраля 2022 года, когда Евросоюз постоянно пытался давать Москве ценные указания, как-то влиять на политику России, но от поставок русского газа Европа при этом не отказывалась.

Даже запрет Петра I отгружать товары англичанам через Архангельск, а возить исключительно через Санкт-Петербург англичан не оттолкнул. Они были вынуждены согласиться с указом царя «российские товары пеньку и юфть, сало, икру, клей, поташ, смольчуг, ревень и прочие тому подобные товары для отпуску за море привозить в Санкт-Петербург, а к городу Архангельску возить заказано». Англичанам было важно не только сохранить торговлю с русскими, но и не потерять русские военные заказы. Еще раз напомню — у Англии союзный договор со Швецией. Но Англия одновременно продает России военные товары и военные корабли. Да, русские верфи активно работали, создавали, по сути, с нуля Балтийский флот, но их мощностей не хватало, не были отлажены технологии, и в 1711 году по приказу Петра за границу едет корабельных дел мастер Федор Степанович Салтыков. Едет он покупать корабли, ему помогает русский посол в Амстердаме князь Борис Иванович Куракин. Петр распоряжается: «Прошу вас, чтоб гораздо трудились в покупке кораблей, ибо наша ныне война в том состоит». Всего Салтыков купил в итоге в Англии 11 линейных кораблей и два фрегата, а в Голландии — 6 линейных кораблей и 7 фрегатов. Разумеется, англичане отлично понимали, кто и для чего скупает корабли на их верфях, хоть Салтыков и действовал инкогнито и как бы с тайной миссией.

Шведы, конечно, были происходящим недовольны. На Балтике началась настоящая пиратская война — шведские каперы, то есть пираты, имеющие разрешение от правительства атаковать и захватывать корабли противника, нападали на британские и голландские торговые суда. К 20 июля 1714 года их число достигло 130. В Риге скопилось такое количество товаров, что можно было загрузить 400 торговых кораблей, но добраться до балтийских портов удавалось лишь немногим отчаянным купцам. Тогда в марте 1715 года Англия направила в Балтийское море эскадру адмирала Джона Норриса. Голландцы отправили свои военные корабли, а потом к ним присоединилась русская эскадра. Осенью того же года Петр I и английский король Георг I заключили союзный договор. Георг был не просто королем, он был еще и курфюрстом Ганноверским, и как только с помощью союза с Россией он смог получить контроль над Бременом и Верденом, он тут же перестал быть союзником Петра. Более того, Англия снова принялась искать возможность заключить союз со Швецией и попытаться с помощью этого союза ослабить Россию. К этому времени погиб в бою Карл XII, который сильно не любил англичан, и союз с Лондоном становился вполне возможным. На шведский престол вступила сестра Карла — Ульрика Элеонора. Позиции Англии при шведском дворе усилились.

Английский резидент в Петербурге Джеймс Джеффрис писал в апреле 1719 года в Лондон: «Проживи еще царь года три — у него будет флот в сорок кораблей от семидесяти до девяносто пушек каждый, да двадцать тридцати-сорокапушечных фрегатов, построенных здесь и как нельзя лучше… Предоставлю вам судить, входит ли в интересы Великобритании быть зрительницей возрастающего могущества России, особенно на море. Скажу, что давно пора отозвать этих мастеров из царской службы. Здесь пять мастеров, кроме простых рабочих, все они британские подданные. Трое из мастеров признаются такими плотниками, что лучше и в Англии не найдется, а так как я не сомневаюсь, что все они верные подданные короля и расположены к его правительству, не сомневаюсь, что они возвратятся домой, если им на родине предоставлено будет положение, сколько-нибудь вознаграждающее за то, что они потеряют здесь»[30].

В конце Джеффрис добавлял: «Не знаю, какие бы еще пути могли быть найдены, чтобы воспрепятствовать утверждению царя на Балтийском море».

И на самом деле, был даже издан королевский указ, предписывавший британским подданным немедленно вернуться на родину. Причем его стали распространять среди англичан без уведомления российских властей. Отношения обострились настолько, что английская эскадра была отправлена в Балтику, но уже для того, чтобы вместе со шведами выступить против русских. А русские дипломаты получили послание на имя Петра I от английского посланника при шведском дворе:

«Король великобританский, государь мой, повелел мне донести вашему царскому величеству, что королева шведская приняла его посредничество для заключения мира между вашим величеством и короною шведскою. Королева шведская приняла посредничество Великобритании потому, что эта держава никогда не принимала участия в Северной войне; уповается, что это рассуждение принято будет и вашим величеством, что ваше величество соизволите повелеть пресечь все неприятельские действия в знак принятия посредничества и склонности к миру. Я прошу позволения донести вашему величеству, что король, государь мой, повелел кавалеру Норрису прийти с флотом к здешним берегам как для защиты торговли его подданных, так и для поддержания его медиации и что его величество вместе с королем французским и другими своими союзниками (между которыми находится и Швеция) принял меры, чтоб его медиация получила ожидаемый успех и чтобы в скором времени прекращена была война, которая так долго тревожила Север»[31].

По форме и по сути послание очень характерное. России предлагалось или согласиться на английские предложения, или получить разного рода неприятности. Войну, например. Это очень характерно для англосаксонской дипломатии. Любые переговоры последних лет — по Сирии ли, по Украине ли, или же между Россией и США проходили по схожей схеме — сдавайтесь, или будет хуже. И американские дипломаты отступали, когда видели силу России.

Тогда, в 18 веке, все случилось точно так же. Царь Петр I на угрозы англичан не отреагировал, видимо, окончательно осознав, что это за «союзники», и русские суда принялись высаживать десанты на шведскую территорию, захватывать торговые корабли, которые везли товары в Швецию. Не то чтобы молодой русский флот был сильнее английского. Нет. Но Балтика — море своеобразное, там много заливов и шхер — небольших архипелагов из скалистых островков с узкими и мелководными проливами. И дело в том, что русские плавали по шхерам на гребных судах. Англичане на фрегатах туда пройти не могли. Русские в очередной раз в истории обратили свою слабость в силу. По шхерам гребной русский флот мог спокойно пройти от Кронштадта до Стокгольма, и только в четырех пунктах английские парусные корабли могли перехватить русские суда. Но не перехватили. И в июле 1719 года русский флот под командованием адмирала Апраксина высадил несколько десантов на шведскую территорию.

Русские войска атаковали окрестности Стокгольма, уничтожили город Норрчепинг и несколько чугунолитейных заводов в его окрестностях. Вдоль северного берега Швеции шел другой отряд генерал-майора Ласси. Он высаживал десанты в прибрежных городах, тоже уничтожая литейные заводы. 29 августа 1719 года Англия и Швеция подписали предварительный мирный договор. По одному из пунктов договора англичане обязались предоставить помощь в борьбе с Россией. И Лондон даже без договора не собирался сидеть и ждать, пока русские победят шведов. В Польше и Пруссии британские дипломаты вели активные переговоры, пытаясь спровоцировать новую войну против России. Однако они закончились провалом — все уже начали понимать, что победить Россию не получится и даже безболезненно поучаствовать в войне с ней тоже будет невозможно.

А русский флот в очередной раз устроил рейд по шведскому побережью, и 27 июля 1720 года, когда шведы вышли в море, чтобы разгромить русскую эскадру, в сражении при Гренгаме русские вновь доказали противникам, что смекалка, отвага и ловкость важнее технологий. И то, что часто воспринимается как русская слабость, на самом деле легко превращается в силу. Шведский отряд вышел в море под прикрытием английского отряда. У шведов было подавляющее превосходство в вооружении. Только на одном линейном корабле было 52 пушки, столько же, сколько у русских всего, на 61 скампавее.

Модель галеры петровских времен. Центральный военно-морской музей (Санкт-Петербург). Фото: Михаил Озерский, РИА Новости

Скампавея — это парусно-гребное судно, в длину 30 метров, в ширину 5, осадка около метра. На борт скампавея могла принимать до 150 солдат. Так вот, когда шведский отряд — один линкор и четыре фрегата — атаковал русских, те сделали вид, что отступают, заманили корабли противника в узкий пролив, где шведы не смогли маневрировать, а при попытке развернуться все четыре фрегата сели на мель. В ходе четырехчасового боя фрегаты были взяты на абордаж. 43 русские скампавеи были так сильно повреждены, что их решили не восстанавливать, а сжечь прямо на месте боя. Но потеря была невелика — русским ведь достались четыре фрегата, на которых в совокупности было установлено 104 орудия. Вся эта баталия разворачивалась на глазах англичан и произвела на них серьезное впечатление. Гребной флот оказался грозным противником, а главное — мощные британские суда были против него беспомощны, во всяком случае, на Балтике.

Надавить на Петра экономически Лондон не мог, потому что зависел от поставок русских товаров — леса, смолы и пеньки. И, не ввязываясь в войну на суше, ослабить Россию Англия не могла никак. Поскольку воевать не хотелось, англичане ушли с Балтики и вмешиваться в ход Северной войны перестали. Этот раунд остался за Россией. 30 августа 1721 года был подписан Ништадтский мирный договор, русские закрепились на Балтике; страна, которая еще чуть больше ста лет назад была на грани полного распада и едва не стала колонией Англии, показала Европе, что теперь без учета ее мнения никакие европейские дела решаться не будут.

И весь 18 век в Лондоне с ужасом и тревогой наблюдали за усилением Русского государства. За тем, как Российская империя вмешивается то в одну, то в другую войну на континенте, за тем, как правительства государств, из тех, что еще вчера смеялись над «русскими варварами», теперь просят русских о союзе, поддержке, защите. За тем, как русские начинают чувствовать свою подлинную силу и верить в себя. Например, в 1733 году, после смерти Августа II, разгорелась политическая борьба за польский престол между Саксонией, Пруссией и Россией с одной стороны и Францией — с другой. Все пытались поставить своего кандидата, мнение поляков уже мало кого интересовало. Императрица Анна Иоанновна отправила в Польшу экспедиционный корпус фельдмаршала Бурхарда Кристофа Миниха, чтобы тот поставил на престол прорусского кандидата — саксонского курфюрста Августа. Французский король отправил отряд военных и десантных кораблей с экспедиционным корпусом в порт Данциг, чтобы силой посадить на престол Станислава Лещинского. Рассказывают, что русский командующий, узнав о высадке французов, сказал своим подчиненным со злой иронией: «Благодарю Бога. Россия нуждается в руках для извлечения руд». В итоге все вышло так, как хотели русские, французы ушли несолоно хлебавши, а 25 декабря 1734 года в Кракове состоялась коронация Августа III.

Практически тут же Людовик XV объявил войну австрийскому императору Карлу VI. Францию поддержали Испания и Сардинское королевство. Французы двинулись в Германию, заняли Лотарингию, овладели Келем и Филипсбургом.

Вена попросила Петербург о помощи, и в июле 1735 года двенадцатитысячная русская армия появилась на Рейне, практически в центре Европы. И даже разгром французов Лондон не обрадовал, потому что Россия становилась слишком важным игроком.

Уже при императрице Елизавете Петровне англичане попытались изменить расстановку сил на южных рубежах Российской империи. Они предложили персам построить на Каспийском море военный флот, персидский шах Надир с радостью согласился получить корабли «европейского маниру». Англичане — история сохранила имя одного из них, некий Элтон — построили персам два судна, что крайне возмутило императрицу Елизавету Петровну. Как писал историк Сергей Соловьев, 24 апреля 1746 года «при докладе об иностранных делах она рассуждала, что английские купцы действуют в Персии так, что для России могут быть от этого дурные следствия, что они там уже построили два корабля и еще строить хотят, а для России было бы очень вредно, если бы у персиян заведен был флот. Англичанам позволено торговать с Персиею через Россию; но от этой торговли велика прибыль только англичанам, а здешней империи, особенно купцам и фабрикантам, помешательство и убытки происходят; очень жаль, что такое позволение дано, и всеми мерами надобно эту английскую торговлю прекратить. Канцлер [А. П. Бестужев] отвечал, что такие известия и в Коллегии иностранных дел получены, что один военный корабль в Персии построен, а другой заложен и что в этом один из англичан, недобрый человек, именем Элтон, упражняется, а беглые из России разбойники помогают; от коллегии Английскому двору сделаны представления, чтоб этот Элтон вызван был из Персии, и объявлено, что если он вызван не будет, то и торговля англичан с Персией вся пресечена будет. От английской компании к этому Элтону писано, чтоб выехал из Персии, за что обещана ему погодная пенсия по смерть до 2000 рублей; но он, несмотря на то, оттуда не едет, а иначе поступить с ним Английскому двору нельзя, ибо известно, что английский народ вольный»[32].

Вообще со времен царя Алексея Михайловича негласно считалось, что, кроме русских, никто своего флота на Каспии иметь не может. Точнее сказать, Россия просто не допускала подобного. Туркменские пираты, которые занимались грабежом и работорговлей, нападая на русских и персидских моряков, флотом считаться, конечно, не могут. Торговые корабли, правда, неплохо вооруженные, были на Каспии у англичан, и в качестве наказания Елизавета Петровна распорядилась задержать английские суда в Астрахани, и им предложили отныне возить свои товары в Персию на русских кораблях. Императрица тогда высказалась вполне определенно: «…так как эта коммерция для здешней империи не только не полезна, но и опасна быть видится, то о поправлении этого дела надобно прилагать старания, а лучше эту коммерцию отклонить и вовсе прекратить».

В августе 1746 года на Каспии появился первый персидский военный корабль. В Петербурге стали разрабатывать план ответных действий, тем более что заговорщиками был убит Надир-шах. И тайный совет решил «воспользоваться смутою в Персии и смертью шаха для искоренения корабельного строения, заведенного Элтоном: для этого предписать находящемуся в Гиляни резидентом Черкасову подкупить из бунтовщиков или других персиян, чтоб сожгли все корабли, построенные или еще строящиеся, сжечь также заведенное там адмиралтейство, анбары, парусные и прочие фабрики и инструменты, что можно будет, то бы все сожгли, а иное разорили б до основания, к чему хотя несколько их разных людей уговорить, чтоб они это сожжение как можно скорее сделали, и за то им хотя бы и знатную сумму из казенных денег выдать. Равномерно и о том стараться, чтоб заводчика этого корабельного строения Элтона оттуда достать, или уговорить, или тайно схватить, или у персиян за деньги выпросить и немедленно в Астрахань отослать».

Елизавета план одобрила, и он был осуществлен в 1751 году. Офицеры и матросы Каспийской флотилии, участвовавшие в операции по уничтожению персидского флота, были повышены в чинах и награждены. Элтона захватить не удалось. Формально Лондон не имел отношения к попытке создания персидского флота на Каспии. И обвинять британское правительство Петербург не мог. Но, по сути, за действиями таинственного Элтона стояла Ост-Индская компания, та, что якобы пыталась отозвать его из Персии письмом. А в разворачивающейся Большой Игре эта компания была особым, отдельным субъектом. Да и не только в ней, но и в международной политике вообще. Это, без всякого сомнения, уникальное явление и в экономике, потому что, по сути, именно Ост-Индская компания заложила основы современного мироустройства, когда целыми странами управляют частные корпорации и транснациональные банки, а войны в интересах государства и корпораций ведут частные армии, состоящие из наемников. При этом непонятно порой, где заканчиваются корпорации со своими интересами и начинается государство. И наоборот.

Вообще сама идея того, что может существовать государство, управляемое не монархом, не парламентом, не даже каким-нибудь мятежником, а структурой неодушевленной, юридическим лицом, компанией, многое объясняет. Если государства, в основе которых все-таки существует представление о личной власти, о личной ответственности, о личном управлении, уступают место обезличенным корпорациям, то это меняет весь политический уклад. Потому что цель любой коммерческой структуры — извлечение прибыли. Любой ценой. Нельзя создать коммерческую организацию, которая не будет извлекать прибыль. И в этом смысле англичане сразу показали, для чего вообще существует сама Британская империя. А именно — для извлечения прибыли.

Английская Ост-Индская компания появилась в 1600 году. Она пережила три династии на английском престоле — Тюдоров, Стюартов, ганноверцев и протекторат Кромвеля — и просуществовала два с половиной столетия. И Ост-Индская компания была государством в государстве, тем не менее с государством, то есть с Британской империей, тесно связанным. Можно даже больше сказать — не будь компании, не появилась бы Британская империя в том виде, в каком мы ее знаем.

К моменту появления в Индии европейцев — это были португальцы — в 16 веке никакого единого государства на полуострове Индостан, конечно, не существовало. Территорию нынешней Индии населяли разные народы, которые находились на разных уровнях развития и разделялись на разные религиозные группы. Раздробленность Индии выражалась также в огромном разноязычье и отсутствии единой письменности. Только основных языков было минимум три — индустани в Индостане, на нем же говорили городские купцы; бенгали, на котором говорили в нижнем течении Ганга, и маратский язык, на котором общались в западной части Декана. На южных берегах преобладали дравидийские языки. На Северо-Западе говорили на панджаби, в соседних княжествах — на кашмирском; при этом знать официально говорила на фарси, особенно в центральной части, которую занимало государство Великих Моголов, созданное великим реформатором и завоевателем, уроженцем узбекского Андижана Захиреддином Мухаммедом Бабуром и его внуком Акбаром. Остальная условная Индия разделялась на множество феодальных государств, в Ауде и Хайдерабаде, в Майсоре и ряде мелких княжеств власть находилась в руках феодалов-мусульман. В маратских княжествах и в большинстве раджпутских господствовали индусские князья — раджи. Они бесконечно воевали между собой. Примерно такая обстановка была в Индии, когда там в 1612 году появились англичане. Тогда могольский падишах Джахангир, сын Акбара, разрешил им основать торговое представительство в Сурате.

У англичан опыт взаимодействия с туземными правителями уже был, причем неплохой. Напомню — первым губернатором компании стал Томас Смит, купец и дипломат, один их тех, кто пытался несколькими годами ранее вести английскую игру в России, чтобы поставить под контроль путь из Архангельска в Персию. История Индии в этом смысле — довольно яркий пример того, что могло, точнее, должно было произойти и с нашей страной, пойди все в 1612 году по замыслу англичан. Да и как все может случиться в России сегодня, окажись у руля государства человек безвольный и слабый.

Когда Ост-Индская компания была основана — ее полное название, кстати, звучало как «Компания купцов Лондона, торгующих в Ост-Индиях», — акционерами новой структуры стали, как и в случае с Московской компанией, не только купцы, но и представители английского истеблишмента. Люди близкие к королеве, родственники министров, члены парламента, где у компании тут же возникло серьезное лобби. Компания состояла из двух органов: собрания акционеров и совета директоров во главе с управляющим. Первые путешествия финансировались путем подписки: постоянного капитала не было. В 1609 году король Яков I даровал Компании хартию, которая объявила срок ее монопольной торговли неограниченным.

Англичане в Индии, как и в России, терпеть конкурентов на важном для них рынке не собирались. И в 1612 году, даже если бы поляки смогли победить, отбиться от ополчения, то вряд ли бы сохранили контроль над русскими землями, учитывая замыслы англичан. Скорее всего, английский экспедиционный корпус нанес бы по ним удар. Во всяком случае, в Индии англичане повели себя именно так. Они показали португальцам, что не дадут им усиливать влияние, и в битве при Сували разгромили португальские экспедиционные войска. В 1640 году англичане основали второе торговое представительство, в Мадрасе. Через семь лет у Компании было уже 23 фактории. В Европу вывозят ткани, чай, специи, красители, хлопок. В 1690 году было основано поселение Компании в Калькутте, которая потом станет столицей Британской Индии. Англичане в итоге практически вытеснили из Индии португальцев, за ними остался только район Гоа, который вообще оставался в 20 веке последней европейской колонией в Южной Азии. Только в 1961 году индийские войска в ходе военной операции окончательно вытеснили португальцев оттуда. Индусы бросили против 4,5-тысячного гарнизона Гоа, состоявшего из солдат, полицейских и пограничников, 45-тысячную группировку, авиацию и весь свой флот. В результате Гоа был захвачен после трехдневных боев. В самой Португалии это посчитали аннексией и агрессией против национальной территории.

Основной оборот Ост-Индской компании строился вокруг торговли индийскими товарами в Европе, за них англичане получали серебро, которое шло из испанской Мексики. Английский королевский двор Компанию всячески поддерживал и, что называется, «прикрывал» в сложных ситуациях. Повторюсь, среди аристократии было полно акционеров. Компания получала королевские хартии и дипломатическую поддержку, по сути иммунитет, а взамен она предоставляла крупные займы короне. В 1657 году Компания получила хартию, превратившую ее в организацию с постоянным капиталом. Потом, когда в Англии была восстановлена монархия, Компания получила от короны остров Святой Елены и Бомбей. Забегая немного вперед, скажу, что, когда на острове Святой Елены оказался плененный Наполеон Бонапарт, охраняли его не английские войска. Точнее, не только английские войска, а армия как раз Ост-Индской компании, наемники. Это показывает, какую роль играла Компания в истории Англии. Сращивание государства и частной корпорации происходило год за годом, в 1683 году государство предоставило Компании право адмиралтейской юрисдикции, а через три года разрешило чеканить в Индии свою монету.

К середине 18 века, когда в Семилетней войне Франция потерпела поражение от Британии и, как результат, стала терять колониальное влияние, Ост-Индская компания превратилась в настолько мощную силу не только в Индии, но и во всей Южной Азии, что фактически заменила собой власть местных раджей и наибов на некоторых территориях. Скажем, в 1765 году Компания добилась получения права на сбор налогов в Бенгалии. Собирать налоги стало выгоднее, чем торговать бенгальскими товарами в Европе.

Этому предшествовала ползучая оккупация Бенгалии с конца 17 века, когда для защиты складов там была построена крепость Форт-Вильям, где разместилась и штаб-квартира Компании в Бенгалии; более того, в ее управлении находились три деревни около Калькутты. Компания стала заминдаром — то есть землевладельцем. К 1717 году англичане получили под контроль еще 38 деревень со всеми землями. Ее товары освобождались от пошлин при условии ежегодной уплаты в казну Великих Моголов 3 тысяч рупий, и, кроме того, английские грузы были освобождены от таможенного досмотра. Доходы Компании в 1717 году составили 278,6 тысячи фунтов стерлингов, в 1729-м уже 364 тысячи фунтов стерлингов. Довольно показательный пример.

Около факторий английской компании в Калькутте, Дакке, Касимбазаре и других городах Бенгалии стали создаваться ткацкие поселения. В одной только Калькутте на англичан работали больше 8 тысяч ткачей. Индийские агенты Компании раздавали ткачам материал, давали заказы, забирали готовый товар, обычно не без выгоды для себя. Рост английской торговли увеличивал зависимость Бенгалии, и местный наваб, который к тому времени уже мало подчинялся центру, будучи таким полунезависимым правителем, попытался обвинить англичан в том, что они нарушают договоренности, монополизировали всю торговлю; впрочем, сделать он уже ничего не мог. Компания работала жестко, закупала, например, будущий урожай оптом. Еще задолго до начала сезона сбора, скажем, зерна или риса представители Компании раздавали различные суммы индийским купцам, которые в свою очередь раздавали авансы скупщикам, а те — крестьянам. Таким образом, урожай заранее дешево закупался. Точно так же у ремесленников и ткачей заранее скупался весь будущий продукт.

Правитель Бенгалии наваб Сирадж-уд-Даул в 1756 году напал на Калькутту, взял ее штурмом и расправился со всеми пленными, закрыв 140 человек в небольшую камеру военной тюрьмы, где люди или задохнулись, или умерли от теплового удара. Генерал Роберт Клайв отбил город у индийцев, ответный поход окончился неудачей, а через год Сирадж-уд-Даул попытался объединиться с французами, точнее, французской Ост-Индской компанией, которая начала войну против англичан за колониальные владения в Индии. Это был такой локальный отголосок Семилетней войны. В 1757 году в битве при Плесси войска Британской Ост-Индской компании во главе с Робертом Клайвом разбили индийские войска, с этого дня началось шествие Компании по всей Индии.

На место бенгальского наваба англичане посадили лояльного им человека, причем ходили слухи, что Роберт Клайв взял за это с него крупную сумму. Новый наваб официально уступил англичанам право подоходного сбора, через год они получили уже от делийского императора право взимать и поземельную подать. В 1764 году английские войска разбивают индийцев в битве при Буксаре, делийский император Шах-Алам явился с повинной в английский лагерь. Был подписан унизительный для императора Аллахабадский договор, согласно которому Компания получила 400 тысяч квадратных километров на востоке Индии, дивани — право на правление Бенгалией, Бихаром и Ориссой, полный контроль над навабством Бенгалия и конфисковала бенгальскую казну. Англичане захватили ценностей на колоссальную сумму — 5 миллионов 200 тысяч фунтов стерлингов. И, главное, в 1765 году Бенгалия досталась Клайву в полную и вечную собственность, то есть буквально в его частную собственность. Он до конца жизни получал ренту за Бенгалию. Клайв стал английским губернатором Бенгала и на этом посту добился многого: отбил нападение делийского принца, отобрал Мадрас у французских конкурентов, поставил под контроль Хайдерабадское княжество, которое оставалось формально независимым, но без консультации с англичанами там не принималось ни одно решение. Клайв окончательно выгнал из Индии голландцев, которые тоже было попытались там немного поколонизировать.

Такая же жесткая экспансия шла и вокруг остальных баз Компании в Бомбее и Мадрасе. Компания почувствовала вкус победы и возможность наживы и принялась захватывать и ставить под полный колониальный контроль индийские государства. Четыре англо-майсурские войны за Майсур 1766–1799 годов и англо-маратхские войны за центральную часть Индии 1772–1818 годов привели к тому, что Компания фактически подчинила себе Индию. То есть элита, конечно, сохраняла свои посты, владения и даже доходы, и Компания признавала их «туземные государства». Но влиять уже ни на что махараджи, наибы, императоры и султаны не могли. Вариантов у них было немного. Первый — просто потерять все, что они имели. Пример Бенгальского наваба весьма наглядно демонстрировал, что это может случиться быстро и легко. Поэтому обычно все соглашались на подписание субсидиарного договора. Местные правители передавали Компании ведение иностранных дел, брали на себя обязательства оплачивать содержание армии Компании и британского чиновника при своем дворе. Любые споры с соседними княжествами подписант мог решать только при посредничестве Компании, было запрещено брать на службу европейцев без разрешения Компании, обычно часть территорий переходила под контроль Компании.

В каждом захваченном регионе Компания становилась реальной властью, она собирала налоги, контролировала деятельность местных чиновников, и повторялась примененная в Бенгалии схема: урожай крестьян скупался за год вперед по минимальным ценам, ремесленники прикреплялись к факториям, где за труд им платили гроши. При этом выросшие налоги разоряли население. И, например, во время голода в Бенгалии в 1769–1770 годах умерли от 7 до 10 миллионов человек. И тут все взаимосвязано, потому что как раз незадолго до этого, в 1767 году, английское государство обязало Компанию ежегодно выплачивать министерству финансов 400 тысяч фунтов стерлингов. В итоге из-за голода и разорения Бенгалии Компания оказалась на грани банкротства, ей дали заем, но взамен в 1773 году парламент принял билль премьер-министра Норта, вошедший в историю как Акт о регулировании. Государство обязало совет директоров Компании регулярно отчитываться перед министерствами финансов и иностранных дел.

На посты троих из четырех советников калькуттского генерал-губернатора были назначены государственные чиновники. Причем ставленники правительства попытались забрать себе большую часть полномочий. Во всяком случае, именно из-за этого возник конфликт в Бенгалии между генерал-губернатором Хейстингсом и его советником Фрэнсисом, который был ставленником правительства. Последний считал, что у Компании нужно отобрать политическую власть и провозгласить суверенитет над английскими владениями в Индии. С другой стороны, этот конфликт показал, насколько представители Компании лучше понимали местные реалии, нежели присланные из Лондона чиновники. Генерал-губернатор предлагал использовать систему, заложенную еще Великими Моголами, когда крестьяне владели небольшими участками земли. Но в итоге решили согласиться на предложение лондонских советников, у крестьян отобрали все старые права, сведя их к положению арендаторов, а собственниками земли остались только заминдары — крупные частные собственники, нередко связанные с самой Компанией. Кстати, именно такая несправедливая система землевладения в итоге стала одной из причин восстания сипаев в середине 19 века.

И государство постепенно, год за годом, все сильнее подбиралось к богатеющей Ост-Индской компании. В 1784 году был принят акт Питта, согласно которому учредили правительственный контрольный совет по делам Индии и генерал-губернатор стал наконец представлять именно государство. Владения компании в Индии и она сама передавались британскому Контрольному совету. Но Компания сохранила полную независимость в сфере торговли, и даже ее формальное подчинение Лондону мало на что повлияло. Это по-прежнему была частная корпорация, только теперь она оказалась чуть больше «под крышей» государства, а все принятые акты лишь усилили слияние чиновников и бизнеса.

Тем более что сам факт присутствия в качестве генерал-губернатора официального чиновника на ход захвата Индии не влиял. Разве что только ускорил его, потому что Компания фактически олицетворяла всю Империю. С конца 18 века, начав с Бенгалии, к середине века 19-го англичане подчинили себе последовательно Кочин, Джайпур, Траванкур, Хайдарабад, Майсур, княжества на северо-западе Индии, центральноиндийские княжества Гуджарат и Синд. К середине 19 века англичане полностью подчинили Пенджаб и северо-западную границу, это нынешняя граница Пакистана и Афганистана.

Важную роль в захвате Индии играли войска Ост-Индской компании. Сначала англичане воевали традиционно — экспедиционным колониальным корпусом. Но вскоре они стали нанимать на службу и обучать местных жителей, так, уже в 1757 году, когда англичане громили Сираджа-уд-Даула, в английском отряде было 2000 местных наемников. Но по-настоящему формирование войска Компании началось в 1772 году генерал-губернатором Уорреном Хейстингсом. Он как раз сделал основой армии индийских наемников, сипаев. Слово «сипай» происходит от персидского «сипахи» — солдат. Структура войск Компании была такова: старшие офицерские должности обычно занимали англичане, младший состав и рядовой — туземцы. При этом в Индии под контролем Компании оставались и собственно британские подразделения. Так, на 1796 год войска Компании насчитывали 70 тысяч, из них как таковых британцев 13 тысяч, а еще 57 тысяч сипаев. Для туземных подразделений была сформирована отдельная иерархия унтер-офицерских чинов. Сипай соответствовал рядовому британской армии, выше шли ланс-наик, наик и хавильдар в пехоте или ланс-дафадар-стажер, ланс-дафадар и дафадар в кавалерии — то же самое, что сержант, капрал и ефрейтор. Кстати, эти же названия до сих пор используются в индийских и пакистанских наземных войсках.

Пик численности войск Компании был достигнут в 1806 году — ее частная армия состояла из 158 500 человек. Из них сипаев было 134 тысячи. На тот момент вооруженные силы Британской Ост-Индской компании превосходили по численности собственно королевские войска и любую европейскую армию, кроме русской. Офицеры обучались в военной академии Компании в Аддискомбе в графстве Суррей, где изучали не только военное дело, но и язык хиндустани, механику и математику. И было чего ради содержать такую армию и вкладывать миллионы в ее боеготовность.

Все было ради прибыли и ради влияния Англии в Южной Азии. Компания была не просто богата, а сверхбогата. Она шокировала и восхищала размахом деятельности. На Темзе стояли огромные Ост-Индские доки, именно там разгружали хлопок, специи, краски, чай, драгоценности, шелка. Работать в Компании было невероятно престижным и прибыльным делом. За 10–15 лет службы в Индии люди сколачивали огромные состояния. По возвращении они строили себе шикарные особняки, нередко в индийском стиле, заводили поместья, привозили с собой индийскую прислугу. Возникла новая генерация англичан — родившихся и выросших в индийской колонии. Эти «британские индийцы» стали особой социальной прослойкой, они на самом деле внесли огромный вклад в английскую историю, культуру, военное дело. Среди них, например, Редьярд Киплинг, родившийся в Бомбее и большую часть своего творчества посвятивший именно Британской Индии.

Бенгальские сипаи, унтер-офицеры. Гравюра из журнала Pittoresque (1857). Morphart Creation, Shutterstock

В то время, когда Британия стала закрепляться в Индии, то есть в середине 18 века, на долю Индии приходилось порядка 27 % мирового ВВП. Это была вторая после Китая по богатству страна на планете. К тому моменту, когда Британскую империю стали именовать «мастерской мира», когда она стала самым влиятельным государством в мире, доля Индии составляла 1,5 %. При этом разрушение традиционных ремесел и деградация земледелия привели к гибели от голода до 40 миллионов индийцев. Англичане с помощью Ост-Индской компании высосали из Индии все, что могли. Индия стала одним из главных источников британского экономического, политического чуда 19 века. Без Индии не было бы ни имперского величия, ни промышленной революции в Англии, не создалась бы английская банковская система в том виде, в котором мы ее знаем. И недаром Индию называли жемчужиной в короне Британской империи. И, собственно говоря, после того, как Британия дала независимость Индии в 1947 году, империя тут же перестала существовать. Вся мощь Британской империи — это была Индия. Поэтому весь 18 и 19 века англичане воспринимали практически всю политику на евроазиатском континенте через призму обороны Индии. Именно поэтому они так внимательно следили за тем, что происходило в Османской империи, на Кавказе, на Балканах, в Персии и в Афганистане. Именно поэтому англичане с таким напряжением смотрели, как разрастается, усиливается и становится все более уверенной в себе Российская империя.

Хотя после инцидента с уничтожением персидских кораблей, построенных англичанами на Каспии, отношения Англии и России до конца 18 века были вполне дружественными. Не союзническими, каждая сторона уже отлично понимала, что можно ждать от «партнера», но и до открытого конфликта дело не доходило. Ссориться с русскими англичане не хотели. Британская империя обладала, безусловно, сильнейшим флотом в мире. И военным, и торговым. Но также всем было ясно, что без сухопутной операции русских победить невозможно, а воевать с русскими — это не то же самое, что разгонять туземные армии в Индостане. Промышленный потенциал Британской империи был куда выше, экономика была мощнее, чем в Российской империи. Но английская экономика весьма сильно зависела от русской торговли. В третьей четверти 18 века в русские порты ежегодно прибывало от 600 до 700 английских торговых судов.

Поэтому отношения двух держав в конце 18 века строились в форме этакого дружелюбного недоверия. Об отношениях с Англией в эпоху Екатерины II очень емко сказал историк Сергей Соловьев:

«Содержанием отношений с Англиею по-прежнему были бесплодные толки о союзе. Делали друг другу взаимные комплименты: Панин[33] в заметках своих для императрицы называл англичан торгашами, лавочниками; новый английский посланник Макартней, жалуясь на медленность переговоров, писал своему министерству, что не может быть иначе в стране, где все дело ведется в лавках, величаемых коллегиями, и мелкими купцами, которых угодно называть членами комиссий. Это относительно торгового договора; что же касается политического союза, то Макартней нашел другого противника уже не в членах русских комиссий; он писал: “Король прусский не желает, чтоб русский двор имел других союзников, кроме него”»[34].

Договор о мире, дружбе и взаимной торговле граф Панин и английский посланник Джордж Маккартни в июле 1766 года в итоге подписали. Никита Панин, правда, хотел пойти дальше и создать «Северный аккорд» — союз всех северных держав, который был мало возможен, потому что Англия не могла быть союзником Саксонии из-за противоположных интересов. И, кроме того, в Лондоне хотели оказывать России помощь в случае войны с Османской империей. А Панин пытался включить и такой пункт в договор. Ослабить турок руками русских, впрочем, были всегда рады, и поэтому Англия в ходе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов занимала позицию дружественного России нейтралитета.

Когда Екатерина II приняла решение отправить в ходе войны в Восточное Средиземноморье русскую эскадру, то о возможной английской поддержке она написала вполне определенно:

«Об Англии справедливо можем мы сказать, что она нам прямо доброжелательна, и одна из дружественных наших держав, потому что политические наши виды и интересы весьма тесно между собой связаны и одним путем к одинаковой цели идут. Кроме того, имеем мы с великобританской короной трактат дружбы и коммерции, которым взаимная наша навигация в землях и владениях обеих сторон поставлена в совершенной свободе. Довольно, кажется, было бы сих двух оснований к удостоверению нашему, что порты его британского величества будут отверсты эскадре нашей; но и затем еще, начиная экспедиции наши в Средиземное море, изъяснились мы откровенно чрез посла нашего с королем великобританским и получили уверение, что дружественные, и как таковые снабжаемы всякой, по востребованию обстоятельств, нужной помощью»[35].

И кстати, английские послы в европейских столицах тогда заявили, что попытка воспрепятствовать проходу русской эскадры будет рассмотрена как акт, враждебный Британии. Англия предоставила свои порты для базирования и ремонта русских кораблей. В ходе Русско-турецких войн 1768–1774 и 1787–1791 годов Англия активно продавала в Россию оружие, строила по русскому заказу военные корабли. Да и английские офицеры охотно нанимались на русскую службу. Многие стали известны и прославили и себя, и Россию великими победами.

Вот, например, судьба адмирала Самуила Карловича Грейга. Он родился 30 ноября 1736 года, его отец был капитаном торгового судна, сам он тоже стал моряком. Ему было всего 14 лет, когда он стал волонтером военно-морского флота Великобритании. Во время Семилетней войны он уже был помощником капитана, участвовал в морских сражениях, в 1761 году стал лейтенантом флота. Он оказался в России, когда правительство Екатерины Второй принялось модернизировать флот и обратилось к Лондону с просьбой прислать нескольких боевых офицеров, чтобы те помогли в этом начинании. Состоянием русского флота, точнее, боевой подготовки, императрица весьма недовольна, в одном из писем она сообщала:

«У нас в излишестве кораблей и людей, но у нас нет ни флота, ни моряков. В ту минуту, когда я подняла штандарт и корабли стали проходить и салютовать, два из них погибли было по оплошности их капитанов, из которых один попал кормою в оснастку другого, и это во сте, быть может, туазах от моей яхты; добрый час они возились, чтоб высвободить свои борта, что наконец им и удалось, к великому ущербу их мачт и оснастки. Потом адмиралу хотелось, чтоб они выровнялись в линию; но ни один корабль не мог этого исполнить, хотя погода была превосходная. Наконец, в 5 часов после обеда приблизились к берегу для бомбардирования так называемого города. Впереди поместили одну бомбардирскую лодку и когда хотели поставить около нее другую, то с трудом успели такую найти, потому что никто не держался в линию. До 9 часов вечера стреляли бомбами и ядрами, которые не попадали в цель. Сам адмирал был чрезвычайно огорчен таким ничтожеством и признается, что все выставленное на смотр было из рук вон плохо. Надобно сознаться, что корабли походили на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, а не на военный»[36].

И вот попавший на русский флот Грейг в 1764 году получил звание капитана первого ранга. Он командовал кораблями Балтийского флота, а в 1770 году Грейг возглавил один из отрядов, входивших в эскадру, отправленную в Средиземное море. В Хиосском сражении Грейг командовал центром эскадры. В бою он проявил подлинный героизм и был немедленно возведен графом Орловым в звание адмирала. В 1772 году руководил морской атакой на Чесменскую крепость, а потом и сам стал командовать русской эскадрой в Средиземном море.

Контр-адмирал Самуил Карлович Грейг (1735–1888). Неизвестный художник (18 век). Центральный военно-морской музей (Санкт-Петербург). Фото: А. Варфоломеева, РИА Новости

В 1775 году Грейг стал губернатором Кронштадта, через три года разгромил шведский флот в Гогландском сражении. Но вскоре умер от тифа. Самуил Грейг был не просто флотоводцем, он был и реформатором русского флота: под его руководством были усовершенствованы конструкции корпусов кораблей, впервые в практике русского флота была обшита медными листами подводная часть корабля, что значительно улучшило его ходовые качества.

В годы Русско-турецких войн англичане помогли Российской империи в переоснащении оружейной промышленности. Русские дипломаты смогли уговорить английских инженеров поехать на работу в Петербург, они установили там новейшие английские воздуходувные машины, сверлильные станки, которые фактически украли, покидая Англию. Человека, который сделал это и поднял на совершенно новый уровень производство пушек в России, звали Чарльз Гаскойн, или, по-русски, Карл Карлович Гаскойн. На заводах, руководимых Гаскойном, брак орудийных стволов никогда не превышал 4 %. Он стал действительным статским советником, но получал жалованье выше генералов русской армии. Между прочим, именно Гаскойн основал чугунолитейные заводы в Кронштадте и Луганске и Механический завод в Петербурге. Его биография могла бы стать основой приключенческого фильма. Гаскойна незаслуженно забыли после революции, а в 1930-е годы была уничтожена и его могила.

В 1793 году Российская империя начала подготовку к военной операции, которая могла бы изменить ход мировой истории. Черноморский флот был усилен, в Херсон прибыл новый главнокомандующий граф А.В. Суворов, а на Санкт-Петербургском монетном дворе мастер Тимофей Иванов тайно чеканил медали, на одной стороне которых была изображена Екатерина II, а на другой — горящий Константинополь, падающий минарет с полумесяцем и сияющий в облаках крест. Российская империя решила захватить проливы Босфор и Дарданеллы. Это сейчас они открыты для русских кораблей, а тогда турки держали русский флот взаперти. Но весной 1793 года в Польше началось восстание, и Екатерина была вынуждена отказаться от похода на Стамбул. Однако от этих планов императрица не отказалась окончательно. Новую операцию по расчленению Османской империи запланировали на 1797 год. План был таков: отряд графа Зубова должен был через Персию пройти в турецкую Анатолию. Суворов с армией направился бы в Турцию через Балканы, а вице-адмирал Ушаков атаковал бы Стамбул с моря, с пролива Босфор.

Но 6 ноября 1796 года Екатерина Великая умерла, и на престол взошел Павел I. Он прекратил подготовку к Стамбульской операции и вообще первые месяцы своего правления вел крайне осторожную внешнюю политику: не вмешивался в европейские дела, лишь наблюдая за ними. А в Европе уже разгорался пожар. Французская армия под командованием Наполеона Бонапарта вторглась в Италию, громя австрийские корпуса и армии. Французы заняли Венецию, острова Средиземного моря, затем захватили Мальту, а позже французская армия высадилась в Египте, оккупировав его после быстрого разгрома турецких войск.

В начинавшейся на континенте войне Павел I выступил против французов на стороне Англии, которая, конечно, не могла допустить такого усиления своего давнего соперника Франции. Хотя объективно Россия от участия в войне ничего не приобретала. По сути, Павел предоставил Британии русских солдат в качестве пушечного мяса. 29 декабря 1798 года в Петербурге был подписан русско-английский договор, согласно которому Россия обязывалась направить в Европу для военных действий против Франции 45-тысячную армию, а Англия со своей стороны соглашалась предоставить единовременную денежную субсидию в 225 тысяч фунтов стерлингов плюс ежемесячные выплаты в размере 75 тысяч. Именно тогда русская армия совершила свой знаменитый поход по Европе под командованием Суворова и отчаянный переход через Альпы.

Другой русский экспедиционный корпус был высажен в Голландии, где потерпел сокрушительное поражение. Правда, в итоге Англия заполучила весь голландский флот, а России не досталось ничего. Как не досталось ничего и в случае с Мальтой. Павел I был уверен, что остров достанется русским. Ведь он, Павел, был гроссмейстером Мальтийского ордена, остров он совершенно всерьез намеревался сделать российской губернией, а в перспективе одной из баз российского флота на Средиземном море. Но англичане не только не отдали остров союзникам, но и сделали его своей колонией.

Постепенно Павел осознал всю глупость затеянной им военной авантюры. А Наполеон тем временем вернулся во Францию, бросив свои войска в Египте, и стал первым консулом Франции — фактически диктатором с огромными полномочиями. И, как ни странно, он заговорил о необходимости мира с Россией. Он пишет министру Талейрану в январе 1800 года: «Мы не требуем от прусского короля ни армии, ни союза; мы просим его оказать лишь одну услугу — примирить нас с Россией». Примерно такая же мысль о союзе с Францией пришла в голову и разобиженного на англичан русского императора. На донесении, полученном 28 января 1800 года от русского посланника в Берлине, где сообщалось о попытках французов установить контакт, Павел пишет: «Что касается сближения с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть ее прибегающей ко мне, в особенности как противовесу Австрии».

24 августа начинается блокада Англии со стороны России. Британцы захватили несколько датских торговых судов, которые шли в Санкт-Петербург. В ответ Павел выпустил указ: «Уведомясь, что английское правительство в нарушение общих народных прав дозволило себе насильственным образом обидеть датский флаг заарестованием купеческих их кораблей, шедших под прикрытием датского военного фрегата; таковое покушение приемля Мы в виде оскорбления, самим нам сделанного, и обеспечивая собственную нашу торговлю от подобных сему наглостей, повелеваем: все суда, английской державе принадлежащие, во всех портах Нашей империи арестовать и на все конторы английские и на все капиталы, англичанам принадлежащие, наложить запрещение; а каким образом в сем поступить, имейте снестись с президентом коммерц-коллегии князем Гагариным».

Британцы отпустили датские корабли, Павел остыл и указ отменил, но еще через два месяца он окончательно порвал отношения с Лондоном. 23 октября 1800 года был наложен «секвестр на все английские суда, в российских портах находящиеся», заодно император приказал наложить запрет на продажу английских товаров и остановить долговые платежи англичанам, он распорядился назначить комиссаров для ликвидации долговых расчетов между русскими и английскими купцами. Уже 19 ноября вышло общее предписание о том, чтобы «впредь до особого повеления не впущать в Россию никаких английских товаров». Это экономическая война, и в Лондоне понимали катастрофические для британцев последствия куда лучше, чем, видимо, сам Павел. В декабре 1800 года Россия подписывает вместе с Пруссией, Швецией и Данией договоры, возобновлявшие в более широких размерах систему вооруженного нейтралитета 1780 года, а в декабре русский император написал Бонапарту, предложив принцип невмешательства: «Я не говорю и не хочу пререкаться ни о правах человека, ни о принципах различных правительств, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которой он так нуждается»[37].

И Наполеон Бонапарт соглашается. Видимо, первым из европейских монархов он понимает, что союз с Россией, настоящий союз, выгоднее любой войны и может сделать того, кто в этот союз вступит, главным игроком на европейском политическом поле. Впрочем, это ясно и в Лондоне, где решают не допустить франко-русского союза. Потому что речь идет ни много ни мало о существовании Британской империи. Наполеон освобождает 6000 русских пленных, взятых во время Швейцарского похода Суворова и других операций в Европе, причем без всяких условий. Солдаты идут домой в полной униформе, с оружием и знаменами.

А Павел наносит по Англии новый удар. 18 февраля 1801 года он запрещает вывоз из России жизненно важных для англичан товаров: такелажной пеньки, древесины для корабельных мачт и палубного теса, смолы для пропитки швов. «…Чтобы со стороны коммерц-коллегии приняты были меры, дабы пенька от российских портов ни под каким видом и ни через какую нацию не была отпускаема и переводима в Англию, а потому и должно принять предосторожность, чтобы комиссии, даваемые от англичан по сей части купечеству и конторам других наций, не имели никакого действия; российскому же купечеству объявить, что ежели таковой перевод, под каким бы то предлогом ни было, открыт будет, то все количество сего товара будет описано и конфисковано в казну без всякого им платежа».

Император Павел I (1754–1801). Гравюра П. Плахова (с оригинала Кюгельхена). Фото: РИА Новости

Историки традиционно объясняют эти постановления якобы безумием Павла I. Хотя все, что он делал, соответствовало логике экономического удушения обидевших его англичан. Ведь одновременно Россия возобновила свою торговлю с Францией. Французским пиратам и военным запретили нападать на русские корабли. «Вследствие мер, принятых со стороны Франции к безопасности и охранению российских кораблей, повелеваем сношения с сею державою разрешить и прежде положенные на сие запрещения отменить».

Конечно, англичане не сидели сложа руки. Как только союзники сколотили антианглийский блок, Лондон отдает приказ захватывать все корабли, принадлежащие балтийским государствам, вступившим в союз с Россией. В ответ на это Дания захватила Гамбург, а Пруссия Ганновер — территории, которые традиционно контролировала Англия.

Но это в целом были не самые тревожные для Лондона звоночки. Куда хуже было то, что Павел I всерьез решил отобрать у них Индию. Вообще налаживание связей с Азией было одной из целей русского императора и до этого. Он искренне хотел наладить несколько подпорченные в царствование Петра I отношения с Хивой. При Павле были созданы или усилены Астраханская, Кизлярская, Моздокская и Троицкая таможни. Вдоль торгового пути из столицы империи через Нижний Новгород в Оренбург и далее в Бухару и Хиву создавались новые торговые конторы. Но теперь Павел решает отправить войска через Среднюю Азию, чтобы ударить в самое сердце Британской империи.

12 января 1801 года Павел отправил к атаману Войска Донского, генералу от кавалерии Орлову, несколько рескриптов. В первом из них государь писал:

«Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих — шведов и датчан. Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар им может быть чувствителен, и где меньше ожидают. Заведении их в Индии самое лучшее для сего. От нас ходу до Индии от Оренбурга месяца три, да от вас туда месяц, а всего месяца четыре. Поручаю всю сию экспедицию вам и войску вашему, Василий Петрович. Соберитесь вы со оным и вступите в поход к Оренбургу, откуда любою из трех дорог или и всеми пойдите, и с артиллериею, прямо через Бухарию и Хиву на реку Индус и на заведении английския, по ней лежащия. Войска того края, их таковаго же рода, как ваше, и так, имея артиллерию, вы имеете полный авантаж. Приготовьте все к походу. Пошлите своих лазутчиков приготовить или осмотреть дороги; все богатство Индии будет вам за сию экспедицию наградою. Соберите войско к задним станицам и тогда уведомьте меня, ожидайте повеления итти к Оренбургу, куда пришед опять ожидайте другого — итти далее. Такое предприятие увенчает вас всех славою, заслужит, по мере заслуги, мое особое благоволение, приобретет богатства и торговлю и поразит неприятеля в его сердце. Здесь прилагаю карты, сколько у меня их есть. Бог вас благослови.

Есмь ваш благосклонной, Павел»[38].

В следующем рескрипте, от 12 января, император уточняет задачу экспедиционному корпусу:

«Индия, куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведении торговыя, приобретенныя или деньгами, или оружием, то и цель все сие разорить и угнетенных владельцев освободить и ласкою привесть России в ту же зависимость, в какой они у англичан, и торг обратить к нам. Сие вам в исполнение поручая, пребываю вам благосклонным. Павел».

И на следующий день Павел снова шлет письмо казачьему атаману:

«Василий Петрович. Посылаю вам подробную и новую карту всей Индии. Помните, что вам дело до англичан только и мир со всеми теми, кто не будет им помогать; и так, проходя их, уверяйте о дружбе России и идите от Инда на Гангес, и так на англичан. Мимоходом утвердите Бухарию, чтоб китайцам не досталась. В Хиве высвободите столько-то тысяч наших пленных подданных. Если бы нужна была пехота, то вслед за вами, а не инако, прислать будет можно. Но лучше, кабы вы то одни собою сделали.

Вам благосклонной. Павел»[39].

Генерал Василий Петрович Орлов, герой русско-турецких войн, участник штурма Измаила, к выполнению высочайшего повеления приступил «со всевозможною поспешностию». В поход выступили всего 22 507 человек при 14 орудиях. Все полки разделены были на четыре эшелона, из которых первым, в составе 13 полков, командовал генерал-майор Платов, будущий герой войны 1812 года. Его для этого похода освободили из Петропавловской крепости, где он сидел, будучи заподозренным Павлом в каком-то заговоре.

Уже 1 марта генерал Орлов донес государю, что полки «со всех пунктов выступили в поход минувшего февраля 27-го и 28-го чисел, и продолжать будут марши от 30 до 40 верст в сутки». Конец февраля, очевидно, не самое удобное время для военных походов — в Донских степях, где шли казаки, бушевали метели, стоял мороз, и передвигаться было крайне трудно. Артиллерия вообще еле двигалась. А из-за раннего вскрытия рек приходилось часто изменять маршрут, вследствие чего казаки по несколько дней не получали продовольствие и фураж. На самом деле экспедиция была плохо подготовлена, центральноазиатских эмиров и ханов никто не предупреждал, и вряд ли казаки смогли бы пройти по их землям без боев. Казаки шли без заготовления продовольствия, без обоза, без лазаретов и даже без маршрутов. Этому авантюрному походу предшествовала переписка Павла с Наполеоном. 9 декабря 1800 года первый консул писал: «Я желаю видеть скорый и неизменный союз двух могущественнейших наций в мире… ибо, когда Англия, император Германии и все другия державы убедятся, что как воля, так и руки наших двух великих наций стремятся к достижению одной цели, оружие выпадет у них из рук, и современное поколение будет благословлять ваше императорское величество, как избавителя от ужасов войны и раздоров партий».

Ответ Павла от 2 января 1801 года был положительным: «Несомненно, что две великия державы, вошедшия в соглашение между собою, повлияют на остальную Европу самым положительным образом, и я готов это исполнить». Он посылает Наполеону еще одно письмо, практически тут же, сообщая об угрозе со стороны Англии. «Не мне указывать вам, что вам следует делать, но я не могу не предложить, нельзя ли предпринять или, по крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии; подобные действия, произведенныя в то время, когда она видит себя изолированною, могли бы заставить ее раскаяться в своем деспотизме и в своем высокомерии. Прошу вас принять в соображение то, что я вам предлагаю и указываю»[40].

Французы также должны были ударить по Британской Индии совместно с русскими казаками. Командование французским корпусом было поручено генералу Массена. Он должен был взять вверенный ему корпус, спуститься с ним на судах по Дунаю до Измаила, пересечь Черное и Азовское моря и войти в Таганрог. Дальше — марш через Южную Россию, по Каспийскому морю из Астрахани в персидский порт Астрабад. Все перемещение из Франции в Астрабад, по предварительным подсчетам, должно было занять восемьдесят дней. Следующие пятьдесят дней должны были уйти на поход через Кандагар и Герат, и планировалось, что к сентябрю того же года объединенный отряд достигнет Индии.

Павел, правда, отправил казаков, не дожидаясь прибытия французского корпуса. И вообще, он был в той ситуации слишком самоуверен — чего стоит только вот это распоряжение Платову: «Мимоходом утвердите Бухарию, чтоб китайцам не досталась», то есть по пути в Индию еще и Бухару захватить. Известие о походе заставило Лондон содрогнуться. Франция и Россия с союзниками и так поставили Англию в сложное положение, по сути речь шла об общеевропейской блокаде. Кроме всего прочего, Павел ведь запретил поставлять в Англию русское зерно; затянись блокада еще на месяцев шесть-восемь, и британцам пришлось бы туго. Из-за блокады стало трудно продавать вывезенные из колоний товары. А за три года до этого в Ирландии произошло восстание против английского владычества, которое подавили с особой жестокостью. Одним словом, страну и так лихорадило, без русских авантюр с походом на Индию. Политический кризис в итоге привел к отставке кабинета английского премьера Уильяма Питта Младшего 2 февраля 1801 года.

И трудно сказать, чем закончилось бы дело, если бы 12 марта 1801 года император Павел I не был убит заговорщиками в Михайловском замке. События той ночи были долгое время в Российской империи засекречены, официально считалось, что государь скончался от апоплексического удара; впрочем, в народе обычно к этим словам иронично добавляли сочетание «табакеркой в висок». То есть и до 1905 года, когда официально признали, что Павла убили заговорщики, в числе которых был его сын, расправа над Павлом не являлась ни для кого секретом. И почти сразу после смерти императора по столице поползли слухи, что к смерти Павла, к дворцовому перевороту были причастны англичане и англофильское лобби при дворе. И косвенных доказательств тому есть множество. Прежде всего, сообщения о смерти Павла I стали появляться в английских газетах задолго до его фактической смерти. Еще чаще писали о безумии русского императора. То есть, выражаясь современным языком, была проведена информационная подготовка. Как, например, перед нападением на Ирак в 2003 году американские СМИ несколько месяцев убеждали граждан США, что у Саддама Хусейна может быть оружие массового поражения и поэтому Америка просто вынуждена начать военную операцию. Или в начале гражданской войны в Сирии все западные СМИ в один голос твердили, что никто в стране, кроме кучки оппозиционеров, не поддерживает режим Башара Асада и поэтому цветной переворот в стране — это благо, а возможное вторжение сил НАТО или просто США и союзников — тем более.

Англичанам было на кого опереться в России — среди дворянства Павел снискал дурную славу. Его не любили, его реформы ненавидели, его считали сумасшедшим. Подробный разбор неоднозначного правления Павла не является предметом этой работы. Все желающие могут без труда прочитать о том, сколько бестолковых и абсурдных решений было принято им и в то же время сколько пользы он принес России. Поскольку Британия была главным внешнеэкономическим партнером России, блокада торговли, введенная Павлом, означала колоссальные убытки для русских помещиков. А кто же были крупнейшими землевладельцами? Церковь и дворяне. Высший класс в России, как часто бывало в подобных ситуациях, оказался в национальном смысле совершенно дезориентированным. Потеря прибыли — а она, конечно, маячила на горизонте, тем более что и англичане намеревались в ответ ввести блокаду русских портов, оказалась важнее интересов страны.

Важно, что инициатором заговора был дипломат, вице-канцлер Российской империи Никита Панин. Страстный искренний англоман, он считал русско-французский союз «постыдным делом» и активно работал против сближения Парижа и Петербурга. Он попал в опалу как раз в тот момент, когда коалиция Англии и России развалилась. Одновременно с этим из России был выслан английский посол Чарльз Уитворт. Павел писал русскому посланнику в Лондоне графу Воронцову:

«Имея давно уже причину быть недовольным поведением кавалера Витворта в теперешних обстоятельствах, когда нужны… мир и согласие, дабы избегнуть неприятных следствий, какия могут произойти от пребывания при моем дворе лживых министров, желаю, дабы кавалер Витворт был отозван, о чем вы, сообща аглицкому министру, требуйте назначения другого министра»[41].

Впрочем, и будучи высланным, Уитворт продолжал руководить заговором, находясь в Копенгагене. А заговор окончательно оформился в ноябре 1800 года, когда руководство в свои руки взял граф Петр Пален, губернатор Петербурга и руководитель внешнеполитического ведомства в последние три месяца жизни императора. Огромную роль в заговоре играла и Ольга Жеребцова, сестра князя Платона Зубова, который был последним фаворитом Екатерины II. Жеребцову считали любовницей посла Уитворта. Ее близкий родственник князь Петр Лопухин рассказывал:

«Витворт через посредство О.А. Жеребцовой был в сношениях с заговорщиками; в ее доме происходили сборища, через ее руки должна была пройти сумма, назначенная за убийство или по меньшей мере за отстранение императора Павла от престола. За несколько дней до 11 марта Жеребцова нашла более безопасным для себя уехать за границу и в Берлине ожидала исхода событий. Как только известие о кончине императора Павла дошло до Берлина, Жеребцова отправилась дальше, в Лондон. Там она получила от английского правительства сумму, соответствовавшую 2 млн руб. Эти деньги должны были быть распределены между заговорщиками, в особенности между теми, которые принимали участие в убийстве. Но Жеребцова предпочла удержать всю сумму за собою, будучи уверена, что никто не отважится требовать заслуженного вознаграждения»[42].

Причем судя по тому, какими огромными суммами обладали заговорщики, финансирование могло исходить только из Лондона. Есть сведения, что за содействие в возвращении в Петербург опального семейства Зубовых, участников убийства, Пален дал взятку в 200 тысяч рублей — целое состояние. И очень важно посмотреть, что же сделал участник убийства Павла, его сын Александр I, сразу после того, как взошел на престол. Одним из первых указов царя, подписанных уже 12 числа, был рескрипт о прекращении казачьего похода на Индию. Фельдъегерь с пакетом для генерала Орлова догнал казаков 23 марта в селе Мечетном Саратовской губернии. Они только собирались выходить, что называется, на «оперативный простор», но именно в этот момент поход был прерван. Вероятно, трагическая смерть Павла, точнее, его убийство предотвратило неминуемую гибель 22 тысяч казаков. Они, конечно, были невероятно храбрыми и умелыми воинами, умели выживать в самых лютых условиях, но вряд ли они дошли хотя бы до афганской границы. Потому что непонятно, сколько схваток с хивинскими, бухарскими или туркменскими отрядами пришлось бы на долю казаков.

И вряд ли можно считать совпадением, что всего за три месяца до этого, 24 декабря 1800 года, в Париже было совершено покушение на Наполеона. Роялисты, сторонники свергнутых Бурбонов Жозеф Пьер Пико де Лимоэлан и Робино де Сен-Режан, взорвали бочонок с порохом, припрятанный в тележке на улице Сен-Никез, по которой Бонапарт следовал в карете в Оперу на премьеру оратории Гайдна «Сотворение мира». У первого консула и председателя Государственного совета Французской республики не было никаких сомнений в том, что за покушением стоят еще и англичане, во всяком случае он высказывался об этом вполне определенно. А узнав о случившемся в Санкт-Петербурге, Бонапарт заявил: «Эти проклятые, бессовестные англичане! Они промахнулись по мне на улице Сен-Никез 3 нивоза[43], но они попали в мое сердце… там, в Михайловском замке Петербурга…»[44]

С приходом к власти Александра I союз с Парижем был разорван. Граф Пален как глава русской дипломатии по повелению императора сообщил находившемуся в продолжительном отпуске в Саутгемптоне бывшему посланнику в Лондоне С.Р. Воронцову 13 марта 1801 года, что «петербургский кабинет, вернувшись отныне к своим принципам, некогда снискавшим ему всеобщее доверие Европы, готов сблизиться с сент-джемским кабинетом, чтобы восстановить между Россией и Великобританией единодушие и доброе согласие, которые всегда характеризовали отношения этих двух империй… Соблаговолите сделать британскому кабинету первые предложения относительно этого и одновременно дайте понять ему, что как только лондонский двор приступит к назначению представителя при нашем дворе, е.и. в. не замедлит со своей стороны ответить взаимностью на этот акт восстановленного доверия и снабдит вас, г-н граф, своими полномочиями»[45]. В письме особо подчеркивалось, что Петербург, «желая видеть восстановленным доброе согласие между двумя странами, будет, разумеется, этому способствовать всеми средствами, которые он сочтет совместимыми с самой строгой справедливостью»[46].

Единственное, о чем попросил Александр, — это условие признания Англией принципов вооруженного нейтралитета, что на самом деле было крайне важно. Потому что зимой 1801 года, еще при жизни Павла, англичане перешли к решительным действиям. Флот адмирала Паркера, пройдя вдоль берегов Швеции, вошел в Балтийское море и подверг варварской бомбардировке Копенгаген. Дальше флот направился к базе русского флота — Ревелю, правда, там они не решились атаковать корабли, находившиеся под прикрытием русских береговых батарей. А потом воевать надобность отпала. С помощью убийства Павла I англичане решили сразу несколько проблем: ликвидировали опасного, несговорчивого русского императора, сделали его сына Александра заложником этого убийства, потому что впоследствии Александр так и не смог оправиться от внутреннего ощущения, что он совершил страшный грех, и по большому счету до самой своей кончины он был глубоко надломленным человеком. И потом англичане использовали Александра как проводника своих интересов и политики. Но самое главное — им удалось устранить ставшую внезапно столь реальной угрозу Индии. Но внутренний страх того, что русские могут повторить поход к берегам Ганга, преследовал Лондон до самой русской революции 1917 года.

Все хотят играть в чатурангу[47]

После незавершенного похода казаков на Индию английские политики еще долго приходили в себя. Степень ужаса, охватившего официальный и деловой Лондон, трудно представить. Все осложнялось еще и тем, что англичане отлично понимали две вещи. Во-первых, что русские действительно способны дойти до Индии. После суворовских рейдов по заснеженным Альпам ни у кого не было сомнений, что русский солдат обладает волей, упорством, храбростью и невероятной выносливостью. И даже расстояние в тысячи километров не являлось для русской армии серьезной преградой. Учитывая то, насколько расширились границы Российской империи всего за 200 лет, за 17 и 18 века, англичанам было нетрудно оценить потенциал русских военных, дипломатов, путешественников. Во-вторых, в Лондоне понимали, что Индия для русских — это не какая-то далекая, неизвестная земля, что пути в Индию русскими купцами неплохо изучены и что вообще-то от Астрахани или даже Москвы до Дели и Лахора куда ближе, чем от Лондона. И связи между странами были куда теснее, чем нам сегодня кажется.

Еще в 1532 году Бабур, основатель империи Великих Моголов, направил в Москву посла с предложением дружбы великому князю Московскому. Пока посол добирался до русской столицы, Бабур умер и был похоронен в Кабуле. Впрочем, великий князь Московский Василий III на предложение Бабура и так не согласился — просто не имел достаточно сведений о положении дел в Индии.

Постоянные и плодотворные торговые отношения между русскими и индийскими купцами сначала были установлены через Центральную Азию, это произошло, когда в Астрахани появилась колония купцов из Индии. И ездили они туда довольно регулярно. Причем часто индийские торговцы добирались и до Казани, и до Нижнего Новгорода. Во всяком случае, уже в 1638 году казанский воевода И.В. Морозов сообщал в столицу о приезде в Казань персидских и индийских купцов и отправлял царю роспись, то есть список, привезенных ими даров и товаров.

«В нынешнем, государь, во 146-м году августа в 2 день писали к нам, холопем твоим, из Астарахани окольничей и воеводы Федор Васильевич Волынской с товарыщи. По твоему государеву указу отпустили де они из Астарахани к тебе, государю, к Москве персицкого шах-Софиева купчину Бежим-бека с шаховыми товары, а с ним шаховых и его купчининых людей 35 человек. <…>

Да с шах-Софиевым же, государь, купчиною приехали в Казань индейцы торговые люди Моллачко да Кишнячко, а нам, холопем твоим, подали в твоей государеве съезжей полате астараханскую проезжую грамоту, а в проезжей их грамоте написано, что они отпущены с товары. <…> И те купчинины росписи даром и товаром и индейцов товаром послали к тебе, государю, под сею отпискою с казанцом сыном боярским… (Оставлено место для вписания имени.) А отписку, государь, и даром и товаром роспись велели подать в Посольском приказе твоим государевым дьяком думному Федору Лихачеву да Максиму Матюшкину да Григорью Львову. А купчин отпустили к тебе, государю, к Москве с тем же астараханским приставом с Ондреем и с толмачем с Митькою. Да с ними ж отпустили индейцов Моллачка да Кишнячка с их товары августа в 21 день»[48].

Причем из росписи видно, что «индейцы» настроены были на серьезный бизнес в Московском государстве.

«У индейцев у Моллачка Седукова да у Кишнячка Молтаева товару: 4600 киндяков, 900 араней, 700 полукисей, 50 кумачей красных, 150 выбоек меньшие руки, 11 выбоек арапских, (л. 17) 196 киндяков, 48 полукисей, 57 ансырей шолку ласу, 40 зенденей, 120 выбоек ардевильских, 26 фереспирей, 15 фат, 200 ансырей шолку аряского, 18 дараг гилянских, 18 дараг кошанских, 150 дараг ляковых, 7 кушаков шолковых, 2 дараги теврюские, 8 скатертей, 16 кисей, 7 пуд с четью ладану, 3 кисеи, 54 киндяка, 16 бязей лощеных, 64 ансыря шолку ряжского, 9 ансырей шолку пырсу»[49].

В 1647 году царь Алексей Михайлович приказал астраханскому воеводе построить двор для индийских купцов. Из документов известно, что уже в 1649 году этот двор функционировал. Из Астрахани некоторые индийские купцы распространили свою деятельность на Саратов, Ярославль и Москву. В 1648 году индийский купец Сутур получил от царя Алексея заем в 4000 рублей, оставив в залог товаров на сумму в 5000 рублей. По мнению русского и американского историка Георгия Вернадского, большинство индийских купцов, имевших дела с Россией в 17 веке, были родом из Пенджаба и Синда. «Они принадлежали к вишнуитским сектам и имели в Астрахани храм, где почитали бога Кришну. Среди импортируемых из Индии товаров были драгоценные камни, дорогие ткани, специи, лечебные травы и рис. Экспорт в Индию включал меха, кожу, медь, лебяжий и гусиный пух и такие западные товары, как шерстяные ткани, зеркала, стекло, иголки, булавки и бумагу»[50].

Индусы посещали ежегодную Макарьевскую ярмарку у Нижнего Новгорода, а также Москву. Ездили торговать и на Кавказ, и в Крым. Причем как раз через астраханскую таможню. Вот, например, «Выпись Астраханской таможни об отпуске из Астрахани в Персию товаров индийского купца Дурги Лала»:

«По государеву цареву и великого князя Феодора Алексеевича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, указу и по подписной челобитной за пометою дьяка Лариона Вязмина велено справитца в таможне об отпуску из Астарахани вниз Волгою рекою за море индейца торгового человека Дургичка Лалуева посыльного ево товару с-ындейцом же торговым человеком с-Ыгнеткою, на клади, где попадетца. А товару с ним: 10 половинок сукна кармазину, 112 юфтей красного товару, 2 пуда рыбья зубу, 6 фунтов гвоздики, 50 аршин стамеду розных цветов, 10 аршин изуфри. А тот товар во шти таях да в дву чемоданах за таможенною печатью»[51].

В 1679 году Посольский приказ отвел в Москве специальное здание индийским, персидским и армянским купцам. Известно, что в 1646 году царь Алексей Михайлович направил падишаху Шах-Джахану «торговых людей» с грамотой «о дружбе… и оных государственных делах». Это была первая официальная попытка наладить русско-индийские дипломатические отношения.

В архивах сохранилась проезжая грамота, выданная Посольским приказом купцам Сыроежину и Тушканову, отправленным в Индию с товарами и грамотой царя Алексея Михайловича к индийскому падишаху.

«По нашему указу посланы от нас в-Ындею к индейскому шах Джагану в гонцех с нашими грамотами торговые люди казанец Микита Сыроежин да астараханец Василей Тушканов, а для тое посылки пожаловали есьмя их, велели им взяти с собою товаров своих безпошлинно Миките на 1000 на 500 рублев, Василью на 1000 рублев. И как они, Микита и Василей, едучи в-Ындею и из-Ындеи с товары своими в которой город приедут, и воеводам нашим и дьяком и приказным людем велети их везде пропущати без задержанья и наших пошлин с тех их товаров у Микиты с 1000 с 500 рублев, а у Василья с 1000 рублев таможенным головам и целовальником и откупщиком и на мытех мытчиком имати не велити»[52].

Послы должны были сообщить индийскому падишаху о восшествии на русский престол царя Алексея Михайловича, о его желании быть с Шах-Джаханом «в братской крепкой дружбе» и установить торговые отношения между странами.

Причем вот что привлекает внимание: послами были отправлены не посольские дьяки, а купцы из Казани и Астрахани. То есть люди, знающие традиции Востока, языки, восточные нравы и этикет. Русский царь в грамоте индийскому коллеге пишет:

«И ныне послали мы, великий государь наше царское величество, к вам, брату нашему, великому государю, к вашему шах-Джаганову величеству, с сею нашею царского величества любительною грамотою наших легких гончиков Микиту Сыроежина да Василья Тушканова. А велели им сее нашу великого государя грамоту вам, брату нашему, великому государю, подать и про наше великого государя здоровье сказать, а ваше, брата нашего, великого государя, здоровье видети и о дружбе и о любви напомянуть. И вам бы, брату нашему, великому государю, шах-Джаганову величеству, от нынешнего времени с нами, великим государем, быти в крепкой братцкой дружбе и любви, так же, как с нами, великим государем, окрестные великие государи в дружбе и в любви и в ссылке без урыву. А что у нас, великого государя, в наших великих и преславных государствах Российского царствия вам, брату нашему, великому государю, будет годно, и вам бы, брату нашему, великому государю, с нами, великим государем, о том обослаться послы или посланники и о всем с ними отписати. И мы, великий государь, вам, брату нашему, великому государю, за то не постоим»[53].

Правда, до Индии посольство в итоге не добралось — персидский шах Аббас находился в состоянии войны с Шах-Джаханом из-за Кандагара. И потому русских послов просто не пропустили. В 1674 году русский царь решил отправить новое посольство в государство Великих Моголов, чтобы все же наконец установить с Индией официальные дипломатические и торговые отношения. Возглавил посольство астраханский купец Мухамед Юсуф Касимов. Он получил указание сначала отправиться в Бухару вместе с Василием Даудовым, назначенным туда послом. Касимов получил инструкции из Посольского приказа 28 февраля 1675 года.

«Наказная память из Посольского приказа Мухамеду-Юсуфу Касимову.

Лета 7183-го февраля в 28 день. По государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, указу память астараханцу Маметь-Исупу Касимову. Ехати ему великого государя з грамотою и для ево великого государя, дел из Бухарские земли к индейскому шаху в посланникех. А от великого государя послана с ними к индейскому шаху грамота руским письмом за государственною большою печатью, да в запас с той, великого государя, грамоты списки по-латине да по-татарски, оба списки за тою же большою печатью.

И как, аже даст бог, будучи у бухарского хана и в Бухарской земле, великого государя дела по наказу исполнят и бухарской хан Василья Даудова к великому государю к Москве, а ево, Маметь-Исупа, к индейскому шаху отпустит, и Маметь-Исупу ехати из Бухарские земли к индейскому шаху на которые места ближе, и податнее, и безстрашно, розведывая, чтоб ему до Индейского государства доехать здорово.

А как приедет в первой индейской город, и ему говорити того города владетелю, что послан он от великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца и многих государств и земель восточных и западных и северных отчича и дедича и наследника и государя и облаадателя, к великому государю их… величеству в посланникех о их государских надобных делех, а с ним посланы от великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца и многих государств и земель восточных и западных и северных отчича и дедича и наследника и государя и облаадателя, к великому государю их Эвреинзеп-шахову величеству грамоты о дружбе и о любви и о иных государских добрых делех. И он бы, державец, отпустил ево к государю своему, дав корм и подводы, не задержав, и проводити до того города, где ныне государь их шахово величество, велел. Да как ево ис первого города отпустят, и ему ехать до стольного индейского города потому ж, не мешкая нигде ни часу. А дорогою едучи, проведывать, которые послы и посланники из-ыных государств приходят к индейскому шаху, и на приезде у самого ль шаха бывают, и ево видят ли, и посольства свои перед ним ли отправляют»[54].

В письме к шаху Ауренгзебу, в котором он называл падишаха «наш брат, великий господин, высочество, правитель Индии и всей восточной страны», он выразил свое желание жить с падишахом в мире и дружбе.

«И ныне послали мы, великий государь наше царское величество желая быть с вами, братом нашим, с великим государем шах величеством, в дружбе и в любви и в ссылках, как и з братом нашим, высокостольнейшаго места с шах-Сулеймановым величеством, и с-ыными великими государи, послали к вам, брату нашему, великому государю к вашему шах… (Пропуск имени в документе; зачеркнуто: «Джаганову») величеству, с сею нашею царского величества любительною грамотою наших посланных Маметь-Исупа Касимова да подьячего Ивана Шапкина. А велели им сее нашу великого государя грамоту вам, брату нашему, великому государю, подать и про наше великого государя здоровье сказать, а ваше, брата нашего, великого государя, здоровье видети и о дружбе и о любви напомянуть. И вам бы, брату нашему, великому государю шах-Джаганову величеству, от нынешнего времяни с нами, великим государем, быти в крепкой братцкой дружбе и любви так же, как с нами, великим государем, окрестные великие государи в дружбе и в любви и в сылке без урыву. А что у нас, великого государя, в наших великих и преславных государствах Росийского царствия вам, брату нашему, великому государю, будет годно, и вам бы, брату нашему, великому государю, с нами, великим государем, о том обослаться послы или посланники и о всем с ними отписати»[55].

Касимову поручалось установить между двумя странами дипломатический обмен. Москва хотела получать из Индии серебро и драгоценные камни и предлагала в свою очередь меха. Касимов также был уполномочен нанять специалистов по строительству мостов и других мастеров, купить лечебные травы, семена садовых растений, небольших животных и птиц для царских владений.

Касимов добрался с русским посольством до Бухары. Оттуда он отправился в Кабул (тогда владение Великих Моголов). Наместник Ауренгзеба в Кабуле доложил падишаху о миссии Касимова, но тот написал, что до сих пор в Индии не было русских послов. Он приказал своему наместнику выдать Касимову 2000 рупий, обеспечить его безопасность, но отправить его обратно. Более того, Касимов должен был при любой возможности выкупать русских пленных, попавших в рабство к восточным правителям. И эта часть миссии на самом деле удалась. По возвращении в Москву он пишет царю:

«Челобитная Мухаммеда-Юсуфа Касимова об отводе ему в Москве двора для постоя с выкупленными в Индии русскими пленными.

Царю государю и великому князю Феодору Алексеевичу, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу, бьет челом холоп твой астраханской житель Мамы-Суфко Касимов. По твоему, великого государя указу послан я, холоп твой, в-Ындейскую землю посланником, и был я, холоп твой, в-Ындейской земли. А ныне я, холоп твой, еду к тебе, великому государю, к Москве, с полонениками твоих великого государя ратных людей, а полонеников 40 человек. И стою я, холоп твой, ныне в селе Ивановском. Милосердый государь царь и великий князь Феодор Алексеевич, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, пожалуй меня, холопа своего, вели, государь, мне отвесть двор, где ты, великий государь, укажешь, чтоб мне, приехав к тебе, великому государю, к Москве, было где постоять»[56].

Сохранилась и роспись доставленных в Москву пленников. Большинство — это русские, похищенные степняками в ходе набегов и проданные через Бухару и Хиву дальше на Восток. Вот пример одной из таких историй, человек как раз был спасен Касимовым.

«Ивашка Хашал сказал. Родиною де он которого города и чей сын и какой породы и где взят в полон, то не помнит, взят мал и продан в-Ындею индейцу, а как зовут того не знает. И как де хозяин ево умре, и по смерти де своей отпустил ево, Ивашка, на волю, и из-Ындеи пришол в Балх и жил у сотника у Куземки Фролова. И как де приехал в Балх посланник Маметь-Исуп Касимов, и у Куземки де ево, Ивашка, выкупил, а окупу за него дал из государевы казны товару за 35 рублев. И ис Хивы до Яику ехал он, Ивашко, на государеве ж подводе, и на корм де давал ему посланник Мами-Юсуф из государевы ж казны по 10 денег на день»[57].

Кроме прочего, Касимову удалось собрать важные сведения — внимательно изучить пути, особенно водные и горные, ведущие в Индию, узнать о титулах шаха, получить аудиенцию в Кабуле. Русский ученый, историк и тюрколог академик Василий Бартольд особо обращал внимание на патриотизм Касимова. На его желание, личное стремление помочь стране.

«Касимов был одним из татарских общественных деятелей, которые оказали огромные услуги России для контакта при сношениях с переднеазиатскими и даже восточноазиатскими государствами»[58].

Деятельность посольства Касимова признать безрезультатной никак нельзя. Русским дипломатам удалось выкупить пленников, разведать дорогу в Индию через Среднюю Азию, через Балх, Хиву и Чарджоу. Опираясь на сведения, полученные от индийских купцов, они подробно расписали маршрут движения до Индии, определили скорость и время переходов, места переправ через реки и ночлегов. Именно посольством Касимова было описано два возможных пути в Индию. Морской — через Астрахань, Шемаху и Ормузд, которым в свое время воспользовался Афанасий Никитин, и по суше, через Персию и Афганистан. А вообще торговля России с Индией и Центральной Азией идет весьма активно весь 17 век. Есть записки еще первой трети 17-го столетия, которые свидетельствуют, что не только азиатские купцы в России, но и русские купцы в том регионе — гости частые. Еще в декабре 1622 года русский посланник в Бухару И.Д. Хохлов разбирался с убийством в Ургенче русского купца Юдина, ездившего для торговли в Бухарское ханство и Индию. Русский посланник сообщает в Приказ. Как выясняется, купец оказался заложником ситуации — Ургенч разорили набегом казаки, пришедшие с Яика. Купца убили, чтобы отомстить.

«Да в Хиве ж де присылали к ним Арап-хановы дети Шири-салтан от себя и от брата своево от Обалгазы-салтана просить подарков, а не даст, и они ево велят убити. И он де, Иван, в подарках отказал. И царевич де к ним приказал — будет им подарков не дать, и им быть побитым так же, как и Левонтью Юдину. А Левонтей де Юдин был для торгу в Бухарех и в-Ындее 7 лет, и шол через их Юргенскую землю, и его де из животов убили за то, в то время как тот торговой человек в Юргенскую землю пришол и дожидался корована, и пришли с Еика казаки Нечай Старенькой с товарыщи и взяли город Юргенч и людей побили и корысть многую поймали, а отойти было не на чом, лошадей не было, и они сели в городе. А юргенской Арап-царь собрався, их осадил и зговорил их на то, что отпустити всех живых и лошади под них дати, а дал де им на том душу. А как де они здались, и он на правде своей не устоял, всех побил, да и того де русского торгового человека убил за то ж, что казаки ему многую шкоту учинили. И он де, Иван, приказывал с приставом к царю, чтоб их царь грабить и детем своим с них поминков имати не велел. И царь де приказал, что дети ево не слушают, а поминков им не дать нельзе. И он де, Иван, дал царевичем по юфте кож красных да по юфти шуб бельих»[59].

В 1695 году купец и путешественник Семен Маленькой с грамотой царей Ивана и Петра Алексеевичей отправился через Персию в Индию. Морем до Шемахи, затем Исфахан, порт Бендер-Аббас, откуда на корабле путешественники добрались до города Сурата. Оттуда Маленькой (в других источниках Маленький) отправился в столицу, где его принял император Аурангзеб. Великий Могол после нескольких встреч с гостем подписал указ, дававший право русским купцам вести в Индии беспошлинную торговлю. А в качестве особой милости подарил Маленькому слоненка. Три года Семен Маленькой вел торговлю в Индии, побывал в Агре и Дели. Закупив немалое количество товаров, он отправился назад в Персию, в Бендер-Аббас, но в море на него напали пираты. И несколько месяцев спустя он скоропостижно скончался в персидской Шемахе. Об этом рассказал его слуга, со слов которого была составлена пояснительная записка русскому царю:

«В Сурате жили они с 5 месяцев. От Сурата поехали они в лашкерь (сиречь в войско индейское), которое стояло при городке небольшем Барунпуре, в котором был и царь индейский, а того войска было тысяч с 60, и ехали до того места сухим путем 3 месяца на наемных подводах. И в тот городок принял их с честию казначей царской с служилыми людьми. И тот казначей ево, купчину Малинькова, ставил пред царя, да при нем одного толмоча, которого они наняли в Астрахани. И посланную с ним, купчиною, государеву грамоту принял тот казначей. И жили они в том городе с год с лишком на своем харчю, а постоялой двор зделали сами, потому что в том городе дворов нет, а вместо дворов живут в полатках и в кибитках. И царь индейской в дар царскому величеству послал с ними слона малинькова. А царь де индейской в то время был с лишком во сто лет; у него детей 4 царевича, а одеяние они носят белое из парчей бумажных тонких, а на голове носят чалмы белые ж. А по средам и пяткам носят ево в мечети, в носилках за стеклами, по осьми человек, а перед ним водят слонов ево воинских, на которых зделаны чердаки деревянные осьмиугольные, а привязываются к ним подпругами. А в тех чердаках сидят по 3 и по 4 человека ево дворовых людей, одни с трубами, з бубнами, а иные з знаменами, а на иных слонах седла. А позади слонов заводные кони в уряде, а позади коней царь и дети ево царевы, затем полатные люди на носилках же, затем служилые люди, конница.

И из лашкера отпущены они в столичные их городы, в первой город Ак-Парабат (он же называетца Агра). А стоит тот город на большой реке, а как тое реку зовут, не ведает. А тот город каменной, а зделан в три стены, а между городами промежку пустого места сажен по 20, а жилья между ими нет, только в замке царской дом да мечеть да приказ, а жилье — около города большого. Да кругом большого ж города выкопан ров и пущена вода, в которой рыба да черепахи большые. А до того города ехали они сухим путем на наемных волах телегами, а шли до того города из лашкеру 2 месяца, а жили в нем с неделю. А встречи им и приему в том городе и корму дачи не было, а постоялой двор был дан. А в том городе царев дом и мечеть и приказ каменные, и полаты росписаны красками, а в них какия убранства, не ведает. А из Ак-Парабата поехали в город Шажу-Набат (которой называется Дилли), сухим же путем на волах же наемных, и ехали с неделю же. В Шаже-Набате жили 4 месяца, и вышеписанные привезенные товары продавали тамошним людем разными ценами, а по чему, не упомнит, на тамошния деньги серебреные, называемые рупы, а ходят там по 13 алтын по 2 деньги рупа, а величиною они с деньгу медную, а весом против серебреного здешнего полтинника. А встречи и приему в том городе им и дачи корму не было. А тот город каменной и стоит при реке небольшой. А у жителей в том городе Шаже и Ак-Парабате домы каменные ж. А индейцы де люди тихие и ласковые и в торгу обходительные и правдивые, а желание их к товаром больши: к сукнам тонким аглинским, к юфти»[60].

Петр I, проводя свои реформы и расширяя влияние России, был всерьез настроен расширять империю не только на Запад, но и на Восток. Сама география России заставляла это делать. Впрочем, как раз при нем отношения с центральноазиатскими государствами были несколько подпорчены. Дело в том, что Петр I отправил в регион военную экспедицию. Причиной тому послужили сведения, что якобы в Амударье имеются богатые запасы золотого песка, а хивинцы, дабы скрыть это, с помощью специальной дамбы отвели течение реки в Аральское море. Потому в изданном 2 июня 1714 года указе «О посылке Преображенского полка капитан поручика кн. Алекс. Бековича-Черкасского для отыскания устьев реки Дарьи…» говорилось, что экспедиции надлежит исследовать прежнее течение Амударьи и, если возможно, опять обратить ее в старое русло, склонить хивинского хана в подданство, на пути к Хиве и особенно при устье Амударьи устроить, где нужно, крепости, утвердившись там, вступить в сношения с бухарским ханом, склоняя и его к подданству. В распоряжение Бековичу давалось 4000 регулярных войск, 2000 яицких и гребенских казаков и 100 драгун, кроме того, в экспедицию вошли несколько морских офицеров, 2 инженера и 2 купца.

Александр Бекович, мусульманин по происхождению, принявший христианство, показался Петру идеальной фигурой для ведения дел с Востоком. В апреле 1717 года Бекович с экспедицией отплыл из Астрахани, и только в середине июня русский отряд вышел в пустыню и направился на восток в сторону Хивы. До Хивы оставалось чуть больше 120 километров урочища Карагач, у которого, по разным данным, то ли отряд Бековича вступил в продолжившийся три дня бой с 24-тысячным отрядом хивинского хана, то ли хивинский Шергази-хан просто встретил русский отряд, и, обменявшись любезностями, Бекович с ханом направились к городу верхом, причем несколько сокращенная охрана первого следовала чуть поодаль.

В любом случае обе версии сходны в том, как развивались события дальше. Хан объяснил Бековичу, что не сможет разместить и накормить в Хиве такое множество людей. Вместо этого он предложил русским разделиться на несколько групп, чтобы можно было надлежащим образом расселить и накормить их в окружающих селениях. Бекович согласился и приказал своему заместителю майору Франкенбургу разделить отряд на пять частей. Тот возражал и отказывался выполнить приказ. Бекович настоял на своем, и в результате войска были разделены на небольшие группы.

Произошло именно то, чего ждали хивинцы. Они одновременно напали на ничего не подозревавших русских во всех точках. В числе первых погиб сам Бекович. Его схватили, сорвали мундир и на глазах хана изрубили на куски. По другой версии, его закололи кинжалом во время пиршества у хана. По третьей, его казнили на глазах у толпы. Расхождение в сведениях объясняется тем, что очень немногим из участников экспедиции удалось спастись. После провала похода в 1718 году был морем эвакуирован гарнизон Красноводска. Часть пленников прожила в Хиве до 1740 года, когда персидский Надир-шах взял Хиву и освободил русских, дал им деньги и лошадей, чтобы они добрались до дома. Никакого возмездия со стороны русских, как могло случиться, для хивинского хана не последовало. Хива была слишком далеко, а Петр, воевавший со шведами, просто не мог тратить столько сил на новую экспедицию.

Но как раз Петр был первым русским царем, который посмотрел на Центральную Азию с глобальной, геополитической точки зрения. Как вспоминал великий русский государственный деятель, дипломат, основатель Челябинска Алексей Иванович Тевкелев, происходивший из знатного татарского рода, настоящее имя которого было Кутлу-Муххамед Тефкелев, Петр Первый как-то заявил ему: «Его Императорское Величество Государь Император Петр Великий в 1722-м году будучи в Персицком походе и в Астрахани чрез многих изволил уведомится об оной орде; хотя де оная киргиз-кайсацкая степной и легкомысленной народ, токмо де всем азиатским странам и землям оная де орда ключ и врата; и тои ради причины оная де орда потребна под Российской протекцыей быть, чтоб только чрез их во всех Азиатских странах комониканцею иметь и к Российской стороне полезные и способные меры взять. И ежели же моими трудами оная орда приведена будет в Российское потданство; то соизволил Его Императорское Величество изустно мне милостиво объявить: за то я нижайшей от Его Императорского Величества к немалому награждению удостоен буду. Но токмо оное за кончиною Его Императорского Величества тогда в действо не произведено»[61].

Вообще, жизнь и деятельность Алексея Тевкелева заслуживает отдельной книги, это личность неоднозначная, человек, в котором жестокость в подавлении восстаний сочеталась с бесстрашием в азиатских походах и дипломатических экспедициях. Тевкелев, кстати, был одним из руководителей того самого несчастливого отряда под командованием Бековича-Черкасского.

Тогда на южных границах России шла бурная, опасная и не всегда понятная в столицах жизнь. Прежде всего, стоит сказать, что как таковой границы и не было. Не всегда ясно было, где заканчивались владения русского царя и начиналась территория, подконтрольная степным народам. Приграничье было суровым краем, кочевники совершали набеги на русские деревни и поселения, в ответ уральские казаки совершали карательные рейды по степям. Вот мы все ведь читали «Капитанскую дочку» Пушкина?! И вряд ли задумывались, что за место такое, пограничная Белогорская крепость, где служит юный Гринев. А это как раз часть одной из оборонительных линий, которые были сооружены для защиты от набегов из Центральной Азии. О них еще будет отдельно сказано чуть ниже. Так вот, надо на секунду представить, что для наших предков, скажем, для Пушкина, набег кочевников и захват русских, угон их в рабство в Бухару — это реальность. Это то, что происходило на южных рубежах Российской империи. Более того, даже в середине 19 века это все еще страшная повседневность; то есть только подумайте, что Тургенев или Достоевский, Толстой или Менделеев могли читать в газетах, что на Каспийском море туркменские пираты захватили в плен русских рыбаков. Но в южном пограничье шла не только война, шла и активная торговля, кочевники пасли скот, часто перегоняли его в русские владения для продажи; основным населением степей, прилегающих к России, были казахи, или, как их тогда называли, киргиз-кайсаки.

Еще при жизни Петра I, как сейчас сказали бы, спецпредставителем по центральноазиатскому направлению был назначен Иван Кириллович Кирилов. Про таких говорят — сам себя сделал, он происходил из посадских людей и начал карьеру подьячим Сыскного приказа, потом стал обер-секретарем Сената. Географ, правовед — он учился три года в Кенигсбергском университете, градоначальник, строитель медного и железного заводов в Тобольске. Кирилов был основателем отечественной экономической географии, он впервые составил экономико-географическое описание страны под названием «Цветущее состояние Всероссийского государства, в каковое начал, привел и оставил неизреченными трудами Петр Великий». Так вот, именно этот человек стал инициатором обустройства азиатских рубежей Российской империи, и при нем кочевые народы стали переходить в русское подданство.

«Для водворения русского владычества был избран весьма удачный план, главная мысль которого заключалась в стремлении возвести укрепления по южной окраине Башкирии; исполнением такого стремления достигались три важные цели, непоседные и беспокойные башкиры стали бы сдерживаться рядом укреплений от хищных набегов; было бы можно зорко следить за действиями кочевников киргизских степей, людей не менее беспокойных, чем башкиры, и наконец, этою линией прекращались бы сообщения башкир с казахами. Теснимый с юга зюнгорским владетелем калмык, а с севера — беспрестанными набегами башкир, Абулхаир-хан решился просить защиты и покровительства у русской императрицы. Такие просьбы он посылал в 1718 и 1726 годах, но правительство их не удовлетворило. И вот он в очередной раз в 1730 году обратился через Алдырь-бая старшину к уфимскому воеводе с заявлением о своем намерении принять русское подданство и, по требованию воеводы Бутурлина, прислал уполномоченных в Уфу; отсюда их с Алдырь-баем послали в столицу. Из столицы для переговоров с Абулхаир-ханом было отправлено целое посольство, при котором находились переводчик и два землемера — Писарев и Зиновьев, несколько уфимских дворян и старшины Алдыр-бай и Таймас»[62].

В Санкт-Петербург был послан сын Абулхаира Эрали-султан, с ним поехали самые знатные казахи, Эрали-султана приняла для переговоров императрица Анна Иоанновна и 19 февраля 1731 года подписала грамоту о принятии киргиз-кайсаков, то есть казахов, под русское покровительство. В октябре 1731 года в степь, к казахам, во главе особой миссии для вручения Абулхаир-хану царской грамоты и приведения к присяге султанов и старшин был послан Алексей Тевкелев. Причем в своих записках он упоминает о том, что смог освободить из плена более 800 рабов, захваченных кочевниками в прежние годы.

«Ведая ж я нижайшей означенных степенных народов древные лехкомышленные обычаи и нравы и к вольности привыкших, и чтоб такая новость их не возбудила и впредь поколебать, представлял Хану солтанам и знатным старшинам о постройке поблизости их кочевья города, от чего толкуя им многие разные ординские их ползы в торгу и прочие последовать могут, а в самом деле чтоб положить на их узду, чтобы они впредь всегда непоколебимо в верности и в послушании были; на что он Хан со всею ордою склонясь, и признавая оное представление мое полезным, просил Ее Императорского величества Государыни Императрицы Анны Иоанновны письменно о постройке на устье реки Орь города. А при отправлении моем в Киргиз Каисацкую Орду на дорожной мне нижайшему проезд из Государственной Коллегии Иностранных Дел дано только пятьсот рублев, да Хану и всем Киргизцам в подарки на тысячю на пять сот рублев товару, да издержанных мною будучи в Орде заплачено ис казны с девять сот рублев, всего мною издержано в Орде казенных денег и с теми, что мне на проезд дано, пяти стами рублями, две тысячи девятьсот рублев.

Будучи же там в Киргиз Кайсацкой Орде я нижайший взятых в плен ими Киргизцами и Каракалпаками Руских и иноверцов подданных Российских не менея осьми сот человек освободил, и еще при себе из Киргиз Каисацкой Орды в Россию отослал. И по оному Ханскому прошению город Оренбург, по возвращении моем из Киргиз Каисацкой Орды, построить в 1733 году проектовал Статский Советник Иван Кирилов, которой, тогда еще будучи Тайным Советником, что ныне Граф Алексей Петрович Бесстужев-Рюмин, признавая к Российской Империи полезным, о постройке города Оренбурга его Кирилова подкреплял и руководствовал; почему уже построили оный город Оренбург и протчие крепости мы со оным Кириловым двоя»[63].

Ту же самую идею — построить город на реке Яик, с помощью которого можно было бы контролировать новых подданных, систематизировать торговлю с Центральной и Южной Азией, — выдвинул и Кирилов; по мнению многих исследователей, как раз идею Кирилова и внушил Тевкелев хану Абулхаиру. И тот уже как бы от своего имени с этой идеей вернулся к русским. В русское подданство перешли, конечно, не все казахи, а только Младший жуз, или, как их называли тогда в России, «Меньшая орда» — группа казахских родов и племен, состоящая из трех племенных союзов: алимулы, байулы и жетыру. Они традиционно обитали в северной части современного Казахстана. В своем проекте Кирилов писал: «…Но всего лутче, что по представлению Тевкелева желает Абулхаир-хан российскую крепость близкую к его владению построить, от которой себе защиты надеется, нам же явная польза и всего намерения фундамент есть».

Базовой идеей проекта Кирилова было основание в устье реки Орь нового города-крепости и цепи укреплений по Уралу и другим рекам, вследствие чего граница империи стала бы более прочной. Но установить новые торговые и политические связи с Востоком было для России не менее важно. Как писал Кирилов, место, выбранное для города, было «во всем изобильное», и дорога к Аральскому морю и дальше в Азию была более удобной и безопасной, нежели традиционная, через Астрахань. В обширной записке Кирилова под названием «Представление начальника Оренбургской экспедиции И. Кирилова на имя имп. Анны о трех казахских жузах и о Каракалпакии» подробно разбиралась ситуация в приграничной степи и делались выводы о том, что России просто жизненно необходимо обозначить и подтвердить свое присутствие в регионе, что России нужно заключить твердый союз с казахами и киргизами, который принесет в итоге пользу всем, и что восточная торговля неизбежно даст казне большие прибыли.

«Поныне они были неприятели и непрестанно российским, казанским, яицким, волским, уфинским, сибирским граничным жителем, воровския малыми партиями нападении чинили, и ежегодно, как скот, пленников отгоняли и продавали в работу в Бухарию и Хиву, купецкия караваны разбивали и многия пакости делали, о чем хотя публично неведомо и невидно, но токмо одно разсудить надлежит, что в Хиву и в Бухары таких русских пленников натаскано и обретается там в работах многия тысячи, опричь иных владений, куда також-де развозятца. А как будут оныя киргис-кайсаки в российском подданстве, которых во всех ордах больши ста тысяч человек, есть, тогда гораздо покойнее в российских помянутых владениях будет. Как уже Абулхаир-хан в нынешнем году службу показал, что противной парти Средней орды хан, с киргисцами в десяти тысячах собрався, хотел нечаянно на уфинской уезд напасть и разорить, то оной подданной Абулхаир-хан тотчас нарочных прислал и дал знать, по которому известию в Уфинском уезде пожалованной от е.и. в. в прошлом 1733 г. Таймас-батыр собрался з башкирцами и тех идущих киргисцов встретил, и разбил так, что ханское знамя и многих киргисцов побили и гнали до самых их жилищ.

Большой киргис-кайсацкой орде, которая ныне просит у е.и. в. в подданство, не токмо отказывать не надлежит, но и всякими образы приласкать, потому что от той и протчих киргис-кайсацких орд бухарцы и другая тамошния народы в страхе находятца, ибо потеряв городы и правинции контайше[64], назад тому лет пять, оною Большою ордою подошли к самой Бухаре и всех их, узбеков, разорили, а город в такой жестокой осаде имели, что принуждены были человеческое мясо, ежели то правда, есть, и едва от плену спаслись дачею многих подарков старшинам; а то подлинная правда, что баранов и овец, от коих бухарския овчинки выходили, едва не всех перевели. Когда ж они будут под росийскою протекциею, то и для зенгорского-калмыцкого владельца и для Бодокшана надобны, и так, что вместо здешних войск чюжия да и на чюжих же воевать будут, чему явная проба. Что бухарской хан, уведав о хане Абулхаире, которой учинился е.и. в. подданным, присылал к нему посланцов, прося, дабы с ним жил в дружбе, а как Большая орда принята будет, то наипаче принудятца к тому, что Россия от них пожелает.

Водокшанская провинция нужна в росийское владение для многова в ней имеющагося богатства, что золота, лалов, лапис, лазори в ней довольно. Та правинция принадлежала и всегда была во владении самаркандских, а потом бухарских ханов. А за несколько лет, слабостию бухарских ханов, отлажилась и хана своего не имеют, но наподобие республики старшины народныя содержут, которых около 40 человек есть. И как говорят, что во время бухарского владения одного золота бухарскому хану приходило пуд по 500 и больши, опричь дорогих каменьев. А ныне оныя старшины уставили между себя, что им в каждом году съезжатца с своими людьми в одно время и десять дней в тех горах золото и каменья доставать, и кому сколько по щастию достанется, тем во весь год и довольствуютца. Чего ради, не веря друг другу, от каждой старшины крепкия караулы содержут и никого в те горы и места не впускают. Однако ж и по такому худому распорядку в городех жители богатства много имеют, продавая золота и каменья, к тому ж изобильны плодами земными и рукодельем, чего ради зенгорской владелец, яко ближней сосед, желает добратца до них. А с российскую сторону допускать и такова богатова места своему опасному соседу отдавать не надлежит. А лутче бы, ежели бог допустит, в свое владение чрез вышепомянутые чюжия войски достать и богатство, так как из Америки гишпанцы и португальцы получают, сюда вывозить, что при добром начале и прилежном попечении, буде нечаянных случаев не воспоследует, без движения больших российских войск исполнитца может.

Что же ко внутренней комерции касается, то в новом городе у Орь-реки и на аральской пристани в скором времени распространитца может, потому что, кои купеческия кораваны ходят из Ташкенту, из Туркестану и из Ходжанта для покупки русских товаров в Бухарию, те обратятца в помянутыя новые места, ибо им гораздо способнее сюда приезжать, нежели в Бухары; да не купечества сами для того способу на житье приедут из разных городов, имеет лишь бы им пристойная привилегия пожалована была. А имянно: бухарцы, хивинцы, индейцы, армяня и другия, а может быть и европейския иноземцы поедут, а особливо выгнаныя зальцбурхския емигранты, кои покрова себе везде сыскивают»[65].

Императрица Анна Иоанновна записку прочла и наложила резолюцию:

«Вышеписанное представление всемилостивейше опробуется и ныне указали по оному учинить. 1) город при устье Орь-реки строить и дать ему имя впредь; 2) пристойную привилегию сему городу написав, представить нам для конфирмации; 3) к строению и работе нарядить тептерей и бобылей, сколько по разсмотрению потребно будет; 4) для первого случая и содержания города перевесть из гварнизонов: из уфинского половину полка да ис казанского — один или два полка; 5) которые из уфинского полку взяты в армейские полки, тех для сей экспедиции возвратить, а вместо их употребить рекрут, которыми надлежало было комплектовать гварнизон; 6) из Уфы половины дворянских рот и казаков и недорослей уфинских и мензелинских взять туда ж, а яицких и сакмарских казаков же нарядить сколко возможно; <…>

…к отправлению вышеписанных всех дел определить обер-секретаря Ивана Кирилова и с ним быть мурзе Алексею Тевкелеву, которых туда отправить немедленно и дать полную инструкцию и указы за нашим подписанием, а сколько каких людей потребно, отсюда и из Москвы о том донесть нам»[66].

7 июня 1734 года новый город получил название Оренбург — город на реке Ори. Первоначальное место для города у слияния рек Орь и Яик было выбрано в ходе экспедиции Ивана Кирилова. После его смерти уже новый начальник Оренбургской экспедиции Василий Татищев решил, что место слишком неудобное, и в 1739 году началась подготовка к строительству города ниже по течению Яика у места под названием Красная Горка, а уже новый начальник экспедиции Иван Неплюев решил начать строительство там, где сейчас находится Оренбург. Город, построенный на Ори, продолжил развиваться как Орская крепость, а выстроенный на Красной Горке — как Красногорская крепость, потом его переименовали в Красногорскую станицу.

Иван Неплюев был из тех чиновников, которые свою деятельность на государственном посту понимали именно как служение. Он в начале строительства нового города поселился в землянке, в выстроенный для него дом Неплюев переселился лишь после того, как были закончены казармы для гарнизона и часть домов для русских поселенцев. 15 марта 1744 года была образована новая, Оренбургская губерния. Как и задумывали отцы-основатели, новый город стал играть важную роль в торговле с Востоком. Иван Неплюев, как сказали бы сейчас, продемонстрировал себя «эффективным менеджером», главой региона, умеющим привлекать инвестиции. Он разослал десятки писем российским и азиатским купцам с предложением начать торговлю в Оренбурге — новом городе, форпосте империи, где делалось максимум возможного для комфортного функционирования бизнеса.

Адмирал Иван Иванович Неплюев (1693–1773). Everett Collection, Shutterstock.com

Осенью 1744 года в Оренбург прибыли первые торговые караваны из Средней Азии. В 1749 году Иван Неплюев писал в Сенат, что бухарские и хивинские торговые караваны привезли для торга персидское серебро, причем немало — 418 пудов 22 фунта. Чтобы расширить и улучшить торговлю в Оренбурге, правительство империи приравняло ее к ярмарке, что, согласно тогдашним законам, позволяло вести торг и оптом, и в розницу, причем всем — и русским, и приезжим. В неярмарочных городах такое право было только у местных купцов. В июне 1752 года Коммерц-коллегия издала соответствующий указ: «Торг в Оренбурге признавать ярмаркой и дозволить русским и азиатским купцам продавать и покупать товары оптом и в розницу с платежом по тарифу». Приезжим казахам и киргизам разрешалась беспошлинная торговля в Оренбурге, более того, меновой торг по Оренбургской пограничной линии любыми товарами, кроме хлеба и сена, можно было проводить только в губернской столице.

И надо откровенно признать, что Оренбург превратился не просто в крупнейший центр торговли с Азией, но и в центр сбора и анализа разведывательной информации, и центр контрразведки. Поначалу эти функции выполняла Канцелярия Оренбургского губернатора. А потом, с конца 18 века, специально созданная структура — Оренбургская пограничная комиссия. В первое время сбор разведывательной информации велся с помощью негласного опроса прибывающих в город купцов и путешественников. Ежегодно в город приходили сотни караванов из Хивы, Бухары, Ташкента и других среднеазиатских городов, первые караваны обычно отправлялись в середине февраля, следующие — в апреле — мае, и примерно за 50–60 дней пути они прибывали на Меновой двор Оренбурга. В обратный путь купцы из Азии отправлялись в августе — ноябре.

Главной проблемой для торговли оставались разбойничьи шайки кочевников, грабившие караваны в степи. Русские власти пытались с этим бороться, отправляли требования и письма правителям Хивы, Бухары и Коканда, под условным контролем которых находились кочевники; летом, в разгар торгового сезона, степь патрулировали отряды казаков, несколько казачьих сотен, иногда с приданными военными офицерами.

На самом деле реальный оборот был куда больше, потому что золото, серебро и драгоценные камни не облагались пошлиной. С 1748 по 1755 год по официальным данным в Оренбурге было продано, точнее, меняно на русские товары, 50 пудов золота, 4600 пудов серебра. Или, например, только за один 1750 год торговля показала такие результаты: «В привозе и вымене на товары имела серебра до тысячи пятисот пудов», золота «в индейских, персидских и бухарских монетах состоящего» чуть меньше десяти пудов, и только таможенных сборов казна получила 52 271 рубль. Причем последний показатель был довольно стабильный. Оренбургская таможня ежегодно приносила в русскую казну 40–50 тысяч рублей. Азиатские купцы брали железные и медные товары, юфть — особый вид кожи грубой выделки, седла и хлеб. Каменный Гостиный двор в Оренбурге считался одним из крупнейших в империи, а вообще торговля с Азией приносила купцам огромные прибыли, некоторые получали до ста процентов от вложенного.

Особую роль в торговле играли «казанские торговые татары» — то есть казанские купцы-мусульмане, которым было проще найти с азиатами общий язык в буквальном смысле слова: и татарский, и, например, узбекский — это тюркские языки. Им было проще взаимодействовать с «азиатцами» и потому, что они тоже были мусульманами. И уже в 1750 году Иван Неплюев при содействии Тевкелева решил организовать специальную кампанию для постоянной торговли с Индией «из шести лучших купцов, торговавших в Оренбурге: Журавлева, Твердышева, Кикина, армянина Макарова, грека Мавродия и татарина Абдуллы Хаялина, из числа которых последний в 1750 году отправил в Индию для опыта небольшие два каравана с товаром, по выписной цене на восемь тысяч рублей»[67].

Один караван Абдуллы Хаялина с товаром выехал из Оренбурга 11 сентября 1751 года, в составе каравана были: сакмарский казачий старшина Кубек Байназаров, приказчики Надир Сафаров, Якуб Ягафаров и Исмагил Бикмухаммедов. Караван сопровождал хивинский посол Ширбек. Впрочем, постоянной торговли с Индией на широкую ногу, как того хотели русские чиновники, не получилось. Прежде всего потому, что индийский рынок был уже жестко контролируем Ост-Индской компанией.

О дальнейшей судьбе купцов русский историк Малиновский в указанном труде сообщает, что они «благополучно прибыли в Индию и торговали там, но так как все они были магометане, то по вере своей, несмотря на излишнюю дальность пути, проехали из Индии в Мекку для поклонения гробу Магометову. Когда возвратились они оттуда, так же отправляла ль означенная компания еще караваны в Индию и с каким успехом, в делах архива нет более сведений».

В 1753 году купцы Надир Сафаров и Якуб Ягафаров совершили новое путешествие в Индию, причем это была не просто торговая поездка, перед купцами стояла задача по возможности установить и дипломатические отношения с Индией. В составе этой экспедиции были Якуб Ягафаров, Надир Сафаров, Исмагил Бикмухаммедов, мелла Габдрахман. Все отлично знали обычаи Азии и арабский язык, потому что читали Коран, один из участников этой поездки Исмагил Бикмухаммедов вел дневниковые записи, которые назывались «Исмагил ага саяхате» («Путешествие Исмагила Бикмухаммедова в Индию»). Эта миссия, как и предыдущие, закончилась довольно плачевно: купцы добрались до Индии, но из-за войны не смогли торговать, потеряли товары во время нападения пиратов, кто-то погиб в пути, сам Исмагил Бикмухаммедов был вынужден жить в Турции, не имея денег, чтобы вернуться в Россию, и лишь в конце жизни он смог это сделать.

В 1763 году русское Адмиралтейство отправило в Англию морских офицеров для прохождения мореходной практики. «Велено государственной Адмиралтейской коллегии послать из морских офицеров в Англию для употреблении тамо на аглицких кораблях валунтирами, для примечания тамошних военных порядков и обо всем в пользу к приобретению в знание оным»[68].

Причем, что интересно, они практику эту проходили не просто на кораблях британского флота, с которым, как уже упоминалось, в ту пору были установлены теснейшие связи, а именно на кораблях Ост-Индской компании. И мореходная практика русских офицеров состояла в плавании в Индию. В инструкции, врученной офицерам в Лондоне русским послом графом Воронцовым, указывалось, что им помимо изучения основной специальности надлежит изучать природные особенности Индии, состояние ее промышленности, земледелия и торговли. Один из участников той экспедиции, мичман Никифор Полубояринов, оставил интереснейшие записки, озаглавленные «Журнал путешествия мичмана Никифора Полубояринова в Индию в 1763–1764 гг.». Записки эти довольно подробные, и жизнь британской колонии в них описана весьма ярко:

«Вышеупоминаемый город Бомбе почитается по всему Малебарскому берегу и аглицких поселений наилучшей и большой как строением, так и для карабельной пристани и для всего купечества, понеже из оного все привезенные из Европы товары и в прочие места отвозя, и состоит на самом берегу острова и построена крепость. Вокруг оной не менее трех миль аглицких и около канал, который наполнен водою, да еще и другой делается новый, и довольно вооружена пушками, також и в прочих местах острова поделаны батареи. В оном солдат гарнизона содержится около 500 человек, да черных солдат тамошних народов, которых они за деньги набирают по вольности, называются сипаи, до 300 человек, о которых я слышал, что оные в военное время в тамошних местах способнее и почитаются за легкую армию, понеже оные не столь тягостны в тамошних жарких климатах, как европейцы. Оный город был прежде португальский, но токмо по свойству государей отдали в приданое аглицкому королю, а он повелел владеть остынской компании.

В оном городе жительство имеют по большой части тамошние индийские черные народы, которые купечество с англичанами имеют и разных законов как магометанского, дужентуского и малебарского марато, так и других язычных и идолопоклонных народов много и весьма раствуют оных языки.

В домах живут, которые достаточные, у тех наподобие европейских тамошних аглицких манер, а бедные живут как и по всему Малебарскому берегу в шалашах, сделанных из листьев коконатного дерева и из плантонов и питаются по большей части коконатными или чеколатными орехами, сорочинским пшеном и всякими фруктами и зеленью, а прочие и такие есть народы, которые, кроме зелени, ничего не едят и оные почитаются за наилучший народ по их законам, которые должны при старости сами себя живого сжечь.

Все тамошние индийские народы хотя и принадлежат по описанию великому моголу, императору индийскому, но токмо, как по объявлению тамошних жителей, что оные в нынешнее время многие от него совсем отделившись, и разделились на многие княжества, так что и по одному Малебарскому берегу до десяти оных князей или принцев их находится, из которых некоторые весьма препятствуют своим нападением на тамошние европейские поселения и в купечестве проходящим купецким кораблям.

Я слышал, что великий могол получает в год доходов до сорока миллионов фунтов стерлингов, выключая, что ему дарят его протекции принцы, також и знатное купечество в падарок как алмазных камней, так и прочих дорогих других вещей, а одних только пошлин и податей сбирается»[69].

То есть Индию русские изучили неплохо, представление о ней и о положении дел в ней они имели. Часть морских офицеров понимали, как добраться в Индию морским путем. Кстати, Михаил Ломоносов предлагал плавать в Индию и в Китай через Северный Ледовитый океан, предвосхитив открытие Северного морского пути, случившееся через двести лет.

Особого упоминания в рассказе об истории «русской Индии» заслуживает человек, которого звали Филипп Сергеевич Ефремов. Его официальная биография, оставляющая много вопросов, могла бы стать основой сценария отличного исторического боевика. Уроженец Вятской губернии, он в 1763 году поступил служить капралом в Нижегородский пехотный полк, через два года получил повышение до каптенармуса, в 1774 году стал унтер-офицером и был отправлен на заставу Донгуз крепости Илецкая Защита. Именно в это время на юго-востоке империи разгоралось восстание Пугачева. И как раз на ту заставу, где служил Ефремов, напали примкнувшие к восстанию башкиры и казаки, его захватили в плен. Почти как у Пушкина в «Капитанской дочке». Правда, в отличие от вымышленного Гринева, реального Ефремова собирались вешать, он смог бежать, но тут же попал в плен к «киргизцам», которые продали его в рабство в Бухару. Но там пленника ждала неплохая карьера — армия эмира пребывала в плачевном состоянии, воевать толком не умела, и офицеры, даже пленные, хорошо ценились. Филипп Ефремов смог заслужить доверие кушбеги, то есть главного министра, Данияр-бека. Он получил чин юз-баши, сотника, и в этой должности участвовал в войнах, которые вел Бухарский эмират. Он храбро сражался под Самаркандом, Мервом и во время похода на Хиву. Его, даже при том, что он отказывался принять ислам, пожаловали землей и деньгами. Но Ефремов сумел получить поддельные документы. И бежал. Он описывал это в своих воспоминаниях так:

«Аталык пожаловал меня тогда землею и деньгами и приказал быть в готовности к походу в Хиву с новым войском; обстоятельство сие подало мне повод и способ к уходу. Я просил писаря, чтобы он написал мне грамоту в таком смысле, якобы аталык послал меня послом в город Кукан, коего владетель ссорился тогда с бухарским; за сие обещался щедро наградить его деньгами. Он написал мне таковую грамоту и в благодарность получил от меня 100 червонных. Грамоту показал я сказанной ключнице и просил ее об доставлении для приложения к оной ханской печати, в чем она мне и услужила, надеясь чрез то и сама уйти вместе со мною. Дни чрез два получил потом я от аталыка приказание ехать в Хиву. Отправясь якобы к новосоставленному его войску, я поскакал с двумя русскими в Кукан, а ключницу принужден был оставить, ибо, взяв оную с собой, никак бы не мог спасти ни себя, ни ее, аталык хватился бы ее тотчас и послал бы искать повсюду.

Дорогою до Кукана, который проехал я мимо, снабжали меня с излишеством провизиею; по прибытии же в город Маргылян назвался купцом, переоделся в купеческое платье и расположился в караван-сарае, где, услышав, что некоторые купцы намереваются ехать в город Кашгар, состоящий под покровительством китайского богдыхана и имеющий потому для охранения своего китайское войско, купил такого же товару, каким и они торгуют, и, назвав себя нагаем (нагаями называют в тамошних странах всех в России живущих татар), поехал вместе с ними»[70].

Кукан в этом тексте — Коканд, столица ханства, с которым Бухара вела тогда войну. Дальше было многолетнее, невероятное путешествие через Тибет, Кашмир, Индию и Англию, но в итоге Ефремов возвратился в Россию после девятилетнего странствования. В своей книге «Странствование Филиппа Ефремова в Киргизской степи, Бухарии, Хиве, Персии, Тибете и Индии и возвращение его оттуда чрез Англию в Россию» он описал подробно жизнь и систему власти в тех странах, где побывал, и главное — в конце его труда было приложено «означение расстояний до Бухары от Оренбурга и Астрахани и некоторое собрание слов бухарских с переводом их на российский и татарский языки». То есть было подробно описано, сколько переходов от одного пункта до другого, сколько потребуется остановок и кто кочует в тех местах. Интересно, что когда он вернулся, то был принят в 1783 году лично Екатериной II, далее ему дали чин прапорщика, устроили в Коллегию иностранных дел переводчиком с восточных языков.

Дальнейшая карьера Ефремова выглядит интересно: Санкт-Петербургская портовая таможня, затем с чином коллежского асессора направлен в суд на Кавказе. За службу ему был пожалован бриллиантовый перстень. А по представлению Потемкина его назначили в Астраханскую портовую таможню директором. Затем он стал чиновником Палаты Уголовного суда в Вологде. Затем Одесса, особые поручения, в 1796 году Ефремов пожалован на дворянское достоинство, ему дают герб, дальше он становится директором Кизлярской пограничной таможни, где, по свидетельству начальства, приумножил сбор пошлинной суммы. Его последняя должность снова связана с Азией — директор учреждавшейся Бухтарминской пограничной таможни. Это там, где сейчас находится город Усть-Каменогорск. Закончил он службу в чине надворного советника, что соответствует чину подполковника в армии. Биография крайне необычная. Скорее напоминает историю разведчика, чем просто случайного пленника киргизских разбойников. Кто знает, может, под видом бегства и похищения была реализована операция по долгосрочному оперативному внедрению агента русской разведки. Это звучит фантастично — но и судьба Филиппа Ефремова разве не фантастична сама по себе? И нет ответа на вопрос — почему сама Екатерина II приняла его по возвращении из путешествия? Дальнейшая его судьба весьма показательна — его как кризисного управленца кидают с одного участка работы на другой. И почти везде работа связана с таможней — лишь изредка передышки в каких-то губернских судах. А что такое таможня в те годы? Это граница, это как раз сбор разведывательной информации и контрразведка. Что важно — на каждом таком месте Ефремов демонстрирует высокую эффективность. Он всякий раз повышает собираемость таможенных платежей и борется с контрабандой. И он не взяточник, во всяком случае, по воспоминаниям современников, в отставке он жил довольно скромно и порой даже нуждался в средствах. Так что не все так просто в истории Филиппа Ефремова.

К концу 18 века торговые связи России с Индией сложились более чем тесные. В российских городах, в основном торговых, возникают даже целые колонии индийских купцов. Одна из самых крупных — в Астрахани, о чем нынешние жители этого города, возможно, даже и не знают. Иоганн Готлиб Георги, немецкий натуралист, этнограф, путешественник, академик Российской академии наук, глубокий ученый, первым высказавший предположение о тектоническом происхождении озера Байкал, в конце 18 века создал фундаментальный труд «Описание всех обитающих в Российском государстве народов и их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, вероисповеданий и прочих достопамятностей». Астраханскую колонию индийских купцов он описал довольно подробно, и позволю себе привести здесь обширную цитату, поскольку она весьма любопытно характеризует царившие там быт и нравы. В особенности интересно то, что к традициям индийцев, к их особенностям быта и власти Российской империи, и местное население относились толерантно, во всяком случае им никто не мешал справлять необычные для нашей страны религиозные обряды.

«Народ индийский со времени данных ему от Петра Великаго преимуществ живет постоянно в Астрахани, да несколько семей в Кизляре на Тереке; переселился же туда из разных западных сторон Индии, и большею частью из провинции персидской Мултянской, и, следовательно, суть прежние подданные великого могола. Они составляют между собою как в Астрахани, так и Кизляре соединенное общество от двух до четырех сот человек, под судом и расправою губернского правления; судей же и начальников избирают они из между себя. Вид индийцов сих весьма сходен с татарским. Они большею частью высоки, тонки, сухощавы; волосы имеют редкие, черные; глаза малые, черные; небольшие бороды, нос сухий, губы малые, зубы весьма белые, изжелта бледный цвет лица и важную осанку. В походке и поступках своих оказывают ленивую важность, говорят тихо, с расстановкою, и всегда подумав. Они в слове своем устойчивы, учтивы, услужливы, терпеливы, весьма решительны, осторожны и любят уединение.

Язык их есть весьма сходное с монгольским наречие, а потому и легко научаются оному калмыки. Пишут на оном собственными своими буквами, с левой на правую сторону, тростником, очиненным и обмакиваемым в тушь или китайские чернила. Они считают, как и мы, до десяти. Один называется на их языке ик, два — ду, три — треи, четыре — чаас, пять — панш, шесть — пни, семь — затше, восемь — атш, девять — нау, десять — да, одинадсять — яра, двенадсять — бара, тринадсять — тера, двадсять до пятидесяти — пандша, сто — сан, тысяча — гасаар, бог — Такур, человек — аадми, жена — пар и т. д.

Российские наши индийцы все купечествуют, частию собственным капиталом, не выезжая из России во всю свою жизнь никуды, и частию бывая прикащиками товарищами индийских торговых домов, торгующих в разных местах. Торговля их весьма сходствует с армянскою. Они привозят в караванах своих разные белые и пестрые индийские материи из роду льняных, называемых ими мунгру, также бумажные, шелковые и полушелковые, индийские, персидские и бухарские материи, катуны, ситцы и тем подобные. В рассуждении цены, сии рукоделия их хороши; но, оставя цену, гораздо хуже европейских добротою, красотою и прочностию; почему на место оных и отправляются в те стороны индийцами тонкие сукна, краски, всякий мелочный товар и тому подобное.

Но торговля их имеет перерос великий. А как ныне запрещено им вывозить всякие необделанные вещи, покупать же на российские деньги в Индии для них убыточно, то и переторговывают они в России деньгами своими, что и составляет многих из них главное упражнение. Они имеют все свойства добрых ростовщиков, добрый запас денег, осторожны, молчаливы, проценты берут не больше дозволенных законами, но берут оные вперед за год, не притесняют своих должников, и необходимость одна заставляет подавать жалобы. Людям, не от оплошности своей пришедшим в несчастие, не только ни малейшаго не оказывают презрения, но часто оказывают им знатную помощь; причем стараются сделать сие скрытно, поелику таковое доброе дело, по вере их, будет чрез то иметь больше своего достоинства. Они все зажиточны, а некоторые имеют знатные капиталы.

Во всех вещах презирают они пышную наружность. Астраханские индийцы все живут в выстроенном для них от казны каменном гостином дворе, который составляет четырехугольник, вокруг площади, дверями на двор. Лавка каждого составляет и горницу его и состоит из самой себя; в оной нет ни одного окна, кроме отверстия в плоском потолке, сквозь которое входит несколько света и которое зимою закрывается, а летом сеткою задергивается. Почему во весь день горят у них лампады. В лавке находится широкая, вышиною от земли на два фута скамья, как у татар, покрытая хорошими коврами, на которых они сидят, пишут, едят, и спят, да небольшая железная печь, в которой варят. Товары расположены по полкам, около стен лавки. При всей темноте в лавках, всегда видна в оных чистота.

Они одеваются, по образу восточных народов, весьма сходно с татарами. Носят длинные и широкие штаны, чулки сафьянные, или суконные большею частью, туфли, узкие полусапоги, и те и другие остроконечные, рубахи шелковые или тонкие бумажные, и высокие, подобные кеглям, шапки, с узенькою опушкою, полукафтанье, до икр достающее, шелковое, и длинный, тонкаго сукна, кафтан, подпоясываясь по оному шелковым кушаком. Шея голая, на бороде немного волос, а голова обрита. Из набожности некоторые из них дают духовным своим сделать у них на челе знак, похожий на латинскую букву Н шафранною мазью, сверх которого кладут золотыя дощечки.

Веря преселению душ, не едят они ни животных четвероногих, ни птиц, ни рыб, а еще менее убивают или режут что-либо живущее.

Вседневная их приправа есть каша из сарацинскаго пшена (полов) с изюмом, маслом коровьим, тмином, а иногда и с шафраном. Дыни, арбузы и другие плоды, сырые или жареные, — также обыкновенные их кушанья. Напитки их: вода и кофе, а иногда, чтоб подвеселиться, и питье, делаемое из конопель с ассафетида; хмельных или крепких напитков они вовся не употребляют. Все курят табак, по-армянски, чрез калиан, но никогда многие чрез один и тот же не курят вместе, а всяк чрез свой собственный или поднесенный.

В образе жизни, нравах и обычаях имеют они великое сходство с китайцами. Весьма любят чистоту в жилищах своих, одеянии и пище. Кушанье варят частию в общих котлах, но каждый держит собственные свои блюда и сосуды для питья. По целому дню просиживают одни в лавках своих на тюфяках, поджавши ноги, в каковом положении и едят. Ночью спят на скамьях, подложа одну только подушку под голову, и под тонким одеялом. Постороннему не дозволяют трогать их кушанья, дабы чрез то оные не были осквернены; после чего они уже есть оных не станут. Прежде вкушения бросают они понемногу кушанья в воду рыбам. Отъевши, идут к воде умываться и молиться.

Живущие в Астрахани и Кизляре индийцы не имеют у себя жен по причине опасных своих и трудных путешествий в Киргизские степи, по причине непостоянства их пребывания и что при смерти их, по обычаю земли своей, не могут с женами так разлучаться, поелику законы российские то запрещают. Многие индийцы живут с татарами. К большей части увеселений они равнодушны. Отъевши, любят они поспать часа два, потом курят табак, играют в шашки по индийскому обычаю, забавляются музыкою на своих простых инструментах или смотрят на Татарские пляски, шутовства в обмарачивании друг друга проворными обманами и другия скоморошничества.

Мертвецов своих сожигают вне города, в сделанной нарочно печи, и прах разсевают по воде.

Они последуют языческому браминскому исповеданию. Брамины почитают вообще жизнь тюремным заключением, смерть же и степени преселения душ подобны состоянию зародыша и преддвериям к истинной и существенной жизни человеческой. А потому и привязаны они так мало к удовольствиям сея жизни, наблюдают строгую умеренность в пище и питии, трудные дела заслуг, воздержание и другие добродетельныя упражнения. В Астрахани имеют они небольшую молитвенную храмину (Такур Дуара), похожую на их лавки, только без скамьи. В оной стоит малый жертвенник, а на оном бурханы Рамдши и Балемуконда, в мужеском виде, Латне Мандии и Ситамата в женском, все из крутца с толстою позолотою, образом как монгольские бурханы, весьма чистой работы. Пред идолами сими поставлены жертвенные чашечки с сарацинским пшеном, плодами и некоторыми сахарными приправами. Подле жертвенника висят два малые колокола. Пол божницы сей покрыт коврами. Священнослужитель их есть из браминов, называемых гузандии, который отменяется от них одною турецкою повязкою на голове в своем одеянии и жизнь ведет весьма набожную, строгую, ограниченную и самую трудную.

Они отправляют всякое утро и вечер в божнице сей свои моления, которые в праздничные их дни бывают повеликолепнее. Пред молитвою все моются в бане, неподалеку от божницы выстроенной; священнослужитель стоит босыми ногами пред жертвенником лицем к оному. Пономарь безпрестанно бьет колотушками в колокола, а равно и гузандий часто гремит в ручные колокольчики. Миряны при входе в божницу кланяются низко к жертвеннику, целуют ноги у гузандия и, поджав ноги, садятся с покрытыми головами против жертвенника, обращая лице свое к истуканам. Гузандий читает тихо много молитв, с благоговением и как бы распевая, которые повторяют тихо за ним миряны. Часто все глубоко воздыхают и повергаются лицем на пол. Молитвы их распоряжены по двум четкам, на Сурмони из оных двадсять восемь, а на Малге сто восемьдесят зерен коральных. По окончании молитве священнослужитель окропляет мирян освещянною водою, состоящею из распущенаго в воде леденцу; но иные утверждают, яко бы оная из мочи рыжей коровы, каковые у них в великом уважении, ибо они верят, что рыжая рогатая скотина первая из всех животных, созданных богом, должна быть; а потому и преимущественно приносится в жертву бурханам. При больших торжественных молебствиях гузандий освящает немного сахарцов и воды наипаче, в которую он погружает одного из бурханов, едущаго на осле, со многими светильниками в руке из растрепанных и в масло обмоченных тряпиц. Потом садится на пол и принимает от пономаря сахарцы и воду освященные со вздохом и молитвами, сопровождаемыми великим благоговением. В чем следуют ему после и все миряны.

Каждого года четвертое число октября торжествуют они праздник принятаго в число бурханов подвигоположника Рандши за основание благоденствия их народа. Тогда всякий индиец наилучше убирает лавку свою, освещает оную восковыми свечами и лампадами, не торгует ничем и весь день посвящает на молитвы и угощение хороших приятелей. Хозяин сидит в лавке своей, в лучшем одеянии своем; около него раскладены наилучшие его товары, а перед ним высыпаны все его наличные деньги; так же разложены торговые книги, ради обозрения всего прочаго его имущества. Показывают благословение, дарованное им от богов, и с радостною благодарностью за то отзываются. Приятели их и посетители, хотя бы они их и никогда не видали, угощеваются кофеем, чаем, напитками, приготовленным кушаньем, плодами и прочим, и при том бывают опрыскиваемы благоухающими водами. В тот же день раздают они богатыя милостыни.

Из благочестиваго побуждения дают они обеты всякого рода, часто весьма тяжелые, как-то не жениться, быть затворником, странствовать в отдаленнейшие места, много молиться, жить в нищете и прочее тому подобное. Затворники, или отшельцы и путешествователи, из набоженства, часто виданы без всякого лоскутка на теле их, кроме срамнаго места. Но обеты таковые для богатых бывают сносны, поелику они заставляют других исполнять вместо их оные. Перевозимы будучи чрез реку, индийцы поют, пока не выдут на землю, причем, статься может, страх песенки припевает»[71].

Кавказская вертикаль[72]

Учитывая, как много русские знали об Индии и, главное, о путях в эту страну, поход казаков в 1801 году не был такой уж страшной авантюрой. Скорее можно было говорить о слабой материально-технической подготовке похода и полном отсутствии детальной проработки маршрута. Но при других исходных данных русский бросок к берегам Инда и Ганга выглядел вполне реальным. Англичане это отлично понимали, и уязвимость Индии для них была очевидна. Как и то, что любой завоеватель, который попытался бы атаковать «жемчужину короны» с моря, был бы обречен: британский флот в то время конкурентов не имел. А вот на суше все было не так однозначно, потому что британские генералы всерьез сомневались, смогут ли английские солдаты или тем более сипаи противостоять русской армии.

Более того, в Лондоне помнили, что вовсе не Павел I с Наполеоном впервые задумались о военном походе на Индию. Еще во времена правления Екатерины Великой, в 1791 году, французский эмигрант маркиз де Сент-Жени предложил императрице план похода в Индию через Бухару и Кабул. Местом сосредоточения русских войск должен был стать Оренбург. Результатом должно было быть восстановление власти Великого Могола. По мнению Сент-Жени, этот поход привлек бы на сторону русских мусульман Южной Азии и привел бы к восстанию в самой Индии против владычества англичан. Дальше обсуждения плана дело не пошло, но показательно, что Екатерина отнеслась к нему довольно серьезно.

Военные Ост-Индской компании в Калькутте и генералы в Лондоне понимали: сухопутный путь в Индию, который предполагает переброску больших военных подразделений с севера, есть только один — через Персию и Афганистан. И потому уже в 1800 году, как раз в тот момент, когда Павел и Наполеон выстраивали отношения между двумя странами, англичане решили действовать на опережение. Летом 1800 года в Тегеран прибыла британская дипломатическая миссия, ее возглавлял Джон Малкольм, молодой офицер, сотрудник политического департамента компании, карьера которого началась, когда ему было всего 13 лет. Он отлично говорил на персидском, знал местные традиции. Впрочем, все это было не исключением, а правилом — большинство и британских, и русских офицеров, прославившихся как участники Большой Игры, обладали схожими биографиями. С юного возраста в погонах, на войне, с боевым опытом, со знанием языков, с пониманием реалий Азии и местных традиций.

В Тегеран Малкольм прибыл с эскортом в 500 человек, включая 100 индийских всадников и пехотинцев и 300 слуг и помощников. Ему было поручено любой ценой подписать с шахом договор о совместной обороне. Англичане обещали поддержать шаха в случае войны с Афганистаном, а он в свою очередь, по их замыслу, должен был не пустить в Персию французов. Угрозу Индии британцы хотели остановить на дальних рубежах. Договор был подписан — уж очень красиво умел говорить Малкольм, и очень уж шаху понравились дары, поднесенные дипломатом. Богато украшенные ружья и пистолеты, усыпанные драгоценностями часы, позолоченные зеркала для шахского дворца.

Вскоре, правда, шах убедился, что подписанный договор не гарантирует дружбы с англичанами, что в целом является характерной чертой англосаксонской современной политики. 8 января 1801 года Павел I подписал указ о присоединении Грузии к Российской империи, в сентябре того же года Александр I подтвердил решение отца. Это вызвало беспокойство в Тегеране, а в 1804 году, когда русская армия двинулась дальше на юг и осадила крепость Эривань, столицу Армении, персидский шах решил, что настало время обратиться к англичанам за помощью. Но к этому времени Российская империя и Англия стали формальными союзниками против Наполеона, и в Лондоне на призыв шаха никак не отреагировали. Кстати, формально все было правильно — в договоре Малкольма про русских слова единого не говорилось, там упоминались только Франция и Афганистан. Разобиженный шах в ответ подписал в 1807 году договор с Наполеоном, в котором говорилось о разрыве всех отношений с англичанами. Одновременно с этим шах соглашался объявить Британии войну и позволить французским войскам пройти в Индию, принять у себя в Тегеране французскую военную миссию. Англичане в ответ отправили к шаху сразу двух послов — одного из Лондона, другого из Калькутты. Просто правительство и Ост-Индская компания не успели проконсультироваться между собой.

Одну миссию, калькуттскую, возглавил все тот же Джон Малкольм, который принялся угрожать шаху, обещая тому множество проблем со стороны Англии. Общался он через посланников — шах его даже не принял, и потому ему пришлось уехать ни с чем. В то же время шах понимал, что французы ему помогать в случае войны с Англией не станут. И когда в Тегеран прибыл посол из Лондона, сэр Харфорд Джонс, шах согласился выгнать французскую миссию, договор с Наполеоном признать ничтожным, а при участии Джонса было заключено новое соглашение. Шах обязывался не позволять вооруженным силам какой-либо другой страны пересекать его территорию с целью нападения на Индию, не участвовать в каких-либо предприятиях, враждебных британским интересам, а также аналогичным интересам Индии. В обмен на это Англия официально пообещала военную поддержку. Или же Персия должна была получить достаточное количество вооружения и военных советников, чтобы быть способной воевать самостоятельно.

Однажды уже столкнувшись с английским коварством, шах на этот раз решил все оформить документально и точно. Ему удалось выбить из англичан ежегодную помощь в размере 120 000 фунтов стерлингов на модернизацию его армии. Ответственным за это назначили Джона Малкольма, который к тому моменту уже стал генералом. И в Лондоне, и в Калькутте понимали, что никто лучше него не справится с этой важной миссией. Как и с другой, более деликатной. Ему и группе сопровождавших его военных советников было поручено собрать максимум сведений о географии Персии и Афганистана, об отношениях между племенами, о состоянии дорог и возможности преодоления пустынных пространств Южной Азии войсками потенциального противника — русских или французов. Англичане боялись всех. Дело в том, что Наполеон, несмотря на смерть Павла I, несмотря на то, что Россия не была его союзником, планов атаковать Индию не оставил. И это не было секретом для европейских политиков. Русский журнал «Вестник Европы» в 1808 году публикует перевод статьи из венского журнала как раз о будущем походе французов:

«Народы Европы не могут любить Англичан. Высокомерие, национальный эгоизм и грубость уничтожают в них всякую любезность; но характер сей нации вообще благородный; но множество великих людей, возвысивших ее своими дарованиями и приносящих честь всему человечеству; но просвещение и образованность ее, достигшие до высокого совершенства; но разнообразные и великие предприятия для пользы общества, которыми она славится; но законы ее и конституция, превосходные, несмотря на многие недостатки, служат основанием того уважения, которое имеют к ней все просвещенные люди. Намерение напасть на восточную Индию кажется близким к произведению в действие, и горе Англичанам, естьли оно увенчано будет успехом! Соотечественники их, знающие положение мест, видят опасность и предсказывают потери. Одни высокомерные, утопающие в ничтожестве Лондонские Набобы мечтают о возможности отразить Наполеоновы войска своими Индийскими Сеапоисами (Индийские солдаты).

Все обстоятельства теперь споспешествуют сему великому предприятию — Англия ничем не может остановить его, как самым скорейшим миром.

Уже несколько раз Англичане были остерегаемы на счет сего ужасного предприятия Наполеонова. Император Наполеон, в походе своем против Ост-Индии, конечно не встретит ни в Персии, ни в Индии препятствий непобедимых. На дороге находится одна только степь, которую, с помощию верблюдов, можно пройти в три или четыре дни: следовательно (так мыслит Издаватель Минервы) 40 или 50 тысячь войска, снабженного нужными припасами, могут естьли не уничтожить, то без сомнения поколебать с корнем владычество Англичан в Ост-Индии. Дорога в сию страну указана Французам Природою, Политикою и опытом Историческим. Она та же самая, которую избрал Шах-Надир в 1738, когда он вторгся из Персии в Ост-Индию, и разорив Дели, сделался повелителем сего великого Царства.

Нельзя предполагать, чтоб, по прошествии семидесяти лет, Французское войско, ведомое сими опытами, могло встретить на пути своем к Дели более затруднений, нежели Персидское. Сей город, чрезвычайно обширный, могущий быть главною квартирою великой армии, хранилищем многочисленных военных запасов, и средоточием сообщения между владельцами и народами Индийскими, доставил бы важные пособия Французскому войску, привел бы его в состояние заключить союз с Мараттами, и открыл бы ему дорогу далее на Запад, — дорогу, которую назначает самая Политика, и именно — прямо в Бомбай.

Завоевание Бомбая было бы сильным потрясением Британского могущества в Ост-Индии. Это единственная Английская гавань во всем Индостане, к которой могут приставать большие корабли. Сей город почитают Англичане вторым из всех, принадлежащих им в Азии; сверх того имеет в нем пребывание полномочное и прикрепленное великими военными силами Правительство.

Скажем последнее свое мнение: никто не будет столь безрассуден, чтобы почитать поход в Ост-Индию незатруднительным; но можно из всего, что мы говорили выше, заключить, что все препятствия уничтожатся, естьли только планы Завоевателя не будут слишком обширны».

Весной 1810 года в небольшом оазисе Нушки недалеко от афганской границы, в том районе Азии, который принято называть Северным Белуджистаном, два молодых человека нанимали проводников и охрану, чтобы ехать в Герат, находящийся на границе с Персией. Они объясняли, что они братья, татары по национальности, работают на индийского купца. А в Герат им нужно, чтобы купить лошадей. В оазис Нушки они прибыли из Келата, неофициальной столицы Белуджистана, туда они приплыли на купеческом судне из Бомбея. Через несколько дней, наняв сопровождение, татарские братья разъехались — один отправился в Герат напрямую, другой решил ехать на юг Персии, в Керман. В действительности они не были ни татарами, ни торговцами, старшего из них звали Чарльз Кристи, младшего — Генри Поттинджер. Капитан и лейтенант 5-го Бомбейского пехотного полка были отправлены с опасной миссией генералом Малкольмом. Им предстояло пройти через места, где до них почти не было европейцев, где не существовало никаких законов, кроме родоплеменных. Несмотря на тщательно подготовленную легенду, несмотря на знание языков, оба разведчика вызвали у местных подозрение. Более того, за несколько часов до отъезда они узнали, что их ищут посланники властителя Синда, пока еще не зависимого от англичан индийского государства, осколка империи Великих Моголов. Тот откуда-то узнал, что двое англичан рыщут около границ его государства и, видимо, ведут разведку.

Сэр Генри Поттинджер (1789–1856). Everett Collection, Shutterstock.com

Путешествие Кристи и Поттинджера продолжалось почти три месяца. И это, без всякого сомнения, была уникальная разведывательная операция, и, конечно, оба офицера были настоящими героями. Все три месяца они тайно вели записи, фиксируя все, что видели, что слышали, что могло иметь значение для обороны Индии. Они отмечали родники и реки, посевы сельскохозяйственных культур и прочую растительность, количество осадков и характер климата, описывали укрепления попадавшихся по пути кишлаков и детально описывали индивидуальные особенности местных ханов и их союзников. Кристи и Поттинджер даже описывали развалины и памятники истории, собирая местные байки и легенды о них. Кристи смог, кроме всего прочего, составить карту своего маршрута, на основе которой позднее создали первую военную карту западных подступов к Индии.

Лейтенанту Поттинджеру пришлось в путешествии куда сложнее, чем его товарищу. И не только потому, что по дороге он пересек две пустыни, но и потому, что из-за опасности разоблачения ему на ходу пришлось менять свою легенду — из опасения быть ограбленным и убитым афганскими племенами он решил назваться татарским паломником, хаджи. И это при том, что он обладал весьма поверхностными знаниями об исламе и практически не умел делать намаз. Надо признать, что лейтенант Поттинджер был рисковым парнем. Несколько раз он даже сумел в мечетях сделать вид, что читает молитву. Перед отъездом из Бомбея он не поленился выучить у своего слуги несколько основных сур из Корана. Один раз его едва не разоблачили на рынке, где он покупал пару сапог. Старик в толпе, собравшейся вокруг, обратил внимание, что ноги у Поттинджера слишком уж нетипичные: нет мозолей, трещин, то есть человек явно привык носить хорошую обувь. Офицер поспешил скрыться, больше никогда не переодевал сапоги прилюдно и даже старался давать ногам загорать на привалах, чтобы они стали такими же темными, как лицо и руки. В другом кишлаке мальчишка лет 12 пристально посмотрел на разведчика, внезапно произнес: «Если бы он не сказал, что он паломник, я бы поклялся, что он приходится братом тому европейцу Гранту, который приезжал в прошлом году в Бампур…»

Дело в том, что за год до этого капитан Грант из Бенгальской туземной пехоты был направлен с официальной миссией в Восточную Персию. И мальчишка его там видел. Удивительное стечение обстоятельств — подросток, который, пожалуй, единственный из местных жителей встречал живого европейца, попался Поттинджеру на пути. Он потом вспоминал: «Я попытался игнорировать замечание паренька, но мой смущенный вид меня выдал». Местный хан спросил у англичанина, правда ли, что он на самом деле европеец. И добавил, что бояться ему нечего. Здесь, около персидских границ, ему вреда не причинят. Тогда лейтенант на ходу сочинил легенду, что он европеец, но из небогатых слоев, и был вынужден наняться на службу к одному крупному индийскому купцу. А паломником он назвался, потому что не был уверен, что иначе выполнит задание своего босса. Хан, к счастью для разведчика, ему поверил и даже восхитился тем, как тот ловко выдавал себя за паломника. В дневниках Поттинджера есть немало упоминаний о том, как был труден его маршрут с технической точки зрения. Постоянная жажда, жара, невыносимый климат. Он писал:

«Человек с терпением и надеждой может выдержать усталость и голод, жару или холод и даже длительное полное отсутствие естественного отдыха. Но чувствовать, что у вас в горле все пересохло так, что вы с трудом можете вздохнуть, опасаться пошевелить языком во рту, боясь при этом задохнуться, и не иметь возможности избавиться от этого ужасного ощущения, это… это самое страшное испытание, которое может ждать путешественника».

Капитан Кристи тем временем добрался до Герата — одного из самых больших городов Афганистана. Он тоже по дороге изменил легенду. Назвался паломником и лишь в Герате снова стал представляться торговцем лошадьми. Базары Герата считались едва ли не самыми богатыми в Азии, через него шли основные дороги на запад к караванным городам Персии — Мешхеду, Тегерану, Керману и Исфахану, на восток к Кабулу и дальше в Индию. И вот именно это положение Герата было для англичан определяющим, потому что именно здесь, именно этим путем, вражеские (читай: русские) войска могли пройти до одного из двух горных проходов в Индию, Хайберского или Боланского перевалов. Более того, долина Герата была весьма плодородной и могла не просто прокормить армию вторжения, но и обеспечить ее припасами на будущий поход. Кристи прожил в Герате месяц, собирая сведения о возможностях обороны города, о его казне, о политических взглядах местной элиты. Затем он перебрался в персидский Мешхед, якобы для того, чтобы посетить святые места перед покупкой лошадей.

В Персии он почувствовал себя в безопасности. Даже если бы обнаружилось, что он шпион, офицер Ост-Индской компании, это вряд ли стало бы проблемой, учитывая, как тесно Тегеран сотрудничал с англичанами. Через несколько дней Кристи и Поттинджер встретились в Исфахане. Поначалу они даже не узнали друг друга, настолько они оба загорели и обросли за месяцы, проведенные в пути. За невероятное путешествие, за смелость, отвагу, за находчивость молодые офицеры, совсем мальчишки с современной точки зрения, были должным образом вознаграждены. Лейтенанта Поттинджера, которому еще не было 21 года, ждала многолетняя работа, рыцарское звание, должность губернатора Гонконга. Кроме секретных отчетов для начальства, Поттинджер написал книгу о своих приключениях, ставшую в Англии своего рода бестселлером. А вот капитан Кристи согласился на предложение генерала Малкольма остаться в Персии в должности военного инструктора. Он стал обучать персидские войска для возможного противостояния русской агрессии. И, по иронии судьбы, был убит как раз в схватке с русскими.

Как уже упоминалось, интересы Российской империи и Персии столкнулись на Кавказе. Русско-персидская война шла с 1804 по 1813 год, и за ее ходом Лондон и Калькутта наблюдали с вниманием и напряжением. Это была война, в которой Тегеран регулярно пытался вытеснить русских из зоны своих традиционных, как считали персы, интересов. Как правило, военные походы персидской армии заканчивались одним и тем же результатом — победой русских. И расширением русского влияния в Закавказье.

Один из таких эпизодов заслуживает особого внимания, потому что долгие годы он был несправедливо забыт. Это героический, невероятный поход полковника Карягина летом 1805 года, который был совершен на территории нынешнего Карабаха. Персидский правитель Баба-хан решил поквитаться с русскими за проигранную кампанию 1805 года. Он выслал 40-тысячное персидское войско под командованием наследного принца Аббас-Мирзы. Отряд перешел Аракс, батальон семнадцатого егерского полка под командованием майора Лисаневича был не в силах удержать переправу, и князь Павел Дмитриевич Цицианов, главнокомандующий русскими войсками на Кавказе, отправил на помощь к нему другой батальон и два орудия под командованием шефа того же полка, полковника Карягина.

Павел Михайлович Карягин начал службу рядовым в Бутырском пехотном полку во время Турецкой войны 1773 года. Когда Бутырский полк был перебазирован на Кубань, Карягин попал в суровую обстановку, где на кавказской оборонительной линии шли бесконечные стычки с горцами. Он был ранен при штурме Анапы, и с этого времени вся его жизнь проходила в войнах и походах. В 1803 году его назначили командиром семнадцатого полка, расположенного в Грузии. Карягин выступил из Елизаветполя 21 июня и через три дня, подходя к Шах-Булаху, увидел передовые войска персидской армии. Под командованием Карягина были 493 солдата и офицера и два орудия.

Замечательный русский военный историк Василий Александрович Потто в своем фундаментальном пятитомном труде «Кавказская война» описывает первую стычку с персами так:

«Карягин, подходя к Шах-Булаху, увидел передовые войска персидской армии, под начальством сардаря Пир-Кули-хана.

Так как здесь было не более трех-четырех тысяч, то отряд, свернувшись в каре, продолжал идти своей дорогой, отражая атаку за атакой. Но под вечер вдали показались главные силы персидской армии, от пятнадцати до двадцати тысяч, предводимые Аббас-Мирзой, наследником персидского царства. Продолжать дальнейшее движение русскому отряду стало невозможным, и Карягин, осмотревшись кругом, увидел на берегу Аскорани высокий курган с раскинутым на нем татарским кладбищем — место, удобное для обороны. Он поспешил его занять и, наскоро окопавшись рвом, загородил все доступы к кургану повозками из своего обоза. Персияне не замедлили повести атаку, и их ожесточенные приступы следовали один за другим без перерыва до самого наступления ночи. Карягин удержался на кладбище, но это стоило ему ста девяноста семи человек, то есть почти половины отряда»[73].

Еще раз вчитайтесь: так как врагов было не более трех-четырех тысяч, отряд (в котором было меньше 500 штыков) шел дальше, выполняя поставленную задачу. Персы, атакуя укрепленную русскую позицию, понесли большие потери, и следующие сутки Аббас-Мирза принялся обстреливать лагерь, не рискуя снова атаковать. При этом сам Карягин сдаваться даже не думал. На третий день, 26 июня, у осажденных закончилась вода, а персы установили новые легкие батареи на господствующих высотах. Карягин был трижды контужен и ранен пулей в бок навылет. Большинство офицеров также выбыли из строя. Солдат, еще не раненных, осталось около ста пятидесяти человек. При этом русские постоянно совершали вылазки из лагеря и наносили персам ощутимые потери. Например, солдаты под командованием поручика Ладинского ворвались в персидский лагерь, добыли воду и принесли с собой 15 фальконетов. Ладинский рассказывал:

«Я не могу без душевного умиления вспомнить, что за чудесные русские молодцы были солдаты в нашем отряде. Поощрять и возбуждать их храбрость не было мне нужды. Вся моя речь к ним состояла из нескольких слов: “Пойдем, ребята, с Богом! Вспомним русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, а умереть же, сами знаете, лучше в бою, чем в госпитале”. Все сняли шапки и перекрестились. Ночь была темная. Мы с быстротой молнии перебежали расстояние, отделявшее нас от реки, и, как львы, бросились на первую батарею. В одну минуту она была в наших руках. На второй персияне защищались с большим упорством, но были переколоты штыками, а с третьей и с четвертой все кинулись бежать в паническом страхе. Таким образом, менее чем в полчаса мы кончили бой, не потеряв со своей стороны ни одного человека. Я разорил батарею, набрал воды и, захватив пятнадцать фальконетов, присоединился к отряду»[74].

В ночь на 29 июня Карягин решил прорываться из окружения. Обоз оставили на разграбление, с собой взяли оружие, пушки, в том числе и трофейные фальконеты, боеприпасы. Под покровом ночи с помощью армянского проводника русский отряд смог уйти от преследования, а начавшаяся буря еще раз спасла его. Под утро русские оказались под стенами крепости Шах-Булах, занятой небольшим персидским гарнизоном. Поскольку персы спали, в том числе и поставленные в охранение — они ведь все были уверены, что русские сидят далеко и в окружении, — Карягин приказал атаковать. Был сделан залп из орудий, которым выбили ворота, и за десять минут русский отряд захватил крепость. Начальник гарнизона, Эмир-хан, родственник наследного персидского принца, был убит.

«Как только отряд Карягина овладел крепостью, у ее стен образовалась персидская армия, преследовавшая русских. Наши приготовились к бою, но персы через несколько часов прислали парламентера. Попросили выдать тело убитого Эмир-хана. Карягин просьбу выполнил, тем переговоры и закончились, и началась блокада. Четыре дня осажденные питались травой и конским мясом. В одну из ночей армянский проводник отряда Юзбаш выбрался из крепости, дошел до армянских аулов и передал князю Цицианову записку о положении отряда. Карягин написал ему: “Если ваше сиятельство не поспешит на помощь, то отряд погибнет не от сдачи, к которой не приступлю, но от голода”».

К Цицианову еще не подошли резервы, и все, что он мог, — это написать в ответ полковнику Карягину:

«В отчаянии неслыханном, прошу вас подкрепить духом солдат, а Бога прошу подкрепить вас лично. Если чудесами Божьими вы получите облегчение как-нибудь от участи вашей, для меня страшной, то постарайтесь меня успокоить для того, что мое прискорбие превышает всякое воображение».

Все тот же отчаянно храбрый Юзбаш доставил письмо в осажденную крепость, а в последующие дни русские предприняли с его же помощью несколько вылазок в окрестности персидского лагеря за водой и провизией. Это позволило Карягину продержаться еще целую неделю. Наконец Аббас-Мирза, потеряв терпение, предложил Карягину сдаться, перейти на службу к нему, а в случае согласия пообещал полковнику серьезное жалованье. Оставшийся отряд он пообещал отпустить. Карягин попросил четыре дня на размышление, но при условии, что персы дадут русским съестные припасы и воды. Аббас-Мирза согласился, и персы четыре дня снабжали русский отряд, пока солдаты и офицеры наслаждались передышкой. На четвертый день Аббас-Мирза прислал парламентера, чтобы узнать, что там надумали русские. Карягин ответил: «Завтра утром пускай его высочество займет Шах-Булах». И так вышло, потому что, как только наступила темная южная ночь, весь отряд вышел из Шах-Булаха и отправился к другой крепости, Мухрату. Отряду удалось, с помощью Юзбаша, обойти персидские посты скрытно, и лишь утром персы поняли, что русские ускользнули из-под носа. Утром авангард отряда, с ранеными солдатами и офицерами, уже занял новую крепость, а сам Карягин с остальными людьми и с пушками был на подходе. Во время этого перехода произошел такой случай. Отряд шел по пересеченной местности, и на пути русских солдат оказался глубокий овраг. Из книги Василия Потто:

«“Ребята! — крикнул вдруг батальонный запевала Сидоров. — Чего же стоять и задумываться? Стоя города не возьмешь, лучше послушайте, что я скажу вам: у нашего брата пушка — барыня, а барыне надо помочь; так перекатим-ка ее на ружьях”.

Одобрительный шум пошел по рядам батальона. Несколько ружей тотчас же были воткнуты в землю штыками и образовали сваи, несколько других положены на них, как переводины, несколько солдат подперли их плечами, и импровизированный мост был готов. Первая пушка разом перелетела по этому в буквальном смысле живому мосту и только слегка помяла молодецкие плечи, но вторая сорвалась и со всего размаху ударила колесом по голове двух солдат. Пушка была спасена, но люди заплатили за это своей жизнью. В числе их был и батальонный запевала Гаврила Сидоров.

Как ни торопился отряд с отступлением, однако же солдаты успели вырыть глубокую могилу, в которую офицеры на руках опустили тела погибших сослуживцев. Сам Карягин благословил этот последний приют почивших героев и поклонился ему до земли.

“Прощайте! — сказал он после короткой молитвы. — Прощайте, истинно православные русские люди, верные царские слуги! Да будет вам вечная память!”

“Молите, братцы, Бога за нас”, — говорили солдаты, крестясь и разбирая ружья»[75].

Между тем персы догнали русский отряд, атаковали его, но Карягин снова смог организовать оборону, хотя русские орудия несколько раз оказывались в руках противника и их приходилось отбивать. К счастью, русский отряд, потрепанный и измученный, отступил к Мухрату, и оттуда уже Карягин тотчас послал лазутчика с письмом к Цицианову. «Теперь я от атак Баба-хана совершенно безопасен по причине того, что здесь местоположение не дозволяет ему быть с многочисленными войсками». Одновременно Карягин отправил письмо к персидскому принцу в ответ на его предложение предать Родину.

«В письме своем изволите говорить, что родитель ваш имеет ко мне милость; а я вас имею честь уведомить, что, воюя с неприятелем, милости не ищут, кроме изменников; а я, поседевший под ружьем, за счастье сочту пролить мою кровь на службе Его Императорского Величества».

Пока отряд Карягина отчаянно сражался с персами, приковывая их многотысячный отряд (правильнее сказать: армию) то к одной крепости, то к другой, князь Цицианов собрал войска, рассеянные по границам, и перешел в наступление. Тогда и Карягин отступил из Мухрата, и у селения Маздыгерт его со всеми почестями встретил Цицианов. Русские войска, одетые в парадную форму, были выстроены как на парад, и, когда показались остатки героического отряда, Цицианов лично отдал команду «На караул!».

Русский император пожаловал Карягину золотую шпагу с надписью «За храбрость», а проводник отряда армянин Юзбаш получил чин прапорщика, золотую медаль и двести рублей пожизненной пенсии. Павел Михайлович Карягин сам отвел остатки своего батальона в Елизаветполь, сейчас это город Гянджа. Израненный, контуженый, едва стоявший на ногах от усталости полковник не лег в лазарет, а снова повел своих солдат в бой. Буквально через несколько дней русский обоз, следовавший из Тифлиса, был атакован персами. Русские солдаты, охранявшие обоз, составили каре из своих телег и приняли бой. Персы расстреливали русских из орудий, офицеры погибли в бою, и солдаты уже готовились к последней, смертельной схватке, когда батальон полковника Карягина, подоспевший к месту боя, атаковал персидский отряд, ворвался в лагерь неприятеля и захватил батарею. Русские тут же развернули отбитые пушки на вражеский лагерь и открыли шквальный огонь прямой наводкой. Персами овладела паника, когда они услышали, что их атакует отряд все того же Карягина, который всего неделю назад уже потрепал их с такой же горсткой храбрецов. Русские захватили весь персидский лагерь, обоз, несколько орудий, знамена и множество пленных. К сожалению, ранения подорвали здоровье героя, и в 1807 году полковник Павел Карягин скончался.

Война с Персией не прекращалась и в 1812 году, когда Россия отражала нашествие Наполеона. В это время Лондон и Петербург были союзниками, причем скорее юридически. Англия, конечно, обещала помогать русским деньгами и оружием, но не спешила это делать. Поставки были нерегулярными, и оружие русской армии приходило некачественное и бракованное. А в Закавказье в то самое время, пока русские гибли на Бородинском поле, когда горела Москва, когда русская армия топила французскую в Березине, англичане воевали против русских. Буквально.

В 1856 году премьер-министр Великобритании лорд Генри Палмерстон сформулировал, вероятно, самую универсальную формулу, характеризующую внешнюю политику Британии и, как теперь, в 21 веке, становится ясно, англосаксов вообще, включая американцев. «У Англии нет вечных союзников и постоянных врагов — вечны и постоянны ее интересы».

И вот, пожалуй, ситуация, сложившаяся в 1812 году, этот тезис отражает весьма ярко. В начале года персы решили все же отбить у русских Карабах. Командующий русскими войсками в регионе Петр Степанович Котляревский рапортовал начальству о том, что готовится вторжение. Ему отвечали, что переживать не стоит, что идут переговоры о мире и что до их завершения боевые действия запрещены и на провокации поддаваться не стоит. Персы, правда, набеги продолжали. Во время одного из них горстка русских солдат — их было всего шестьдесят человек, это были егеря все того же прославленного 17-го, карягинского, полка — с одним орудием, под командованием капитана Кулябки, отбила атаку четырехтысячного персидского отряда. Дело кончилось тем, что персов разбили наголову и к русским попал в плен хан Гуссейн-Кули.

Надо понимать, что российские генералы и дипломаты переговоры с персами вели не от хорошей жизни. В июне в Россию вторглась Великая армия Наполеона, и все силы были брошены на отражение этого нападения. Кавказский генерал-губернатор Николай Федорович Ртищев именно поэтому отправил в ставку наследного принца, командующего персидской армией Аббас-Мирзы, своих переговорщиков.

При этом в Тегеране, конечно, помнили поход Карягина, помнили и другие эпизоды войны и иллюзий насчет умения русских воевать и побеждать не испытывали. Единственная причина, по которой шах чувствовал себя так уверенно и нагло, была проста. За его спиной стояла Англия. Одержимая идеей защитить Индию от возможного похода русских, о котором в тот момент никто и не помышлял, Великобритания решила максимально укрепить позиции персов и турок на южных рубежах России. В марте 1812 года посол Великобритании в Персии сэр Гор Оусли подписал договор, согласно которому Англия превращалась в союзницу Тегерана в случае войны с Российской империей. Ну и заодно дипломат пообещал, что Лондон надавит на Петербург, чтобы русские вернули Грузию и Дагестан и ушли из пока еще спорного Карабаха. Англичане быстро перешли от слов к делу, и в июне 1812 года в Персию прибыл уже известный нам генерал сэр Джон Малкольм. Вместе с ним на этот раз приплыли 350 британских офицеров и сержантов для обучения персов европейской системе ведения боя. Кораблями было также доставлено 30 тысяч ружей, 12 орудий и сукно для мундиров персидских пехотинцев, закуплено все это было на деньги Ост-Индской компании. Но шах, конечно же, получил эту помощь безвозмездно, кроме того, ему предоставили финансирование на три года войны с Россией.

Вообще такая тактика не является каким-то исключением из британской и теперь уже и американской политики. Достаточно вспомнить, как Грузия получала бесплатно вооружение и инструкторов накануне войны августа 2008 года. Грузинские военные были перевооружены и переодеты по стандартам НАТО, и даже была введена натовская система военного управления, где основой является бригада, а не дивизия.

Так что в 1812 году после прибытия английских инструкторов и получения денег и оружия персидский шах уже начал грезить о скорой победе. И когда русские переговорщики приехали к нему, то с ними персы даже не стали разговаривать — их встретил британский посол сэр Гор Оусли. И мало того, что переговоров, по сути, и не состоялось, так еще вместе с дипломатами в русскую ставку прибыл Роберт Гордон, секретарь Оусли, и передал, что шах требует от русских немедленно вернуть Грузию. Иначе войны не миновать. И в августе 1812 года, когда армия Наполеона уже два месяца шла по России, персы под командованием англичан (вроде бы наших союзников?) атаковали русских в Закавказье. Аббас-Мирза во главе 40-тысячной армии шел вперед, быстро занял Ленкорань, русские отряды отступали, огрызаясь.

В конце сентября русский генерал-губернатор Николай Ртищев отправил к Аббас-Мирзе новых переговорщиков. Он предложил от лица Российской империи огромные уступки. Русские были готовы уйти из Талышского ханства (сейчас это территория Азербайджана, где находится город Ленкорань), сделать его независимым государством, этакой буферной зоной между двумя империями. Но персы русские предложения отвергли, сочтя, как это часто бывает, вежливость и готовность к разумным компромиссам за проявление слабости.

А тем временем под Москвой произошло Бородинское сражение, всем стало ясно, что блицкрига у французов не получилось, русская армия сохранила боеспособность, а в объективных условиях русской кампании (климат, время года, близкая зима, неподготовленные тылы) это говорило о том, что французы увязли в войне. В перспективе это могло означать и разгром Великой армии, а англичане хотели, конечно же, поучаствовать в дележке европейского пирога, для чего следовало быстренько объявить себя лучшими друзьями русских и России. В Лондоне решили чуть смягчить персидскую политику. Лорд Оусли стал настаивать на мире, большая часть английских офицеров и сержантов из персидской армии были отозваны, но не все. Так сказать, на всякий случай.

И вот в октябре 1812 года состоялась битва, которую некоторые историки полагают официальной точкой отсчета Большой Игры, потому что русские и английские военные впервые столкнулись в открытом сражении. 22 октября принц Аббас-Мирза со всей своей армией численностью около 30 тысяч человек подошел к реке Аракс около Асландуза. Персидская пехота заняла позиции на левом берегу. На правом расположили конницу. Английские инструкторы настаивали на необходимости провести рекогносцировку местности, выслать пешую и конную разведки, поставить пикеты. Персы отмахнулись — у русских нет сил атаковать. И это было чистой правдой. Как правдой было и то, что между двумя русскими начальниками произошел серьезный конфликт. Генерал Котляревский несколько раз убеждал генерала Ртищева, что не стоит тянуть, что надо атаковать персов, пока они не собираются в один отряд. Ртищев предпочитал вести переговоры. Они ругались постоянно, однажды Ртищев оскорбил Котляревского, сказав, что, видимо, трудно быть генералом в таких молодых летах. Оскорбленный Котляревский предложил уволить его со службы. Впрочем, Ртищев быстро опомнился и при первой же возможности извинился, сказав: «Я виноват, простите меня, Петр Степанович, вы лучше меня знаете местные обстоятельства и самую сторону; делайте, что ваше благоразумие велит вам, но дайте мне только слово не переходить Араке»[76].

И это правда. Котляревский лучше кого бы то ни было знал местные обычаи и умел воевать. Он вырос на войне. Сын бедного сельского священника, Петр Степанович Котляревский родился 12 июня 1782 года в селе Ольховатке Харьковской губернии. Отец и не помышлял, что сын его станет офицером, планировалось, что Петя пойдет в семинарию. Но как порой поворачивается судьба — одна случайная встреча меняет все. Зимой 1793 года сильная метель заставила проезжего офицера искать убежища в селе Ольховатке. Звали офицера Иван Петрович Лазарев, в будущем он стал одним из покорителей Кавказа. Лазарев прожил в доме священника неделю и, присмотревшись к мальчику, сказал отцу, что тот наверняка станет отличным военным. Через год 12-летний мальчик Петя Котляревский был отправлен на Кавказ, где поступил в четвертый батальон Кубанского корпуса, которым командовал тогда Лазарев. Когда Пете было 14 лет, он уже участвовал в персидском походе, в осаде Дербента. Он прослужил в звании сержанта шесть лет, в 1799 году стал офицером, и его перевели в 17-й егерский полк, командовать которым назначили Лазарева. В качестве его адъютанта Котляревский участвовал в переходе через Кавказские горы, когда Лазарев шел отбивать у персов Грузию. За первое же сражение в Грузии Котляревскому дали чин штабс-капитана и крест Святого Иоанна Иерусалимского. А после смерти Лазарева молодой офицер получил в командование егерскую роту, при этом он отказался от должности адъютанта кавказского наместника князя Цицианова. Причем тот Котляревского понял, доложил императору о подвигах и рвении офицера и представил его к наградам: чину майора и ордену Святой Анны 3-й степени с бантом.

В 1805 году Котляревский — участник похода Карягина, где он был дважды ранен и потом награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом, в 1807 году — произведен в подполковники, в следующем году — в полковники, а в 1809 году уже назначен начальником самостоятельного отряда, расположенного тогда в Карабахе. В 1810 году он разбил превосходящий по численности персидский отряд возле Мигри — небольшого пограничного селения. По первоначальным данным туда выдвинулся небольшой, примерно равный по силам русскому, отряд. Позже выяснилось, что туда направляется вся персидская армия. Правда, к ее подходу Котляревский уже взял Мигри, расположенный на скалах и считавшийся оттого почти неприступным. Он выбил оттуда персидский гарнизон и отбил пять батарей. А на следующий день десятитысячный корпус под начальствованием Ахмет-хана, при котором в качестве советников состояли несколько английских офицеров, блокировал село. Котляревский приказал солдатам спрятаться в садах, запретил перестрелки и требовал, чтобы никто не показывался на глаза персам. Все передвижения происходили скрытно — персы не могли понять, сколько русских находится в селении. А вот сам Котляревский со всеми офицерами каждый день обедал и ужинал на подмостках, сделанных в ветвях огромного дерева, на виду у персидской армии. Английские советники предложили не штурмовать село, а перекрыть доступ воды, отвести ручей. Котляревский, впрочем, это предвидел, заранее прикрыл доступы к источнику двумя батареями. Видя, что блокада толку не приносит, персы отошли на позиции возле реки Аракс. Ночью Котляревский повел батальон в атаку. Шли только с одними штыками, без ранцев и без патронов. Своим подчиненным отчаянно храбрый Котляревский не раз говорил: «Идущему вперед одна пуля в грудь или в лоб, а бегущему назад десять в спину».

И вот под покровом ночи пятьсот русских солдат и офицеров подкрались к лагерю противника и по условному сигналу, без выстрелов и криков с разных сторон бросились на персов в рукопашную схватку. Персы бежали в ужасе — они не понимали, сколько нападавших, где можно скрыться, и бросались с обрыва в реку. Котляревский потерял тринадцать человек убитыми и ранеными. Потери противника исчислялись сотнями. Вот такой русский генерал встал на пути персидской армии под английским командованием в 1812 году.

Котляревскому было очевидно — войны не избежать, а постоянные набеги персов из-за реки Аракс не ставят целью только угон скота или лошадей. Идет разведка. Подготовка к походу. Он отправил персидскому наследному принцу такое вот письмо:

«Вы происходите от знаменитой фамилии персидских шахов, имеете между родными стольких царей и даже считаете себя сродни небесным духам; возможно ли, чтобы при такой знаменитости происхождения, зная всю малочисленность моего отряда, вы решились тайно воровать у него лошадей? После этого вам не прилично называться потомком столь знаменитого рода».

Аббас-Мирза не ответил на письмо, а войска его стали готовиться к походу. Котляревский понимал: если персы сейчас прорвутся через Карабах, то дальше они вторгнутся в Грузию, а там они смогут атаковать русских уже на Северном Кавказе. Генерал решил ударить по персам первым. Он обратился к солдатам с речью: «Братцы! Нам должно идти в Араке[77] и разбить персиян. Их на одного десять, но храбрый из вас стоит десяти; а чем более врагов, тем славнее победа. Идем, братцы, и разобьем!»

И тут же он отдал штабу приказ, что «в случае его смерти, команду над отрядом должен принять старший штаб-офицер, и если бы случилось, что первая атака была неудачна, то непременно атаковать в другой раз и разбить, а без того не возвращаться и отнюдь не отступать».

19 октября ранним утром, когда солнце еще не поднялось над горами, а только окрасило вершины, отряд в составе двух тысяч человек при шести орудиях переправился через Аракс. Русские построились в каре и двинулись вперед. Отряд сопровождала татарская конница, точнее, сейчас бы сказали, что была она азербайджанской, но в 19 веке было принято называть азербайджанцев закавказскими татарами. В таком порядке отряд зашел в тыл персидским войскам. Вел русских проводник, азербайджанец Мурад-хан. При переправе одно из шести орудий утонуло в реке. Котляревский сказал солдатам: «Эх, братцы, если будем хорошо драться, то и пятью орудиями побьем персиян, и тогда, вернувшись, вытащим это, а если не вернемся, то оно нам и совсем не нужно».

Персы появления русского отряда не ожидали и вообще вели себя совершенно беспечно. Рассказывают, что, когда вдали среди белого дня показалась кавалерия Котляревского, Аббас-Мирза сказал сидевшему подле него английскому офицеру: «Вот какой-то хан едет к нам в гости». Англичанин, посмотрев в подзорную трубу, вернул ее принцу и хладнокровно ответил: «Нет, это не хан, а Котляревский».

Другие историки рассказывают, что персидский дозор под командованием капитана Линдсэя и вовсе столкнулся с русскими, что выбирались из прибрежных зарослей, лицом к лицу. Не сразу поняв, что это враги, англичанин поспешил в лагерь предупредить начальство. Тем временем русский отряд тройным каре атаковал персидскую конницу и сбросил ее с командной высоты. Внезапное появление русского отряда распространило в персидском лагере всеобщую панику. Когда же началась штыковая атака, персы бежали. Тридцать шесть фальконетов и весь персидский лагерь достались в руки победителям. Аббас-Мирза пытался контратаковать, однако Котляревский предугадал маневр, ударил с фланга при поддержке артиллерии.

Петр Степанович Котляревский (1782–1851). Everett Collection, Shutterstock.com

Аббас-Мирза отступил и собрал свои отряды в Асландузе, где находилось укрепление, построенное на высокой горе, у реки Дара-Урты. Котляревский дал солдатам днем отдохнуть, а в ночь на 20 октября гренадеры и егеря пошли к позициям персов. Дорогу указывал беглый русский солдат, который успел повоевать в персидской армии. Он привел отряд с той стороны лагеря, где не было пушек. Когда русские подошли к позициям, то по сигналу они молча, без единого звука, атаковали. Получив приказание не щадить никого, кроме самого Аббас-Мирзы, солдаты, страшно ожесточенные, стреляли и кололи штыками всех подряд. Персы кинулись было в Асландузский замок, обнесенный палисадами и окруженный двумя глубокими рвами, но Котляревский с ходу взял его штурмом, не дав гарнизону опомниться. Аббас-Мирза едва успел бежать в Тавриз в сопровождении лишь двадцати человек из своего конвоя. Все возле Асландуза было в буквальном смысле слова завалено телами убитых персов.

Котляревский в рапорте написал, что потери противника составили не менее 1200 погибших. Правда, в реальности их было в девять (!) раз больше. Но он сказал адъютанту донесение не менять: «Напрасно писать — все равно не поверят». В этом бою были убиты все английские инструкторы. Среди них был и майор Чарльз Кристи, тот самый героический разведчик, который прошел через Южный Афганистан за два года до этого. Он пытался удержать подчиненных от бегства, организовать оборону, был тяжело ранен и не захотел сдаваться в плен русским. Раненого английского майора хотели вынести в лазарет, но он ударил ножом офицера, пытавшегося помочь ему встать, отбивался от солдат, в итоге был застрелен казаком. Для Чарльза Кристи этот его последний бой был, видимо, принципиальным. Наверное, он полагал, что тут, на Кавказе, он защищает дальние подступы к Индии. Потому что именно так прошли его последние годы. Он шпионил, пытаясь разобраться, смогут ли русские дойти до берегов Ганга и Инда. И тут, на небольшой речушке в Закавказье, он, вероятно, в последние часы жизни с ужасом осознал, что худшие предположения верны, что русские дойдут, потому что отчаянно храбры и умеют воевать, а Персия им не станет преградой.

Русским войскам в Асландузском сражении достались одиннадцать английских пушек с надписью «От короля над королями — шаху над шахами» и пять знамен. В Казанском соборе, где расположена могила М.И. Кутузова, до революции среди 107 знамен, ставших трофеями Отечественной войны 1812 года, было и два знамени, захваченные при Асландузе и под Ленкоранью отрядом Котляревского, как признание его военного подвига и полководческого гения. Их можно было отличить от множества других, там же находившихся, тем, что на древках вместо орла они имеют распростертую руку. Сам Котляревский говорил друзьям: «Кровь русская, пролитая в Азии, на берегах Аракса и Каспия, не менее драгоценна, чем пролитая в Европе, на берегах Москвы и Сены, а пули галлов и персиян причиняют одинаковые страдания». Он умер в 1851 году, но в Грузинском гренадерском полку, который носил имя генерала Котляревского, на ежедневной перекличке фельдфебель Первой роты Первого батальона называл: «Генерал от инфантерии Петр Степанович Котляревский». Правофланговый рядовой отвечал: «Умер в 1851 году геройской смертью от 40 полученных им ран в сражениях за Царя и Отечество!»

Тогда, в октябре 1812 года, главнокомандующий русскими войсками в Закавказье узнал о сражении лишь из рапорта генерала, который начинался словами: «Бог, “Ура!” и штыки даровали победу Всемилостивейшему Государю!» В январе 1813 года Котляревский взял штурмом крепость Ленкорань, хотя гарнизон крепости был больше, чем его отряд, по численности почти в два раза, и Персия была вынуждена подписать Гюлистанский мирный договор с Российской империей. Все то время, пока шла война, пока подстрекаемые англичанами персы пытались выкинуть русских за Кавказский хребет, сами англичане развернули активнейшую разведывательную деятельность в Средней Азии, которую они также считали потенциально опасным направлением, если русские решат атаковать Индию. Тем более, что в Лондоне помнили поход казаков.

Британские политики преследовали и еще одну цель. Руководство Ост-Индской компании уже жестко настроилось на дальнейшую экспансию на Запад. Судьба пока еще независимых княжеств вроде Синда была предрешена. А лежавший дальше Афганистан тоже становился объектом интереса Компании. Небольшая и очень бедная горная страна, население которой в начале 19 века не превышало 5 миллионов, тем не менее стала одной из ключевых точек геополитического противостояния между Россий и Британией. Впрочем, и по сей день Афганистан по-прежнему остается одной из беднейших стран мира и вместе с тем точкой геополитического напряжения и раздора. Он снова объект Большой Игры, хотя в нынешней ситуации, когда появилось множество новых игроков, Афганистан пытается быть субъектом, играть самостоятельную роль. Так чем же так привлекала и привлекает всех эта страна? Бедное государство, в котором нет ресурсов, где половина населения и сейчас живет по укладу 17–18 веков? Ответ очень простой: географическое положение. Афганистан находился на пересечении важнейших путей, связывающих Индию, Иран, Среднюю Азию и западные области Китая. Через земли афганцев веками шли торговые караваны индийских купцов в среднеазиатские ханства, перевозились китайские товары в Иран и далее в Европу. И вот контроль над этими путями был важен для Ост-Индской компании. Потому что он позволял оптимизировать расходы и сократить путь в Европу. А кроме того, контроль над Афганистаном позволял ощущать некоторое спокойствие за судьбу индийских колоний.

Подбираться к Афганистану британцы стали с начала 19 века. 12 марта 1809 года в Тегеране в результате переговоров между Ираном и Англией был подписан договор, по которому шах обязывался оказывать Англии всемерное содействие в случае ее войны с Афганистаном. Одновременно с этим англичане отправили дипломатическую миссию во главе с Чарльзом Меткафом в столицу Пенджаба, город Лахор. Махарадже Ранджиту Сингху сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Потому что у его восточных границ стояла армия Ост-Индской компании. Он был вынужден признать господство Англии над левобережьем реки Сатледж, входившим ранее в состав Пенджаба. Но англичане заявляли, что ему предоставляется полная свобода действий в областях к северу и западу от Сатледжа. Границы этой территории умышленно не были определены. И вот как раз там, к западу и к северу, находились земли, которые контролировали афганские племена. То есть англичане пытались, с одной стороны, ослабить Пенджаб, с другой — чужими руками попробовать «пощупать» оборону и реакцию афганцев.

У сикхов с афганцами отношения были сложными, потому что после распада империи Великих Моголов часть Пенджаба оказалась под контролем афганских племен. Но махараджа был человеком весьма искушенным, период его правления принято считать «золотым веком» в истории Пенджаба. Его государство было светским, на посты люди назначались независимо от вероисповедания и происхождения. Он даже звал на службу европейцев, его армией командовал француз Жан Франсуа Аллар, в прошлом адъютант наполеоновского маршала Гильома Брюна. В Пенджабе было запрещено брать на службу людей только одной национальности — англичан. Так что Ранджит Сингх понимал, что лучше ему не поддаваться на английские провокации.

Махараджа Ранджит Сингх (1792–1801). Minni Kreations, Shutterstock.com

В это же время, в 1808–1809 годах, в Кабуле побывало первое английское посольство во главе с выдающимся дипломатом и военным Маунтстюартом Эльфинстоном. Ему было поручено детально и всесторонне изучить Афганистан, понять настроение политической элиты, разобраться, можно ли найти среди них потенциальных союзников. Потому в составе посольства были офицеры и чиновники Ост-Индской компании. А обстановка в Афганистане была весьма напряженной. Два претендента на кабульский престол из пуштунского племени садозаев — сводные братья Махмуд-Шах и Шуджа уль-Мульк — долго вели гражданскую войну. В 1803 году Шуджа уль-Мульк победил, но брат затаил обиду и стал собирать новое войско. И потому Шуджа с радостью принял британскую миссию в надежде получить от нее содействие в борьбе за престол.

В феврале 1809 года посольство Эльфинстона, отправившееся из британских владений в Индии, прибыло в Пешавар. Вот что важно понять — путешествие продолжалось почти пять месяцев, хотя можно было добраться за два. Но в пути члены миссии делали карты, зарисовывали возможные дороги, горные проходы, колодцы, знакомились с вождями племен, раздавали подарки. Потом миссия пробыла еще несколько месяцев в Кабуле, где офицеры и дипломаты тоже даром времени не теряли, и только в июне 1809 года Эльфинстоном и Шуджой уль-Мульком был подписан первый англо-афганский договор. Он предусматривал участие Афганистана на стороне Англии в борьбе против Франции и Ирана в случае их попыток предпринять наступление на Индию. Ужасный призрак русско-французского похода на Индию теперь бесконечно нависал над умами лондонских политиков. Ост-Индская компания обязалась, согласно этому договору, в случае войны профинансировать афганскую армию. По сути, договор был так составлен, что афганцы превращались в наемников Компании. При этом, случись война между Персией и Афганистаном, на англичан никаких союзнических обязательств договор не возлагал.

Правда, Пешаварский договор практически тут же после заключения потерял смысл, потому что, пока Шуджа уль-Мульк подписывал его, власть захватил ненавистный родственничек, Махмуд-Шах, и Шуджа был вынужден скрыться в английских владениях, он поселился в Лудхиане, небольшом городке на реке Сатледж, у самой границы Пенджабского государства. Там, помимо самого западного офиса Ост-Индской компании, располагалась резиденция британского политического агента, это был разведцентр, курировавший всю деятельность завербованной агентуры в Северной Индии и Афганистане. Из средств Ост-Индской компании Шуджа уль-Мульк получал небольшую пенсию, англичане решили оставить его при себе, на случай если им понадобится сменить власть в Кабуле. Точнее, не если, а когда.

В Афганистане тем временем маховик гражданской розни раскручивался все сильнее. Феодальные группировки стали сражаться за трон, центральная власть уже мало на что влияла. Соседи, увидев, что происходит, решили немножко перекроить границы страны. Персия поставила цель отобрать у афганцев Герат, сикхи таки пришли к выводу, что им тоже можно расширить свои владения на запад, бухарские эмиры распространили контроль на территории к югу от Амударьи, например на Мазари Шериф. В 1818 году Махмуд-Шах, как некогда Шуджа уль-Мульк, был свергнут. Он переехал в Герат, где вскоре умер. Власть над Гератским оазисом перешла к его сыну Камрану. Остальной Афганистан поделили между собой влиятельные, как сейчас сказали бы, полевые командиры из рода баракзаев. Под их контролем оказались Кандагарский, Кабульский и Пешаварский уделы с общим населением без малого почти 2,5 миллиона человек.

В Кандагаре правили пять братьев во главе с Кохендиль-ханом, в Пешаваре — Султан Мухаммед-хан, в центральном владении — кабульском — в конечном счете утвердился Дост Мухаммед-хан. Все они были сводными братьями, детьми важного сановника Фатх Али-хана, который был визирем при Махмуд-Шахе. Но как водится в таких случаях, родня теплых чувств друг к другу не испытывала. Каждый из них был бы рад при случае свести братьев со свету. Единое афганское государство де-факто распалось. Но постепенно среди баракзайских правителей определился лидер — кабульский владыка Дост Мухаммед-хан. Кабул все же воспринимался традиционно как столица, через него шли основные торговые маршруты, городской базар был одним из богатейших в регионе. В 1826 году Дост Мухаммед присоединил город Газни и принял титул эмира, братья молча с этим согласились, сохранив при этом статус-кво, по сути Досту Мухаммеду они не подчинялись, но эмиром признали.

Впрочем, как уже говорилось, Афганистан был только одним из направлений, где развернули деятельность агентура и дипломатия Ост-Индской компании. Другим не менее важным для англичан направлением стала Средняя Азия. Она, по замыслу Лондона и Калькутты, должна была стать плацдармом для сдерживания русской экспансии на юг на дальних рубежах Британской империи. Если Афганистан был этаким трамплином для продвижения в Центральную Азию, то сам регион виделся буфером. В идеале англичанам хотелось бы получить контроль над союзом мусульманских государств Азии — Хивы, Бухары и Коканда, который, во-первых, ограничил бы русское проникновение на юг, во-вторых, стал бы дополнительной колонией британской короны, в-третьих, был бы отличным плацдармом для размещения британских гарнизонов под брюхом у русского медведя.

А в Петербурге с начала 19 века одновременно с экспансией на Кавказ было принято решение активизировать работу на азиатском направлении. Прежде всего по причинам вовсе не политическим, а экономическим. В 1802 году министр коммерции граф Николай Петрович Румянцев на встрече с Александром I высказал мысль, что самыми богатыми являются те страны, которые играют роль посредников в международной торговле. В качестве примера он привел Англию. О том, какова прибыль от английской торговли и каковы выгоды Британии, имели представление даже неспециалисты. Русский журнал «Вестник Европы» сообщал своим читателям:

«Сия великая часть Азии вообще называется Индостаном и есть без сомнения благословеннейшая страна в мире; граничит к Северу с Королевством Тибетским, отделяясь от него цепию гор; к Югу с Индейским Океаном; к Востоку с рекою Борампутером и заливом Бенгальским; к Западу с рекою Индом, Персиею и Арабским заливом. Число людей в Индостане не велико по обширности земли; Английские Колонии многолюдны, но в других местах очень мало жителей.

Индейских товаров вывозится ежегодно на 70 миллионов рублей или более.

Индейские Колонии не на таком основании принадлежат Англии, как другие; они зависят от Директоров Компании, которые в Индейских делах имеют сношение с избранною Правительством Комиссиею. Сии Директоры управляют через своих Губернаторов обширною страною за 24,000 верст от Лондона, которая втрое обширнее и многолюднее Англии, и приносит чистого доходу более того, что получает Английское Правительство с вычетом процентов государственного долгу: ибо ему, за уплатою их, не остается и семидесяти миллионов рублей, а Компания, заплатив проценты своего долгу, имеет еще 90 миллионов рублей доходу»[78].

По мнению российских министров, Россия тоже могла получить выгоды от транзитной торговли, уже просто в силу своего географического положения. Для этого даже не надо было брать под контроль всю Среднюю Азию или Персию. Достаточно было не отдавать уже имевшиеся пути: через Каспийское море, Оренбург и Троицк, новую дорогу, проложенную в 1800 году горными офицерами Бурнашевым и Поспеловым, от Иртышской линии до Ташкента через казахскую степь. Граф Румянцев полагал, что дороги через Оренбург и Астрахань могут стать новым маршрутом из Азии в Европу и из России в Индию. Тут главным было только обеспечить безопасность торговых караванов, чего сделать пока не удавалось. И тогда в Бухару была отправлена специальная миссия. Руководителем этого торгово-дипломатического посольства был назначен поручик по квартирмейстерской части Свиты Его Императорского Величества Яков Петрович Гавердовский, героический офицер, впоследствии погибший в Отечественной войне 1812 года. Согласно утвержденной 14 ноября 1802 года инструкции, Гавердовский и его спутники должны были как раз установить нормальные торговые отношения, ликвидировать факторы, мешавшие свободной торговле. В первую очередь речь шла именно о безопасности караванов. Также миссии предписывалось собирать «основательные» сведения о казахских жузах в тех местах, где лежат торговые пути, о месторождениях полезных ископаемых в Мугоджарских горах у верховьев рек Ори и Эмбы.

В инструкции, в частности, говорилось: «Поелику Бухария сама по себе не заслуживала бы дальнейшего внимания, если б не была она пунктом соединения путей к китайскому, персидскому и индейскому торгу ведущих». Непосредственно подготовкой экспедиции занималась оренбургская пограничная комиссия, орган российской разведки и контрразведки в Азии, о котором будет отдельный рассказ. В июле 1803 года посольство отправилось из Оренбурга. Сам Яков Петрович Гавердовский писал в составленном по итогам поездки обозрении:

«Для препровождения до Бухарии предположено было вызвать известных по своей силе начальников киргизского народа из тех обществ, которые располагаются кочевьем по лежащему туда пути, с тем, дабы они доставили на границу потребное число верблюдов для перевозки тяжестей и взяли на себя обязанность в проезд наш печься о безопасности.

Несчастье, преградившее нам путь в Бухарию, лишило нас всех плодов приобретенных к познанию Степи. Единая обязанность, сопряженная с желанием доставить хотя что-нибудь любителям сего рода путешествий, заставили меня собрать последние кое-как спасенные отрывки и привести их в ясность»[79].

Несчастие, о котором пишет Гавердовский, было банальным разбойным нападением кочевников. Первые полтора месяца посольство благополучно продвигалось по западному региону казахской степи, но 9 сентября в урочище Ходжа-Берген подверглось внезапному нападению. Казахи из Младшего жуза почти полностью разграбили караван, некоторые купцы и дипломаты попали в плен. Гавердовскому удалось организовать оборону и оторваться от нападавших. 21 сентября он смог с остатками отряда добраться до Орской крепости.

Проект русского транзитного маршрута был на время забыт, а потом Российская империя уже была озабочена другими проблемами, война с Наполеоном становилась неизбежной, и Азия на время отошла на второй план. В отличие от Кавказа, азиатское направление не требовало настолько пристального внимания. И уж тем более военного вмешательства. А вот англичане как раз в этот момент усилили свою разведывательную работу и экономическую экспансию на рынки Бухары, Хивы и Коканда. Все шпионские операции в регионе планировались и осуществлялись специальным управлением Ост-Индской компании, причем огромное число филиалов и, главное, активная торговая деятельность позволяли британцам обеспечивать прикрытие своим агентам.

Собственно, Компания и так фактически занималась промышленным шпионажем в регионе, собирая сведения об экономической ситуации в странах на основании анализа торговых потоков и объема сделок. Можно сказать, что Ост-Индская компания была предтечей сегодняшних корпораций, которые содержат собственные частные армии и частные разведки. Англичане решили основную работу сосредоточить на Бухарском эмирате, который поддерживал тесные связи, с одной стороны, с Индией, с другой — с Россией, с третьей — с Афганистаном, где представители правящих династий плотно общались между собой, кроме того, в Бухаре был силен религиозный фактор, она была азиатским центром исламской науки, это позволяло предполагать, что эмират точно не попадет под русское влияние в силу религиозного антагонизма. Так как в Бухаре проживали десятки индийских купцов, у Ост-Индской компании к началу 19 века там уже имелась какая-никакая, но действующая агентурная сеть. Это, конечно, были не кадровые разведчики, не офицеры Компании, но информацию, судя по всему, от них в Калькутте получали исправно.

В 1812–1813 годах в Центральную и Среднюю Азию был направлен купец Мир Иззет Улла. То есть официально он просто поехал прикупить товаров, но его путешествие продолжалось полтора года, а маршрут был проложен именно по районам, которые интересовали руководство Ост-Индской компании с точки зрения сбора информации. Мир Иззет Улла выехал из города Шахджеханабада 20 апреля 1812 года. Первоначально он отправился в Кашмир, оттуда, перевалив через Каракорумский хребет, попал в Тибет, потом в Восточный Туркестан, где посетил Яркенд и Кашгар, а затем он добрался до Средней Азии, проехав Коканд, Самарканд и Бухару. В Индию он вернулся через Балх и Кабул 16 декабря 1813 года.

Считается, что это путешествие было организовано по заданию Уильяма Муркрофта, военного коннозаводчика и разведчика Ост-Индской компании. Потому что через несколько лет сам Муркрофт отправился в путешествие очень похожим маршрутом, и вообще, поездка Мира Иззет Уллы была своего рода проверочным мероприятием, разведкой путей к северу от Гиндукуша, которые тогда были мало изучены англичанами, но при этом являлись для них крайне важными. О том, кем был Мир Иззет Улла, точных сведений нет. По отрывочным данным можно понять, что он был индийцем-мусульманином, и, судя по содержанию его записок, он именно что выполнял разведывательное задание. Записки его были составлены на персидском языке, и похоже, что купцу-разведчику дали указания насчет того, что он обязан отмечать, на что обращать внимание: наименования населенных пунктов, их ориентация по странам света, расстояния между ними, качество и проходимость дорог, сведения об обеспеченности питьевой водой, фуражом, топливом, кроме того, он должен был указывать пункты, удобные для устройства походных военных лагерей, описывать вооруженные силы и фортификацию местных государств. Именно поэтому записки Иззет Уллы не отличаются художественной красотой, однако в них есть ряд интересных данных по истории и этнографии. Скажем, он довольно подробно описал Кокандское ханство.

«В армии Кокандского эмира состоят 10 000 всадников, которые получают в вознаграждение за военную службу земли и селения.

Кокану подчиняются следующие племена: киргизы, тюрки, кыпчаки, минги и казаки[80].

Большинство солдат вооружено копьями, а часть — огнестрельным оружием — имеют кремневые ружья.

Кокану принадлежат описанные выше города Ош и Наманган, Кассан и Чует, каждый из которых в дне пути от Намангана, — Андижан, Мургалан, Кан-и бадам, Исфарак и Худжанд. К северу от Андижанских гор имеется смежная с российской территорией огромная область, населенная племенами казаков и каракалпаков.

Разговорным языком населения является тюркский, но среди городского населения имеются также изъясняющиеся по-персидски»[81].

Персидский текст дорожника Мир Иззет Уллы не был опубликован, и неизвестно даже, где хранился оригинал до конца 19 века. Тогда он попал в руки сотрудникам Министерства иностранных дел правительства Индии, то есть колониального правительства. Его подарил чиновникам один из индийских навабов.

И вот что еще интересно — первая публикация дорожника Мира Иззет Уллы была сделана в 1826 году в Париже, через 13 лет после его возвращения из путешествия. Опубликована была лишь часть записей, а французский перевод был сделан не с оригинала рукописи, а с копии, доставленной издателю. В предисловии же было сказано, что эта копия была доставлена издателю «одним из наших друзей». Английский перевод этого манускрипта вышел через несколько десятков лет. Видимо, речь здесь идет о противостоянии разведок, и текст, скорее всего, был похищен. Хотя лично у меня есть предположение, как это могло случиться. Но поделюсь я им чуть позже.

Так вот английский перевод записок, сделанный капитаном Хендерсоном — сотрудником Форин-офис в Индии, был издан в 1872 году в Калькутте. О судьбе Мира Иззет Уллы больше ничего неизвестно, и где закончил жизнь британский агент, сказать невозможно.

Именно в это время началось противостояние русской и британской разведок в Средней Азии. Русские не желали спокойно смотреть, как англичане хозяйничают у них под носом. И англичане, конечно, не могли не понимать, что вторгаются в зону русских интересов. Кстати, русская военная разведка как раз и появилась одновременно с началом этого противостояния. В 1810 году военным министром Российской империи был назначен генерал Барклай-де-Толли. В 1807 году, после заключения Тильзитского мира, князь Петр Михайлович Волконский был направлен во Францию для изучения устройства французской армии и ее генерального штаба, а по возвращении оттуда, в 1810 году, был назначен генерал-квартирмейстером Главного штаба русской армии.

Когда Волконский вернулся в Россию, он написал для Барклая-де-Толли отчет «О внутреннем устройстве французской армии и генерального штаба». Именно после этого военный министр поставил перед императором Александром I вопрос об организации постоянного органа военной разведки. Императора не надо было слишком долго убеждать, была выделена особая секретная статья в бюджете военного ведомства, а в январе 1810 года — создана Экспедиция секретных дел при Военном министерстве, через два года переименованная в Особенную канцелярию при военном министре. Это был прообраз современного ГРУ, или, выражаясь официально, ГУ ГШ, то есть Главного управления Генерального штаба. Было определено, что новое ведомство будет работать в трех направлениях: стратегическая разведка — добыча сведений за границей, тактическая разведка — сбор сведений о противнике на границах Российской империи и контрразведка — выявление и нейтрализация вражеских агентов.

Первоначальный штат Экспедиции секретных дел состоял из управляющего, четырех экспедиторов и переводчика. Всех сотрудников отобрал лично Барклай-де-Толли, все сотрудники владели несколькими иностранными языками, подчинялись они напрямую министру. Результаты их деятельности не включались в ежегодный отчет военного ведомства, а круг их обязанностей был засекречен, или, как писали в документах, определялся «особоустановленными правилами». Руководителями военной разведки России поочередно были три близких товарища Барклая-де-Толли. С 29 сентября 1810 года разведку возглавлял полковник Алексей Васильевич Воейков, который воевал вместе с де-Толли в Финляндии. С 21 марта 1812 года руководителем стал граф Арсентий Андреевич Закревский, бывший адъютант министра, а в январе 1813 года управление разведывательным органом взял на себя полковник Петр Андреевич Чуйкевич, военный исследователь, тактик, аналитик, написавший две книги — «Подвиги казаков в Пруссии» и «Стратегические рассуждения о первых действиях россиян за Дунаем». Как раз после их издания Чуйкевича и пригласили на службу в Секретную экспедицию.

В январе 1810 года Барклай-де-Толли попросил у императора Александра разрешения направить за границу специальных русских агентов под видом работников посольств. Им было поручено собрать сведения о войсках потенциальных противников, «об устройстве, оборудовании и вооружениях, расположении по квартирам с означением мест главных запасов, о состоянии крепостей, способностях и достоинствах лучших генералов и расположении духа войск». Им также поручался экономический шпионаж, и еще они должны были предложить планы действия России в случае войны с каждой конкретной страной.

И через несколько недель они отправились к местам службы. Первые в истории офицеры русской разведки. В Париж поехал полковник Александр Иванович Чернышев, в Вену — полковник Федор Васильевич Тейль фон Сераскеркен, в Берлин — полковник Роберт Егорович Ренни и поручик Григорий Федорович Орлов, в Дрезден — майор Виктор Антонович Прендель, в Мюнхен — поручик Павел Христианович Граббе, в Мадрид — поручик Павел Иванович Брозин.

Полковник Чернышев, ветеран русско-французских войн 1805–1807 годов, кавалергард, вошел в историю как самый лучший разведчик того времени. Он очень быстро смог создать во Франции сеть информаторов, завербовать чиновников, генералов, банкиров. Обаятельный и веселый, такой русский жизнелюб при больших деньгах, стал душой множества компаний, он был, как сказали бы сейчас, главным тусовщиком. За бокалом шампанского на рауте или на балах он между делом узнавал важнейшие сведения. Именно он еще в декабре 1810 года сообщил, что Наполеон уже принял решение о войне против России. Он смог завербовать даже военного чиновника, который составлял отчеты для Наполеона в единственном экземпляре. Надо заметить, что гениальному разведчику было всего-то 25 лет.

Помимо стратегической разведки, которая велась в Европе, на западных рубежах, Кавказе и в Азии осуществлялась тактическая разведка.

Одним из русских полевых, или тактических разведчиков Российской империи был сын муллы, переводчик, поручик Башкирского войска Абдулнасыр Субханкулов. По поручению оренбургской пограничной администрации — а именно этот орган отвечал за сбор разведывательных данных на азиатском направлении — он дважды был послан в Азию: в 1810 году в Бухару и в 1818 году в Хиву. Причем оба раза он ездил официально. В Бухару его отправили с личным посланием Александра I к бухарскому эмиру. Он встретился с кушбеги, первым министром двора, передал ему заверения в дружественном расположении русского правительства, выразил пожелания усилить торговлю между двумя странами и особо обозначил необходимость обеспечить безопасность купеческих караванов. Но была у Субханкулова и секретная инструкция. Он должен был выяснить взаимоотношения Бухары с Хивой и Персией, понять, насколько активно идет торговля и с кем, есть ли судоходство на Амударье и как относятся к России туркмены и каракалпаки.

Помимо этого у поручика была еще одна задача: вернуть на родину фальшивомонетчика татарина Валита Хамитова, уроженца деревни Иштеряповой Уфимского округа Казанской губернии. Хамитов нелегально выехал в Бухару через Троицкую крепость и там наладил производство фальшивых русских денег, изготавливая их по 8000 рублей ассигнациями в неделю. Преступная деятельность Хамитова очень беспокоила российские власти. Еще 2 сентября 1802 года министр коммерции граф Румянцев доложил о ней императору Александру I, и, кстати сказать, неудачная миссия Якова Гавердовского одной из целей имела заполучить в Бухаре Хамитова.

На этот раз Абдулнасыр Субханкулов потребовал у бухарских властей отдать злодея. Но бухарские власти не выдали преступника. По возвращении Субханкулов представил ценный отчет о внутриполитической ситуации в Бухаре, о войне эмира с Хивой, о торговле и русских рабах. 23 марта 1811 года Абдулнасыр Субханкулов был награжден «золотой медалью на красной ленте за усердное исполнение своих обязанностей при отправке в Бухарию». Сверх того, ему было выдано 750 рублей. Вот как раз в своем отчете разведчик сообщал, что в Бухаре в последнее время усилился приток водным путем английских купцов «с немалым своим коварным умыслом», которые всюду скупают «разные вещи и хлеб для себя высокою ценою, а продают оные в народе со значительным для себя убытком»[82].

На самом деле, конечно, это были не совсем английские купцы, то есть не этнические англичане, это были индийцы, представители Ост-Индской компании, и демпинговать они могли только при условии, что Компания покроет их убытки. А для нее эта операция была проверкой, попыткой понять, можно ли вытеснить с рынка российских купцов, татар и башкир. Вероятно, что с помощью распродажи товаров по совсем низким ценам индийские купцы пытались набрать лояльную агентуру. То есть тех, кто будет собирать сведения, кто примет у себя в гостях человека с рекомендательным письмом. Вероятно, эта акция была как-то связана с поездкой Мира Иззет Уллы, потому что его путешествие в Азию произошло как раз через год. Характерно, что в записках поручика Субханкулова от 1818 года, когда он посетил Хиву, английское влияние в регионе уже не упоминается. Видимо, потому, что англичане все эти годы были настроены на экспансию в Бухару. Поручик тщательно собрал сведения о городе, нравах населения и чиновников, о настроениях и междоусобных распрях местной элиты. Одной из задач Субханкулова — в Хиву он ездил официально как представитель оренбургских властей — было выяснить, как намерены хивинцы разбираться с ограбившими русский караван туркменами.

«В бытность мою в Хиве достоверно узнал я, что грабившие караван точно трухменцы и каракалпаки, что большая часть товаров сих поступила в руки имралиевского и чавдурского родов трухменцам и каракалпакам разных родов. По возвращении их в Хиву и до прибытия еще из Бухарии посланника хан Мухамметь-Рахим приказал все ограбленное отобрать, империалы и серебряную российскую монету перечеканить.

Главный хивинского владения г. Хива расположен на ровном месте, обнесен земляным валом вышиною близ трех сажен, в нем трое городских ворот. Строение глиняное и частое, ширина улиц не более полутора сажен, в нем домов считается до 800. Среди оного устроена крепость, обнесенная также небольшим земляным валом, в коей одни ворота; внутри сей крепости хранятся медных разного разбора двенадцать пушек, некоторые с лафетами, но худо устроенные; сказывают, что при выстрелах из них употребляется в каждую хивинского делания пороха до трех фунтов; в оной крепости имеет жительство и хан Мухамметь-Рахим. Бухарской нации узбек Мухаметь-Шариф по какому-то случаю назад тому 15 лет был в Англии и там научился лить пушки, третий год как находится у хивинского хана при артиллерии и вылил ныне одну медную пушку длиною около трех аршин, канониры при нем: 1-й, города Кузнецка пленник, именуемый Сидор, 2-й, беглый российский солдат из татар Батырша. Военные хивинские чиновники, живущие в сем городе, говорят, что у них на каждое орудие пороха по одному пуду и ядер на пять-десять выстрелов есть в готовности, и что отбитые от генерала Бековича орудия отправлены тогда же в Бухарию; сии же чиновники проговаривают, что если когда из России приедут к ним войска с намерением взять их под свою державу, тогда они в первый раз будут драться, если же побить их будут не в силах, то, возвратившись в свое место, не оставят принять с хлебом и солью; потом, расставив по квартирам, будут ожидать удобного случая, чтоб часть сего перерезать, а остальных употребить в невольническую работу»[83].

1819 год стал, скорее по совпадению, переломным в Большой Игре. Летом этого года из Тифлиса в Хиву отправился 24-летний офицер Николай Муравьев. Участник Отечественной войны 1812 года, взятия Парижа, дипломат, он был квалифицированным военным топографом и совершил целый ряд секретных миссий на территории Персии, где странствовал с фальшивыми документами под видом мусульманского паломника. Именно его генерал Ермолов, кавказский наместник, решил послать в Хиву, чтобы наладить, точнее, активизировать, торговлю между ханством и Российской империей. Еще молодому офицеру было поручено составить географическое описание берегов Каспия, изучить возможные пути в Индию, установить контакты и попробовать наладить торговлю с туркменами. И, конечно, ему надо было понять — не пытаются ли англичане проникнуть в Хиву и распространить свое влияние на этот регион.

После событий Персидской войны 1804–1813 годов русской военной элите стало ясно, что недооценивать коварство англичан опасно, и при этом было очевидно, что столкновение интересов двух империй уже произошло. Формально главой экспедиции был Елизаветпольский окружной начальник майор Пономарев, капитан Муравьев был представителем Генерального штаба, то есть, говоря прямо, именно он был настоящим разведчиком. 28 июля 1819 года экспедиция высадилась на туркменских берегах Каспийского моря. В течение полутора месяцев Муравьев обследовал побережье, составлял карты, общался со старейшинами туркмен-иомудов, уговаривал их сопроводить его в Хиву. И 19 сентября Муравьев в сопровождении денщика и отрядного переводчика-армянина вместе с небольшим отрядом туркменов отправились к заданной цели.

Генерал Николай Николаевич Муравьев-Карский. Литография неизвестного художника. Государственный исторический музей. Фото: Ю. Левянт, РИА Новости

«Во все время поездки моей ходил я в Туркменском платье и называл себя Турецким именем Мурад-бек; сие имело для меня значительную выгоду потому, что хотя меня и все в керване знали, но при встречах с чужими я часто слыл за Туркмена поколения Джафарбай и тем избавлялся от вопросов любопытных».

Правда, в какой-то момент Муравьев едва не погиб. Встреченные туркмены поняли, что перед ними в составе каравана едут русские.

«Они смотрели на нас с любопытством и спрашивали у проводников, что мы за люди, — это пленные Русские, отвечали наши; нынче пришли суда их к берегу, мы поймали трех и везем продавать. — Везите, везите их проклятых неверных, отвечали Игдыры с злобной усмешкою, мы сами трех Русских теперь продали в Хиве, и за хорошие деньги»[84].

Впрочем, до Хивы экспедиция добралась без приключений. 5 октября Муравьев собирался въехать в город, но был остановлен сановниками ханского двора, посольству было назначено дожидаться приема в небольшой крепости Иль-Гельды. Более месяца Муравьев был, по сути, в положении пленника. Хан никак не мог понять, что ему делать — убить русского, но тогда возможно, что русские пришлют сюда войска. Принять русского? Но как это будет воспринято в Бухаре, и вообще, зачем этот русский сюда приехал? Каждый день Муравьев ожидал, что его казнят. Только утром 16 ноября было наконец получено приглашение хана, и на следующий день Муравьев въехал в Хиву. Ему тут же нанесли визиты высшие чиновники — начальник таможни, первый визирь и диван-беги, то есть премьер-министр. 20 ноября Муравьева принял хан. Ему были вручены подарки от Ермолова, а Муравьев объяснил, что российский император хотел бы развития взаимовыгодной торговли между обеими странами, что послужило бы их процветанию.

«Главнокомандующий наш, желая вступить в тесную дружбу с Вашим Высокостепенством, хочет войти в частые сношения с вами. Для сего должно сперва утвердить торговлю между нашим и вашим народами в пользу обеих держав. Теперь керваны ваши, ходящие через Мангышлак, должны идти 30 дней почти безводной степью, трудная дорога сия причиною, что торговые сношения наши до сих пор еще очень малозначительны. Главнокомандующий желал бы, чтобы керваны сии ходили к Красноводской пристани, что в Балканском заливе; по сей новой дороге только 17 дней езды, и купцы ваши всегда найдут в предполагаемой новой пристани Красноводской несколько купеческих судов из Астрахани, с теми товарами и изделиями, за которыми они к нам ездят»[85].

Но хан прямо не ответил ни на одно предложение и сказал, что отложит решение этого вопроса до прибытия хивинского посольства на Кавказ. А именно это предложил ему Муравьев. И оно действительно было послано, сам же Муравьев в своих записках подробнейше описал свое пребывание в Хиве, нравы и быт, и особое внимание он уделил проблеме русских рабов. Жизнь этих людей, условия, в которых они находятся, Муравьева ужаснули.

«У Ат Чапара было 7 Русских невольников, из коих один жил в Иль Гельди, 3 в Хиве и 3 по другим местам. Живущий в Иль Гельди назывался Давыдом, его схватили еще 14-летним мальчиком около Троицкой крепости на Оренбургской линии и продали в Хиву. Он уже 16 лет в неволе. Был продан и перепродан несколько раз и давно принял нравы и обычаи Хивинцев, но не переменял закона своего.

Я желал сам поговорить с Давыдом и приказал ему прийти к себе ночью. — Ему под опасением смерти запрещено было с нами видеться, однако же он пришел в полночь и подтвердил те же самые вести на мой счет, которые уже знал от Туркменов. Он также дал мне многие сведения насчет положения Русских невольников в Хиве.

Их ловят большею частью Киргизцы на Оренбургской линии и продают в Хиву. Число Русских невольников в Бухарии находящихся, говорят, столь же велико, как и в Хиве. — Проводя целый день в трудной работе, к коей ни Туркмены ни Хивинцы неспособны, они получают на содержание в месяц по два пуда муки и больше ничего, разве иногда бросят им изношенный кафтан. Они продают излишество получаемого хлеба и копят деньги, присоединяя приобретаемые воровством. — Когда же соберут сумму, превышающую за них заплаченную 20 или 30 тиллами (1 тилла равен 4 р. (серебр.)) (что обыкновенно удается им после двадцати лет неволи), то откупаются у своих хозяев; однако же получивши свободу должны остаться навсегда в Хиве, — по второму подозрению о побеге лишают их жизни. За 25-летнего Русского платят по 60 и по 80 тилла, за Персиянина меньше. Сих последних считается до 30 000 в Хиве, Русских же до 3000.

Хозяева имеют право убивать невольников своих, но редко сие делают, чтобы не лишаться работника; а выкалывают им один глаз или отрезывают ухо, при мне Ат Чапар хотел отрезать Давыду ухо за то, что он ездивши в Хиву, поссорился с Персидским невольником и ударил его ножом. Он бил его плетью сперва по лицу, потом, выхватя нож, приказал его повалить, дабы исполнить свое намерение; но его удержал от сего приказчик его Узбек Магмед Ага».

Когда Николай Муравьев уезжал из Хивы, несколько пленников вышли его провожать, не тайно, конечно, но, во всяком случае, они старались сильно не бросаться в глаза.

«Какой-то русской, подводя мне лошадь, шепотом ругал Хивинцев за неловкость их в приводе лошади. Ехавши через Хиву, я видел во многих местах несчастных соотечественников наших, собравшихся в особенные толпы, они кланялись мне и называли своим избавителем.

Один из них шел долго подле моей лошади, и когда я оборотился к нему, сказал мне: господин Посланник, примите мое усерднейшее почтение и не забудьте нас несчастных по возвращении вашем в отечество; по виду его мне казалось, что он не из простолюдинов».

Находясь в Хиве, Муравьев отдал в починку свое сломанное ружье. И когда его вернули, он не сразу проверил качество ремонта. Он решил это сделать лишь перед самым отъездом.

«Когда уже совсем сбирались в дорогу, я хотел его зарядить, но дух в левый ствол не пошел; я приказал его вычистить, и вытащили из него свернутую бумагу. Когда все разошлись, я развернул оную и нашел в ней следующее.

“Ваше Высокородие, осмеливаемся вам донести, Российских людей найдется в сем Юрте тысячи три пленников и претерпев несносные труды глад и холод и разные нападки сжальтесь над нашим бедным состоянием, донесите Его Императорскому Величеству, заставьте вечно молить Бога есмь пленник”».

До глубины души русского офицера поразила история русского старика, раба, с которым он увиделся тоже накануне отъезда.

«Старик сей по имени Осип Мельников уже 30 лет был в неволе, он был солдатской сын, и только одна неделя прошла после его женитьбы, как его схватили Киргизы близь Пречистинской крепости и продали в Хиву; в течении слишком тридцатилетней жестокой неволи, трудясь по ночам, и продавая часть пайка ему положенного, он накопил то число золота, которое требовал от него хозяин для выкупу, но сей последний взял у него сии деньги, вместо обещанной свободы продал его другому».

По возвращении на Кавказ Муравьев составил подробную записку о положении дел в Хиве и о том, как, по его мнению, Российской империи следует поступить, а именно, полагал Муравьев, Хиву следует подчинить силой оружия. То есть он не писал об этом совсем уж прямо, но подробный анализ хивинского войска, крепостей и вооружения, а также резервов приводил его к мысли о том, что война с Хивой слишком сложной не будет. Во всяком случае, пораженный увиденным — рабами, жестокими нравами, дикими для европейца обычаями, — капитан считал, что это просто нужно сделать.

«Из сказанного выше о Хивинском ополчении можно удостовериться, что они не в силах противиться образованному неприятелю и что самая большая сила владения сего состоит в неизмеримых безводных степях, окружающих оное. Природное укрепление сие могло бы устрашить всякое Европейское войско, кроме Российского.

В нынешнее же время с большею известностью того края можно поручиться за удачу сего предприятия. Нет никакого сомнения, что с тремя тысячами Русского войска, предводимого решительным и бескорыстным начальником, можно покорить и удержать под своим владычеством Хиву, столь полезную для нас по многим важным отношениям Азийской торговли».

В декабре все того же 1819 года генерал-майор Александр Никитич Сеславин, герой Отечественной войны 1812 года, отправил письмо начальнику Главного штаба Петру Михайловичу Волконскому. Тому самому, что был одним из отцов русской военной разведки. Письмо было скорее дружеское — от одного старого вояки другому. Но писал Сеславин о походе на Индию. Активность англичан в Турции, Персии, на Кавказе и в Азии заставила его вернуться к рассуждениям о том, что Российской империи пора призадуматься и наконец ударить зарвавшихся бриттов в самое уязвимое место. Сеславин обращался к старшему товарищу по службе:

«Ваше сиятельство милостивый государь!

Близ полугода как я просил Вас поручить мне должность, ежели его императорскому величеству не угодно, чтоб я, скрыв мое звание, сделал путешествие от Калькутты в Ост-Индии чрез Делли, Кагор[86], в Кабул, осмотрев берега рек Гангесса (Gange) и Инда, оттуда через Бухарию и степи в Оренбург или Солочковскую крепость, пункты, откуда должно начать наши движения, ежели бы решено было когда-нибудь предприятие на Ост-Индские английские владения.

Рассуждая часто об Англии и о причинах возвышения ее, утвердился я в той мысли, что не в Европе должно искать средство ослабить влияние Англии на твердую землю, но в Ост-Индии. Россия к ней ближе всех, одна Россия в состоянии разрушить владычество англичан в Индии и овладеть всеми источниками ее богатств и могущества. Вот что побудило меня предпринять путешествие в Ост-Индию не через Персию, ибо на коварных персиян полагаться нельзя, но через Бухарию и Кабул должно будет проходить; будущая внутренняя война в Персии за наследство и неминуемая война англичан с Северною Америкою, удвоив долг Англии до двух тысяч миллионов фунтов стерлингов, подадут нам способ исполнить наше предприятие. Три года тому назад, как наши купцы из Сибири встретились с англичанами, переодетыми в молебщиков, у источников Гангесса (Gange), которая выходит из ледяных гор Гималаиа в Багхирати или Доли. Из сего я заключаю, что ежели из Сибири и с Оренбургской линии из разных пунктов посланы будут надежные люди в направлении на Тибет, Багхирати, Кагор и Делли, мы будем иметь подробное сведение о путях самых трудных для прохождения войск и неизвестных по сие время. От Делли, первая английская колония, останется 1000 верст до Калькутты, земли населенные и изобильные, следовательно удобные для прохождения войск.

Армия, употребленная в последней войне в Индии, под командою генерала Гастинга, состояла из 90 000 человек, из коих 10 000 единственно европейских войск, прочие же из индийских дисциплинированных солдат (cipayes), под командою европейских офицеров. Нынешняя оборонительная линия английской земли в Индии 2500 английских миль. Всего же народа считается в Индии около 100 миллионов на пространстве одного миллиона квадратных миль. Три пятых сего многочисленного народа повинуются ныне Великобритании. Армия ее коснулась гор Тибета и открыла источники Гангесса (Gange) и Инда (Indus). В 1819 г. подробная опись регулярных и иррегулярных войск, содержимых в восточной Индии: европейской инфантерии 20 978; кавалерии 4692; артиллеристов 4583; всего 30 253 человека. Индийской инфантерии 132 815 человек; кавалерии 11 011; артиллеристов 8759; всего регулярных индийских войск (cipayes) в службе компании 152 585 чел. Всего-навсего регулярных войск 182 838 чел. Сверх того находится 24 или 25 000 иррегулярных и около 6000 инвалидов.

1 декабря 1819 года. Паламос в Каталонии»[87].

На это письмо начальник Генштаба не ответил. Во всяком случае сам Сеславин писал приятелю из Парижа в ноябре 1821 года: «В августе 1819 г. из Марселя я просил позволения государя отправиться мне под другим именем в Калькутту и оттуда через Дели, Агру, Аллага-Бату, Лахор, Кабул, Балк, Великую Бухарию, Самарканд, Хиву, Грег, Киргизские степи в Оренбург. Путешествие сие могло бы, может быть, решить вопрос европейских политиков: может ли Россия внести оружие свое в ост-индийские английские владения, может ли она повсюду находить себе нужное продовольствие и уничтожить владычество англичан в Индии? Нельзя сказать, чтобы я не хотел быть полезным Отечеству. Я не получил ответа»[88].

Привлекает внимание в том письме 1819 года то, насколько тщательно Сеславин изучил вопрос, проанализировал возможности вторжения. И особенно интересной выглядит фраза о том, что три года назад, то есть в 1816 году, «наши купцы из Сибири встретились с англичанами, переодетыми в молебщиков, у источников Гангесса». Переодетые англичане — это, очевидно, разведчики Ост-Индской компании, другого не дано. Понятно, что купцы из Сибири — то есть торговля с Индией все же существовала, пусть и не активная, и пути в Индию знали — тоже были непростые ребята, вряд ли разведчики, скорее просто сотрудничали с Оренбургской пограничной комиссией. Но не просто ведь так они обратили внимание на англичан и сообщили куда следует. Значит, битва разведок на горных тропах Гималаев и дорогах Азии уже шла вовсю.

И как раз этапом такой тайной войны стала экспедиция Уильяма Муркрофта, которая и началась в 1819 году. Экспедиция, которая никогда не закончилась, но которая вошла в историю разведки и путешествий.

Бухара как форпост[89]

В 1808 году в Индию по приглашению Ост-Индской компании прибыл специалист по разведению лошадей Уильям Муркрофт. Ему поручили управлять конными заводами. Он считался одним из лучших специалистов в Англии.

Муркрофт родился в 1767 году, точная дата неизвестна, в Ормскирке, графство Ланкашир, в семье богатого фермера. Дохода семьи хватило на то, чтобы обеспечить обучение Уильяма на врача-хирурга в Ливерпуле. Но когда он уже заканчивал учебу, рогатый скот в этой части Англии поразила неизвестная эпидемия. И молодой Уильям Муркрофт устроился на работу ветеринаром, он хотел понять, что происходит с животными, что это за таинственная болезнь, и его усердие, любопытство, умение работать произвели на землевладельцев графства такое впечатление, что они предложили ему оплатить обучение в колледже. Но с одним условием — он оставит хирургию, чтобы учиться в ветеринарном институте во французском Лионе. И Муркрофт согласился. Это тот самый случай, когда какая-то мелочь, небольшое обстоятельство меняют и определяют судьбу человека.

Он прибыл во Францию в 1789 году, в разгар Великой революции, но, несмотря на бурные события, смог окончить обучение и стать выпускником-англичанином с дипломом ветеринарного хирурга. Вернувшись в Англию, Муркрофт создал «больницу для лошадей» в Лондоне, на Оксфорд-стрит, открыл первый в стране ветеринарный колледж, совершил революцию в коневодстве, предложив новые хирургические методы лечения хромоты у лошадей. Он оформил четыре патента на производство новых подков.

Когда в 1803 году Муркрофта мобилизовали, потому что Англия ожидала вторжения Наполеона, он попал в Вестминстерский конный добровольческий отряд и в это время познакомился с Эдвардом Пэрри, директором Ост-Индской компании. И вот как раз Пэрри принял талантливого ученого, ветеринара, врача Муркрофта на работу в Компанию. В 1808 году Муркрофт сошел с корабля в Калькутте.

Положение дел в индийских колониях в области коневодства Муркрофт нашел ужасающим. Разведение шло как попало, породистых лошадей скрещивали с местными недоросликами, бумаги военные коневоды фальсифицировали, чтобы списывать деньги. Первым делом Муркрофт избавился от бракованных лошадей, затем он решил вопрос с кормовой базой — он стал первым в промышленных масштабах выращивать овес в Индии. Весь 1811 год Муркрофт путешествовал по индийским княжествам в поисках лучших племенных лошадей. В Бенаресе словоохотливые торговцы рассказали ему, что самый большой и лучший лошадиный рынок в мире находится в Бухаре. Тогда ученый стал планировать поездку в Среднюю Азию, нанял на работу перса, которого звали Иззат Аллах Мир, и вместе они принялись разрабатывать маршрут. Еще Муркрофт намерился посетить Тибет, где, как ему сказали, тоже есть отличные экземпляры.

В мае 1812 года он отправился туда через предгорья Гималаев вместе с капитаном Уильямом Хирси. Оба представлялись индуистскими торговцами-паломниками и везли с собой немало товара на продажу. Сразу вспоминается письмо Сеславина, где он упоминает «англичан, переодетых молельниками», то есть паломниками. Правда, Сеславин писал о некой встрече 1816 года. Но произошла она там же, где был Муркрофт, у истоков Ганга, и вместе с тем очевидно, что такой способ маскировки — паломник или купец, широко применялся английской разведкой.

Тибетцы поначалу не хотели пускать к себе иностранцев, маскировка не сильно помогла Муркрофту. Но он сумел уболтать местных влиятельных сановников, пообещать выгоды для Тибета и для них лично, он подлечил нескольких из них, и в итоге ему разрешили проехать по Тибету и даже посетить озеро Мапам-Юмцо, или, как его еще называют, Манасаровар, которое считается священным. По легенде, озеро Манасаровар было первым сотворенным в сознании Брахмы объектом. Название озера Manas sarovara образовано от санскритских слов manas (сознание) и sarovara (озеро).

И вот там, в Тибете, Муркрофтом овладела идея о том, что индийские колонии Англии в опасности, и опасность эта идет от русских. Причиной тому стали две собаки, которых путешественник встретил в доме тибетского сановника. Собаки были явно европейские — терьер и мопс, это были абсолютно не азиатские породы. Кроме того, в Азии собак для развлечений редко держали, в местных условиях требовались собаки крупные и злые, вроде туркменских алабаев или тибетских мастифов. Собаки сановника принялись ласкаться к Муркрофту, явно признав в нем европейца, а сановник подтвердил, что ему их подарили русские купцы. Для Муркрофта это был неприятный факт. Оказывается, русские добрались уже до Тибета, здесь их принимают, они знают даже такие сложные пути в Индию. Путешественник не поверил только в то, что собак подарили купцы. Он попытался управлять ими, те стали выполнять команды, и у Муркрофта родилось подозрение, что собаками на самом деле владели не купцы, а военные. Возможно, разведчики.

По возвращении в Калькутту Муркрофт получил выговор за то, что не привез лошадей из экспедиции, но ему было все равно. Он принялся писать начальству сообщения о том, что Российская империя, видимо, готовит экономическую экспансию на еще не освоенные рынки Азии, что Ост-Индская компания должна решить, будут ли коренные жители Туркестана и Тибета «одеваться в ткани из России или из Англии» и станут ли они покупать «железные и стальные орудия, произведенные в Санкт-Петербурге или Бирмингеме»[90]. Более того, Муркрофт полагал, что русские намерены захватить Центральную Азию, а затем эта участь постигнет и Индию. Руководство Ост-Индской компании, впрочем, понимало, что если атака на Индию со стороны русских и может произойти, то вряд ли именно сейчас, когда Россия ведет войну на Кавказе, и если у нее есть задачи в Азии, то это скорее защита своих границ от набегов киргизов и туркмен. И потому правление Компании ответило путешественнику, что ему не надо тратить время впустую и нечего ему ездить в «дикую местность на романтические экскурсии, к берегам Амударьи, и на равнины китайской Татарии». Но ученый не отступал. Он был уверен, что экспедиция важна. И даже не потому, что он должен купить туркменских ахалтекинских скакунов, так необходимых Компании, а потому, что русская угроза казалась ему самой очевидной. И в 1819 году он добился своего.

Союзником Муркрофта стал Чарльз Меткальф, глава Политического и Секретного отделов Компании, то есть фактический начальник разведки, который тоже считал, что предположение о возможном русском вторжении не лишено оснований. Меткальф уговорил, как сейчас сказали бы, топ-менеджеров, чтобы они согласились на экспедицию и оплатили ее. Но при этом Муркрофт, конечно, не должен был никак ассоциироваться с Ост-Индской компанией. Распространенная практика спецслужб. В случае провала ему было не на что рассчитывать, Калькутта сразу отказалась бы от него, заявив, что он действует по своей инициативе. Но такого патриота Англии, как Муркрофт, а он был, без всяких сомнений, настоящим патриотом, это не могло испугать. Он согласился отправиться в путь сразу, как только появится возможность. Меткальф же делал все, что от него зависело, чтобы обеспечить ученого-разведчика картами, проводниками и деньгами. То есть он, конечно, получал сведения из Средней Азии, и даже некая слабая агентура там у него была, но еще один человек в Азии не был ему лишним. Нужно понимать — для англичан на тот момент Средняя Азия была настоящим белым пятном на карте. Они не слишком хорошо представляли себе внутренний уклад в Бухаре, Хиве и Коканде, в отличие от русских. Но маршрут был составлен так, чтобы заодно собрать сведения и о других районах Азии, где позиции англичан были еще не так сильны.

Экспедиция началась поздней осенью 1819 года, в марте 1820 года Муркрофт пересек границу подконтрольной англичанам Индии, с караваном, груженным лучшими британскими экспортными товарами: от фарфора до пистолетов, ножей и хлопка. Спутниками Муркрофта в этом походе стали молодой англичанин Джордж Требек и Джордж Гутри, наполовину индиец. Всего в поход отправились почти 300 человек, а товаров было закуплено на 4000 британских фунтов.

Оставив караван на границе Пенджаба, Муркрофт с несколькими спутниками поехал в город Лахор, чтобы получить у Ранджит Сингха разрешение на проезд через его территорию. В мае он наконец добыл нужные бумаги. По опыту предыдущих путешественников, в том числе, вероятнее всего, из записок Мира Иззет Уллы, было понятно, что кратчайшая дорога в Бухару лежит через Афганистан. Но в это время там как раз шел очередной виток гражданской войны, поэтому Муркрофт решил не рисковать и добраться до Бухары с востока, через китайский Туркестан. Это, впрочем, официальная версия. К неофициальной вернемся чуть позже. К осени он добрался в город Лех, столицу буддистского королевства Ладакх, расположенную на самом севере Индии, за перевалами Великого Гималайского хребта. Ладакх переводится как «Страна перевалов». И сегодня, в 21 веке, Ладакх большую часть года отрезан от Большой земли заснеженными перевалами. Это один из самых малонаселенных районов Азии. До 40-х годов 19 века Ладакх был независимым королевством, затем его захватили махараджи Джамму. А затем их самих подчинили англичане.

В 1820 году Муркрофт и его спутники стали первыми англичанами, которые добрались до Ладакха. После этого экспедиция попыталась получить от китайских властей разрешение на проход через Каракорум. Те, впрочем, не горели желанием пропускать англичан в подконтрольный им Туркестан, или Синьцзян-Уйгурский автономный район, как его называют сейчас. Китайские купцы долгие столетия обладали монополией на Каракорумский транзит. Более того, китайцы вполне справедливо, учитывая опыт соседней Индии, опасались, что за английскими купцами придут английские военные. На самом деле, до сих пор дороги через Каракорум для китайцев считаются стратегическим направлением, и новое Каракорумское шоссе в Пакистан китайские компании построили в кратчайшие сроки. Именно в этом году, в этом месте произошла, можно сказать, первая встреча разведок двух империй. Муркрофт случайно выяснил, что в Восточном Туркестане, в городе Яркенде, откуда ему должны были дать разрешение на проезд, находится его конкурент, российский купец, по национальности персидский еврей, выполнявший важные политические и коммерческие задания Санкт-Петербурга. Здесь его звали Ага Мехди, в России — Мехти (по английским источникам Мехди) Рафаилов.

В архивных российских документах сведений о нем хранится немного. Сообщается лишь, что он «кабульский житель». По английским данным, Рафаилов был выходцем из Персии, его мать была когда-то рабыней, а отец — купцом. Родители Мехти рано умерли, мальчика воспитали друзья отца. Сначала он был подручным, слугой, разносчиком, дорос до приказчика, сам принялся торговать и именно как купец попал в Россию. Англичане были уверены, что в России он даже крестился. В российских архивах таких сведений нет. В своих записках Уильям Муркрофт отмечал, что Мехти Рафаилов был умен, хитер, знал несколько восточных языков, как минимум тюркский, персидский и пенджабский. Рафаилов писал об этом так:

«И не к похвале моей осмеливаюсь донести, что при малом богатстве языка российского имею я основательные познания в языках турецком, персидском, индейском и татарском, с помощью коих надеюсь и обязуюсь оказать усердные услуги мои России небесполезны»[91].

В те годы главный путь из русских владений в Восточный Туркестан и дальше в Северную Индию шел через город Семипалатинск, он находился на Иртышской (по другому названию — Сибирской) пограничной линии. Город основали как крепость еще в 1718 году, и название он получил именно от семи первых зданий, построенных тут. Сейчас это территория Казахстана, что, конечно, является диким историческим недоразумением, не меньшим, чем передача Крыма Украине генсеком Хрущевым. До 1803 года российским купцам в целях безопасности не разрешалось отправлять свои караваны через Семипалатинскую таможню. После того как были получены некие договоренности с кочевыми ханами и караваны пошли, нередко в сопровождении русских военных отрядов, российские купцы стали часто посещать китайские города, доходы от китайской торговли в регионе за 10 лет выросли вдвое.

И вот в 1807 году купцы стали привозить в Семипалатинск кашемировые шали. Дело было крайне прибыльное: шали пользовались большим спросом в России и Европе. Причем ситуация была для русских купцов странная. В одном из журналов писали: «Не должно также пропустить и того обстоятельства, крайне для России невыгодного, что как азиатские народы, от которых привозятся к нам шали и шалевые платки, мало имеют надобности в наших товарах, то Россия доплачивает ежегодно за их продукты знатные суммы золотом и серебром»[92].

В 1807 году в Семипалатинск из Кашмира приехал как раз с тюками шалей Мехти Рафаилов, приказчик крупного купца Семена Мадатова. И вот вдвоем они повезли товар прямо в столицу. Если и 20 лет спустя торговля шалями приносила, как следует из статьи, прибыль и сопровождалась трудностями, то в 1807 году купцов, поставлявших дефицитный товар, приняли в соответствующем Департаменте МИД. И даже сам министр Румянцев поручил им отправиться с товарами в Западный Китай и Северную Индию. Он подписал указ о свободном пропуске Рафаилова туда и обратно и о выдаче ему денежного «вспоможения».

4 августа 1808 года купцы с новыми товарами выехали из Семипалатинска. В этой истории есть, конечно, один непонятный момент — с чего вдруг торговцев шалями решил поддержать сам глава МИД империи? И зачем им выдавали деньги? Скорее всего, не в шалях, точнее, не только в них, было дело. Хотя и экономическое сотрудничество с Азией было для русских очень важным. Вероятно, и вся дальнейшая судьба Рафаилова наводит на эту мысль: тогда в Петербурге он был завербован в качестве русского агента. До учреждения Барклаем-де-Толли русской разведки эти функции выполнял отдел МИД. И путешествие Рафаилова с его товарищами тоже говорит о том, что не был он простым купцом. Три года они передвигались по основным дорогам Азии, точнее, Восточного Туркестана, побывали в Кульдже, Аксу, Кашгаре, Яркенде и Кашмире и возвратились в Семипалатинск в начале марта 1811 года.

Командующий войсками Сибирской линии Григорий Иванович Глазенап канцлеру (то есть главе МИД) графу Николаю Петровичу Румянцеву докладывал:

«Отправленны Вашим сиятельством; в прошлом 1808 году чрез крепость Семипалатинскую в китайские пределы грузинской дворянин Семен Мадатов, кобульской житель из еврей Махти Рафулла, в числе четырех человек. Дворянин Мадатов по своим делам остановился в Семапалатинске, а еврей Махти Рафулла препровожден с караваном нашим до китайского города Кулжи, отколе пустился по границе китайской к достижению Кашемира. Махти Рафулла исполнил свое предприятие, был в Кашмире довольное время, испытав ход тамошней торговли, и ноне возвратился в пределы наши к Семипалатинской крепости. Рассмотрел я также товары, приобретенные им в Кашмире. Они состоят из одних шалей тамошней выработки, но превосходного достоинства, все эти вещи повез он с собою, таможнею запечатанные в тюки, до Санкт-Петербурга, ноне по приказанию моему должен явиться Вашему сиятельству»[93].

Позже Глазенап пишет новое донесение, где сообщается, что купцы, «приобретши местное познание о ходе тамошней торговли, удостоверили меня, что естьли отправлять наши товары из крепости Семипалатной в китайский город Аксу, то можно завести важнейшую связь с купечеством китайским, прибывающим туда из внутренности своего государства и из городов Кульжи, Кашкарии, Тибета, Бухарии, Ташкинии, Кокана и Кашмира, и что посредством сих торговцев, а в особенности кашемирских, весьма удобно можно передать к нам всякий индейский товар, тем паче, естьли наши купцы постараются приобрести доверенность их… будут получать в обмен за российский товар золото, серебро, жемчуг, разных пород камения, шали кашемирские, шелк, хлапчатую и пряденую бумагу, шелковые и бумажные материи, шерсти, краски и чай».

По возвращении Мехти Рафаилов составил свой отчет, где привел подробные географические и этнографические данные о народах и странах, о занятиях населения, торговле, государственном управлении, об организации войск, отношениях с соседними странами. Такую серьезную работу, в том числе и аналитическую, правительство Российской империи не могло не оценить. И 26 ноября 1811 года была «всемилостивейше пожалована кабульскому жителю Мехти Рафаилову золотая медаль с надписью “За полезное” на красной ленте для ношения на шее»[94]. Такой медалью награждали за успехи в торговле. В документах так и было написано: «Для награды за успехи в торговле и промышленности». Она изготавливалась из золота или серебра, носилась на груди или на шее. На лицевой стороне медали было изображение Александра I, на оборотной — два рога изобилия с сыплющимися из них монетами, кадуцей и дубовая ветвь. Так что Рафаилов был одновременно и купцом, и агентом.

В марте 1812 года он обратился в министерство, чтобы ему присвоили классный чин, как он объяснял, для удобства работы, «не из бесполезного тщеславия». И в том же году он подал на имя графа Румянцева свой бизнес-план: «Проект на открытие путей, ведущих из России в Индию».

«Проект» содержал сведения о народах и странах Азии, об их экономике, о выгодах, которые могла принести России торговля с ними, и главное, что упоминал Рафаилов, — это то, что Россия могла бы «покровительствовать» некоторым из них. Неизвестно, получил ли «Проект» какой-либо отзыв, а в сентябре 1813 года купец-агент отправился по приказу министра с товарами на 160 тысяч рублей в Северный Китай. Генерал Глазенап отписал в Петербург, что Рафаилову поручено доставить письмо к «тибетскому владетелю… приглашая его вступить с нами в торговые сношения. Самому же Рафаилову поручил… делать путевые замечания свои насчет удобности таковых сношений и прочем». Причем эта поездка, видимо, была использована для легализации русских разведчиков в Азии, точнее, для того, чтобы они могли посетить разные места под надежной легендой. Годом ранее тот же Глазенап сообщил министру:

«По случаю открываемых торговых сношений с китайскими городами… нахожу я нужным, дабы достоверно изведать пути, туда ведущие, отправить тайно при кабульском жителе Михти Рафулле… омского военного сиротского отделения учителя Лешева, хорошо знающего инженерную науку… Но как он не знает татарского языка, почему и должен представлять из себя немого, то в переводчики ему командировать урядника сибирского линейного казачьего войска Белевцова, бывшего несколько раз за границей, кои уже по приказанию моему растят бороды»[95].

То есть в составе каравана Рафаилова путешествовал военный инженер. Как можно предположить, для изучения военных возможностей азиатских стран. Караван Мехти Рафаилова выступил из Семипалатинска под прикрытием отряда из 70 казаков. Он прошел через Семиреченский край, вдоль озера Иссык-Куль, затем добрался до Кашгара, где он быстро распродал товары и в итоге прожил 13 месяцев. Его приказчик привел к нему новый караван, и он снова выгодно продал товары за серебро. Вскоре он все же добрался до Тибета, встретился с ханом Акбар-Махмудом и передал ему письма русских министров. Рафаилова в Тибете приняли прекрасно. Ему разрешили торговать без пошлин, пообещали покровительство русской торговле. В Тибете российский купец прожил 34 дня, и в Кашмир в итоге не добрался — все шали он купил там же, на месте. Перед отъездом из Тибета Рафаилов снова увиделся с ханом, забрал письмо для генерала Глазенапа и возвратился в Семипалатинск почти через два года после отбытия оттуда. Письмо от тибетского правителя было воспринято в Петербурге весьма серьезно. Тот писал:

«Присланное Вами ко мне по высочайшему соизволению дружеское письмо Ваше, изъявляющее многие благоволения, с избранным купцом Ага Мехтием я имел щастие получить. Содержание оного чрезмерно меня обрадовало, и такое благоволение, кое я ожидал с давнего времени, успокоило душевную скорбь мою. Изустные препоручения Ваши, вверенные оному Мехтию, подробно мне рассказаны касательно открытия торговой дороги и дружеских обоюдных сношений, а равно и отправления посланцев… Надеюсь в скором времени отправить посланником ближайшего и вернейшего мне человека, а как дороги чрез Бухарию, Кабул и Индею весьма опасны по причине грабежей и по дальности расстояния, стоют больших издержек, то и прошу Вас, благоволите открыть тибетскую дорогу, которая безопаснее и ближе к Индии, а сверх того сие принесет величайшую пользу обеим сторонам»[96].

Сам Рафаилов сообщал уже в личном отчете:

«В бытность мою в вышепомянутых городах, по короткому знакомству моему с индейскими, ауганскими, кашемирскими и персицкими знатными купцами [узнал], что они охотно желают завести на границах российских и внутри оных постоянной торг и учредить купеческие конторы, даже на таких условиях, какие предложит российское правительство…

Не смею умолчать, чтобы не доложить… что владетель индейской провинции и города Лагора Ранджицын Бадша[97] ищет покровительства, но не знает, где его найти»[98].

Собственно, писал Рафаилов о борьбе Ранджита Сингха с влиянием Ост-Индской компании. И это был как раз тот момент, когда властитель Пенджаба спешно пытался понять, как его государство может избежать судьбы его соседей.

В 1819 году купцу пожаловали новый чин коммерции советника и поручили ему готовиться к поездке в Северную Индию. На этот раз правительство, видимо, вспомнив отчет купца о событиях в Пенджабе, поручило ему секретную миссию. Он должен был доставить письмо российского министра иностранных дел Карла Васильевича Нессельроде «владельцу Панджабских областей Ранджит Дсинг. Таково же содержание письма… к правителю Кашемирскому и к независимому владельцу одной части Тибета Ранджет Акибету, с некоторыми переменами только в титулах».

В письме к властителю Пенджаба говорилось:

«Имею честь сим уведомить Ваше Высочество, что ныне в столь счастливое время высокопочтенный наш чиновник надворный советник, знаменитый между торгующими персидскими и велико-татарскими купцами, с давних времен Вам известный и верно усердствующий Ага Мехти Рафаилов, приехав к нам в Россию, представил всю Вашу славу, великолепие и могущество… наконец, гостеприимство, оказываемое приезжающему из разных соседственных мест купечеству, а особливо велико-российским подданным купцам. Все сие для меня приятное донес я Его Императорскому величеству… государю Александру Первому. Его Императорское величество… указать соизволил мне вступить в дружественное сношение с Вами чрез верных и усердных чиновников, дабы подданные купцы российские и Ваши имели свободный проезд во взаимные области»[99].

Все письма были написаны по-персидски и специально запакованы в мешочки из красной узорчатой парчи. В Омске, через который проезжал купец, Рафаилов составил небольшую аналитическую записку, где, в частности, говорилось, что «Кабульское владение с Кашемиром опасаются завоевания англичан».

30 апреля 1820 года Рафаилов выехал из Семипалатинска с большим караваном. Не без приключений купцы — Мехти и его приказчики Муса-Хан и Мухамед Зугур Зарипов — добрались до Восточного Туркестана, откуда Рафаилов направился в Тибет. Поначалу путешествие протекало хорошо, но за шесть дней до приезда в Тибет Рафаилов неожиданно заболел. Три дня он промучился и умер от «опухоли всего тела». Его похоронили прямо у дороги, на которой прошла почти вся его жизнь. Не исключено, что Рафаилов был отравлен, слишком уж странно выглядели симптомы его болезни. Имущество и товары купца достались его спутнику Мухамеду Зарипову, и он все же добрался до цели. Но когда в Тибете узнали о смерти Рафаилова, имущество у купцов отобрали, как отобрали и письма российского Министерства иностранных дел. Товары, правда, купцам оставили, Мухамед Зугур в итоге продал их в Кашмире, а вещи Рафаилова из Тибета смогли вернуть лишь частично с помощью посланника кокандского хана. Но интересно, что письмо Нессельроде к Ранджиту Сингху оказалось каким-то образом у Муркрофта. Как следует из разрозненных записок Муркрофта, с самого начала последнего путешествия Рафаилова Муркрофт следил за ним: через агентуру наводил справки о пути следования, другие агенты пытались установить контакт с купцом. Англичанин писал, что даже хотел лично встретиться с Рафаиловым, но внезапная смерть разрушила эти планы. «Мне очень хотелось с ним увидеться, чтобы наилучшим образом убедиться в его истинных намерениях, а также в намерениях честолюбивой державы, под патронажем которой он работает»[100].

Скорее всего, правду мы никогда не узнаем, но вполне возможно, что именно Рафаилов подарил когда-то тибетским чиновникам тех самых собак, что так напугали Муркрофта; не исключено, что с помощью тибетских чиновников английский разведчик узнал о путешествии Рафаилова. И тем более нельзя исключить, что русского агента убили, чтобы завладеть письмом к владыке Пенджаба. Потому что Муркрофт открыто писал, что, читая письмо к Ранджиту Сингху, он «не испытывал больших угрызений совести», что читал это письмо, потому что о нем и его содержании знали вообще «очень многие»[101].

Можно также предположить, что если о письме русских к владыке Пенджаба и правда знали «многие», то поездка Муркрофта по такому странному маршруту состоялась не случайно. А именно — поначалу англичанин поехал в Лахор, чтобы получить у агентуры подтверждение того, что здесь ждут русских посланников. В Петербурге английская агентура также имелась, и возможно, что в Калькутте не просто так решили позволить Муркрофту отправиться в экспедицию. А из Лахора английские разведчики отправились в Лех, чтобы дожидаться донесений от шпионов в Восточном Туркестане, которые следили за Рафаиловым. И дальше купца мог отравить любой завербованный человек — проводник, погонщик, даже хозяин придорожной гостиницы.

Эта версия не кажется такой уж дикой и фантастической, если предположить, что в штаб-квартире Ост-Индской компании действительно узнали о планах русских установить официальные отношения с Пенджабом и планах Сингха получить покровительство русских. Это разрушало, прежде всего, планы англичан по покорению богатого Пенджаба и создавало опасную вероятность того, что завтра-послезавтра в Лахоре появятся русские военные инструкторы, русское оружие. В таком случае там даже не понадобилась бы русская армия. Тут, правда, надо заметить, что в руководстве российского МИД и в военной разведке тоже не питали иллюзий по поводу того, кто такой Муркрофт. В документах МИД и он сам, и его спутник Джордж Требек прямо назывались «фискалами», то есть шпионами, также там сообщалось, что они подкупами добивались расположения чиновников и вельмож в Кашмире и Тибете. А это объясняет, как к Муркрофту попали вещи и документы Рафаилова. Русская разведка попыталась предпринять ответные шаги: была перехвачена переписка Муркрофта.

«Находящиеся в Тибете англичане, узнав сии обстоятельства[102], послали письма к агентам своим в Яркенд. Один из товарищей Рафаилова, татарин Фейзулла Сейфуллин, нашел случай перехватить сии письма и доставил оные по возвращении своем на Сибирскую линию г. генерал-лейтенанту Капцевичу. Из числа сих писем три писаны на тибетском языке»[103].

А в Петербург полетело донесение генерал-губернатора Западной Сибири Петра Михайловича Капцевича министру иностранных дел Нессельроде.

«Посланный в июне месяце сего года для прикрытия отправленного из крепости Семиполатинской в Кашкарию купеческого каравана здешнего линейного казачьего войска отряд в числе 146 человек под командою одного казачьего офицера, сопроводив караван тот… возвратился прошлого ноября 27 числа в крепость… Командир сего отряда по прибытии своем донес мне, что повстречавшийся с ним за границею… бухарец Ахун объявил ему, что отправленный по высочайшему соизволению прошлого 1820 года в последних числах апреля по особым поручениям в Тибет надворный советник Мехти Рафаилов на пути своем… не доходя до города Яркенда, помер»[104].

А Муркрофт тем временем писал доклады своим начальникам о том, что влияние русских в Восточном Туркестане столь велико, что русская поддержка любого восстания сможет избавить регион от власти Китая. Он писал, что Рафаилов наверняка имел дополнительную задачу провести в пути политическую и географическую разведку территорий. Поскольку такую же задачу имел он сам, то рассуждал Муркрофт логично, а из информации о том, что Рафаилова сопровождали казаки, англичанин делал вывод о том, что миссия купца была опасной для Англии. Там, где пройдут караваны с русскими товарами, смогут пройти и казаки, и артиллерия, и пехота. Интересно, что в одном из писем Муркрофт сообщал, что, проживи Рафаилов еще несколько лет, «он смог бы реализовать такие сценарии, от которых содрогнулись бы многие кабинеты Европы».

То, что Муркрофт и его спутники — шпионы, понимали не только русские. Понимали это и в Пенджабе, очевидно это было и китайцам. И вскоре после смерти Рафаилова на англичан начались покушения. Неизвестный ночью через окно выстрелил в Требека, который работал за столом при свете лампы. Потом были два нападения уже на самого Муркрофта, в него стреляли, одного из нападавших он убил. Через несколько дней англичане почувствовали себя неожиданно плохо, они решили, что это какая-то местная лихорадка. Но как-то ночью к ним пришли два незнакомца и жестами объяснили, что англичан отравили. Незнакомцы дали выпить странный отвар, после чего Муркрофт и его спутники почувствовали себя лучше. Прекратились и покушения. И кто стоял за ними — китайцы или Ранджит Сингх, — выяснить не удалось.

Время шло, а разрешение на посещение Восточного Туркестана от китайцев не приходило. Есть версия, что именно Рафаилов перед отъездом в Тибет успел объяснить китайским чиновникам, кто такой на самом деле этот путешествующий коннозаводчик. Как сказали бы сейчас, топ-менеджмент Ост-Индской компании начал злиться: на экспедицию потрачены деньги, а Муркрофт где-то там сидит и бездельничает. Ему прислали два письма, причем в последнем содержалось требование вернуться в Калькутту. Но он то ли не получил его, то ли проигнорировал. Возможно, он действовал по своему плану, заранее оговоренному с главой разведки Компании Чарльзом Меткальфом. И весной 1824 года ученый двинулся-таки в Бухару. Причем по традиционному маршруту, через Кашмир и Пенджаб, обходя Лахор — столицу, где сидел Ранджит Сингх, далеко с севера. Через Хайберский перевал его отряд попал в Афганистан, где у них начались проблемы. Прежде всего потому, что афганская элита твердо полагала: эти англичане — разведчики, передовой отряд армии Компании. Кстати, сам Муркрофт не раз заявлял, что если англичане не заберут Афганистан себе, это сделают русские. Он вообще был уверен, что хватит одного британского полка, чтобы посадить на трон лояльного Лондону человека. Путешествие через Афганистан продолжалось восемь месяцев. В дороге отряд, по традиции, собирал все возможные сведения о стране: о реках, дорогах, крепостях и источниках воды. Больших проблем им удавалось избегать благодаря ветеринарным навыкам Муркрофта. Он лечил афганцам лошадей, коров, прочий скот. Люди в благодарность показывали удобные маршруты и предупреждали об опасностях.

Наконец путешественники достигли берега Амударьи и, переправившись на соседний берег, через две недели достигли города Карши, второго по величине в Бухарском ханстве. 25 февраля 1825 года Муркрофт со спутниками добрались до самой Бухары. Он записал в дневнике: «Мы оказались перед воротами города, который целых пять лет был целью наших путешествий, оправданием переносимых лишений и опасностей». Но когда он въезжал в город, бежавшие ему навстречу дети принялись радостно кричать: «Смотрите, русские, русские (орос, орос)!» Он понял, что коварные московиты опередили его.

И на самом деле это было так. В 1820 году Бухару посетила русская дипломатическая миссия. Еще в 1815 году в Петербург прибыл представитель бухарского эмира Азимджан Муминджанов, он как раз и ходатайствовал о посылке царского представителя для заключения договора о торговле. Ходатайство рассмотрели, решение вынесли положительное, но готовили экспедицию аж четыре года. Только в июне 1820-го представителю Хайдар-хана вручили ноту, где говорилось, что царский дипломатический чиновник вскоре прибудет в Бухару. Главой посольства назначили действительного статского советника Александра Федоровича Негри, грека по происхождению, он отлично владел турецким и персидским языками, был старшим советником Российской императорской миссии в Тегеране. Торговые отношения с Бухарой были только одной, официальной, задачей миссии. Другой был, разумеется, сбор информации о природных ресурсах, правителях среднеазиатских ханств, их отношениях, связях с Афганистаном, Ираном, Османской империей, с Северной Индией, о возможностях судоходства по Сырдарье и Амударье, получение сведений о городах Туркестане и Ташкенте, а также афганских Кабуле, Кандагаре. Переводчику экспедиции Шапошникову генерал-губернатор Оренбурга отдельно поручил «разведать верным образом об именах чиновников, облеченных властью по управлению… Узнать, какою формой отправляются, куда поступают бумаги, от нас посылаемые… Весьма было бы полезно, если бы Вы успели снискать дружбу в ком-нибудь из чиновников бухарских и могли бы продолжить с ним переписку по возвращению вашему в отечество. Сие могло бы весьма часто облегчать сношения нашего пограничного начальства и предупреждать оное из того края сведениями»[105].

В состав посольства были включены четыре офицера Генерального штаба: поручик Вольховский (между прочим, соученик А.С. Пушкина, с отличием окончивший Царскосельский лицей), поручик Тимофеев и два инженера подчиненного ГШ Отдельного Оренбургского корпуса, подпоручики Тафаев и Артюхов. Командовал ими капитан Егор Казимирович Мейендорф. Он происходил из прибалтийских баронов, родился в семье генерала от кавалерии. В 1811 году попал в армию, и тут же началась война с Наполеоном, где Мейендорф стал участником многих сражений при Полоцке и Борисове, он участвовал в европейском походе, сражался при Виртемберге, Галле, Лейпциге, под Парижем. За смелость и мужество его наградили орденами и золотой шпагой с надписью «За храбрость». Он знал немецкий и французский языки, был прекрасным математиком, а за составление плана города Павловска получил бриллиантовый перстень, то есть он был еще и отличным топографом. И потому ему было вручено «Наставление… касательно обозрения Киргизской степи во время следования… с посольством в Бухару». Мейендорф должен был исследовать дорогу до ханства, как и течения рек, изучить возможность заселения обширных просторов к югу от Оренбурга, назначить «места, удобные для крепостей вдоль по дорогам от крепостей Орской и Троицкой… до реки Сырдарьи, на коей равномерно назначить место, удобное для крепости»[106]. 10 октября 1820 года посольство Негри отправилось в путь из Оренбурга. Из записок Мейендорфа:

«Так как нам предстояло пересечь необъятные степи, посещаемые только кочевыми ордами, правительство снабдило нас конвоем из двух сотен казаков и двухсот пехотинцев, к которым затем присоединились двадцать пять всадников-башкир. Мы взяли с собою 2 артиллерийских орудия; 358 верблюдов везли наш багаж. Кроме того, у нас было 400 лошадей… Чтобы преодолеть за два месяца пустыню, требовалось по 150 фунтов сухарей на каждого солдата и по 4 центнера овса на каждую лошадь, кроме того, крупы для отряда, двойного запаса снарядов для наших двух пушек, 15 кибиток, или войлочных палаток, 200 бочек для воды, наконец, немалое количество бочек водки. 320 верблюдов были нагружены провиантом для конвоя и 38 — багажом членов посольства и продовольствием для них»[107].

20 декабря русские дипломаты въехали в Бухару, эмир Хайдар-хан принял их в своем дворце. Александр Негри с эмиром встречался несколько раз, и вроде бы они договорились о безопасном следовании караванов, о том, что бухарские войска будут охранять идущие на север торговые обозы до Сырдарьи, а оттуда до Оренбургской линии их должен оберегать русский конвой. Но вот создать русское посольство у себя в Бухаре эмир не позволил и весьма прохладно воспринял идею об открытии бухарской миссии в русской столице.

Посланники Александра I смогли выкупить из плена семь русских невольников, еще восемь сбежали от хозяев и спрятались в обозе посольства. Капитан Мейендорф очень подробно описал быт и повседневную жизнь бухарцев, и вот как раз наличие изрядного числа рабов он отметил особо.

«В Бухаре насчитывается около 3000 татар, русских подданных по рождению; это по большей части преступники и дезертиры. Иные явились сюда искать счастья, а человек 300 занимаются изучением религии.

Число афганцев в Бухаре сильно возросло с 1817 года благодаря прибытию эмигрантов из Кабула, бежавших от происходивших на их родине смут. Их насчитывается около 2000.

В Бухаре живет несколько сот калмыков. Некоторые из них владеют землей возле города, но большинство — военные. За последние четыре-пять лет число индусов в Бухаре сильно выросло: около 300 — коммерсанты, часть которых прочно осела там, часть же уезжает и приезжает с караванами из Кабула.

Среди купцов представители всех стран, прибывающие в Бухару по различным делам: там можно встретить купцов из России (за исключением татар), немного кокандцев и ташкентцев, персов, но нет ни китайцев, ни тибетцев. Встречаются иногда кашмирцы, отличающиеся прекрасной фигурой. У одного из них, высокого и хорошо сложенного, были черные гордые глаза, орлиный нос, великолепная борода. Я ему сказал, что он похож на красивого еврея, и он был очень недоволен, как этого и следовало ожидать. Тем не менее я оказался прав: сходство было столь поразительно, что при виде этого человека легко можно согласиться с мнением тех, кто рассматривает кашмирцев как еврейских колонистов.

Я видел в бухарских караван-сараях несколько афганцев из восточных горных частей страны. Эти люди отличались прекрасной фигурой, весьма выразительны, но дики. Если их спросить, из какой они страны, то услышишь грубый ответ, содержащий богохульства.

Афганцы, о которых я только что говорил, одеты иначе, чем кабульцы: они закутываются в длинный кусок холста, как римские сенаторы в свои тоги. Помимо этого они, хотя и являются мусульманами, бреют себе только макушку, волосы их очень длинны около ушей и на затылке, поэтому бухарцы называют их “кяфирами” (“неверными”).

У каждого знатного человека есть рабы, чаще всего персы; во время нашего пребывания в столице в их числе был только один сияхпуш, не знавший еще местного языка. Русских рабов — около десяти. Многие откупились и стали заниматься ремеслами; их презирают, как “неверных”. Искренность тех, кто принял ислам, весьма подозрительна. В общем, число находящихся в Бухаре рабов составляет несколько тысяч.

Участь рабов в Бухаре внушает ужас. Почти все русские жаловались на то, что очень плохо питаются и измучены побоями. Я видел одного раба, которому его хозяин отрезал уши, проткнул руки гвоздями, облил их кипящим маслом и вырезал кожу на спине, чтобы заставить его признаться, каким путем бежал его товарищ. Куш-беги, увидев однажды одного из своих русских рабов в пьяном виде, велел на следующий день повесить его на Регистане. Когда этого несчастного подвели к виселице и стали принуждать отказаться от православия и сделаться мусульманином, дабы заслужить помилование, он предпочел умереть мучеником за веру»[108].

При этом о бухарцах, о царящих в эмирате нравах он оставил отзыв весьма и весьма нелестный. Человек немецких кровей и русского характера, он не понимал и не принимал восточные способы общения, лесть и раболепие.

«Отличаясь друг от друга во многих отношениях, таджики и узбеки имеют много общего. Многие узбеки ведут торговлю, особенно правительственные чиновники. Соблазн наживы и жажда богатства способствуют росту их продажности и увеличивают неправосудие. Более того, доносы, интриги, зависть, столь распространенные при восточных дворах, оказывают на нравы ханских фаворитов пагубное влияние; они владеют искусством тонкого обмана и униженного раболепия, если этого требуют обстоятельства.

В стране, где ложь расценивается как талант, недоверие как обязанность, притворство как добродетель, не могут существовать радости искренней дружбы, неизвестны откровенность и доверие.

Известно, что во всех мусульманских странах употребление крепких напитков воспрещено и даже карается смертной казнью. Однако довольно много бухарцев, особенно состоятельных или молодых, предаются пьянству, но это всегда происходит втайне, и поэтому на улице никогда не видно пьяных. Тюря-хан, предполагаемый наследник престола, потеряв вкус к плохому бухарскому вину, ежевечерне опьяняет себя опиумом.

Один молодой бухарец из хорошей семьи, которого я спросил, в чем состоят его развлечения, сказал мне, что он дает обеды, во время которых рабы играют на музыкальных инструментах, ходит на охоту и, наконец, у него есть свои джуани, или любимцы. Я был удивлен спокойствием, с которым он произнес это слово, которое свидетельствовало, насколько свыклись здесь с самым постыдным пороком».

После трехмесячного пребывания в Бухаре 23 марта 1821 года русские дипломаты двинулись в обратный путь. С точки зрения политической, посольство оказалось довольно бессмысленным: никаких письменных соглашений не заключили, договоров не подписали. Впрочем, для отношений между среднеазиатскими государствами и Россией это было делом обычным: когда в Бухару много десятков лет спустя прибыла миссия офицера Игнатьева, многие важные вопросы обсудить с бухарцами оказалось невозможно, даже при наличии ранее подписанных договоров. Бухарцы заявили, что этих договоров никогда в глаза не видели, а прочие потеряли. Кроме того, эмиры и ханы старались вообще ничего не подписывать, не обещать и, главное, не делать, поскольку полагали, что это может нести угрозу устойчивости их режимов.

Но вот что касается сбора научных и разведывательных сведений об Азии, то в этой части экспедиция оказалась крайне удачной. Поскольку в ней принимали участие не только офицеры Генштаба, но и, например, Эдуард Александрович Эверсман, российский натуралист, ботаник, зоолог, врач, то удалось собрать уникальные сведения о природе региона. Об Эверсмане стоит сказать несколько слов отдельно. Он родился в Германии, учился в Дерптском университете, стал доктором медицины и переехал из Германии к своему отцу в Златоуст. Отец там был директором Златоустовского оружейного завода. Эверсман выучил персидский и татарский языки, работал врачом на заводе у отца, а когда по просьбе военного генерал-губернатора он стал врачом русского посольства в Бухаре, то там проявил отчаянную храбрость. Пользуясь общим переполохом, который вызвало прибытие таинственных русских, он переоделся в татарского купца и смог незамеченным пройти в город, а потом поселиться в караван-сарае. Сама русская миссия жила за городскими стенами — так потребовал эмир, не доверявший чужакам. А отважный русский немец разгуливал по Бухаре, собирая факты, которые потом были им описаны. При этом сведения, которые собрал Эверсман, тоже характеризуют Бухару того времени, скажем так, довольно своеобразно. Как писал доктор, в городе было распространено пьянство, а жители не понимали ничего в «утонченных чувствах», думали лишь об интимных утехах. Эмир Бухары не был исключением, и, помимо гарема, он наслаждался услугами «тридцати или сорока развращенных существ», в городе, который, по мнению доктора, демонстрировал «все ужасы и мерзости Содома и Гоморры».

Эверсман смог так убедительно выдавать себя за татарского купца, что три месяца даже тайные осведомители эмира ничего не подозревали и он мог записывать все, что увидел за день. А узнал его случайно купец, видевший доктора еще в Оренбурге. Доктор поначалу решил уйти с купеческим караваном в Кашгар, но потом все же не стал рисковать и присоединился к посольству. Эверсман вернулся в Оренбург и до конца жизни занимался наукой и исследованиями в университетах России. Через два года после возвращения он опубликовал в Берлине на немецком языке свое «Путешествие из Оренбурга в Бухару». Отдельную книгу «Краткое начертание путешествия Российского посольства из Оренбурга в Бухару в 1820 году» написал Мейендорф. А уж какие отчеты легли на столы начальника Генерального штаба и русской военной разведки, можно только догадываться. Экспедиция привезла в Россию уникальную рукопись «Тарих-и Мукими-хани» («Мукимхановская история»), древний источник из истории Бухарского ханства.

Так что Муркрофт опоздал. Россия не меньше Англии была заинтересована в азиатских рынках сбыта и не намерена была сдаваться в этой гонке за влиянием. Муркрофт, который не менее активно, чем русские, собирал информацию разведывательного характера, был вынужден лишь признать: бухарские базары забиты русскими товарами, местные купцы постоянно ездят в Оренбург и в Сибирь, например в Омск. Причем, как выяснилось, бухарцы предпочитают русские товары английским, потому что те дешевле. Лошадей, тех прекрасных ахалтекинцев, которых он искал столько лет, в городе не оказалось. Тогда Муркрофт, подавленный всем увиденным, решил вернуться в Индию; он спешил, чтобы проехать перевалы до того, как их занесет снегом. Зимой 2001 года автор этих строк снимал репортаж в горах на перевале Саланг, через который идет дорога, связывающая север и юг Афганистана. Так вот, оказалось, что даже в 21 веке бывают периоды, несколько недель, когда проехать через перевал, по пусть и разбитой, но все же приличной, заснеженной дороге, почти невозможно. А что говорить о начале 19 века?

Когда отряд переправился через Амударью, спутники разделились. Муркрофт решил съездить в несколько кишлаков, где вроде бы можно было купить хороших лошадей. И по дороге туда он умер. Вскоре афганцы привезли его тело в Балх, где оставался Требек. Спутники похоронили ученого, но через некоторое время умер и Требек, потом Гутри, а потом и их переводчик. В английской исторической науке бытуют две версии: по одной из них, англичан отравили русские агенты, чтобы завладеть документами Муркрофта, по другой — их отравили афганцы, чтобы завладеть имуществом. Но вот что интересно: через двадцать лет два французских миссионера смогли попасть в Тибет, и там они услышали, что в этих местах долгое время жил англичанин по фамилии Муркрофт, который всем говорил, что он кашмирец. А когда он умер по дороге в Ладакх, то у него в доме нашли карты и письма. Это, скорее всего, был не Муркрофт, а кто-то из его слуг-кашмирцев. После смерти он присвоил документы и поселился в Тибете. Бумаги Муркрофта оказались разбросанными по всей Азии, их сбором занимались все разведки: и русская, и английская, и французская. И те записки, что вышли от имени путешественника в 1841 году, были компиляцией из найденных фрагментов, сохранившихся дневников, отосланных заранее домой, писем, собранных агентами Ост-Индской компании.

Со смертью Муркрофта, возможно, связана и еще одна загадка. Он скончался 27 августа 1825 года. В 1826 году во Франции были опубликованы записки Мира Иззет Уллы, о которых говорилось в предыдущей главе. Так вот, вполне вероятно, что попали они туда именно из Афганистана. Не исключено, что Муркрофт возил с собой ту самую копию документа, которая попала к издателю.

На самом деле охота за бумагами ученого и шпиона шла больше десяти лет. В сентябре 1833 года губернатор Оренбурга Василий Алексеевич Перовский пишет директору Азиатского департамента Министерства иностранных дел Константину Константиновичу Родофиникину: «…Состояние заграничной торговли здешнего края и сношения с соседними народами заставляют желать, чтобы можно было получать верные и основательные сведения обо всем происходившем в областях Средней Азии и о положении тамошних дел. Поэтому было бы удобно посылать посланника не от правительства, а от местного начальства, при этом избегается гласность и сократятся большие издержки».

Письмо генерал-губернатора рассматривали военный министр и глава МИД империи, оно дошло и до царя, оставалось лишь решить, кто отправится с тайной миссией в Бухару. А именно состояние торговли было предметом беспокойства русских властей. И вот вскоре Перовский сообщил в столицу, что человек им подобран, рекомендует он его как «чиновника, известного своим усердием, образованностью… имеющего все нужные для сего довольно трудного поручения качества». Звали чиновника Петр Иванович Демезон. Он родился в 1807 году в Сардинском королевстве, в семье врача. Как он попал в Россию, неизвестно, но в те годы немало иностранцев ехали в нашу страну искать работу, возможно, так же произошло и с родителями Демезона. По распоряжению министра народного просвещения Петр Демезон был зачислен казеннокоштным (то есть учившимся за государственный счет) студентом Казанского университета «с оставлением в России, Петербурге, для обучения восточным языкам у ориенталиста Г.М. Влангали». Потом он служил в Казанском университете, стал специалистом по восточной словесности. А в феврале 1831 года он был отправлен в Оренбург, в распоряжение губернатора, для службы в государственных учебных заведениях. Позднее он преподавал в Неплюевском военном училище, а заодно был «причислен в Оренбургскую пограничную комиссию переводчиком».

Работая как переводчиком, так и преподавателем, Демезон постоянно совершенствовал язык, углублял знания восточного этикета, стал отлично разбираться в тонкостях ислама, восточных обычаев и восточного этикета. И вот именно его и выбрали в качестве русского разведчика, отправляемого в Бухару. Причем поехал он туда под видом не купца даже, а татарского муллы по имени Мирза Джафар. Правда, этот маскарад был нужен лишь для того, чтобы добраться до Бухары. А там он уже сам откровенно заявил, что является посланником Перовского, европейцем, принявшим ислам. Сам Петр Иванович пишет, что слухи о прибытии с караваном русского посланника купцы стали распространять еще до того, как он доехал до границ эмирата. В итоге он встретился с кушбеги — первым министром двора, которому он передал письмо от Перовского. Это был формальный повод для встречи. И потом таких встреч было еще много.

«Я постоянно ощущал себя объектом пристального внимания и подозрений со стороны бухарцев. Мало-помалу мне удалось рассеять подозрения, вызванные своим появлением, благодаря моему мусульманскому костюму, той старательности, с какой я молился и выполнял малейшие предписания мусульманской религии, серьезным дискуссиям с муллами, муфтиями и самим кушбеги о теологии, коране, традициях, об арабском, турецком, персидском языках. Я не узнал бы многого, если бы меня не считали мусульманином. После многих месяцев скованности я был рад, завоевав доверие кушбеги, который стал теплее относиться ко мне и согласился на несколько свиданий со мной, чего раньше я не был удостоен. Кончилось тем, что наши встречи стали довольно частыми. Его обращение стало более дружественным, его разговор — более откровенным. День ото дня отношение ко мне улучшалось. За несколько дней до отъезда я удостоился чести быть представленным хану»[109].

Мулла Джафар посещал мечети и медресе, где участвовал в религиозных диспутах. Он, без всякого сомнения, был уникальным, просто невероятным разведчиком. А перед отъездом губернатор Перовский составил для него инструкцию, которая называлась «Записка о предметах, долженствующих обратить на себя внимание господина де Мезона при проезде его в Бухарию» и отдельный пункт которой был посвящен Муркрофту.

«В 1825-м году был в Бухарии англичанин Муркрофт, прибывший туда из Индии и убитый на обратном пути в Хульме. Пожитки его и товарищей сделались добычею местного начальника и продавались публично. Бумаги его, не имеющие никакой цены для тамошних жителей, могли сохраниться, и вероятно даже, что можно достать оные за современные подарки и обещание будущих наград. Правительство вероятно не откажется пожертвовать несколькими тысячами рублей, если представлены все записки сего путешественника»[110].

Петр Иванович Демезон (1807–1873). Everett Collection, Shutterstock.com

Интересно — из записки следует, что русские были уверены, что английских разведчиков именно убили. Особый пункт был посвящен русским рабам.

«Находящиеся в Хиве русские пленные единственным способом избавления себя от неволи находят крайне трудное бегство чрез Киргизскую степь в Россию, между тем как в Бухарию им бежать гораздо ближе, а оттуда они могли бы довольно удобно выходить в Россию с караванами. По какой причине не употребляют они сего средства? Не найдутся ли в Бухарии люди, которые бы согласились покупать пленных в Хиве, вывозить их в Бухарию, а оттуда отправлять в Россию? Хивинцы продают пленных единоверцам, и потому предположение сие кажется весьма удобоисполнительным»[111].

Нет, вероятно, смысла приводить здесь все 25 пунктов секретного документа, но Демезон постарался выполнить все, ему порученное. В своих «Записках о Бухарском ханстве» он писал:

«Муркрофт и два его спутника, приехавшие из Индии в Бухару в 1825 г., на обратном пути были отравлены. Первый в Андхое и двое других в Мазаре, в двадцати пяти верстах от Балха. Часть их имущества и их бумаги до сих пор находятся в руках правителей Мазара. Англичанам пока не удалось заполучить бумаги своих, погибших в Бухаре, посланцев. Попытки, предпринятые доктором Хонигбергером во время его поездки в Балх, также были безуспешны»[112].

И переводчик экспедиции Негри в Бухару в 1820 году Шапошников, и Петр Демезон, и те разведчики, что посещали Среднюю Азию позднее, действовали под контролем одного и того же органа разведки и контрразведки, который носил название Оренбургская пограничная комиссия, или сокращенно ОПК. И эта структура заслуживает того, чтобы рассказать о ней отдельно. С того самого момента, как был образован Оренбургский край, как был построен Оренбург, он стал центром азиатской торговли в России. Однако поскольку никаких постоянных каналов для получения информации из Азии у русского правительства не было, а оно, как Министерство иностранных дел России, в любых данных о состоянии дел в Азии крайне нуждалось, то задача по сбору и анализу информации была возложена на канцелярию губернатора Оренбургского края.

Но никакого специального ведомства, которое могло бы выполнять такие функции, ни в губернском аппарате, ни в России вообще тогда еще не существовало. И тогда в декабре 1774 года по инициативе графа Петра Ивановича Панина была образована Оренбургская экспедиция иноверческих и пограничных дел при Оренбургской губернской канцелярии, потом в январе 1782 года она стала Оренбургской пограничной экспедицией, а с марта 1799-го превратилась в ОПК. Первоначально Комиссия разрешала земельные споры между киргизами, башкирами, оренбургскими и яицкими казаками. Занималась она также освобождением угнанных в рабство русских людей, а после крестьянской войны Пугачева ОПК поручили вести следствие по делам участников бунта и заниматься розыском бежавших преступников. И вот как раз тогда она стала превращаться в орган оперативной и разведывательной деятельности.

Но вообще сбором секретных сведений и экономической информации в начале 19 века занимались сразу три структуры: Оренбургская пограничная комиссия, Специальное отделение штаба Отдельного Оренбургского корпуса — оно, понятное дело, подчинялось военному министерству и Генштабу, и Оренбургская таможня, которую курировало Министерство финансов. Все три структуры на месте оперативно подчинялись лично генерал-губернатору, именно он, в зависимости от обстановки, ставил им задачи, давал указания, заслушивал отчеты и координировал разведывательные мероприятия.

Вся развединформация, собранная в ОПК, штабе корпуса и таможне, поступала в канцелярию генерал-губернатора, обобщалась и потом как рапорт за его подписью направлялась военному министру и главе МИД. Впрочем, канцелярия все же формировала отчеты с учетом специфики ведомств. В МИД отправляли данные о внутренней политике азиатских государств, об их отношениях, о сведениях, полученных из Индии и Афганистана; в Генштаб адресовали сведения о состоянии армий стран региона, о войнах, которые ведет в Южной Азии Ост-Индская компания.

И с 1830-х годов одной из основных задач всех трех структур, а ОПК в особенности, становится противодействие британской разведке в регионе. При этом штат Комиссии был достаточно невелик — от 30 до 40 человек. Хотя небольшим его можно считать по нашим нынешним меркам. Для России того времени это был приличный штат для спецслужбы. Для сравнения: в Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, главном органе политического сыска Российской империи (по сути, это как сейчас объединенные ГУПЭ МВД и службы по противодействию экстремизму и терроризму ФСБ), трудились в 1826 году всего 16 человек, в 1829 году — 20 человек, в 1841 году штат расширили до 28. Это на всю огромную страну. Так что ОПК была органом более чем внушительным.

Председатель Комиссии по чину соответствовал генерал-майору, назначался МИД, а утверждался лично императором. Это показывает, какое значение придавали власти империи этой спецслужбе. На должность председателя назначались или военные, или ученые-востоковеды. Причем кроме русских чиновников и офицеров в состав Комиссии входили и несколько высших представителей крупных казахских родов. Сделано это было потому, что ОПК была, помимо прочего, органом, который управлял оренбургскими «киргизами», то есть перешедшими под покровительство России казахами Малой и Средней Орды. Комиссия решала административные проблемы на подконтрольных территориях. Часто чиновники генерал-губернатора находились при казахских султанах как полномочные представители русских властей, и, как правило, ехали они с силовым сопровождением. На это выделялись одна-две казачьи сотни. ОПК занималась справедливым распределением кочевок, разбирала взаимные претензии, возникавшие между казахами.

Работа Комиссии была строго регламентирована и разделена по направлениям, за которые отвечали отделения: исполнительное, судное, уголовное и счетное. Каждое отделение состояло из «столов» — групп чиновников, которые отвечали за конкретные участки работы. И вот как раз за разведывательную работу отвечал первый «стол» исполнительного отделения Комиссии. Как — если кто помнит — были в советских НИИ Первые «секретные» отделы. Всю поступившую информацию докладывали председателю Комиссии, и три-четыре раза в месяц отправлялись докладные записки на имя губернатора Оренбурга.

Полевыми агентами Комиссии (термин «полевой агент» из лексикона ЦРУ, но в данном случае он подходит по смыслу), которые вели оперативную, разведывательную, контрразведывательную работу, были «попечители прилинейных киргизов» — чиновники, управлявшие выделенными районами, часто они жили в поселениях оборонительной линии. Полевыми агентами были и переводчики ОПК.

Эти чиновники занимались вербовкой агентуры, подбором сочувствующих и доверенных лиц, из них нередко набирались проводники и разведчики. Сотрудники ОПК обязательно включались в состав делегаций для встречи официальных посланников азиатских государств. Дипломаты, приезжавшие в Оренбург, обычно размещались на государственных квартирах и жили за счет российского бюджета. Жили они в городе довольно долго, иногда месяцами, пока русские чиновники решали — принимать послов в столице или же все вопросы и задачи можно решить на местном уровне. И пока азиатские дипломаты жили в Оренбурге, сотрудники ОПК — чиновники и переводчики — почти ежедневно общались с ними, а соответственно, собирали нужную им информацию, как правило, личного характера, возможный компромат на азиатские элиты, выясняли все, что можно, о посланнике, его положении при дворе, возможности влиять на государственные дела. Причем работа шла и по линии контрразведки, то есть чиновники еще и противодействовали возможному сбору информации спецслужбами Персии и Британии. Например, в 1836 году сотрудники ОПК узнали, что бухарский посланник хочет взять с собой в Петербург постоянно проживавшего в Оренбурге купца Назарбая Байкишева. Они доложили сведения о нем губернатору, и Перовский написал в столицу, что купец «есть человек неблагонадежный и даже вредный, у здешнего начальства он давно уже на худом замечании. Желательно было бы, чтобы в столицах ему был прегражден доступ к значительным лицам, дабы он не мог употреблять во зло снисхождение это».

Работа в отношении другого азиатского дипломата, Хайруллы Амир-Ахирова, велась несколько лет. Сведения о нем стали поступать в ОПК еще до его приезда в Оренбург. А к этому моменту русские разведчики знали, что он совершил хадж в Мекку, что он несколько лет жил в Константинополе, где установил тесные связи с министрами, что он пользуется доверием (насколько это возможно на Востоке) эмира Бухары. Председатель ОПК, пообщавшись с Амир-Ахировым, сообщал в МИД, что «…агенты английского правительства предлагали эмиру войти в дружественные сношения с лондонским кабинетом с правом иметь в Бухаре своего консула и обещали неисчислимые от этого сближения выгоды, каких, будто бы, Бухария не может ожидать от союза с Россиею, тем более что бухарцы все европейские товары получают через посредство англичан из Герата»[113].

Агенты Комиссии обязательно включались и в состав русских посольств, отправляемых в Азию. Одновременно с этим свою работу вело разведотделение штаба Оренбургского отдельного корпуса. Но, как уже говорилось, в отличие от политической разведки ОПК, военные разведчики были сосредоточены на сборе именно информации о вооруженных силах азиатских государств, их боеготовности, о крепостях, возможных маршрутах передвижения войск. Особое внимание уделялось топографической работе, поскольку подобные сведения на тот момент были очень скудными. Военные разведчики часто под прикрытием казаков выдвигались в степь и составляли карты южных и восточных рубежей. Фактически это была работа, подобная той, что сегодня ведет армейский спецназ. При этом военные разведчики также вели агентурную работу и вербовку, за нее отвечали коменданты укреплений и крепостей Оренбургской оборонительной линии. При комендантах состояли штатные разведчики — «лазутчики», по документам они обычно проходили как курьеры или почтальоны. Самим комендантам было поручено «собирание и представление по начальству возможных верных и подробных сведений о происходящем в соседних среднеазиатских владениях и надзоре за действиями их относительно того, что может касаться наших интересов». Сотрудники штаба отдельного корпуса тоже включались во все дипломатические миссии в Средней Азии.

А вот таможенники вели скорее не разведку, а контрразведку. В обязанности таможенников вменялось проведение опроса прибывающих купцов и путешественников. Причем так было не только в Оренбурге, но и в других городах оборонительной линии. Опрос проводился по стандартной схеме, и обычно задавались вопросы о ценах на товары на среднеазиатских рынках, о наличии там английских товаров, а также собирались сведения о текущей политической ситуации в ханствах и эмиратах. Заодно таможенники выясняли, каким маршрутом шел караван, были ли нападения кочевников, функционируют ли колодцы, какие еще караваны идут и откуда, какие слухи и новости обсуждаются в Азии и среди караванщиков.

Конечно, сама система пограничных линий в значительной мере определяла систему работы российских спецслужб в то время. Считается, что это система обороны южных границ Русского государства к началу 16 века, когда граница проходила по берегам Оки, от города Болохова через Белев до Калуги, потом через Серпухов и Коломну до Переяславля-Рязанского. Этот район, который был укреплен каменными крепостями городов Зарайска и Коломны и деревянным кремлем Каширы, именовался Окская Украйна, или, чуть позже, Степная Украйна.

Но еще чуть раньше московские великие князья уже за границей принялись возводить в пограничных лесостепных районах засечные черты, или засечные линии. Это был комплекс засек на лесных дорогах, частоколов, надолбов, земляных валов в степи, между которыми стояли небольшие заставы и гарнизоны. Там служили пограничники того времени, засечная стража. Их задача была задержать кочевников любой ценой и сообщить о набеге. А уже отражали этот набег украинские служилые люди — гарнизоны больших оборонительных городов.

Примерно к середине 60-х годов 16 века система укрепрайонов сложилась в единую оборонительную структуру протяженностью 600 километров. Ее называли «Государева заповедь», а историки обычно используют термин «Большая засечная черта». Она шла по линии Козельск, Белев, Перемышль, Лихвин, Одоев, Крапивна, Тула, Венев, Переяславль-Рязанский. Отдельно около Старой Рязани находились Рясская и Шацкая засеки. В 1566 году царь Иван IV сам оценивал завершение работ на линии. К концу 16 века появляются, как сказали бы сейчас, военные округа — разряды: Береговой, Украинный и Рязанский. И стоит добавить, что в те годы в летописях, документах, разрядных книгах встречается слово «украинец». Это не национальность. Это профессия, сотрудник пограничной службы, обычно и проживающий в пограничной области. Сам факт того, что молодому Русскому государству пришлось строить такую внушительную оборонительную систему, объясняет многое как в русской истории, так и в русском характере. Ведь речь шла не просто о сохранности государственных границ. Черту строили для выживания нации. Русский историк Николай Ульянов в своем труде «Исторический опыт России» писал по этому поводу следующее:

«Когда кончилась Вторая мировая война, во всех театрах показывался документальный фильм: запруженные народом улицы Лондона, Парижа, Нью-Йорка, ликующие толпы, радостные лица. Но — вот Москва. Там плачут. Как после Куликовской битвы, люди слезами встречали победу. Если США потеряли в войне немногим больше двухсот, французы — четырехсот, англичане — четырехсот пятидесяти тысяч, то русских погибло, по самым скромным подсчетам, шестнадцать миллионов. Что ни Батый, что ни Мамай, что ни Наполеон, то гекатомбы жертв, то призрак конечной гибели, длительное залечивание ран.

А ведь были и другие вторжения. По русским масштабам, они — “второстепенные”, но Запад и таких не знал. Чего, например, стоил набег Девлет Гирея в 1571 году? Вся Москва, за исключением Кремля, сожжена, жители перебиты либо уведены в плен, а край на сотни верст обращен в пустыню. До миллиона человек сделались жертвами нападения. Это в то время, когда все Московское государство, дай Бог, если насчитывало пять миллионов жителей. Через тридцать лет “Смута” — дымящиеся развалины, опустошенные города, вырезанные селения, шайки иноземных грабителей, гуляющие по всей стране, захваченные врагом Москва и Новгород. Ни один из западных народов не жил под такой угрозой вечного нашествия. Духовные и физические силы столетиями поглощались борьбой со смертельной опасностью, шедшей со всех сторон. Уже Киевской Руси, не знавшей с начала X века покоя от печенегов, половцев, торков, черных клобуков, всякой степной сарыни, пришлось предпринять сооружение линии городов-крепостей по Суле, по Стугне, по Трубежу, переводить для их заселения массу народа с новгородского севера. В Московском государстве, изнуренном военными налогами и тяглами, силы уходили на выкуп полонянников, на возведение многочисленных каменных кремлей, гигантских городских стен, вроде смоленских, на поддержание “засечной черты” — бревенчатого вала протяжением свыше двух тысяч верст.

До XVIII века продолжались степные набеги, наполнявшие миллионами русских пленников невольничьи рынки Ближнего Востока. Только с сокрушением крымских и кавказских вассалов Турции угроза с этой стороны миновала…

Крупнейшие русские историки — Соловьев, Чичерин, Милюков — придавали военному фактору определяющее значение в русском историческом процессе. Это был тот таинственный перст, что пожаром и кровью вычерчивал наш путь в веках. Он же диктовал суровые законы внутренней жизни — крепостное право для защиты страны, сильную централизованную власть»[114].

В 70-е годы 16 века Большая засечная черта протянулась до Волги, на ней была создана своего рода оперативная разведывательная служба. В степи, в двух-пяти днях пути от Черты, устраивались дозоры, наблюдательные посты. От одного до другого можно было доскакать за полдня. Их задача была скрытно обнаружить надвигающихся врагов, а именно кочевников, и предупредить основные силы. Постепенно, по мере расширения южных границ Московского, а потом и Российского государства, и оборонительные линии тоже сдвигались дальше на юг.

В начале 17 века, когда страну охватила Смута, когда казна была пуста, а набеги крымских и ногайских орд на земли Русского царства умножились кратно, многие сооружения Большой засечной черты были разрушены. В 30-е годы 17 века принялись их восстанавливать и строить новые оборонительные линии. Написанная в 1681 году «Выписка в Разряд о построении новых городов и черты» довольно подробно рассказывала историю и причины постройки оборонительной линии и указывала, где и как теперь будут возведены новые сооружения:

«Блаженныя памяти великий Государь, Царь и великий князь Михаил Федорович, всеа Русии самодержец, указал для защищения Святых Божиих церквей и целости и покою христианского от бусурманских татарских безвестных приходов на поле построить Черту, и от Крымские стороны через Муравскую и Кальмиюскую Сакмы, от реки Псла к реке Дону до Воронежа на 377 верстах, а от Воронежа чрез Нагайские Сакмы вверх по реке Воронежу к Козлову и к Танбову на 205 верстах, а от Танбова до реки Волги и до Синбирска на 374 верстах, всего на 956 верстах, и по Черте построить городы, а промеж городов по полям земляной вал и рвы и остроги и надолбы, а в лесах засеки и всякие крепости, чтобы на ево государевы Украины теми местами татарского приходу не было. И по тому государеву указу <…> построены по Черте городы: <…> по р. Ворсклу, на Бакаевом шляху — Вольной, Хотмышской <…> на Муравской Сакме[115], на вершинах речки Северского Донца, — Белгород <…> на речке на Короче — Короча <…> на Изюмской Сакме, на Яблоном колодезе — Яблонов <…> на Кальмиюской Сакме, на реке Тихой Сосне — Усерд, Ольшанской <…> на реке на Воронеже, близко реки Дону, Воронеж <…> Романов <…> Козлов <…> Бельской городок <…> Челнавский острог. <…> И от тех городов и через тое Черту Крымские и Озовские воровские и Нагайские кочевые татаровя <…> для войны прихаживали многожды, потому что те городы были малолюдны и город от городу построены не в ближнем разстоянии, а вал и всякие крепости были немногия.

И со 153 году блаженные памяти великий Государь, Царь и великий князь Алексей Михайлович, всеа великия и малыя и белыя Русии самодержец, указал, для покою христианскаго, Черту строить попрежнему указу отца своего <…> и по Черте устроить прибавочные городы и населить большим многолюдством и земляной вал устроить больше прежнего, по размеру — в подошве в ширину 3-х сажен, в вышину 2 сажен с четвертью и 2 сажен в своде, и подле валу с полевую сторону выкопать рвы, в глубину 2 и полторы сажени, в ширину 2 сажен, на 2 в своде полусажени, также и надолбы большия и стоялые острожки частые и лесные завалы и иныя многие крепости, где какие доведется».

С 1636 года начинается строительство Белгородско-Симбирской укрепленной линии. В 1651 году инженеры Степан Змеев и Григорий Львов под руководством казанского воеводы князя Одоевского рисуют план новой оборонительной черты, она получает название Закамская черта и перекрывает пространство от Ворсклы до Камы. На оборонительных линиях селятся переселенцы из центральных областей, причем живут они как свободные люди, а не как крепостные, в «слободах» — деревнях вольных, свободных поселенцев. Появляется целый округ — Слободская Украина, а там слободские города: Харьков, Чугуев, Изюм. Для несения сторожевой службы здесь же создаются слободские казацкие полки.

Для обороны Слободской Украйны в 70-х годах 17 века была построена новая Черта, которая получила название Изюмской, потом Украинской, она соединялась с Белгородской. На юге строятся Пензенская черта и комплекс укреплений Исетской линии. Черты или Линии — не в названии дело — строили и в 18 веке, и даже в 19-м. Их упоминали даже в песнях: «Вдоль по линии Кавказа молодой орел летал…» Вся империя была окружена этими оборонительными системами. Когда русский человек, живший, скажем, в Москве, например, в 1825 году, встречал знакомого офицера и тот рассказывал, что служит на Линии, то сразу становилось ясно — служба проходит на Кавказе. Или на Сибирской линии, или на Черноморской линии, или опять же в Оренбурге. Поначалу как таковой цепи валов и оборонительных сооружений там не было. Реки являлись естественной границей государства, а крепости на берегах были достаточной защитой.

В 1835 году началось возведение Новой Оренбургской линии, состоявшей из Императорского, Наследницкого, Михайловского, Константиновского и Николаевского укреплений между Орском и Березовским редутом. Линия протянулась на 500 верст, и таким образом удалось спрямить русскую южную границу, а между реками Урал и Уй появился Новолинейный район, который стало контролировать Оренбургское казачье войско.

Подробный рассказ об оборонительных линиях, конечно, не является задачей этой книги. Это, безусловно, предмет отдельного глубокого исследования. Несколько абзацев скорее дают общее представление о том, что собой представляли рубежи Российской империи на протяжении веков.

Особенно активно русская разведка и контрразведка действовали, когда губернатором Оренбурга стал генерал Василий Александрович Перовский. Он на этом посту оказывался дважды: с 1831-го по 1841 год, а потом с 1851-го по 1857-й. Но дело, конечно, не только в его энергичной и деятельной натуре, не только в том, что он был блестящим военачальником и гражданским администратором. Просто сама ситуация в Азии заставляла русскую разведку, как военную, так и политическую, работать с максимальной отдачей.

Заслуга же Перовского состоит в том, что он изменил структуру сбора развединформации. По его приказу разведопросы вместо таможенников стали проводить чиновники ОПК. Кроме того, сотрудники Комиссии стали налаживать сеть постоянных информаторов из числа караванщиков и купцов. И как раз при Перовском впервые появились упомянутые выше штатные разведчики при комендантах крепостей. В 1832 году, вскоре после вступления в должность, Перовский направил в Азиатский департамент МИД письмо:

«Рассказы азиатцев бывают почти всегда неудовлетворительны по невежеству их и часто неверны по свойственной им недоверчивости, а потому весьма было бы полезно послать, по крайней мере, в Бухарию, людей образованных и свободных от предубеждений, служащих причиной неискренности азиатцев. Потребность сия кажется сделалась еще необходимее с появлением в Бухарии и Хиве двух путешествовавших англичан»[116].

Этими двумя англичанами были как раз Уильям Муркрофт и Джордж Требек. То, что русские агенты узнали об их путешествии только через почти шесть лет, показывает, как медленно распространялась тогда информация и насколько закрытым был для европейцев азиатский регион. И вот как раз тогда в Бухару был отправлен Демезон, о котором Перовский писал в отчете царю:

«Г-н Демезон не избегнул трудностей и опасностей, встречающих обыкновенно европейца в этих странах; фанатизм и недоверчивая политика азиатцев были для него на каждом шагу помехою в его действиях, но с помощью совершенного знания восточных языков и обычаев, особенно же основательным характером и осторожным обращением, чиновник сей успел преодолеть все затруднения… без чего, быть может, подвергался бы он участи английского путешественника Муркрофта, погибшего в Бухаре…»

Пограничная комиссия выполняла свои функции органа оперативной разведки, пока Российская империя не начала присоединять Среднюю Азию. Но до этого момента было еще очень далеко. Большая Игра начала выходить на новый уровень. И для Лондона, и для Петербурга становилось все более очевидно, что интересы держав противоречат друг другу, и отступать никто не хотел.

«Кровавый» шатрандж[117]

Когда 12 октября 1813 года между Россией и Персией, после сокрушительных побед Котляревского, был заключен Гюлистанский договор, вроде бы закончивший десятилетнюю войну, многие понимали — подписывается лишь временное перемирие.

Персия, конечно, не собиралась соглашаться с потерей Закавказья, и вообще вряд ли персидский шах заключил бы этот оскорбительный для него и его страны договор, если бы не англичане, которые были советниками при дворе шаха, как сейчас сказали бы, «приглашенными бизнес-консультантами и политическими аналитиками». Они убедили шаха, что Лондон надавит на русских и что с помощью переговоров можно будет вернуть утраченные провинции. Но надавить не получилось, Россия не собиралась оставлять свои позиции в Закавказье, и русские недвусмысленно давали понять, что Англия, находящаяся за тысячи верст от региона, который для России является жизненно важным, вообще может ни на что не рассчитывать.

Англичане были оскорблены и озадачены не меньше шаха. Во-первых, Англия потратила миллионы на подготовку, вооружение и обучение регулярной персидской армии, которую разгромил Котляревский. Во-вторых, угроза Индии стала еще весомее после заключения Гюлистанского мира. Мощь русских стала еще более явной, как и слабость персов. Но англичане не отступали. Снова в качестве аналогии хочется вспомнить ситуацию в Грузии: после провала агрессии против Южной Осетии в 2008 году англосаксы Грузию из-под своей опеки не выпустили, а начали заново вооружать армию и готовить новую поросль русофобских политиков. Ничего нового.

После 1813 года в Тегеран принялись ездить английские посольства, причем не только лондонские. Ездили и представители Ост-Индской компании. Они сорили деньгами, раздавали страшно дорогие подарки, при этом Компания параллельно с политическими задачами решала и экономические: она монополизировала рынок торговли европейскими товарами в стране, особенно много приносила продажа рома. Русский генерал Алексей Ермолов, командовавший в тот момент войсками в Закавказье, Отдельным Грузинским корпусом, позднее переименованным в Кавказский корпус, писал в донесениях по поводу англичан, что «ни сей торговли, ни рассеваемых Англией денег мы ничем заменить не в состоянии».

В Персии у России не было никакой политической поддержки. А Тегеран, подстрекаемый Англией, начал подготовку к войне. Свою роль сыграло и поведение Ермолова. Дело в том, что шах нарушил принципы престолонаследия и отдал трон младшему сыну Аббасу-Мирзе, потому что старший Магомет-Али был слишком лояльно настроен к России. И генерал Ермолов, будучи полномочным послом в Тегеране, не признал от лица империи легитимность младшего наследника. Аббас-Мирза был вынужден обратиться в российский МИД и только тогда добился своего. Понятно, что после этого принц стал испытывать к Ермолову личную неприязнь.

Аббас-Мирза принялся вести тайную переписку с закавказскими ханами, финансировал войну в Дагестане, вел переговоры с Турцией о военном союзе против России. Но тут большой вопрос, насколько эти идеи были его собственными, а насколько — подсказанными лондонскими советниками. Потому что выбить Россию с Кавказа, тем более чужими руками, было для них куда принципиальнее, нежели для Аббаса. В 1818 году, во время персидско-афганской войны, шах послал Ермолову письмо:

«Победоносным войскам нашим всегда покровительствуют конные полки небесных сил, а потому действия неприятелей на ратном поле имеют против нас такую же силу, как звезды небесные против восходящего солнца… Пламенный меч наш, устремленный к поражению неприятеля, — есть молния, все сожигающая. И звезды светом победы освещают изображенную на счастливых знаменах наших луну…

От пыли, несущейся никем не победимой конницы нашей, место сражения померкло так, что если бы открытый сарбазами огонь не освещал его, то стрелы, лишающие жизни, не находили бы пути пронзать сердца неприятельские. Пять часов длился бой, и воюющие не различали белого и черного. Наконец, на закате солнца, от огня пушек, сокрушающих Кавказские горы, разрушилось и основание неприятельских войск. Вдруг знаменитый наш сын, Али-Мирза-хан, хоросанский валий, со своими богатырями, наподобие волн морских, напал на неприятеля, и щедрой милостью Бога и нашим счастьем зефир победы развеял кисти у знамени победоносного сына нашего: несчастное же знамя неприятеля — низверглось. При сем нападении победоносный сын наш лично устремился на Ширдаль-хана (брата афганского владетеля) и мечом, сверкающим, как молния, нанес удар ему в голову и разрубил его до самой груди, отчего тот упал с лошади, в пример прочим зрителям»[118].

В реальности все, конечно, было куда прозаичнее. И не так, как описывал шах, а совсем наоборот. Ермолов сообщал министру иностранных дел графу Нессельроде следующее:

«Хоросанцы вместе с афганцами разбили персидские войска, и урон ужаснейший. Начальствующий оными откупил свою голову большой суммой денег, и шах, хотя предложил ему командование войсками, но, собрав большие силы, сам пошел на неприятеля. Жители Тегерана полагают, однако же, что он далеко не пойдет, опасаясь, дабы малейшая неудача под его собственным предводительством не произвела худое в народе впечатление. Невзирая, однако же, на неудачу, разглашаются ложные о победах известия и отправляются торжества. Таким образом уведомляет меня Аббас-Мирза о победе над курд-балдасами, когда имею я известия, что войска его понесли значащий урон»[119].

В 1821 году Персия, решив, что армия достаточно обкатана в стычках с афганцами, начала войну с Турцией. Опять же, вероятнее всего, сделано это было по совету английских партнеров. Во всяком случае Еромолов был в этом уверен. Когда Аббас-Мирза написал ему, что решил напасть на турок, потому что те слишком угнетают христиан, русский генерал своему начальству объяснял ситуацию так: «Но, конечно, не мщение за христиан мог иметь в виду Аббас-Мирза, владетель мусульманский. Нельзя усомниться, что в расчетах английского правительства выгоды торговли дороже крови истребленных христиан».

Генерал от артиллерии Алексей Петрович Ермолов (1777–1861). Фото репродукции: Михаил Успенский, РИА Новости

В сентябре 1822 года персидская армия, которую по традиции обучали английские военные инструкторы, быстро и неожиданно атаковала турок. Война была непродолжительной и довольно бестолковой: персидские солдаты, пользуясь выпавшей им возможностью, больше занимались мародерствами, нежели воевали, хотя все же взяли несколько крепостей. А у турок, в свою очередь, не было денег, ресурсов, а главное, желания сражаться. Впрочем, сообщая Ермолову о подписании мирного договора, Аббас-Мирза писал, что принудил турок к миру силой оружия. Вскоре персидский шах и сам поверил в то, что он на самом деле создал сильную и боеспособную армию, чтобы пересмотреть границы, установленные Гюлистанским трактатом.

Проанглийская партия при дворе также была полностью за войну, что неудивительно, учитывая, какие взятки раздавали британцы. Кроме того, сами англичане убеждали шаха, что обеспечат ему дипломатическую поддержку, а заодно напоминали о миллионной субсидии, которую платила Ост-Индская компания. Ситуация становилась все напряженнее и напряженнее.

Началось все, как водится, с пограничных провокаций, в том числе с участием самого Аббас-Мирзы. Они продолжались несколько месяцев, Ермолов писал о них как о признаках грядущей войны Николаю I. Только что вступивший на престол царь в ответ напоминал о необходимости удерживать заключенный с Персией мир. Он писал Ермолову:

«Верность данному слову и существенные выгоды России того от Меня требуют. Ныне, когда почти все горские народы в явном против нас возмущении, когда дела в Европе, а особенно дела с Турцией заслуживают по важности своей внимательнейшего наблюдения, неблагоразумно было бы помышлять о разрыве с Персией или умножать взаимные неудовольствия»[120].

Замок Аббас-Мирзы в Тебризе (Персия). Гравюра по рисунку Э. Дюуссе из «L’Illustration: journal universel» (Париж, 1860). Marzolino, Shutterstock.com

Решение о начале боевых действий персы принимали, во многом исходя из внутрироссийской обстановки. Восстание декабристов, молодой царь — предполагалось, что он еще не успел толком разобраться в государственных делах, — напряженная международная обстановка и восстания горцев на Северном Кавказе. Именно сейчас, сочли в Тегеране, можно атаковать.

16 июля 1826 года персидская армия вторглась на подконтрольные России территории Закавказья: Карабахское и Талышское ханства. Основной удар персы намеревались нанести по Тифлису (Тбилиси) и отбросить русских за Терек. Границу в этот момент защищали отряды добровольцев, состоящие из местных азербайджанцев, которые или просто не стали сопротивляться, или перешли на сторону Аббас-Мирзы.

Первый удар 16 июля нанесла 16-тысячная группировка эриванского сердара Хусейн-хан Каджара, при ней находилась и курдская конница, почти 12 тысяч сабель. Русские войска насчитывали около 3000 человек и 12 орудий. Начальником всей пограничной линии был тогда командир Тифлисского полка полковник Леонтий Яковлевич Северсамидзе. Уроженец Моздока, сын бедных родителей, службу он начал в Тифлисском полку рядовым, без всяких связей, покровительства, заслужил княжеский чин и звание полкового командира. Он был отчаянно храбр, в боях получил пять ранений. Он знал и армянский, и персидский, и тюркские языки. Северсамидзе пользовался таким авторитетом, что азербайджанцы и армяне приходили к нему для решения своих домашних ссор и споров. Он мирил, наказывал, — и, что важно, с его решениями соглашались. Солдаты его боготворили. Николай Муравьев, тот самый русский офицер-разведчик, который к этому моменту стал уже командиром 13-го Лейб-гренадерского Эриванского полка, писал о коллеге: «Удивительно, как с малыми средствами достойный офицер этот, проведший всю свою жизнь на границе, умел просветить себя: он судит о местности и военных действиях как самый ученый полководец». Но, замечал Муравьев, полковника не любили многие прочие командиры: «Мне кажется, что тому есть много причин. Князь имеет полк, известный своей храбростью, управляет пограничной областью и обласкан Ермоловым; этого довольно, чтобы зависть возродилась в других господах. Но, с другой стороны, надобно признаться, впрочем, что князь не скромен и возвышает до небес свою расторопность, храбрость и храбрость своего полка…»[121]

Когда началось персидское вторжение, оказалось, что русские войска к этому не готовы, и все три тысячи штыков разбросаны по разным местам. Потом именно Северсамидзе пытались обвинить — а заодно и Ермолова, — дескать, именно они не подготовились к войне, проспали нападение, а то русские бы персам показали. Тем более что в составе частей и подразделений было немало ветеранов, участвовавших еще в походах Котляревского. На самом деле тот же Ермолов, как уже говорилось, не раз докладывал о том, что война с персами неизбежна и к ней надо готовиться. Но ему отвечали, чтобы он «не поддавался на провокации».

Так что первый этап войны — это русское отступление. И наступление персов по всем направлениям, которое сопровождалось грабежом и убийством мирного населения.

«Бедствия, нанесенные разбоями персиян безоружному населению, были ужасны. Официальные источники того времени говорят, правда, что, при всей стремительности внезапного нападения, персияне успели увести в плен не более девятисот душ армян — цифра все-таки страшная, — а что остальные успели спастись; но современники-очевидцы говорят нечто иное. По их словам, в одном только Малом Караклисе неприятель захватил до тысячи двухсот душ, вырезав большую часть остального населения, а в других деревнях, сверх тысяч пленных, захватил многочисленные стада. Началось поголовное бегство жителей: одни уходили за Безобдал, в Джалал-Оглы и Гергеры, на Лорийскую степь; другие искали спасения в пределах соседней Турции…»[122]

18 июля 40-тысячная армия Аббас-Мирзы форсировала Аракс и направилась в сторону крепости Шуши. А дальше была осада и героическая оборона крепости русскими войсками под командованием полковника Реута. Было предательство карабахского хана — он перешел на сторону Аббас-Мирзы. Были героическая гибель трех стрелковых рот 42-го полка под командованием подполковника Назимки и сдача в плен остатков его отряда. Была и не менее героическая история гибели русского отряда — 166 бойцов Тифлисского полка вели многочасовой бой с десятикратно превосходящими силами противника; когда кончились патроны, они под командованием штабс-капитана Воронкова пошли врукопашную. 113 человек погибли. Нескольким пленным, в том числе поручику Попову и инженерному прапорщику Хрупову, персы отрезали головы.

Оборона Шуши неустрашимым и упорным полковником Реутом долгое время считалась в русской армии одним из высочайших образцов мужества и верности долгу. У гарнизона не хватало продовольствия и боеприпасов, но крепость отбила все штурмы, а главная армия Аббас-Мирзы проторчала под стенами крепости более полутора месяцев. За это время русские смогли подтянуть в Тифлис несколько батальонов с Кавказской линии. После этого случилось то, что обычно происходит в любой войне, когда кто-то неожиданно нападет на русских. Опомнившиеся и собравшиеся русские начинают бить противника. Обычно даже насмерть.

Аббас-Мирза в конце концов понял, что у Шуши он теряет время, и отделил от основных сил отряд в 18 тысяч человек и направил их к Елизаветполю (это современная Гянджа), чтобы зайти на Тифлис с восточного направления. Навстречу ему по приказу Ермолова выдвинулся отряд под командованием героя Отечественной войны 1812 года, генерала Валериана Григорьевича Мадатова, карабахского армянина по происхождению.

Отряд Мадатова был отправлен в сторону Елизаветполя, чтобы остановить продвижение персов. Город был уже окружен, и русский отряд был несравненно слабее вражеского. Но Мадатов нанес удар по врагу у реки Шамхоры 3 сентября 1826 года, в завязавшемся сражении персы потеряли убитыми 2 тысячи человек, в то время как Мадатов лишился 27 солдат.

«Шамхорская битва длилась не долго и была не сложна. Она окончилась одним стремительным ударом. Сопротивление неприятеля было так слабо, что блистательная победа, разгром в пять раз сильнейшего врага — стоили русским войскам всего двадцать семь человек, выбывших из строя, в то время как потери неприятеля были громадны. По сознанию самих персиян, они потеряли в этот фатальный для них день свыше двух тысяч человек одними убитыми. Шахская гвардия, участвовавшая в деле, более не существовала, — она почти вся легла под ударами русской конницы. Пространство от Шамхора до Елизаветполя, на протяжении тридцати с лишком верст, устлано было неприятельскими трупами».

Через несколько дней Мадатов соединился с войсками генерала Ивана Паскевича, 13 сентября персов разгромили под Елизаветполем, с примерно тем же счетом потерь — две сотни раненых у наших против двух тысяч убитых у персов. Это был перелом в войне. Паскевича назначили главнокомандующим и наместником царя на Кавказе. К октябрю иранские войска были отброшены за пограничную реку Аракс. О том, что творилось в это время в Персии, можно судить из докладов и записок поручика Ивана Носкова, который был отправлен с посольством в Персию накануне войны, чтобы передать подарки от Николая I. И когда персы развязали боевые действия, он оказался свидетелем происходящих в Персии событий и того, с каким энтузиазмом там восприняли первые победы.

«Дело при Шамхоре и второе при Елисаветполе дали почувствовать всем заблуждение их. Разбитые и прогнанные в шесть раз меньшею силою Персидские войска толпами бежали с своими предводителями и влекомые до того энтузиазмом на мнимые победы, разбежались и отказались от повиновения. В Тегеран сотнями возвращались оставлявшие лагерь, так что из всей Армии, простиравшейся при начале неприязненных действий до 60-ти тысяч, в непродолжительное время уменьшилось до 10-ти тысяч. Жители Тегерана, от коих Правительство старалось скрывать неблагоприятные обстоятельства, узнав об оных и исполнившись неудовольствия, приняли было намерение писать к Шаху, чтобы он искал средств к прекращению войны с Русскими.

Приостановление военных движений с нашей стороны вывело шаха из отчаянного положения, а наступление вскоре после того зимы несколько успокоило его. С сего времени он единственно начал помышлять о средствах к миру.

Он хорошо чувствовал великость вины своей и не мог льстить себя выгодным миром. Слышно было, что Шах в то время готов был даже согласиться на уступку всего пространства по реку Аракс и со всем сим страшился, что Россия не почтет еще себя удовлетворенною»[123].

А так оно и вышло, Россия не была намерена останавливаться на простом отражении агрессии. Следующей целью русских стало освобождение Еревана. В августе 1827 года отряд генерал-лейтенанта Афанасия Красовского — всего-то три тысячи человек — атаковал 30-тысячную армию Аббас-Мирзы, прорываясь к окруженному персами Эчмиадзину, где находился небольшой русский гарнизон. Этот эпизод известен как Ошаканская битва. Заняв господствующие высоты и разместив там артиллерию, Красовский смог прорваться, потеряв половину личного состава. На персов это произвело огромное деморализующее впечатление. 7 сентября в Эчмиадзине соединились отряды Паскевича и Красовского, они выдвинулись к Эривани — так в те годы называлась нынешняя столица Армении, — и 1 октября 1827 года после непродолжительного штурма город был взят, над городом взвился русский флаг.

Николай I присвоил Паскевичу звание князя Эриванского; понятно, что это был такой вот тонкий, как сказали бы сейчас, «политический троллинг». Персии наглядно показали, что воевать с Россией чрезвычайно опасно — можно не только ничего не приобрести, но и потерять то, что есть. Закавказье навсегда стало частью Российской империи. А что же англичане? Разумеется, шах тут же напомнил им о недавно подписанном договоре о военном союзе. А в Лондоне известия о том, что их прекрасную, немного карманную персидскую армию опять разгромили эти ужасные русские, восприняли растерянно. Что делать, там не понимали. Войск на Кавказе у Британии не было, защищать Персию ей было нечем, а кроме того, англичане и не хотели этого делать, потому что Россия считалась союзницей Англии. Когда англичане подписывали договор, они предполагали, что нанимают себе этакого глобального сторожа для своих индийских владений. Риск того, что какой-то враг и правда пойдет через персидские земли к берегам Ганга, им казался минимальным. А теперь, когда русские войска стояли в Ереване и вполне могли пойти на Тегеран, чтобы добить врага в его логове — опять же по русской традиции, — англичанам приходилось судорожно думать, что делать.

Момент освобождения Эривани от персов русскими войсками под командованием генерала Ивана Федоровича Паскевича 5 октября 1827 года. Макет Ереванской крепости в Государственном (сейчас Национальном) историческом музее Армении. Фото: А. Экекян, РИА Новости

Но англичане не были бы англичанами, если бы не предусмотрели отходных путей: договор содержал статью, согласно которой они были обязаны прийти на помощь шаху только в том случае, если на него будет совершено нападение, а не он сам будет выступать агрессором. А юридически именно он нарушил условия Гюлистанского договора, а не русские. Так что англичане в очередной раз «кинули» союзника, которому до этого обещали, что прикроют, помогут, защитят. Ничего не напоминает?

Правда, по репутации Лондона это нанесло сильный удар: на Востоке тут же стали говорить, что, видимо, англичане слишком боятся Россию, чтобы прийти на помощь союзникам. Персы запросили у русских мира, и им сильно повезло, что Российская империя тогда воевала еще и с Турцией. Потому что, будь у Петербурга больше времени и сил на добивание Тегерана, его бы заставили подписать куда более жесткий договор, нежели Туркманчайский мир 1828 года. После заключения договора генерал Паскевич пишет своему другу, писателю, историку, бывшему адъютанту Суворова Егору Борисовичу Фуксу. Из письма видно, каким человеком был бесстрашный покоритель Кавказа.

«Вы меня слишком выхваляете в письме вашем, — я это не стою. К счастию, что я не дал вам более случая подстрекать мое ратное самолюбие. Мир подписан, конец осадам и сражениям, и я вас, как истинного патриота, поздравляю с этим счастливым событием. Грибоедов расскажет вам сколько угодно подробностей о нашей кампании в Армении, потрудитесь только расшевелить его. Кстати, и внук боготворимого вами Суворова теперь в Петербурге, он во все время войны находился при мне, пускай вам повествует, а мне приятно заметить, что он, кажется, старается идти по следам отца и деда».

Упомянутый в письме Александр Грибоедов — русский дипломат, разведчик, драматург — как раз был переговорщиком, который убеждал шаха подписать договор. Вот что он писал о ходе этих предварительных переговоров с персами в донесении от 30 июля 1827 года генералу Паскевичу. Позволю себе привести значительный отрывок из этого доклада. В нем другой Грибоедов, не тот, которого нам навязали в школе, какой-то безликий, невнятный автор «Горя от ума». За строками этого отчета виден жесткий дипломат, патриот и государственник, который говорит с шахом с позиции победителя и не испытывает ни малейшего сомнения в правоте своей страны.

«Аббас-Мирза был один в обширной палатке; со мною вошли несколько человек из его приближенных.

После первых приветствий и вопросов о вашем здоровьи, обо мне собственно, он начал мне вспоминать о прежнем моем пребывании в Тавризе и проч.; потом долго и горько жаловался на ген. Ермолова, Мазаровича, Саварсамидзе, как на главных, по его мнению, зачинщиков нынешней войны.

Я ему отвечал, что неудовольствия были обоюдны, по случаю спора о границах, но с нашей стороны никогда не вызвали бы военных действий, если бы сам шах-задэ не вторгнулся в наши области.

— В. выс. сами поставили себя судьею в собственном деле и предпочли решить его оружием. Не отнимая у вас ни благоразумия, ни храбрости, ни силы, замечу одно только: кто первый начинает войну, никогда не может сказать, чем она кончится.

— Правда, — отвечал он.

Я продолжал:

— Как-бы то ни было, при настоящем положении дел уже три раза, как генерал получал от вас предложения о мире, и ни одно из ваших сообщений не сходствует с условиями, мимо которых с нашей стороны не приступят ни к каким переговорам: такова есть воля государя. Чтобы на этот счет не было более недоразумений, я сюда прислан…

Переводчик мой пространно объяснил ему, чего требует наше правительство, но по данным ему от меня наставлениям, ни разу не уклонялся от должной учтивости и уважения к тому, с кем говорил, всячески щадя его самолюбие. Шах-задэ несколько раз покушался его прервать, но я с покорностью просил его быть терпеливее, иначе мое поручение останется недовершенным. Когда все с нашей стороны было объяснено, он едва не вскочил с места.

— Так вот ваши условия! Вы их предписываете шаху иранскому, как своему подданному! Уступка двух областей, дань деньгами?.. Но когда вы слыхали, чтобы шах персидский сделался подданным другого государя? Он сам раздавал короны… Персия еще не погибла…

— И Персия имела свои дни счастия и славы, но я осмелюсь напомнить в. выс. о Хусейн-шахе Сефеви, который лишился престола, побежденный авганцами. Предоставляю собственному просвещенному уму вашему судить, насколько русские сильнее авганцев. При окончании каждой войны, несправедливо начатой с нами, мы отдаляем наши пределы и вместе с тем неприятеля, который бы отважился переступить их. Вот отчего в настоящем случае требуется уступка областей: Эриванской и Нахичеванской. Деньги также род оружия, без которого нельзя вести войну. Это не торг, в. выс., даже не вознаграждение за претерпенные убытки. Требуя денег, мы лишаем неприятеля способов вредить нам на долгое время».

Несколько дней Грибоедова продержали в лагере, уговаривая смягчить условия, потом требовали пустить шаха с сыном к русскому царю в Петербург, потом убеждали, что Персия вовсе не финансировала волнения горцев на Кавказе. И Грибоедов делает еще более жесткое заявление.

«Я представил ему условия, на которых оно с нашей стороны может быть допущено, — вольны принять их, или нет. Это мой Аббас-Мирзе усердный совет: для успокоения края и особы шаха в преклонности лет его и для собственной безопасности своей, принять просто мир, который даруется ему на известных условиях. Говорили очень долго. Я, наконец, подействовал на воображение персидских чиновников тем, что мы, когда пойдем далее и завладеем Азербайджаном, то, обеспечив независимость этой обширной области, со стороны Персии, на десять фарсахов никому не позволим селиться близ границы, сама провинция прокормит 20 тыс. милиции, образованной из народа, известного духом неудовольствия против нынешнего своего правительства; нам стоит только поддержать ее в сем расположении и, таким образом, мы навсегда прекратим наши политические сношения с Персиею, как с народом, не соблюдающим трактатов; мы так же мало будем знать их, как авганцев и прочие отдаленные государства в глубине Азии.

…Я оставил персидский лагерь с ободрительным впечатлением, что неприятель войны не хочет; она ему тягостна и страшна; от повторенных неудач все духом уныли, все недовольны. В день моего прибытия, от появления 10-ти конных козаков пикеты повсюду разбежались; едва могли собрать их. Сарбазы, которые у меня стояли в карауле, жалуются, что их не кормят; Керим-бек, султан, их просто истязует, что начальники у них глупцы и они пропадут. Несколько раз, несмотря на крепкий присмотр, конные подъезжали и спрашивали моего переводчика: “скоро ли мир? зачем мы их тревожим, и что война им ужасно надоела”».

Персы получили очень жесткий урок, что значит быть «другом» и «союзником» англичан. В Лондоне же не собирались просто так сдаваться. И полагали, что вещи, которые нельзя сделать силой, можно сделать с помощью подкупа, шпионажа и диверсии. Противостояние в Закавказье перешло в стадию шпионско-дипломатическую. Как раз в это время в Персию прибыл новый русский посол Александр Грибоедов. Опытный дипломат, неоднократно прежде бывавший в Персии, отказавшийся от места в русской миссии в США ради работы на Востоке, знавший арабский, турецкий, грузинский и персидский языки.

В 1819 году он добился освобождения из персидского плена всех русских и сам сопроводил их в Тифлис. Его арестовывали в 1825 году по подозрению в участии в заговоре декабристов, но отпустили, поняв, что он лишь дружил со многими из них. Правда, и сам Грибоедов этого не отрицал. И он отправился служить на Кавказ, в распоряжение Паскевича. Там он не только трудился на дипломатическом поприще, но и нередко выезжал к местам сражений.

После подписания Туркманчайского мирного договора ему, как участнику переговоров, как одному из тех, кто, как говорят сейчас, «продавил» шаха на подписание, был присвоен чин статского советника, вручен орден Святой Анны 2-й степени, украшенный алмазами, и пожалованы четыре тысячи червонцев. 25 апреля 1828 года именным повелением Николай I назначил Грибоедова на пост полномочного министра — то есть русского посла — при тегеранском дворе. Грибоедов чувствовал, что это может стать его последней миссией. Русский поэт, критик, ученый-пушкинист, Владисав Ходасевич писал: «Но то, чего не мог выразить с объективною убедительностью, он знал чутьем совершенно точно, наверняка. “Он был печален и имел странные предчувствия, — вспоминал Пушкин. — Я было хотел его успокоить, но он мне сказал: ‘Vous ne connaissez pas ces gens-la! Vous verrez qu’il faudra jouer des couteaux!’[124]” Самый его отъезд из Петербурга прошел под знаком этих предчувствий. А.А. Жандр рассказывает: “Грустно провожали мы Грибоедова. До Царского Села провожали только двое: А.В. Всеволожский и я. Вот в каком мы были тогда настроении: у меня был прощальный завтрак; накурили, надымили страшно, наконец, толпа схлынула, мы остались одни. День был пасмурный и дождливый. Мы проехали до Царского Села, и ни один из нас не сказал ни слова. В Царском Селе Грибоедов велел, так как дело было уже к вечеру, подать бутылку бургонского, которое он очень любил, бутылку шампанского и закусить. Никто ни до чего не дотронулся. Наконец, простились. Грибоедов сел в коляску; мы видели, как она повернула за угол улицы, возвратились со Всеволожским в Петербург и во всю дорогу не сказали друг с другом ни одного слова, — решительно ни одного”»[125].

Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829). Государственный исторический музей (1829). Фото гравюры: Михаил Успенский, РИА Новости

В Москве Грибоедов пробыл два дня: прощался с матерью. Потом отправился в Тульскую губернию к сестре. По дороге заехал к давнишнему приятелю, С.Н. Бегичеву. Гостя у Бегичева, был все время чрезвычайно мрачен и наконец сказал: «Прощай, брат Степа, вряд ли мы с тобой более увидимся!» И еще пояснил: «Предчувствую, что живой из Персии не возвращусь… Я знаю персиян. Аллаяр-Хан мой личный враг, он меня уходит!»[126]

Не мог не понимать Грибоедов и еще одного обстоятельства: англичане, еще больше, чем персы, ненавидят его и предпримут все возможное, чтобы сорвать его работу, устроить провокации. Именно он, Грибоедов, юридически вывел Персию из-под английского покровительства. Именно он дал понять персам, что Россия не остановится в достижении своих целей и что она не боится ни персидской армии, ни английских союзников. Правда, в Тегеране русского посланника встретили с огромными почестями. Шах тут же наградил его орденом Льва и Солнца 1-й степени, все члены миссии получили богатые подарки. Грибоедов собирался выезжать из Тегерана в Тавриз, где располагалась русская миссия, но тут случилось непредвиденное.

Некто Мирза-Якуб, армянин, евнух, который прослужил более 15 лет при гареме шаха казначеем, ночью явился к русскому послу. Он сказал, что мечтает вернуться на родину. Грибоедов отвечал, что как министр русского императора он готов оказывать помощь и покровительство не тайно, не ночью, и если Якубу угодно, пусть приходит днем. И тот явился следующим вечером снова. И все же уговорил Грибоедова взять его с собой. Шах был разгневан поведением русского. Якуб в течение многих лет занимал при нем должность главного евнуха, знал все тайны двора, все подковерные интриги персидской политики. Такого человека отпускать было нельзя.

По нескольку раз в день к Грибоедову приходили посланцы шаха, они объясняли, что евнух не просто слуга, что это почти то же самое, что шахская жена. Грибоедов отвечал, что Якуб, на основании заключенного мирного договора, теперь русский подданный. И выдать его посольство права не имеет. А кроме того, Грибоедов, по просьбе того же Якуба, потребовал, чтобы из гарема Аллаяр-хана выдали двух пленных армянок, которые тоже захотели вернуться на родину.

Аллаяр-хан, известный своим коварством, хитростью и ненавистью к России, просил дать ему отсрочку на 5 дней, якобы это время нужно, чтобы все оформить как положено. На самом деле он стал готовить атаку на русскую миссию. Во главе заговора, помимо Аллаяра, встал верховный имам Тегерана Мирза-Месих. Он пустил слух, разнесшийся по всему городу, что Якуб ругает и порочит ислам, а в доме русского посланника силой удерживают женщин и принуждают их к отступничеству от ислама. Грибоедова, надо сказать, предупреждали, что готовится провокация, но он не поверил, что кто-то рискнет напасть на посольство русского императора. 30 января в тегеранской соборной мечети Мирза-Месих произнес пламенную речь, призвав отомстить за поругание ислама. Многотысячная толпа кинулась к дому Грибоедова. Караульные персидские солдаты разбежались, толпа ворвалась во двор, и первый жертвой стал Мирза-Якуб — ему отрезали голову. Казаки из русской охраны отстреливались около часа, но, когда у них кончились патроны, их зарубили. Из книги Василия Потто «Кавказская война»:

«По трупам этих людей убийцы бросились в дом, где было русское посольство. Там вместе с Грибоедовым находились князь Меликов, родственник его жены, второй секретарь посольства Аделунг, медик и несколько человек прислуги. На крыльце убийцы встречены были храбрым грузином Хочетуром. Он некоторое время один держался против целой сотни людей. Но когда у него в руках сломалась сабля, народ буквально растерзал его на части. Приступ принимал все более и более страшный характер: одни из персиян ломились в двери, другие проворно разбирали крышу и сверху стреляли по свите посланника; ранен был в это время и сам Грибоедов, а его молочный брат и двое грузин убиты. Медик посольства обнаружил при этом необыкновенную храбрость и присутствие духа. Видя неизбежность гибели, он вздумал проложить себе дорогу через двор маленькой европейской шпагой. Ему отрубили левую руку, которая упала к ногам его. Он вбежал тогда в ближайшую комнату, оторвал с дверей занавес, обернул им свою страшную рану и выпрыгнул в окно; рассвирепевшая чернь добила его градом камней. Между тем свита посланника, отступая шаг за шагом, укрылась наконец в последней комнате и отчаянно защищалась, все еще не теряя надежды на помощь шахского войска. Смельчаки из нападавших, хотевшие было ворваться в двери, были изрублены. Но вдруг пламя и дым охватили комнату; персияне разобрали крышу и подожгли потолок. Пользуясь смятением осажденных, народ ворвался в комнату, — и началось беспощадное избиение русских. Рядом с Грибоедовым был изрублен казачий урядник, который до последней минуты заслонял его своей грудью. Сам Грибоедов отчаянно защищался шашкой и пал под ударами нескольких кинжалов… Обезображенный труп его вместе с другими был три дня игралищем тегеранской черни и узнан был только по руке, некогда простреленной пистолетной пулей…»

Понятно, что персидские власти могли остановить бойню. Но не сделали этого. Даже когда потом к месту трагедии пришла сотня солдат, оказалось, что они не вооружены. Резиденция была разграблена, ценные вещи и бумаги растащили. Причем, куда пропали секретные бумаги Грибоедова, установить так и не удалось. Иван Паскевич полагал, что все произошедшее отчасти является результатом внутридворцовых интриг правящей династии. Аллаяр-хан с помощью этого, видимо, хотел вовлечь шаха в новую войну с русскими. Паскевич же писал, что, скорее всего, к нападению причастны англичане:

«При неизвестности всех обстоятельств дела, можно предположить даже, что англичане не вовсе были чужды участия в возмущении черни, хотя, может быть, и не предвидели пагубных последствий его; ибо они неравнодушно смотрели на перевес в Персии русского министерства и на уничтожение собственного их влияния»[127].

Внешне, впрочем, англичане выразили возмущение. Английский посланник Макдональд предложил всем британцам, находящимся в Персии, переодеться в траурную одежду, он предъявил ноту протеста персидскому правительству, говоря, что история народов не представляет подобного ужасного случая, «когда бы миссия дружественной нации погибла среди совершенного мира, и притом в столице самого государя». Сами же персы об англичанах свое мнение уже составили. Один из адъютантов Аббаса-Мирзы во время персидского посольства в Россию рассказал русским такую притчу: «Однажды чертова жена со своим ребенком сидела неподалеку от дороги в кустах. Вдруг показался путник с тяжелой ношей на спине и, поравнявшись с тем местом, где сидели черти, споткнулся о камень и упал. Поднимаясь, он с сердцем произнес: “Будь же ты, черт, проклят!“ — “Как люди несправедливы, — сказал чертенок, обращаясь к матери, — мы так далеко от камня, а все же виноваты”. — “Молчи, — отвечала мать, — хотя мы и далеко, но хвост мой спрятан там, под камнем…»

Примерно так было и с Грибоедовым, добавил адъютант. Англичане хотя и находились в Тавризе, где располагались все дипмиссии, но «хвост» их все же был скрыт в русской миссии в Тегеране. То, что англичане получали информацию изнутри русской миссии, сомнений и правда не вызывает. Ворвавшаяся толпа словно знала, где и кого искать. Дальше англичане повели себя крайне странно. Когда, например, тело Грибоедова привезли в Тавриз, никто из английских дипломатов не выехал навстречу. Более того, они настояли, чтобы гроб даже не ввезли в город. Его поставили в маленькой загородной армянской церкви. Ни один англичанин туда не пришел. Единственный выживший после нападения на миссию человек — секретарь посольства Иван Мальцов — писал: «Признаюсь, что я такой низости никогда не предполагал в английском посланнике. Неужели и в том находит он пользу для Ост-Индской компании, чтобы мстить человеку даже после его смерти?»

За смерть Грибоедова полагалось Персию наказать, но Россия воевала с Турцией, к большому неудовольствию англичан, успешно. Хотя и тяжело. Поэтому начать войну с Персией не было возможности. Николай I не хотел «иметь на руках одновременно две войны». Глава МИД вице-канцлер Нессельроде писал Паскевичу, что «серьезное осложнение с Персией может повлечь за собою тяжелые последствия. Следовательно, в наших интересах его избегать». Военный министр Чернышов сообщал, что будет достаточно, если «Вы добьетесь любого удовлетворения… которого может требовать достоинство Империи, и сохраните в то же время мирные отношения с Персией, то, что в настоящий момент в высочайшей степени важно…».

А русская разведка тем временем провела свое расследование трагических событий. В Тавриз под видом купца, покупающего лошадей, был отправлен агент, азербайджанец по национальности, Али-бек, в документах именуемый Али-Юз-Баши. Он добился тайной аудиенции у Аббаса-Мирзы, который правил этой частью страны, и тот сообщил Паскевичу, что лично он против войны с Россией. Но он не смог повлиять на ситуацию в целом.

«…Все сыновья Шаха единодушно действуют против России и самыми сильными внушениями склоняют его к начатию войны; они стараются убедить отца своего, что Рос<сийский> император отнюдь не оставит без отмщения смерть своего посланника и воспользуется первым удобным к тому случаем. Следственно, истинные пользы Державы Персидской состоят в том, чтобы предупредить Россию, объявляя ей войну при нынешнем ее затруднительном для нее положении. Сыновья Шахские присягнули отцу вести войну собственными способами, не истощая казны его. Его Аббас-Мирзу звали они на совет в Тегеран, но он, под благовидным предлогом, уклонился от того, описал Шаху все бедствия, каких Персия ожидать должна от войны с Россиею, уверял его, что не должно опасаться мести Российского императора, ежели Двор Тегеранский будет действовать искренно и отправит в посольство для испрашения прощения, даже брал на себя исходатайствовать оное.

В сие время у Аббас-Мирзы, после молитвы его, лежал раскрытый Ал-коран, с намерением ли оставленный здесь, или забытый нечаянно; наследник Персидского престола в жару уверял о чистоте дел своих, поклялся на сей священной для магометан книге, что он искренно привержен к России. “Братья мои и вельможи Шахские, — продолжал он. — По внушению Англичан и Турок упорно противоборствуют мне; ежели по настоянию их Шах объявит войну, то и я против вас, принужден буду повиноваться отцу моему и государю, ежели не сойдусь с Кавказским вождем”.

В заключение Аббас-Мирза говорил Али-Юз-Баши, что обещание отца его, написанное в ответе: “не объявлять войны России, ежели он твердо уверен в ее искренности” подаст ему еще некоторую награду на успех и по праву он просит Главнокомандующего помогать ему в его действиях и прислать к нему чиновника, отвечающего полною доверностию, с которым объяснится и условится откровенно»[128].

Паскевич сообщил обо всем, что узнал, в столицу. Но в новом письме Нессельроде дал Паскевичу уже прямое указание:

«В наших интересах… выиграть время, успокоить, укрепить доверие Персидского правительства, соответственно казаться, что рассматриваем его, как совершенно непричастное к убийству Грибоедова, что удовольствуемся удовлетворением, которое оно нам предлагает в виде посольства одного из сыновей Аббас-Мирзы. Лишь бы персияне оставались спокойными в отношении нас, пусть бы только они не препятствовали, любезный граф, ходу ваших побед над турками, лишь бы шах прислал одного из принцев крови, все равно кого, чтобы загладить тегеранское происшествие, — все, что требуется достоинством государя и общим направлением его политики»[129].

В Персии это понимали и тянули время. Миссию с извинениями не отправляли, с русскими дипломатами общались вежливо, но безрезультатно. Тогда Иван Паскевич послал в Тегеран очень резкое письмо:

«Не употребляйте во зло терпения Российского Императора. Одно слово моего Государя, и я в Азербайджане, и, может статься, не пройдет года — и династия Каджаров уничтожится; не полагайтесь на обещания англичан и на уверения турок… Не заставьте Россию поднять оружие против Персии; не забудьте слов моих в прошедшей войне с вами:…Персия нужна только для выгод Ост-Индской купеческой компании, и Европе равнодушно, кто управляет сим краем. Все ваше политическое существование в руках наших; вся надежда ваша в России: она одна может вас свергнуть, она одна может вас поддержать».

В итоге персидская миссия, возглавляемая внуком шаха, отправилась в Петербург улаживать дипломатический скандал. В качестве возмещения за убийство Грибоедова Николаю I подарили алмаз «Шах», который когда-то украшал трон Великих Моголов. Но англичане праздновали победу. Они в целом добились своего и ликвидировали человека, который им так мешал.

Разумеется, уже в то время война с Россией шла и на информационном фронте. Большая часть политической элиты Великобритании в коварстве русских и наличии у них планов захвата Индии не сомневалась. Конечно, как таковая русофобская агитация — это не изобретение англичан. Она появилась еще во времена Василия III, когда европейские страны, особенно Священная Римская империя Германской нации, предприняли несколько попыток вовлечь Россию в западную систему. Русским сделали несколько предложений, чтобы царь стал королем — короновался из рук римского императора. То есть Россия рассматривалась Европой, европейской элитой, как мощный резерв расширения Запада. И Россия постордынская европейцам нравилась. Московское государство представлялось страной, где исповедуют христианство, где живут на самом деле глубоко верующие люди, которые уважают власть, где существует строгий порядок.

Но после того, как Василий III отказался от предложений европейцев, все резко изменилось. Глубокая религиозность была объявлена мракобесием, а повиновение власти — рабством. Дисциплина превратилась в диктатуру. И по большому счету, с тех самых пор имидж России не менялся. Варварская, дикая, полуазиатская, рабская и закрытая от мира страна. В этом смысле мифы о России, которые можно сегодня услышать в эфире ВВС или Fox News, которые плодят западные газеты, были сформулированы еще в ту эпоху. Во времена Ивана IV, одновременно с началом Ливонской войны, начался новый этап антирусской пропаганды. Тогда по всей Европе распространяли «летучие листки», или, в современной терминологии, — агитационные плакаты, в которых рассказывалось о страшных зверствах русских в Ливонии. Для наглядности — читать ведь многие не умели — рассказ сопровождался картинкой: звероподобные русские в тюркской одежде расстреливают из луков повешенных женщин или сжигают заживо детей. Но история русофобской мысли в Европе — все же предмет отдельной книги, и таких исследований немало.

А вот что касается британской русофобии, и главное — рождения уверенности в коварных планах русских относительно Индии и Азии, то известно даже, кто именно родил эту теорию. Звали этого человека сэр Роберт Вильсон. Он был ветераном многих войн, причем проявлял себя как человек бесстрашный и умелый. В годы вторжения Наполеона Вильсон в качестве официального британского наблюдателя оказался в ставке русских. И будучи вроде человеком непричастным, он не раз участвовал в сражениях лично. Шел в атаку вместе с русскими. Вильсон был свидетелем отступления Кутузова из Москвы, он же первым сообщил в Лондон о разгроме Наполеона.

А вернувшись в Англию, генерал несколько изменил свое отношение к русским: он принялся рассказывать о зверствах казаков по отношению к пленным французам, о том, что русские крестьяне забивали французских солдат насмерть, о том, что некоторых французов, попавших к ним в руки, русские и вовсе съели.

Генерал Роберт Томас Вильсон (1777–1849). Everett Collection, Shutterstock.com

В 1817 году, став членом парламента, он написал книгу «Описание военной и политической мощи России». Правда, вышла она без указания автора, анонимно, но мало кто сомневался, что написал ее именно генерал Вильсон. Книга стала бестселлером. Ее перепечатывали пять раз, причем в первую очередь представители высших политических кругов, члены парламента и аристократия. Вильсон писал, что Российская империя, быстро ставшая крупным мировым игроком, теперь планирует завоевать весь мир. Сначала она покорит Константинополь, потом заберет себе остатки империи османов, дальше русские подберутся к Персии, а потом и Индии не миновать участи превращения в русскую провинцию. Вильсон писал: «Александр уже имеет куда более сильную армию, чем того требуют интересы обороны или могут выдержать его финансы, и все же он продолжает усиливать свои войска».

Вильсон подсчитал, что за время пребывания на троне, с 1801 года, Александр присоединил к своей империи 200 тысяч квадратных миль с 13 миллионами новых подданных. В книге была даже карта, указывающая, как далеко русские расширили свое влияние. Вильсон полагал, что напасть на Константинополь русские смогут с трех направлений — через болгарское побережье Черного моря, через Кавказ и морским десантом из Крыма. Десять лет назад у русских, говорилось в книге, была армия численностью всего лишь 80 тысяч человек. Теперь, в 1817 году, она составляет более 600 тысяч. И русский царь, в армии которого воюют, без сомнения, храбрейшие солдаты, ну просто не может не использовать шанс покорить мир, и он вообще для Британии становится более опасным, нежели был до того Наполеон.

Поскольку Вильсон бывал в России, знал не только русских генералов, но и русского царя Александра I, книга пользовалась непререкаемым авторитетом. Хотя были и критики. Например, в журнале Quarterly Review в обзоре книги автора упрекали за излишнюю жесткость оценок. «Давайте не будем из-за простого предположения, что однажды она станет слишком опасной, разрушать наш союз со старой союзницей, от величия которой мы сейчас получаем и, весьма вероятно, будем и впредь получать все растущие выгоды». Но это были частные мнения, в целом же именно книга Вильсона дала британскому истеблишменту довольно четкую систему координат: как оценивать политику русских, их действия в Азии и на Балканах и чего ждать от Петербурга. При этом, конечно, английские фобии по поводу России были связаны с их же сознанием и способом понимания мира. То есть им казалось, что, имея такую мощь, Россия просто не может не начать войну. Во всяком случае, обладай они сами подобными ресурсами, армией, пространствами, они бы точно начали покорять мир.

Одним из доказательств коварства русских в книге генерала Вильсона стало «Завещание Петра I», очевидная фальшивка, которая начала гулять по Европе с начала 19 века, но при этом фальшивка крайне живучая. Даже современные западные исследователи иногда ссылаются на «Завещание» как на серьезный документ, при том, что его подлинник никто и никогда в глаза не видел. История его появления, точнее, возникновения легенды о нем, весьма интересна. Считается, что к этому приложили руку польские эмигранты, которые после третьего раздела Польши осели в Париже. Еще до того, как якобы завещание Петра было опубликовано полностью, некоторые его пункты о планах русских по захвату мирового господства оглашались то гетманом Филиппом Орликом, то его сыном Григором — дипломатом на французской службе, то князьями Чарторыйскими. Сам же документ целиком якобы по одной из версий сфабриковали два человека — польский эмигрант Михал Сокольницкий и французский публицист Шарль-Луи Лезюр.

Стоит, правда, заметить, что у французов этот пунктик — русское стремление к расширению империи, это выполнение заветов Петра — существовал с середины 18 века. Французский посол в Польше граф де Брольи не раз писал, что, дескать, Екатерина II как раз реализует в своей внешней политике тайные указания Петра Великого своим наследникам. Документов, правда, французские политики тоже никогда никаких предъявить не могли. Но часто рассказывали, что якобы тот или иной близкий к Екатерине чиновник говорил лично ему, что царица намерена завоевать Константинополь. Было и анонимное сочинение «Главные интересы Франции», где писалось, что Екатерина хочет захватить Турцию и подчинить русским всю торговлю с Востоком.

В 1789 году в Лондоне вышел памфлет «Об угрозе политическому балансу в Европе», его, как полагают исследователи, сочинил тоже француз — журналист Малле дю Пан по заданию шведского короля Густава Третьего, которого Екатерина иронично называла «французом с головы до ног». В памфлете снова писалось, что русские — народ опасный, «закаленный варварством и дисциплинированный игом рабства, нечувствительный к смерти и к несчастью, он более годится для завоеваний и опустошений, чем для войн оборонительных…».

Наконец в 1802 году француз Сильвен Марешаль, писатель и публицист-утопист, сфабриковал фальшивое «Завещание Екатерины Второй», где приписал ей такие слова: «Надеюсь, что верным моим планам Российский орел расправит свои могучие крылья, чтобы обрушиться на сею преступную страну, где кровь короля пролилась под рукой его народа».

Первые фрагменты «завещания Петра I» появились в печати в декабре 1812 года, в книге «О возрастании русского могущества с самого его начала и до 19 столетия» публициста Лезюра. Он ссылался на якобы выкраденные некогда в Петербурге документы, личные записки Петра I, где фигурировал его «прожект» покорения мира. Первоначально слово «завещание» даже не фигурировало, а появилось оно в 1826 году, после перевода книги на немецкий язык. Но легенда о кошмарном завещании русского царя зажила еще после первого выхода книги на французском, и как раз на этот текст ссылался Вильсон. Выглядит это «завещание» так (позволю привести несколько обширных цитат):

«Во имя святой и нераздельной Троицы, мы, Петр, император и самодержец всероссийский, всем нашим потомкам и преемникам на престоле и правительству русской нации.

— Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха: оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для переустройства армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения время. Таким образом, пользоваться миром для войны и войною для мира в интересах расширения пределов и возрастающего благоденствия России.

— Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, сильных привлекать на свою сторону золотом, влиять на сеймы, подкупать их для того, чтобы иметь влияние на выборы королей, проводить на этих выборах своих сторонников, оказывать им покровительство, вводить туда русские войска и временно оставлять их там, пока не представится случая оставить их там окончательно.

— Делать возможно большие захваты у Швеции и искусно вызывать с ее стороны нападения, абы иметь предлог к ее покорению. Для этого изолировать ее от Дании и Данию от Швеции и заботливо поддерживать между ними соперничество.

— В супруги к русским великим князьям избирать германских принцесс для того, чтобы умножать родственные союзы, сближать интересы и, увеличивая в Германии наше влияние, тем самым привязать ее к нашему делу.

— Преимущественно добиваться союза с Англией в видах торговли, ибо это именно та держава, которая для своего флота наиболее нуждается в нас и которая может быть наиболее полезною для нашего флота.

— Неустанно расширять свои пределы к северу и к югу, вдоль Черного моря.

— Возможно ближе придвигаться к Константинополю и Индии, обладающий ими будет обладателем мира. Устроить падение Персии, проникнуть до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю торговлю Леванта через Сирию и достигнуть Индии, как мирового складочного пункта. По овладении ею можно обойтись и без английского золота.

— Когда Швеция будет раздроблена, Персия побеждена, Польша похоронена, Турция завоевана, армии соединены, Черное и Балтийское моря охраняемы нашими кораблями, тогда надлежит под великою тайною предложить сперва Версальскому договору, а потом Венскому разделить власть над Вселенною».

Причем фальшивку несколько раз использовали в пропагандистской войне против России. В частности, перед началом Крымской войны «Завещание» вовсю цитировали британские и французские политики, в 70-х годах 19 века его снова вспомнили в разгар Русско-турецкой войны, а в начале 20 века появился новый текст «Завещания», где Петру приписывали намерение еще и разгромить Японию. В начале Первой мировой войны фальшивку снова опубликовали, но теперь уже в иранских газетах и в новой версии, где Петр I указывал своим преемникам заняться Ближним Востоком, усилить вражду между шиитами и суннитами, дабы из Азии наконец исчезло само понятие «ислам».

Так что когда Вильсон написал свою анонимную книгу, она легла на подготовленную почву и последующие труды на ту же тему оказывались весьма востребованными. Тут уже трудно понять — это авторы формировали общественное мнение или оно формировало их труды. Например, капитан индийской армии (так называли армию Ост-Индской компании) Джон Макдональд Киннейр карьеру начинал в туземной пехоте в Мадрасе. Потом он попал в политический департамент Компании, то есть стал заниматься разведкой, оттуда перебрался в Персию, где служил под началом генерала Малкольма и занимался сбором, обобщением и анализом всех географических и разведданных, полученных Кристи, Поттинджером и другими офицерами этой сплоченной команды разведчиков.

В 1813 году он опубликовал книгу под названием «Географические ученые записки о Персидской империи», да и сам он немало поездил по Персии и по Востоку вообще, чтобы составить свое мнение о регионе и о той роли, которую играет в нем Россия. И в своей следующей книге «Путешествие через Малую Азию, Армению и Курдистан», вышедшей в 1818 году, он подробно изложил свои взгляды на возможное завоевание Индии. Прежде всего, он пришел к выводу, что завоеватель сможет перебросить достаточные силы только сухопутным путем. Морским это сделать нереально. Нужен огромный флот и понадобятся колоссальные материальные затраты на такую десантную операцию. А сухопутных путей было два: через Малую Азию и Ближний Восток, а также через Среднюю Азию. Но оба неизбежно приводили в Афганистан. А там продвижение армии захватчиков было бы затруднено естественными причинами: пустыни, отсутствие ресурсов и еды и малопроходимые перевалы Гиндукуша. И, конечно, Киннейр отдельно рассмотрел русских как потенциальных противников. И два маршрута — через Кавказ и через Оренбург, — которыми русская армия пошла бы в Афганистан. Правда, Киннейр хоть и полагал, что Петербург явно хочет присоединять Азию и Индию, но был уверен, что делать ему этого не стоит.

«Я подозреваю, что русские, вне всякого сомнения, горят желанием расширить свою империю в этом направлении; но она и так уже весьма громоздка и неуправляема и, вполне возможно, вскоре может развалиться из-за своей чрезмерной величины на части»[130].

Киннейр полагал, что России будет довольно легко завладеть Персией, с учетом того, что все сыновья шаха готовы сражаться за трон, и русским стоит поддержать лишь одного из них и сделать Персию своим сателлитом, в результате страна превратилась бы в плацдарм для атаки на Индию.

И книга Вильсона, и книга Киннейра произвели такое воздействие, что даже в парламенте случились дебаты о том, стоит ли предпринять какие-то меры, чтобы остановить русских, которые официально, несмотря на события в Персии, все еще считались союзниками. Правда, в 1829 году говорить о том, что страна может попасть в орбиту русского влияния, не приходилось. Наоборот, после разгрома русской миссии в Тегеране престиж России в стране заметно упал, и даже покаянная миссия в Петербург воспринималась местной элитой не как поражение, а как своего рода отступные, откуп за убийство Грибоедова.

Англичане, разумеется, воспользовались этим и снова начали вооружать персидскую армию и готовить ее к новой войне. С 1832 по 1834 год в Персию приехали больше сотни английских офицеров и сержантов из Индии, то есть из армии Ост-Индской компании, перебросили в страну и военное снаряжение. Полковник Шейл отвечал за формирование воинских частей из племен Иранского Азербайджана, майор Роулинсон отвечал за создание подразделений, комплектовавшихся из курдов, полковник д’Арси Тодд был назначен командующим иранской артиллерией, а заодно он же курировал и деятельность разведчиков во всем регионе Персии, Афганистана и Центральной Азии. Офицеры англо-индийской службы фактически заняли все посты в персидской регулярной армии. Но в конце 1833 года умер наследник престола Аббас-Мирза, через несколько месяцев скончался и его престарелый отец, Фетх-Али-шах.

Четверо принцев правящей династии Каджаров схватились за шахский престол. И тут сбылось пророчество Киннейра — при поддержке русского правительства победил один из них. Это был сын Аббаса-Мирзы, наместник Азербайджана Мохаммед. Он не был слишком пророссийским политиком, но был довольно прагматичным человеком и понимал, что воевать с Россией будет себе дороже. Вероятно, рассказы отца, не раз битого русскими в разных сражениях, повлияли на его отношение к северному соседу. Слова Паскевича о том, что «все ваше политическое существование в руках наших; вся надежда ваша в России: она одна может вас свергнуть, она одна может вас поддержать», из его гневного письма запомнились и Аббасу-Мирзе, и его сыну.

С воцарением Мохаммед-шаха Персия повернула внешнюю политику на север. Новый шах с самого начала к английским офицерам отнесся прохладно, видимо, памятуя о том, как англичане несколько раз втянули его отца в войну и что из этого вышло, и, главное, как англичане себя вели, когда персидская армия терпела поражение. И через два года он постепенно избавился от британцев, которые с напряжением стали наблюдать за усилением русских в Персии, за тем, как на места военных инструкторов в армии приходят ветераны Отечественной войны 1812 года, русско-турецких войн и как русский посол Иван Осипович Симонич становится одним из самых желанных гостей при дворе.

Симонич не был профессиональным дипломатом. Он вообще русским подданным стал за шесть лет до этого, в 1826 году, хотя и командовал Грузинским гренадерским полком. Родился Симонич в 1794 году в городе Шибеник в Хорватии. Юношей он оказался во французской армии, участвовал в русском походе, попал к русским в плен, жил в Казани. Он был отпущен домой, но не пожелал жить в Далмации, которая тогда находилась в составе Австро-Венгрии. И в 1816 году Симонич приехал на службу в Россию, был зачислен в армию в чине капитана в Кременчугский пехотный полк. В 1818 году он стал майором, а через два года подполковником. Его военная служба проходила на Кавказе, он был ранен, когда воевал против Персии под командованием Ивана Паскевича, и как раз по его протекции стал русским послом в Тегеране. Убежденный монархист, Симонич совершенно искренне служил Николаю I, считая его лучшим монархом Европы, решительным и серьезным защитником традиционных общественных устоев. Убежденный бонапартист — а именно таким он был, — Симонич искренне ненавидел все, что связано с Британией. Русский дипломат и Западно-Сибирский генерал-губернатор Александр Осипович Дюгамель, сменивший Симонича в Тегеране через несколько лет, вспоминал:

«Симонич был ярый бонапартист, такой ярый, каких я редко встречал, и он в высшей степени разделял все предубеждения и личную ненависть знаменитого пленника, жившего на о-ве св. Елены, — то есть, другими словами, от всей души ненавидел англичан. В его приемной гостиной в Тегеране висела на стене только одна литография, та хорошо всем известная литография, на которой тень Наполеона изображена двумя пнями с надписью: “Я оставляю царствующему в Англии дому в наследство позор моей смерти”. Повесить литографию на видном месте в том самом салоне, в котором он принимал визиты английского посланника, значило не иметь никакого такта и нарушать все приличия»[131].

Вот такой человек, к ужасу англичан, стал представлять Россию в Персии. И они делали все, чтобы убрать его с этого поста. Тем более что и в Турции русские добились огромных успехов. А это означало, что самые страшные пророчества начинают сбываться — путь на Индию теперь открыт для армии русского царя.

Шотландская партия[132]: из агрессивного дебюта — в безнадежный эндшпиль

Русско-турецкая война 1828–1829 годов, итоги которой так обеспокоили Лондон, как ни странно, начиналась с его молчаливого одобрения и обещания нейтралитета, что и было сделано. Британия не могла не воспользоваться таким удобным случаем: ослабить одного геополитического противника с помощью другого, которого, если что, можно чуть притормозить с помощью экономических рычагов (а Англия, конечно, была промышленно и экономически более развитой, нежели Россия), — это очень по-британски. Англичане и до того, поддерживая греческое освободительное движение, потихоньку выдавливали турок с Южных Балкан, чтобы самим занять там контролирующие позиции. А конфликт, точнее, очередной конфликт, между Петербургом и Стамбулом назревал давно, с начала 20-х годов. Потому что турецкие интересы на Кавказе, несомненно, противоречили русским.

Формальным же поводом для начала военных действий послужило несоблюдение Турцией Аккерманской конвенции, заключенной в 1826 году. Еще в 1812 году между странами был заключен Бухарестский мирный договор. И он вроде как существовал и вроде как выполнялся, и Россия, которая вела войну и в Европе, и на Кавказе против Персии, не слишком требовала его выполнения от Стамбула. А потом, в 1826 году, Николай I решил все же потребовать от турок более последовательного поведения и предъявил им требования в ультимативной форме.

Турки подумали и 25 сентября 1826 года в городе Аккермане (сейчас это Белгород-Днестровский) подписали конвенцию, в которой признавали переход под контроль России городов Сухума, Редут-кале и Анакрии. Также Турция обязалась в короткие сроки сделать выплаты по всем исковым требованиям русских подданных, предоставить им право беспрепятственной торговли на всей территории Турции, а русским торговым судам дать право свободного плавания в турецких водах и по Дунаю. Была гарантирована автономия Дунайских княжеств и Сербии, а господари Молдавии и Валахии должны были назначаться из местных бояр и только по согласованию с Россией.

Это был, конечно, успех, впрочем, турки с самого начала выполнять ничего не собирались. По восточной традиции они полагали, что подписанные документы вовсе не являются обязательными к исполнению, а возможно, они рассчитывали, что документы можно будет «потерять», как обычно и поступали в Средней Азии. И в декабре 1827 года султан Махмуд II объявил об одностороннем аннулировании Аккерманской конвенции. В Петербурге сочли, что это вполне достаточный повод, чтобы начать войну. 7 мая 1828 года русская армия начала наступление по двум направлениям — через Балканы и на Кавказе. Австрия открыто оказывала туркам материальную помощь. Франция, Пруссия и Британия заняли нейтральную позицию.

Несмотря на численное превосходство турецких войск, наступавшие в меньшинстве русские одерживали одну победу за другой. Особенно успешно действовал Отдельный Кавказский корпус Ивана Паскевича — 23 июня 1828 года был взят Карс, через месяц Ахалкалаки, в августе Ахалцихе, были взяты Поти и Баязет. Закаленные в боях с Персией ветераны побеждали вопреки тому, что против 20 тысяч русских сражались 100 тысяч турок, то есть, пятикратно превосходя, турки все равно отступали. Исход войны в Азии был решен после взятия Паскевичем города Эрзурума в 1829 году. Это был ключевой пункт, открывавший дорогу в Сирию, на средиземноморское побережье Турции и на Стамбул.

На европейской территории армия генерала-фельдмаршала Ивана Дибича, разгромив в битве при Кулевче основные турецкие силы, опять же будучи в меньшинстве, прошла маршем через нынешнюю Болгарию, громя по дороге турецкие отряды и гарнизоны, и вышла в долину реки Марицы. Дальше русские взяли Адрианополь, и для армии Дибича тоже открылся путь на столицу. Одновременно с этим русский флот громил турок на Черном и Средиземном морях, и в какой-то момент вообще возникла угроза того, что корабли с Андреевским флагом блокируют проливы Босфор и Дарданеллы. Русские конные отряды находились в 40 километрах от Стамбула. И тут султан Махмуд II понял, что воевать с русскими ему больше не нравится. Во всяком случае пока.

14 сентября 1829 года в Адрианополе был подписан мирный договор. Османская империя, пережив позор и разгром армии, страх захвата столицы, согласилась сделать то, что могла выполнить и так, без войны. Только теперь русские попросили чуть больше. Османская империя отдавала России весь черноморский берег от устья реки Кубань до пристани Святого Николая (это возле нынешнего Поти). Граница между двумя государствами устанавливалась по реке Прут до ее впадения в Дунай, к России отходили острова в дельте Дуная. Турция признала присоединение к России областей Закавказья и Туркманчайский мирный договор с Персией, предоставила российским судам право свободно проходить через Босфор и Дарданеллы.

Правда, есть один момент — русская армия могла спокойно добить Османскую империю, раз и навсегда устранив угрозу с Востока. Но помешали англичане. Через дипломатов они принялись убеждать русское правительство, что делать этого нельзя, что если Османская империя рухнет, а Россия оккупирует Константинополь и установит свой контроль над проливами, то европейским государствам придется вступить в схватку за дележку наследства султанов. И придется по-новому перекраивать карту Балкан, Ближнего Востока и Малой Азии. А это означает общеевропейскую войну, в которую будет втянута и Россия. В Петербурге тоже понимали, что проще оставить догнивать слабеющую империю, но взять с нее огромную контрибуцию, тем более что Британия и Франция намекали, что в случае отказа русских они отправят в проливы свои флоты. Более того, через несколько лет Россия вообще спасла Османскую империю, казалось бы, от неминуемого развала, но об этом чуть позже.

А сама война 1828–1929 годов, конечно, заслуживает куда больше нескольких абзацев в книге. В ней было немало подвигов и героических эпизодов. Один только отчаянный бой 20-пушечного брига «Меркурий» под командованием капитана Александра Казарского против двух турецких кораблей — 110-пушечного «Селимие» и 74-пушечного «Реал-бея», за которыми шла вся турецкая эскадра, стоит того, чтобы снимать про это фильмы и писать отдельные книги. Русский бриг из боя вышел победителем, оторвался от преследователей, нанеся их парусному вооружению такие повреждения, что те просто не могли двинуться с места.

По итогам Русско-турецкой войны в победителях оказалась не только Россия. Англия тоже получила желаемый контроль над Грецией и островами в Средиземном море. И сразу после подписания мирного договора в Лондоне задумались над тем, как теперь ослабить Россию. В 1829 году свет увидела книга полковника Джорджа де Ласи Эванса под названием «Осуществимость вторжения в Британскую Индию». Вышла она удивительно вовремя, словно автор выполнял чей-то политический заказ на формирование общественного мнения в нужном формате. На основе изучения трудов Поттинджера, Киннейра, Муравьева и Муркрофта полковник доказывал, что, во-первых, русские вполне могут ударить по Индии, во-вторых, главная цель вовсе не забрать колонию полностью, а ослабить в ней британское влияние. А это именно то, чего так опасались топ-менеджеры Ост-Индской компании. Эванс считал, что Россия, если она решит двинуть армию на Индию, то отправит ее азиатским, а не персидским маршрутом: через Хиву на Кабул к Хайберскому перевалу. Он пояснял, что захват Хивы не станет проблемой даже с учетом того, что армии придется пересекать пустыню Каракум. В конце концов британские и французские солдаты успешно преодолевали пустыни в Египте и Сирии. Книга Эванса произвела глубокое впечатление на политическую элиту как в Лондоне, так и в Калькутте. Мысли, высказанные в ней, конечно, уже были не новыми, «второй свежести», но последние события — действия России на Кавказе и Балканах, активность русских купцов в Бухаре, разгром персидской армии, визит персидского посольства ко двору русского царя в 1829 году — придавали словам полковника актуальность и особый вес.

Одним их тех, кто особо впечатлился книгой Эванса, был член кабинета герцога Веллингтона, Эдвард Лоу, 1-й граф Элленборо, который возглавлял контрольный совет по Индии. Он и так был озадачен действиями русских на Востоке, а тут еще авторитетный специалист по региону подтверждал его опасения. Элленборо разослал экземпляры книги представителю Ост-Индской компании в Тегеране сэру Джону Киннейру и сэру Джону Малкольму, который к этому времени стал губернатором Бомбея. Элленборо даже стал продвигать идею предъявить Санкт-Петербургу ультиматум о том, что новое вторжение в Персию будет рассматриваться как враждебный Британии акт. Министры это предложение не приняли, а сам герцог Веллингтон, как человек, повоевавший в Индии немало лет и знавший состояние дел в колонии и особенности азиатского театра военных действий, и вовсе был убежден, что русскую армию можно разбить задолго до того, как она достигнет Инда.

Другое дело, что вскоре выяснилось, несмотря на вроде бы развитую сеть разведчиков и агентуры, о которой отчитывался Политический департамент Ост-Индской компании, современных карт и описаний путей подхода к индийским колониям с севера и запада, по сути, нет. Последние были сделаны еще чуть ли не Кристи и Поттинджером, какие-то сведения можно было найти у Муркрофта, и все — дальше пустота. Лорд Элленборо взялся за дело всерьез: была поставлена задача собирать всю возможную информацию. Про русский флот на Каспийском море, про объемы торговли русских с Центральной Азией, про маршруты русских караванов, их размеры, как часто ходят, откуда что везут. Получать информацию из Оренбурга у англичан не было возможности — там отсутствовали торговые представители Британии, не работал консул. В начале 19 века англичане было попытались устроить в Оренбурге центр сбора развединформации под прикрытием миссионерского пункта, организованного там Британским и зарубежным библейским обществом. Но миссию довольно быстро закрыли по приказу генерал-губернатора.

Элленборо видел, что русские при этом научились эффективно собирать информацию в Азии, и он не хотел отставать ни в чем. По его приказу десятки офицеров индийской армии, топографов в сопровождении вооруженных отрядов отправились в Афганистан, Северную Индию, Центральную Азию. Они составляли новые карты дорог, наносили туда перевалы и пустыни, реки, смотрели, где может пройти конница, а где артиллерия, политические советники ехали в племена афганского пограничья и старались завести дружбу с вождями. Они искали малейшие признаки русского присутствия или подготовки русского вторжения, старались обнаружить признаки работы русских разведчиков или агентов. И любую информацию, которая казалась подозрительной, они отправляли в Калькутту, оттуда она уходила в Лондон.

С этим временем связано появление в истории Большой Игры человека, который, как говорят, и придумал этот термин — Большая Игра. Популяризировал это словосочетание Редьярд Киплинг, а вот автором его был лейтенант Артур Конолли из шестого полка легкой бенгальской кавалерии.

Артур Конолли (1807–1842). Everett Collection, Shutterstock.com

Он был одним из первых и одним из лучших полевых агентов лорда Элленборо. Его биография вполне типична для многих британских, да и русских разведчиков того времени: в подростковом возрасте уже на службе, в погонах, на войне, к 25 годам они уже состоявшиеся офицеры, ветераны сражений и настоящие патриоты своей страны — не важно, Англии или России. На самом деле, трудно переоценить заслуги этих бесстрашных мальчишек — русских и англичан — как исследователей малоизвестной в те времена Азии. Можно обсуждать их разведывательную деятельность и даже осуждать ее. Но не восхищаться этими людьми просто невозможно. Ведь это была все же не только война разведок. Это было соперничество равных, и причем соперничество уважительное. Хотя зачастую и жесткое.

Артур Конолли остался сиротой в 12 лет, его родители умерли один за другим, и у шестерых братьев Конолли выбора особенно и не было. Они все пошли на военную службу, и из шестерых братьев трое, включая его самого, погибли в Южной Азии, на службе Ост-Индской компании. Он окончил школу в Регби, добрался до Индии и в 16 лет поступил в Бенгальский конный полк легкой кавалерии корнетом. Его дальнейшая карьера показала, что он был человеком исключительной храбрости и настоящим товарищем. Кроме того, он был глубоко религиозен, искренне верил, как и многие в то время, в особую миссию христианства, в задачу христиан нести цивилизацию народам Азии и Африки, возможно, находящимся на других ступенях общественного развития. И многие офицеры или управленцы Ост-Индской компании всерьез полагали, что индийцы должны быть благодарны англичанам за то, что те их колонизировали. И стоит заметить, что на самом деле британцы в Индии отменили многие варварские обычаи. Например, они пытались запретить сжигать вдов вместе с умершими мужьями. Но даже в этом случае англичане поначалу не рисковали полностью запрещать обычаи. Газета «Московский телеграф» сообщала читателям следующее:

«Известен ужасный обычай Индиянок, Брамайской веры; оне должны сжигаться с мужьями, если их переживут; бесчестие и посрамление падает на ту женщину, которая откажется от сей ужасной жертвы и никакие убеждения, никакие средства не могут остановить страшного обряда. Англичане решились наконец препятствовать этому силою. Из одиннадцати, десять сожжений успевают они остановить, и за всем тем, в 1823 г., в Бенгале сожглось 575 женщин, в том числе 109 более 60 лет, 226 от 40 до 60, 208 от 20 до 40 и 32 менее 20 лет. В Калькутте сожглось в 1819 г. — 650, в 1820 — 597, в 1821 [92] — 654, в 1822 — 583, в 1823 — 575. Величайшая пошлина не останавливает Индийцов: оне продают последнее для получения дозволения. Решительно остановить Индийцов не смеют, ибо опасаются, что это возмутит их, а от предосторожностей правительства они употребляют всякие ухищрения»[133].

Надо сказать, что англичанам даже правление русских в Средней Азии — хоть они и были политическими конкурентами — казалось полезным для общественного блага и справедливого мироустройства. Основанное на принципах христианства британское правление представлялось высшим благом, дарованным варварским народам. Основанное на тех же христианских принципах русское правление тоже казалось вполне логичным и нужным. Даже в 1860-е годы, когда противостояние между империями в Азии было крайне обострено, когда русские войска брали один город за другим, английская пресса оценивала этот процесс скорее положительно. При этом надо понимать, что уже в те годы пресса не была вещью в себе, за каждой влиятельной газетой стояли определенные политические и финансовые группы. Правление русских, при условии, что оно остается достаточно далеко от индийских границ, было предпочтительнее правления мусульманских тиранов.

Михаил Африканович Терентьев — русский генерал, востоковед, историк и лингвист, участник военных кампаний в Средней Азии — приводил в своем фундаментальном труде «Россия и Англия в Средней Азии» такую выдержку из газеты «Таймс», сопровожденную язвительными замечаниями генерала (хочу заметить, что труд Терентьева вообще обязательно стоит прочесть всем, кто интересуется подробной историей русско-британской политической борьбы в регионе):

«Интересы Англии вовсе не требуют отнятия у русских их завоеваний (слава Богу!); владения русских на Оксе, на Яксарте и даже в Бухарии не грозят ни малейшею опасностью владычеству англичан в Ост-Индии… Мир положительно в выигрыше от неустанных завоеваний России, потому что трудно найти другую страну, где бы перемена правительства была так желательна, как в Средней Азии. Апатия и мусульманский фанатизм разных властителей, при отсутствии каких бы то ни было хороших качеств, превратили некогда плодоносные долины в голые пустыни, а цветущие богатые города в развалины.

Страна и население только выиграют от замены теперешнего бесправия русским духом порядка, как он ни механичен, как ни рутинен. А что проиграет от этого Англия? В далеком будущем ей грозят возможностью нажить себе соперника за владычество в Ост-Индии… Но прежде чем борьба за Ост-Индию сделается возможною, Россия должна будет покорить себе не только Хиву в Бухару, но и Авганистан, а этого в один день не сделаешь. Пока же завоевания России выгодны для торговых интересов Англии. Зависть русских фабрикантов не может наложить такого гнета на английскую торговлю, как анархия или грабежи азиатских деспотов»[134].

И Артур Конолли в целом симпатизировал русским. Он понимал желание Санкт-Петербурга освободить своих подданных из рабства в азиатских ханствах, полагал справедливой защиту христиан русскими на Кавказе. Но он был патриотом Англии, офицером и разведчиком. В 1829 году Конолли выехал из Лондона в Москву, а оттуда на Кавказ. Официально считалось, что он едет назад к местам службы, в Индию. Реально же он должен был по заданию руководства оценить русскую военную мощь в регионе и понять, насколько высоки шансы русских пройти к берегам Инда. Несмотря на то что отношения с Англией становились все хуже и хуже, а британские офицеры были инструкторами в армии вражеской Персии, в Тифлисе Конолли тепло встретили русские офицеры и даже снабдили казацким эскортом для проезда по самым опасным участкам пути до персидской границы, потому что в регионе шла война с черкесами, особенно усилившаяся после того, как из региона вытеснили турок — традиционных союзников черкесов. Конолли оценивал все, что видел в русской армии: офицеров и солдат, их вооружение, выучку, мотивацию и моральные качества. Все, что он увидел, его впечатлило, он был удивлен закалкой русских солдат, которые зимой спали в открытом поле, не имея даже палаток. Будучи сам офицером кавалерии, он был поражен ловкостью драгун русского полка, которые захватили вражескую крепость, подскакав таким стремительным галопом, что турки не успели закрыть ворота.

Пока он путешествовал по русским владениям, проблем у офицера не было. Он ехал официально. Но вся дальнейшая часть путешествия была задачей опасной и отчаянной. Конолли собирался добраться до Хивы через пустыню Каракум. И тут ему приходилось всерьез задумываться о маскировке и легенде. Он писал:

«Как бы хорошо европеец ни владел местным языком, путешествуя среди азиатов, ему чрезвычайно трудно избежать разоблачения. Его выговор, манера сидеть, ходить или скакать верхом… сильно отличаются от привычек азиатов. Чем больше он пытается как можно точнее все это имитировать, тем больше становится вероятность привлечь к себе нежелательное внимание»[135].

Конолли полагал, что для него было бы лучше всего вообще не маскироваться под местного жителя, а представиться врачом, предпочтительно французом или итальянцем.

«Такие путники там иногда встречались и не вызывали недоверия… Лишь немногие станут вас расспрашивать. Самые простые медицинские средства и лекарства позволяли излечить большую часть их болезней, а тому, кому ваше искусство не помогало, вы всегда могли сказать, что такая у него “нуссеб”, т. е. судьба, ничего тут не поделаешь».

Но вот у самого Артура Конолли не было медицинских инструментов и лекарств, чтобы подтверждать легенду путешествующего врача. И он решил ехать в Хиву из города Астрабад под видом базарного торговца шелковыми тканями, платками, мехами. Наняв проводника, слуг и верблюдов, он отправился в Хиву. Главной опасностью были отряды туркменских работорговцев, которые обычно совершали налеты на караваны на рассвете, когда путники, еще полусонные после долгого ночного перехода, останавливались для молитвы. Пожилых и тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте, сильных и красивых брали в плен, чтобы продать на рынках рабов в Хиве и Бухаре. Конолли повезло — его по дороге только ограбили, хотя и убить тоже собирались, во всяком случае, четверо разбойников попытались убедить караванщиков, что Конолли вовсе не торговец из Индии, а русский шпион, который везет золото для подкупа вождей кочевых племен. Его не убили лишь потому, что сначала не нашли золота, а потом побоялись вмешательства друзей из Персии. И как вспоминал разведчик, как раз слухи о том, что его уже разыскивают персидские знакомые, повлияли на решение разбойников отпустить его. На самом деле, скорее всего, речь шла о том, что вмешались английская агентура в Персии и резиденты Политического отдела Компании. Но понятно, что разведчик Конолли не мог написать об этом в книге и потому использовал слово «друзья».

В конце концов, лишившись товаров и денег, он благополучно вернулся в Астрабад, счастливый тем, что выжил. Кроме того, он все же выяснил, что влияние русских на восточном побережье Каспия отсутствует. Тогда упорный лейтенант решил поехать в город Мешхед, расположенный на границе Персии с Афганистаном. Оттуда офицер отправился в афганский Герат, в котором со времен поездки Кристи не было британских офицеров. Он добрался до Герата в сентябре 1830 года. Там в это время правил Камран Шах; его даже в Центральной Азии, где нравы были, скажем так, не очень мягкими, считали крайне жестоким правителем. Англичанин тайно провел в городе три недели, выдавая себя за мусульманского ученого, а на самом деле изучая, как и его предшественники, городские укрепления, а также возможности для обеспечения продуктами армии потенциального захватчика. Как Конолли смог обмануть тайную полицию шаха, неизвестно. Но факт остается фактом — разведчика не разоблачили.

Из Герата Конолли отправился в Кандагар, куда он пришел с группой мусульманских паломников, — это была дополнительная защита, разбойники старались все же не часто грабить людей, отправляющихся в хадж. В Кандагаре офицер тяжело заболел, едва не умер, и тут еще среди местных жителей прошел слух, что он английский шпион. Ему пришлось спасаться бегством, и через три недели он достиг берегов Инда. Невероятное путешествие было завершено. Артур Конолли смог собрать действительно важные сведения, большая часть которых легла на стол начальникам в виде конфиденциальных отчетов. Но какие-то записи он использовал для написания книги «Путешествие в Северную Индию сухопутным путем из Британии через Россию, Персию и Афганистан», она была опубликована в 1834 году.

Конолли так же, как и его предшественники, пришел к очевидному, в общем-то, выводу о том, что армия вторжения сможет пройти только двумя путями: или через Герат и Афганистан, или через Среднюю Азию и Афганистан. И если русские решат атаковать Индию, то пойдут из Оренбурга, а не вдоль восточного берега Каспия. Конолли полагал, что Герат мог бы стать русской базой в регионе, и потому никак нельзя было допустить его захвата. Но лейтенант сделал вывод, который до него мало кому казался очевидным: Афганистан может стать препятствием для любого захватчика. Он писал: «Афганцы мало что выиграли бы, если бы русские вошли в их страну, зато им было много чего опасаться. Если афганцы, как нация, решат сопротивляться захватчикам, трудности похода легко смогут стать непреодолимыми». Они будут сражаться храбро, непрерывно атакуя русские колонны на горных маршрутах, и смогут наносить удары по линиям снабжения войск. Удивительно, но так и случилось, правда, полторы сотни лет спустя, во время советско-афганской войны. Так происходит и сейчас, только уже с американцами и англичанами. Афганцы теперь на тех же горных дорогах атакуют их конвои и грузовики. Конолли советовал особо сосредоточиться на внутренней политике в Афганистане и не дать русским посадить на трон в Кабуле своего ставленника, а случись такое, следовало организовать его свержение.

Разведчик советовал своим начальникам оказать помощь хозяину Герата Камран Шаху, потому что таким образом можно было решить сразу две проблемы — удержать Герат, не дать взять его под контроль ни персам, ни русским и посадить на афганский трон условно «своего» человека. Конолли писал: «Если в борьбе с персами он[136] останется один, то только вопросом времени станет захват Герата их превосходящими силами, и дорога в Индию будет открыта для русских».

Все умозаключения Конолли совпали с подозрениями лорда Элленборо, который все больше и больше уверялся в том, что русские намерены вывести свою армию для удара на Индию. По мере того как Персия все больше оказывалась под русским влиянием — а шах там порой не принимал решения, не посоветовавшись с Симоничем, — истерика в Лондоне и Калькутте постепенно нарастала. Элленборо полагал, что русские войска в Персии находятся не для того, чтобы охранять русских купцов, что это уже готовится путь вторжения. И он писал в докладах, что надо сделать все, чтобы выкинуть русских из Азии и Персии, в первую очередь политическими и экономическими методами.

Самое интересное, что никаких серьезных планов вторжения в Индию у русского Генштаба не было. То есть, конечно, все русские генералы и политики понимали, что индийские колонии — это ахиллесова пята Британской империи. И страх, вызванный планами Наполеона, тоже все хорошо помнили. Но вот в Петербурге даже не помышляли об Индии вовсе. На тот момент не существовало даже серьезных, детально проработанных планов похода, скажем, на Бухару или Хиву, где тысячи русских людей находились в рабстве. Вся российская военная политика в отношении Азии носила характер исключительно оборонительный, и явных поползновений подчинить себе Азию силой Российская империя не предпринимала. Во всяком случае, до 1840 года, но к этому мы еще вернемся. У России не было ни сил, не денег воевать на два фронта, а на Кавказе как раз шла настоящая война, в которой успех одерживали то русские войска, то воинственные горцы. Но именно там англичане развернули новый фронт шпионской войны, ударить по русским тылам чужими руками, чтобы не дать России закрепиться в Азии. Очень по-британски.

О том, была ли русская экспансия на Северный Кавказ справедливой, была ли это война, имевшая в основе задачи обороны границ государства, или это была война захватническая и едва ли не колониальная, — споры ведутся постоянно. Скорее всего, тут есть место и тому, и другому мнению. Проникновение русского влияния на Кавказ началось еще в эпоху Ивана Грозного, и последующие века одни племена сами шли в русское подданство, другие были намерены воевать с чужаками до победного, и не последнюю роль играло то, что многие кавказские народы находились в тесной связи с Османской империей, причем связи были не только религиозными, но и экономическими. Но разбирать сейчас, в этой книге, всю историю войны на Кавказе нет смысла, да и задача не та. Важнее понять, какую роль в этом сыграли англичане.

Итак, несмотря на поражение в войне с Россией в 1829 году, Османская империя не собиралась терять свое влияние на Северном Кавказе, и, конечно, турецкая элита мечтала о реванше. А русские тем временем приступили к покорению Абхазии и более решительной борьбе с черкесами, населявшими западную часть Северного Кавказа, война с которыми началась еще за десять лет до этого. Словом «черкесы» тогда называли все народы, говорящие на адыгских языках абхазо-адыгской языковой группы; это собственно черкесы, адыгейцы, кабардинцы, шапсуги, абхазы, и иногда к ним же относили и убыхов. Иван Паскевич в докладе Николаю I указал, что горцы нападают на линейные поселения и крепости, проникают вглубь и грабят колонистов и переселенцев и пытались штурмовать Сухум. «По сим причинам, — писал Паскевич, — опасное соседство их потребовало наконец более прочного покорения».

В октябре 1829 года план был утвержден, военную экспедицию назначили на июль 1830 года. Но всем было понятно, что никакая операция не будет возможна, если не блокировать морскую контрабанду. 30 апреля 1830 года начальник Морского штаба генерал-адъютант Александр Сергеевич Меншиков отдал распоряжение адмиралу Алексею Самуиловичу Грейгу, сыну того самого адмирала Грейга, героя эпохи Екатерины II, отправить корабли для блокирования восточного побережья Черного моря. 5 мая глава МИД канцлер Нессельроде известил об этом русского посланника в Турции. Тот должен был объяснить султану, что блокада не направлена против торговли или против Турции в целом, что она касается только контрабандистов, которые из турецких портов перевозят горцам порох, свинец и оружие. А это началось почти сразу после того, как Турция подписала мирный договор. Финансировали эти операции, впрочем, не только и не столько турки, сколько англичане.

Для усиления морской группировки в Сухум были отправлены три 20-пушечных брига и 8-пушечный люгер. Уже 25 мая они задержали у берегов Абхазии британский торговый корабль «Адольфо», на его борту нашли 6 бочек с порохом. Еще через день русские корабли, угрожая оружием, выгнали шесть турецких судов из бухты Суджук-кале, у них не было разрешения на пребывание там. Контроль морской границы империи начал приносить ощутимые результаты. В декабре 1830-го возле берегов Абхазии задержали и арестовали 6 турецких судов, которые везли порох, оружие и свинец. Весной 1832-го был издан приказ не просто о задержании, но и о конфискации судов, причаливших к берегу в запрещенных для торговли районах. Исключение составляли случаи, когда суда были вынуждены спасаться от бури. В марте 1832 года Николай I утвердил инструкцию морских пограничников (хотя их еще не называли так):

«Для сохранения Российских владений от внесения заразы и воспрепятствования подвоза военных припасов горским народам военные крейсеры будут допускать к черноморскому восточному берегу иностранные коммерческие суда только к двум пунктам — Анап и Редут-Кале, в коих есть карантин и таможни, к прочим же местам сего берега приближение оным запрещается»[137].

Надо заметить, что английское правительство право России не то что на блокаду, а вообще на территории Северного Кавказа признавать не собиралось. Русского флота англичане не боялись, что было отчасти справедливо: ремонтной базы на Черном море у России практически не было, сухие доки начали строить лишь в 1836 году. Но тем не менее, еще в 1835-м русские корабли захватили или уничтожили почти 50 судов контрабандистов. А с 1836 года русские патрули начали курсировать в западной части Черного моря круглый год — поначалу они уходили на зиму в порты, — и туркам стало еще грустнее.

Но, конечно, все корабли захватить не удавалось. И на одном из таких проскочивших кораблей в Черкесию прибыл молодой англичанин. Точнее, шотландец. Звали его Дэвид Уркварт, ему было на тот момент 28 лет. Он родился в городке Кромарти, даже сейчас это считается глухой провинцией, насчитывающей чуть больше 700 жителей. Уркварт учился в нескольких школах во Франции, Швейцарии и Испании. В 1821 году он вернулся в Британию, поступил в колледж Сейнт-Джон, но не доучился, потому что мать разорилась — она была вдовой — и учиться ему стало не на что. В 1827 году он отправился добровольцем в Грецию, воевать на стороне восставших против турецкого владычества греков. Со стороны Османской империи это была крайне жестокая война — одна только Хиосская резня чего стоит. Тогда турки вырезали и продали в рабство все 120-тысячное население острова. Еще раз — все население острова. Это не фигура речи. Выжили 1800 человек. Но на отношение Уркварта к туркам это не повлияло. В 1831 году он попал в Константинополь в составе английской дипломатической миссии, которая должна была установить границы между Грецией и Турцией. Молодой человек общался там с советником султана Махмуда II, и чем больше он общался, тем больше проникался турецкими идеями, взглядами, культурой. Он стал считать турок храбрыми и благородными людьми. Насколько искренним он был — это большой вопрос. Также остается загадкой, действительно ли он был романтиком или же являлся профессиональным разведчиком. А тут как раз произошли события, которые убедили Уркварта в том, что Турция и правда стала почти вассалом Петербурга и вот-вот русские получат в свои руки путь на Индию.

После того как Греция обрела независимость в 1830 году, многие поняли, что Османская империя ослабела и можно с ее мнением не считаться. Франция тут же оккупировала Алжир, а в 1831 году самый могущественный вассал империи Мухаммед Али Египетский заявил, что более не желает быть вассалом, что теперь он независимый правитель. Началась Турецко-египетская война. Сын Мухаммеда Али, его звали Ибрагим-паша, стал во главе армии, которая вторглась в Сирию. Он взял несколько городов и крепостей на территории современного Израиля и Сирии, потом разбил войско Осман-паши, правителя Алеппо, заняв Дамаск, потом снова разбил турок возле нынешнего Хомса. После покорения Сирии Ибрагим-паша возле города Конья разбил превосходящие силы турецкой армии, хотя соотношение сил было 15 тысяч против 56 тысяч, и, по сути, закончил завоевание Малой Азии. Его флот подходил к Босфору, сам он стоял в шести днях пути от Константинополя.

И вот в этот момент помощь пришла с неожиданной стороны — от русских. Николай I послал на помощь Османской империи войска. Ими командовал Николай Муравьев — тот самый офицер, что когда-то совершил путешествие в Хиву. Теперь он был уже генералом, заслуженным ветераном войны с Персией и Турцией, участником штурмов крепостей, усмирителем польского восстания 1831 года. Адмирал Лазарев привел из Севастополя 4 линейных корабля и 5 фрегатов, на берег был высажен русский десант — несколько казачьих сотен и 2 пехотных полка с артиллерией. Ибрагим-паша захватил Смирну, но дальше не пошел. Он понимал, что такое русские войска, тем более что недавно закончились две войны, которые это наглядно показали, и он знал, кто такой генерал Муравьев. Переговоры с ним провел чрезвычайный посол и главнокомандующий сухопутными и морскими силами граф Алексей Орлов, который убедил Ибрагим-пашу не накалять обстановку, прислушаться к голосу разума и спокойно уйти назад, в Египет. Ибрагим-паша подписал с Махмудом II мир, а с Российской империей был заключен Ункяр-Искелесийский договор. Россия и Турция договорились о военном союзе, если одна из стран подвергается нападению, и секретная статья договора требовала закрытия Босфора для кораблей любых стран, кроме России. В Лондоне это сочли прямой угрозой своему положению в Средиземном море. И быстро нашли человека, который выполнил бы особую миссию по сдерживанию русских.

А Турция хоть и подписала Ункяр-Искелесийский мирный договор, но смиряться с потерей влияния на Кавказе все равно не собиралась. И пусть Россия считалась теперь вроде бы союзником, пусть хотя бы на бумаге, но это не мешало османам усилить помощь воюющим горцам. Более того, именно с 1833 года поток контрабанды, судя по отчетам российского морского ведомства, только усилился. Это, видимо, была такая благодарность русским за спасение империи. Хотя понятно, что Николай I спасал не турок и не их больное, слабое, гниющее изнутри государство. Он спасал свою страну, подарив России относительное спокойствие. Он понимал, как и за несколько лет до этого, что лучше один слабый и в целом понятный враг, чем десяток-другой воюющих государств в южном подбрюшье России, при том что каждое из этих новых государств может легко попасть в орбиту влияния Франции или Британии. А так, малыми усилиями, только лишь погрозив пальцем и пообещав использовать армию, Россия получила свободный проход через проливы и условно союзное государство. Правда, никто в Петербурге иллюзий не испытывал, и все понимали, что это за союзничек.

В принципе, эта ситуация многое объясняет, если спроецировать ее на современную нам политику. Скажем, на ситуацию на Украине. Целая страна, даже с русофобским правительством, все равно лучше, чем три-четыре маленькие Украины, в каждой из которых будет своя маленькая, русофобская и очень злая хунта.

А тогда, в 1833 году, как уже говорилось, значительную роль в финансировании горского сопротивления играла Англия и лично Дэвид Уркварт. В 1834 году он познакомился с вождями черкесов во время их пребывания в Константинополе. А потом и состоялась та самая тайная поездка на Кавказ. Он посетил горные крепости и села, участвовал в советах вождей сопротивления, он даже, как гласит одна из версий, придумал им флаг — три скрещенных стрелы и звезды над ними по числу народов и племен. Сейчас, в несколько измененном виде, это флаг Республики Адыгея. Вероятно, Уркварт симпатизировал горцам еще и потому, что был шотландцем по национальности. Черкесы тоже были горцами, тоже боролись за независимость, которую шотландцы отстоять не смогли. Английский разведчик учил горцев воевать против русских, они даже попросили его остаться в горах и возглавить их отряды. Уркварт отказался, пояснив, что будет лучше, если он вернется домой и добьется поддержки черкесов на государственном уровне. Он и правда был убежден, что выбить русских с Кавказа — это жизненно важная задача для Англии, потому что Кавказ станет плацдармом для русской атаки на Индию.

Дэвид Уркварт (1805–1877). Everett Collection, Shutterstock.com

Уркварт, несомненно, читал Вильсона, Киннейра и прочих аналитиков. И на самом деле, вернувшись в Лондон, Уркварт принялся писать статьи и репортажи о храбрых горцах, сдобренные лютой русофобией. Он опубликовал книгу «Британия и Россия», где снова предупреждал — русские строят коварные планы в отношении Азии и Ближнего Востока: «Вся Оттоманская империя немедленно перейдет от нас к ней[138], к тому времени она станет нашим явным врагом. Вооруженные силы, оружие, границы, крепости, сокровища и флот Турции, сейчас призванные действовать против России, станут действовать против нас — вымуштрованные, объединенные и направляемые ею. Поглотив Турцию, Россия затем поработит Персию. Персы, народ многочисленный, терпеливый и воинственный, будут Россией обучены и направлены без каких-либо проблем и больших затрат»[139].

Россия, писал Уркварт, только ждет, точнее, «выбирает свой момент… она не может просчитаться и упустить такой момент, как этот. На этом сосредоточены весь ее ум, энергия и ресурсы. Она начнет свое наступление только тогда, когда будет полностью уверена в успехе… Если Персия является заставой Индии, то еще в большей мере ею является Черкесия, которая защищает Афганистан и которая наравне с Персией защищает и Индию». И многие в Лондоне прислушивались к Уркварту — проливы и правда оказались под контролем русских, слабая Османская империя боялась любого окрика из Петербурга, хотя и продолжала по-мелкому гадить русским на Кавказе. Русофобия в Лондоне была модной. И Уркварт в этом смысле был тоже модным и своевременным. В итоге именно его назначили на пост первого секретаря британского посольства в Константинополе. И тут он развернулся во всю силу и мощь.

В 1835 году с его ведома на восточный берег Черного моря был заброшен капитан Лайоне с поручением возбудить горское население против России. 17 мая 1835 года в девяти милях от Геленджика была задержана русским бригом «Кастер» английская шхуна «Lord Charles Spencer». По прибытии в Геленджик шхуна подверглась осмотру и затем была освобождена, поскольку на ней не оказалось оружия и военных припасов, предназначенных для горцев. Но освобожденная шхуна, как писали в отчетах русские военные, на обратном пути «высматривала тамошние укрепления» и для этого «намеренно держалась ближе к берегам для высматривания».

Дальше Уркварт попытался организовать уже настоящую провокацию, чтобы втянуть Россию или в войну, или хотя бы в дипломатический конфликт. К берегам Кавказа была отправлена шхуна «Виксен». На борту находился контрабандный груз, и шла она прямо в район Суджук-кале, это ныне Новороссийск. Расчет был простой — если плавание пройдет удачно, это будет доказательством того, что Россия де-факто не контролирует Черноморское побережье Кавказа. В случае задержания шхуны Уркварт собирался устроить международный скандал: опять эти злобные русские ловят свободных людей ни за что ни про что и предъявляют им какие попало гнусные обвинения. Лютует кровавый режим.

Арендовавший шхуну агент Джон Белл получил четкие инструкции — идти в тот район, где встреча с русскими крейсерами практически неминуема. Более того, Уркварт пообещал ему, что если русские его задержат, то России тут же будет объявлена война. В итоге 12 ноября 1836 года шхуна «Виксен» была в глубине бухты Суджук-кале, в том месте побережья, где не было ни русской таможни, ни карантина. 12–13 ноября шхуна стояла на рейде и экипаж уже начал перевозку груза на берег горцам. По словам бежавшего из черкесского плена русского солдата, всего было переправлено 4 трехфунтовых и 4 шестифунтовых орудия, 200 бочонков пороха по 4 пуда и значительное количество холодного и огнестрельного оружия.

Экипаж шхуны успел уже выгрузить порох, пушки, оружие, а черкесы увезли все это в горы. Командир брига русского флота «Аякс» капитан-лейтенант Николай Павлович Вульф получил приказ задержать и привести в бухту Геленджика подозрительную шхуну, а «в случае малейшего с ее стороны сопротивления употребить силу оружия». 14 ноября бриг задержал «Виксен» в бухте Суджук-кале. Джон Белл поначалу отказывался подчиняться русским — дескать, Британия не признает ни вашей блокады, ни ваших прав на этот район Черного моря. Когда капитан Вульф пообещал просто расстрелять шхуну в упор вместе со всем экипажем, англичане поняли, что русские не шутят, и, подняв паруса, последовали за «Аяксом» в Геленджик. Так как судно было захвачено стоящим на якоре во время разгрузки, оно было признано контрабандным, его изъяли. О скандале быстро узнали в Европе, французский консул в Одессе писал своему начальству, что это умышленная акция англичан:

«Депеша французского консула в Одессе Шаллэ французскому министру иностранных дел графу Моле, 23/11 декабря 1836 г.

Спешу сообщить вашему превосходительству об очень важном, по моему мнению, событии. В начале текущего месяца к берегам Черкесии около Суджук-кале причалило английское судно, нагруженное товарами для местного сбыта и оружием. На его борту находился судовой приказчик, англичанин по фамилии Белль. Когда он приступил к разгрузке товаров, прибыл русский военный бриг “Аякс”, командир которого объявил, что он задерживает судно за нарушение блокады, и дал распоряжение готовить паруса к отплытию. Англичанин ответил, что его король никогда не признавал блокаду берегов Черкесии, что он протестует и будет противиться всеми возможными для него средствами насилию, которое хотят над ним совершить. Кроме того, он заявил о своем решении подчиниться только силе. Русский командир ответил, что в случае сопротивления судно будет потоплено, и немедленно приступил к приготовлениям, которые показывали, что его слова не были пустой угрозой. Тогда англичанин сдался, после чего капитан “Аякса” принял на борт судового приказчика Белля, а на задержанное судно послал офицера с частью своей команды для обеспечения сохранности взятого в качестве приза судна. Затем, заручившись приказом главного командира крейсирующих там военных судов, он направился с английским кораблем по направлению к Крыму.

Ночью порыв северо-западного ветра разделил оба судна, и в Феодосию прибыл один “Аякс”. Г-н Белль оттуда отправил письмо сюда своему консулу с заявлением своего протеста и с просьбой покровительства. До сих пор неизвестно о прибытии туда захваченного судна. Вот факт, а вот вызванные им предположения: некоторые лица даже из высших кругов общества предполагают, что захваченное у берегов Черкесии судно было умышленно туда направлено лордом Понсонби[140], а следовательно и английским правительством, с целью решительно и остро поставить вопрос о блокаде и пересмотреть его. Верить этому дает повод выбранное англичанином место побережья для выгрузки своих товаров, потому что как раз между Суджук-кале и Геленджиком находились военные суда, ускользнуть от которых не было никакой возможности»[141].

Но вот интересно, что этого не скрывали и сами англичане. То есть они открыто писали: да, вот отправили мы к берегам Черкесии наше судно, потому что считаем, что имеем на это право. Звучит несколько странно. Но тем не менее. Вот выдержка из газеты Journal de St.-Petersbourg от 31 декабря 1836 года:

«12 декабря в английской прессе, в частности в газете “Morning Chronicle”, появилось сообщение, что из Константинополя несколькими лондонскими арматорами отправлена шхуна “Виксен”, причем совершенно открыто заявлено, что он отправлен с целью перевоза на берега Черкесии груза, состоявшего по большей части из пушечного пороха. Кроме того, в газетах было сообщено, что товар этот в русском тарифе запрещен и что отправка “Виксена” предпринята умышленно, из нежелания считаться с установленным для борьбы с запрещенной тайной торговлей наблюдением, проведение которого на этой прибрежной полосе возложено на русские крейсеры.

12 ноября вечером, около берегов Черкесии, в виду Геленджика, появился “Виксен”. Бриг императорского флота “Аякс”, под командованием капитана Вульф, получив от командира поста приказ следить за движением этого судна, настиг его днем 14. Он его обнаружил на якоре в глубине бухты Суджук-кале, в том месте побережья, где не было ни таможни, ни карантина. В момент, когда “Аякс” настиг его и захватил, находившаяся на берегу часть его экипажа бросилась на веслах догонять судно. На вопрос о цели их прибытия капитан корабля Томас Чайльдс и собственник груза Джемс Белль заявили без всякого колебания, что они прибыли с намерением торговать с населением побережья, что груз судна состоял из соли — товара, ввоз которого в порты Черного моря и Азовского самым определенным образом запрещен.

На основании этих двух доказанных фактов “Виксен” был немедленно задержан и отправлен 15 ноября в Геленджик, куда он прибыл на другой день, 16-го.

Следствие установило, что шхуна “Виксен”, под командованием капитана Томаса Чайльдса, является собственностью господ Александра Полдена и Томаса Мортона из Лондона; она была зафрахтована бухарестским торговым домом “Белль, Андерсон и Ко” для плаванья в Константинополь, по Дунаю, по Черному морю, Азовскому или Мраморному, и в силу этого контракта помянутое судно было предоставлено в распоряжение г-на Джемса Белля, который нагрузил в Константинополе судно солью; что этот последний скрывал от капитана цель своего путешествия до 7 ноября, когда они вышли из Босфора; что капитан, узнав, что он должен направиться к совершенно ему неизвестному побережью, указал г-ну Беллю на необходимость взять пилота; что г-н Белль, наняв на эту должность пилота турка из Самсуна, 11 ноября дал капитану распоряжение направляться к Тугхе, Пшады или Суджук-кале — три места, где нет ни таможни, ни карантина; что благодаря ветру он не мог пристать к двум первым пунктам, и ему пришлось направиться в Суджук-кале; что корабль, по показанию капитана, стоял на якоре 36 часов до того, как его настиг “Аякс”; что в этот промежуток времени г-н Белль вошел в сношения с обитателями побережья, по его признанию для того, чтобы торговать с ними; что груз корабля, по заявлению капитана, состоял исключительно из ста бочек соли. Наконец, обнаружен факт, который при настоящем стечении обстоятельств приобретает очень серьезное значение, a именно, что из 4-х пушек, которыми был снаряжен корабль, по данным его документов, на борту находились только две.

На это обстоятельство необходимо тем более обратить внимание, потому что в “Morning Chronicle” утверждали, что груз “Виксена” составляет, главным образом, пушечный порох, для выгрузки которого достаточно было 36 часов.

Как только все эти обстоятельства доведены были до сведения императорского правительства, тотчас же им был дан приказ адмиралтейству Черного моря конфисковать шхуну “Виксен” и ее груз и объявить, что они захвачены в качестве приза.

Что касается экипажа, то, несмотря на то, что он навлек на себя за нарушение санитарных законов, установленных во всех европейских странах, самое строгое наказание, его величество император соблаговолил принять во внимание смягчающие их вину обстоятельства, на основании которых можно считать, что капитан Чайльдс с самого начала не знал о замысле и вся ответственность за него и стыд падает только на арматоров, пытавшихся привести его в исполнение. Вследствие этого император отдал приказ прекратить дальнейшее следствие, возбужденное против капитана Чайльдса, освободить его, так же как его экипаж. Более того, узнав из расспросов адмиралтейств о том, что эти лица дошли до полного обнищания, его величество предписал новороссийскому генерал-губернатору графу Воронцову снабдить их деньгами, нужными им для возвращения в Константинополь»[142].

Буквально в это же время глава русского МИД граф Нессельроде пишет русскому послу в Лондоне графу Поццо ди Борго депешу такого содержания:

«Если вспомнить, граф, те выражения, какими “Morning Chronicle” возвестил об отправлении этого корабля, то нельзя сомневаться ни в причине, ни в цели этого преступного замысла. В самом деле оно является не чем иным, как новой попыткой политической фракции, состоящей из английских революционеров и осколков польского восстания, постоянно стремящихся под любым предлогом возбудить шум в парламенте против России и тем направить английское министерство по ложному пути и, наконец, посеять несогласие между двумя странами и привести их к серьезным осложнениям и даже к прямому конфликту.

Мы даем самую широкую гласность фактам, вызвавшим задержание “Виксена”. Мы громко заявляем о всех незаконных и постыдных намерениях арматоров, замысливших отправление этого корабля. Но в то же время мы совершенно отказываемся от мысли, что это отправление может быть приписано английскому правительству.

Мы ограничились тем, что возложили ответственность за это предприятие на арматоров, которые его замыслили на свой счет и риск. Кроме того, чтобы показать, что конфискация корабля сама по себе является актом высшей справедливости, и чтобы рассматривать его отдельно от всего, что могло бы с некоторым правом вызвать симпатии английского общества, наш августейший государь почел долгом распространить свое милосердие на капитана и весь его экипаж.

Мы убеждены, что министерство, ознакомившись со всеми документами, которые мы ему только что представили, будет иметь полную возможность свести на нет этот протест, объявив, что если бы какое-нибудь судно под русским флагом приблизилось к берегам Ирландии или Индии с такими же намерениями, какие были у арматоров “Виксена”, то с ним британское правительство поступило бы так же, как русские власти поступили с “Виксеном”»[143].

Если кому-то кажется, что провокации в отношении России придумали вчера и что русским дипломатам только сейчас, в 21 веке, приходится сталкиваться с двойными стандартами, то вот вся эта история с «Виксеном» — лишнее подтверждение тому, что ничего нового в отношениях нашей страны с Западом нет. И за последние двести лет ничего не менялось. Даже вот эта попытка апеллировать к голосу разума британских парламентариев — «а если бы у берегов Ирландии или Индии» — очень напоминает то, как мы сегодня пытаемся говорить с Западом. Но как тогда, так и сейчас слышать и слушать Россию не хотят.

Вот характерная депеша русского посла в Константинополе Аполлинария Петровича Бутенева вице-канцлеру Нессельроде, написанная в январе 1837 года:

«Вне всякого сомнения, английское судно, о котором идет речь, открыто было нагружено солью, под солью тайно были положены боевые припасы. Отправлено оно было к берегам Черкесии с заранее обдуманным намерением. Это отправление очень похоже на путешествие лондонских арматоров, к которому поощряли их прошедшим летом с одной только целью — нарушить наши санитарные правила и спровоцировать споры между правительствами.

Уже довольно продолжительное время английская пресса и британские агенты в Турции не перестают распускать нелепейшие, ненавистнические утверждения, подвергая сомнению суверенитет России над народностями Кавказа и возражая против утверждения нашей власти в этой стране; эти толки злонамеренного невежества, я должен, к сожалению, это сказать, подкреплялись часто плохо завуалированными намерениями и поступками английского посольства в Константинополе.

В то же время, различные британские эмиссары были направлены в те места, чтобы возбуждать восстания и раздавать горцам боевые припасы и убеждать их в том, что Порта не отказалась от своих старинных сюзеренных прав над ними и что иностранные державы поддержат их, что черкесские изгнанники, вроде Сефер-бея и другие совсем неведомые, найдут здесь покровительство и поддержку английского посольства, которое пыталось разбудить давнюю ненависть турок, убедить их, что Россия никогда не сможет поставить на твердое основание свою власть над народами Черкесии. Так, например, драгоман английского посольства без всяких колебаний серьезно заявил туркам, что фактическая независимость Черкесии накануне своего установления и будет формально признана Англией и другими государствами. Эти происки и инсинуации, как можно было предвидеть, достигли высшей степени, когда совершилось странное назначение г-на Уркарта на пост секретаря английского посла в Константинополе. Эта личность не преминула проявить себя поступками, какие можно было ожидать от автора таких выпадов против России и редактора “Portofolio”. Поссорившись со своим шефом, протеже которого он был, он покинул здание посольства и стал кочевать из одного квартала города в другой; он завязал большие связи среди турок, часто он носит турецкий костюм и имеет вид и повадки скорее тайного эмиссара, чем дипломатического представителя. Я узнал недавно, что г-н Уркарт дошел до того, что придумал с большой экзальтацией как бы национальный флаг для черкесов и хвастался этим так открыто, что Порта была вынуждена запросить об этом драгомана британского посольства.

Не желая вскрывать здесь того, как подобные происки мало согласуются с достоинством великой державы и с общественными функциями ее агентов, я вынужден признать, что политика Англии и Турции не пренебрегает такими средствами для того, чтобы вредить нашему влиянию и нарушить установившееся ныне согласие с Портой. Но я полагаю, что могу с уверенностью прибавить, что, теперь по крайней мере, эта злонамеренность проявляет себя осторожнее, она не так очевидна, потому что, с одной стороны, турки, судя по некоторым фактам, не воспринимают так легко, как раньше, направленные против России инсинуации, а с другой стороны, английская политика сама старается парализовать то зло, которое она хотела бы нам причинить, необдуманно теряя расположение Порты ничем не обоснованными сплетнями, высокомерным неуместным тоном, оскорбляющими происками и бесплодными угрозами»[144].

А тем временем в английской прессе раздувался скандал — в газетах выходили статьи о том, что Англии следует предпринять энергичные действия на Черном море и в Черкесии. В одной из статей автор писал, что горцы, если они получат сотню английских пушек, будут совершать набеги на Тифлис, Ганджу, Георгиевск и что это для них станет «обычным делом». А результатом будет разгром русской армии на Кавказе. Английская пресса также сообщала, что на Кавказ брошены многочисленные корпуса русских войск, что их потери превышают 1 миллион человек, что Британия должна поддержать создание государства «Черкесия».

Сто пятьдесят лет спустя, в 90-е годы 20 века, те же газеты будут писать о том, что Англии надо поддержать создание на Кавказе государства Ичкерия с Джохаром Дудаевым во главе и свободолюбивые чеченцы имеют право воевать с кошмарной имперской Россией. А Евросоюз обещал ввести санкции против России, если она не прекратит немедленно войну на Кавказе. Тогда же, в 1837 году, в английском парламенте консерваторы заявляли, что Россия не имеет права владеть Кавказом, а свобода торговли в Черном море должна быть обеспечена через присутствие британского военного флота в регионе. Многие и правда всерьез полагали, что дело не в политике, не в желании вытеснить русских с Кавказа, а в торговых интересах Британии. О том, какая была обстановка в Британии, можно судить по этому письму русского посла в Лондоне Поццо ди Борго канцлеру Нессельроде от февраля 1837 года.

«Сегодня утром в газетах появились корреспонденции г-на Уркарта — константинопольского любимого агента короля и лорда Пальмерстона[145]. Посылаю Вам “Times” и “Morning Chronicle”, в них помещены два письма, написанные, хотя в разных выражениях, но в одном духе. Их главная цель возбудить общественное мнение против нас и уколоть тщеславие и самолюбие нации и правительства. Они направлены против лорда Понсонби[146], который удалил от себя этого негодяя (Уркарта), и против лорда Дюрэма, хотя последний в них не назван. Какие раздоры и какой скандал в английском посольстве в Константинополе! Интриган низкого пошиба послан для контроля над послом, при котором он состоит, а также и над английским представителем в Петербурге! Прочтите эти письма в вышеупомянутых журналах, и вы будете удивлены. Они появились в печати не без злого умысла, в них порицаются осторожность и бдительность, проявленные при этих событиях, которые изображены так превратно и так подло, что они неизбежно произведут очень дурное впечатление и ими воспользуются, как средством и как аргументами все те, которые хотят нарушить мир»[147].

Русско-британские отношения, конечно же, резко охладели. Пальмерстон категорически отказался принять русские объяснения, он, как и парламентарии, заявлял, что у России нет никаких прав на Кавказ. Действия русских властей в британской прессе назывались грубым произволом, попранием норм, и снова и снова призывали к войне.

Николай I, надо отдать ему должное, реагировал на британскую истерику с железной выдержкой, хотя говорят, что на сообщения из Лондона о реакции Пальмерстона император заметил: «Это война! Страшная война!» Но на донесении посла о разговоре с Пальмерстоном император лично сделал пометку с требованием передать британскому послу, что «…я ни в чем не изменю моего образа действия; что останусь хладнокровным, что я буду защищать наши права во что бы то ни стало». Он приказал привести в состояние повышенной боевой готовности армию и флот, непосредственно Черноморской группировке поставили задачу перебросить русский десант на Босфор и атаковать Константинополь в течение суток после получения распоряжения. И, как по мановению волшебной палочки, в Лондоне вдруг стали затихать разговоры о военном вмешательстве в русские дела на Кавказе. Нет, конечно, истерика разом не прекратилась, но градус заявлений сильно упал, как, впрочем, происходит каждый раз, когда Запад видит русскую решимость воевать. Одно дело — дразнить русского медведя и даже пугать, другое дело — вывести его из себя окончательно. Эту разницу в Лондоне понимали уже тогда. Но вот провокации на Черном море не прекратились. Джон Белл, а это был, безусловно, человек отчаянный и дерзкий, настоящий авантюрист, в апреле 1837-го отправился в Трапезунд, где нанял турецкую фелюгу и купил груз пороха на сумму в 5 тысяч пиастров, чтобы летом плыть в Черкесию. О чем тут же узнала русская разведка.

«1837 г. июня 1. — Предписание Тифлисского военного губернатора Грузинскому гражданскому губернатору о недопущении в Грузию английского агента, намеревавшегося пробраться к горцам, № 457.

Г. военный министр от 30 прошлого апреля № 163 сообщил г. главноуправляющему в Грузии, что до сведения государя императора дошло, что бывший на захваченной крейсерами нашими шхуне Vixen купец Бель отправляется вновь в сопровождении двух лиц из Константинополя в Требизонд, дабы оттуда пробраться морем или сухим путем к горским народам, и что он снабжен от английского посла в Константинополе паспортом в Черное море. Таковое новое покушение сего лица на проезд к горским народам должно неоспоримо скрывать неблагонамеренные замыслы, а потому его императорскому величеству угодно, чтобы приняты были самые строгие меры к наблюдению за его действиями и к воспрепятствованию ему в исполнении враждебных его предположений.

Вследствие чего бар. Григорий Владимирович Розен и предписал генерал-майорам кн. Бебутову, Горихвостову и Эспехо, а равно полковнику Фрейнду принять деятельные меры для преграждения англичанам сим всякой возможности проникнуть к горцам и вообще в наши пределы, если же они скрытным образом проберутся куда-либо через границу, то, открыв их, подвергнуть полному шестинедельному строгому карантинному очищению и тогда же с нарочным донести ему.

Извещая ваше сиятельство о таковом распоряжении его высокопревосходительства, сообщенном мне в предписании его от 20 прошлого мая с № 61, покорнейше прошу вас именем барона Григория Владимировича (Розен) иметь строгое с вашей стороны наблюдение, чтобы упомянутые иностранцы в случае тайного прохода их через границу не скрывались где-либо в Грузии. Генерал-лейтенант Брайко»[148].

Перехватить английских агентов не удалось, их на самом деле на Кавказ прибыло сразу двое. Первый — это собственно Джон Белл, второй — Джеймс Лонгворт — дипломат и журналист, он тоже был участником авантюры со шхуной «Виксен». Это именно он писал статью в газету «Morning Chronicle», на которую потом ссылались русские газеты и дипломаты, в ней были, в частности, такие слова: «Шхуна “Виксен”… отплыла из Константинополя с инструкцией прорвать… блокаду, установленную Россией у берегов Черкесии… Груз судна состоит главным образом из пороха — статьи, запрещенной русским тарифом, но именно поэтому и тем более это высоко оценивается с точки зрения решительного характера экспедиции, т. к. это дает возможность испытать законность блокады… Прошло лишь 2 года с тех пор, как мистер Давид Уркварт, в то время еще пионер этого дела, стремившийся использовать все средства, которые бы могли способствовать его успеху, пренебрегая всеми трудностями и подвергая себя серьезному риску, проник внутрь интересующей его страны. С тех пор он убежден, что эффективное сопротивление России нужно оказывать именно здесь»[149].

О том, что они оба делали на Кавказе, можно узнать из их собственных воспоминаний. В 1840 году Белл опубликовал свои дневники под названием «Journal of Residence in Russia during the Years 1837, 1838 and 1839 by James Stanislas Bell» («Дневник путешествия в Россию в 1837, 1838 и 1839 годах»), а Лонгворт в том же году издал два тома мемуаров под названием «A year among the Circassiens» («Год среди черкесов»). Вот что интересно — по Джону Беллу, он провел три года в России, хотя и у черкесов. Где логика, если Лондон не признавал прав России на Кавказ? Белл рассказал, что его поездка к черкесам была подготовлена по инициативе главы МИД Пальмерстона, что английский дипломатический аппарат всячески помогал осуществлению этой авантюры, что лично английский посол в Константинополе лорд Понсонби вел переговоры с князем Сефер-беем — представителем старшин двенадцати кавказских племен.

Ну а уже на самом Кавказе Белл и Лонгворт проводили следующие, как сказали бы сейчас, диверсионно-разведывательные мероприятия. Они курировали контрабандный ввоз огнестрельного оружия на Кавказ, везли его на турецких судах. Они занимались подкупом вождей или старшин племен натухайцев и шапсугов. Они от имени британского правительства обещали, что Англия намерена защитить независимость черкесов и даже будет воевать против России, чтобы помочь им. Короче говоря, они финансировали войну, нагло врали горцам и использовали их как орудие английской внешней политики.

По воспоминаниям обоих шпионов, особую важность для них представляла задача распространения среди черкесов принятия так называемого «национального обета». Это было особое изобретение Уркварта, он запустил его в оборот в 1834 году. Тогда он впервые подбросил горским лидерам идею о том, что им стоит объединиться с другими горцами под властью одного лидера «и под общим знаменем». Так и родился обет, этакая клятва вечной вражды и войны против русских, а также против «изменников» и «предателей», то есть тех горцев, которые либо принимали мир, предлагавшийся русскими властями, либо вступали с русскими в торговые отношения. Англичане создали систему жесточайшего террора на основе этого сочиненного ими же обета: нарушители клятвы подлежали смертной казни, имущество их делилось между палачами, а дети казненных продавались в рабство во избежание того, чтобы из них не вырастали мстители в родной стране. Это вам ничего не напоминает? Не напоминает той системы отношений, которая вдруг, словно ниоткуда, появилась в постдудаевской Чечне в 1996 году? Не напоминает нынешнюю систему формирования бандподполья в Дагестане, где все люди делятся самими бандитами на «истинных мусульман» и «мунафиков» (то есть вероотступников)? Так вот, все это придумали англичане.

Впервые церемония принятия «обета» состоялась в августе 1834 года. И, как писал Белл, происходила она «не без кровопролития». Потом Уркварт уехал, горцы всю эту британскую пафосную человеконенавистническую ересь подзабыли, но когда британцы вернулись, то с ними вернулся и «обет». В дневнике Белла есть замечание о том, что «распространение этого важнейшего мероприятия — введения национального обета, дает мне особенное удовлетворение, так как это — наше, английское достижение».

В 1837 году в Черкесию под именем Надир-Бея прибыл британский агент Найт, он приехал в форме королевского эдинбургского стрелка, собрал горцев, чтобы раздать им оружие, и заодно заставил их дать придуманную Урквартом клятву; при этом было решено собрать по подписке фонд для выдачи наград за доносы на виновных в сношениях с русскими. Еще горцев учили методам партизанской войны, объясняли тактику ведения боевых действий европейскими армиями. Белл писал: «Я верю, что отчасти эти советы содействовали героическим успехам, начавшимся перед моим отъездом. Полагаю, что я не обязан оправдываться в своем вмешательстве в военные дела чужой страны, хотя оно и не входит в сферу деятельности английского купца».

Еще английские разведчики помогали писать горцам послания русским генералам, которые то и дело изумлялись, откуда черкесы вдруг стали настолько хорошо разбираться в европейской политике. Белл не раз подчеркивал в своих дневниках, что в Черкесии он самоотверженно защищал Турцию, Персию и Индию, а сами черкесы «сражаются за наше дело». Черкесы же — отважные, искренние и несколько наивные — думали, что сражаются за свою независимость с помощью хороших друзей, англичан.

Русская разведка и контрразведка пыталась пресечь деятельность англичан, во всяком случае информацию о том, чем англичане занимаются и сколько их на Кавказе, русские военные имели довольно точную.

«1837 г. мая 25.

Рапорт Командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории — генерал-лейтенанта Вельяминова 2-го, Командиру Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютанту Розену о подрывной деятельности английских агентов против России среди горцев, № 288.

Лагерь на р. Пшад.

Секретно.

Прибыв 15 числа настоящего месяца в Геленджик, получил я следующее известие.

Около шести недель тому назад два англичанина, взятые на судне, схваченном прошедшую осень в Суджукской бухте, прибыли к черкесским берегам. В то время готовы были к отправлению в Константинополь назначенные от шапсугов и натухайцев натухайский 1-ой степени уздень Кириоко-Цинамюз и с ним двое старшин, чтобы узнать, должны ли черкесы ожидать обещанной им от английского правительства помощи. Английские агенты остановили их и объявили в народе, чтобы не входить ни в какие переговоры с российским правительством до получения дальнейших распоряжений, которые вскоре должны последовать. Собрание шапсуг и натухайцев немедленно сообщило о том абадзехам, приглашая их действовать согласно с ними.

Бывшие между горцами в прошедшем году два англичанина прибыли на Пшад за две недели перед сим на турецком судне, нагруженном свинцом и сталью. С ними должен был приехать и натухаец Наго-Исмаил, но он опоздал к отъезду их оттого, что из Константинополя ездил на пароходе для свидания с Сафер-беем Зоноковым, от которого получил письма и для семейства его, оставшегося в горах, разные посылки; теперь и Наго-Исмаил пристал уже к черкесским берегам. Прошлогодние английские агенты вручили собранию горцев бумагу от имени своего правительства, которою советует им явиться к начальствующему на Кавказе и объявить, что они совершенно смиряются, чтобы он, с своей стороны, прекратил военные действия, что Россия не имеет на них никакого права как [на] народ, независимость коего всеми признана. Есть ли после того военные действия Российским правительством прекращены не будут, то послали бы о том немедленно уведомление в Константинополь чрез Наго-Исмаила, о котором упомянуто выше.

Четыре английские агента, находясь в горах, распускают между народом слух, что если военные действия прекращены не будут, то немедленно, по получении о том известия в Константинополе, должен отплыть к черкесским берегам соединенный флот некоторых европейских держав, турецкого султана и египетского паши, — всего до трехсот судов с десантным войском и нужными снарядами, что вскоре прибудет Сафер-бей Зоноков в сопровождении прежде посланных от шапсуг депутатов на двух судах, нагруженных единственно свинцом и порохом, и что сами они остаются между ними как залог исполнения всего обещанного.

Эти ложные разглашения вновь произвели всеобщее волнение в народе, который начинал уже тяготиться понесенными от войны бедствиями. Теперь положено в случае продолжения военных действий вооружиться поголовно и действовать единодушно. С предложением о прекращении военных действий положено три раза послать к начальствующему здесь войсками.

Справедливость этого известия отчасти подтвердилась. Вслед за отрядом прибыли в Геленджик посланные от шапсугов и натухайцев. Они объявили мне, что народ решается прекратить военные действия, что король английский взял на себя быть посредником между ними и русским правительством. В полной уверенности, что не поверят мне, я однако же объяснил им по мере возможности, что они обмануты английскими бродягами.

Нет сомнения, что посредничество английского короля, соединенный флот и обещаемый десант с нужными воинскими снарядами, — все это есть наглая ложь со стороны английских агентов. Не менее того закоснелые в невежестве горцы верят этому и в надежде на обещаемое пособие предпринимают сопротивляться всеми зависящими от них средствами.

Я объявил посланным, что без разрешения вашего высокопревосходительства не могу прекратить приказанных мне действий, и они просили, чтобы уведомить их о получении ответа вашего по этому предмету. Генерал-лейтенант Вельяминов»[150].

Бороться с английским влиянием русским военным было непросто. Но тем не менее сведения о делах и делишках британских эмиссаров русская военная разведка получала регулярно. На Кавказе у русских были лояльные им князья, старейшины, была и завербованная агентура, кто мог бы за деньги как-то оказывать содействие, формировать горское «общественное мнение». Но вот имен этих людей история не сохранила, в отличие от имен агентов и разведчиков в Средней Азии. Хотя, может быть, конечно, где-то в секретном военном архиве на пыльной полке лежат данные на тех героев, которые порой ценой жизни добывали столь нужные для Петербурга сведения. А они точно были. Ведь были точные аналитические отчеты о происходящем в горах. Например, такие, где содержатся подробные установочные данные на шпионов, их пособников и подготовлены оперативные материалы об их деятельности.

«Рапорт начальника Черноморской береговой линии, генерала Раевского (от 8 апреля 1838 года за № 8) командиру отдельного Кавказского корпуса, генерал-лейтенанту Головину.

В 1836 году, в июне месяце, натухайцы и шапсуги имели близ урочаща Варданэ собрание, целью которого было вступить под покровительство России. Два англичанина внезапно явились посреди сборища, вручили старшинам знамя английского короля и именную грамоту с обещанием покровительства Англии и пажа египетского. Умы взволновались и, вместо покорности, горцы разошлись, положа единогласно умереть за свою независимость. Почетнейшие старшины были готовы к отплытию с англичанами, чтобы испросить помощи вышеупомянутых держав. Англичане эти были — купец Белл с товарищем — деятели возмутительной пропаганды; они, с помощью своего сообщника Сефир-Бея Зонока, пристали к черкесским берегам близ устья речки Макужи.

Сефир-Бей, родом из шапсугских князей, еще в детстве за буйный нрав был продан родителями туркам. Оттуда он бежал в Одессу, где благосклонное начальство приняло его в лицей; потом он поступил в 12-й егерский полк и прибыл с ним в Черноморию. Узнав о смерти родителей, Сефир-Бей обокрал полкового командира и бежал восвояси, где получил оставшееся ему наследство. Состоя на турецкой службе и уже в чине бим-баши (полковника), он, в 1828 году, был взят в плен в крепости Анапа. На следующий год, выпущенный из плена, он возвратился в Турцию и жил попеременно в Трапезонде и Синопе. Там, войдя в сношение с английскими агентами, Сефир-Бей первый дал им средства вступить в землю горцев. Сам же он отправился в Константинополь, откуда вслед за Беллем выслал в Батум восемьдесят бочек пороху для постепенного доставления горцам на мелких судах.

В то же время новый английский агент, именем Лонгворт, выехал из Трапезонда и, при помощи Сефир-Бея, пристал к джигетскому берегу, что за Гаугою, на север от Абхазии… Лонгворт также предъявил грамоты, кои убеждали горцев не покоряться России и обещали им вспоможение. Джигеты оказали ему большие почести, с восторгом поверили ему и с почетнейшими старшинами проводили его к Геленджику, где Лонгворт соединился с Беллем.

Послы от шапсугов, натухайцев и джигетов прибыли в августе месяце в Константинополь. В это время султан, по требованию нашего правительства, приказал сослать Сефир-Бея в Базарджик, что близ Филипополя. Однако же Сефир-Бей успел с англичанами уверить горцев, что мнимая его ссылка вымышлена для обмана русских и что он весною опять прибудет к черкесским берегам с вспомогательным войском; при этом он умолял их не покоряться России, избрать из всех главных поколений по одному почетному старшине, которым и ожидать его прибытия в Цемесской долине, при Суджукской бухте. Посланные возвратились к концу декабря, а в первых числах января шумное собрание, многочисленнее прежних, уже стеклось при реке Атакуши; оно единодушно согласилось на предложение Сефир-Бея и тут же назначило требуемых старшин. Горцы, проведав об угрожающей им весною 1837 года экспедиции генерала Вельяминова, новым собранием положили отправить в Константинополь двух узденей 1-й степени — натухайца Магомета Коас и шапсуга Куриака Цинамес. Им поручено было узнать, можно ли надеяться на обещанное покровительство и умолять об отправлении к горцам вспомогательных войск. При самом же отъезде (в первых числах апреля) английские агенты прибыли на берег губы, что на север от Геленджика. Это был Белл с товарищами. Захваченный в предыдущую осень нашими крейсерами в Суджукской бухте на шхуне Вихсен и едва освобожденный, Белл вновь приехал из Константинополя. Достойно замечания, что английский посол уговорил собрание отказаться от всяких переговоров с русскими до получения дальнейших распоряжений. Собрание шапсугов и натухайцев немедленно сообщило об этом абадзехам и джигетам, приглашая их действовать согласно с ними.

Вскоре Лонгворт с товарищем прибыл в Пшаду на турецком судне, нагруженном свинцом и сталью; вслед за ним явился Наго-Измаил, посланный Сефир-Беем. Белл, Лонгворт и Наго-Измаил вручили горцам бумаги от имени Сефир-Бея и английского правительства. В этих бумагах советовали горцам явиться к русским с обещанием прекратить набеги в наши границы и с требованием, чтобы и русские, с своей стороны, прекратили военные действия и чтобы Россия, не имеющая на них права, признала, по примеру Англии и других держав, независимость горцев. Если же русские, сказали англичане, не прекратят военных действий, сообщите о том в Константинополь через Наго-Измаила, и к вам приплывет союзный флот европейских держав, султана и египетского паши, состоящий из трехсот судов, с десантным войском и нужными снарядами; мы у вас останемся в залоге обещаний. 15 мая генерал Вельяминов прибыл с отрядом в Геленджик. К нему явились посланные от шапсугов и натухайцев с вышеописанными предложениями и с решительным отказом в покорности, причем объяснили, что король английский взял на себя посредничество между ними и русскими.

Несмотря на старания англичан, горцы не могли иметь на долгое время несколько тысяч войска в постоянном сборе; средства к существованию войска скоро истощились, а способов к подвозу продовольствия не было; по причине безначалия между ними каждый по произволу оставлял сборище.

Белл выписал из Трапезонда на пять тысяч турецких пиастров пороху; судно было захвачено нашими крейсерами, но порох был уже выгружен. Лонгворт на большой турецкой лодке доставил железа, серы и других припасов на тридцать тысяч пиастров.

В начале осени новые агенты, именно капитан Морринг и лейтенант Иддо, прибыли к черкесским берегам на английском купеческом двухмачтовом судне, нагруженном военными припасами. Судно сие миновало Фазы (что почти в тридцати пяти французских милях на западе от Трапезонда по южному берегу Черного моря) и пристало неподалеку от Геленджика, у небольшого залива Дживка. Судно сие, по словам черкесов, прибыло из Англии. В ноябре они снова приезжали в Синоп. Капитан Морринг и находившийся при нем ренегат поляк Пашинский обещали весною возвратиться на Кавказ и соединиться с Беллем и Лонгвортом. Лейтенант же Иддо отправился в Англию с образчиками серы, свинцовой и другими металлическими рудами, найденными в горах. Добывание этих металлов, говорили англичане горцам, должно служить на гибель русским.

Ныне англичане ласково принимают наших беглых солдат, особенно поляков, стараясь вооружать их против нас, но старания их до сих пор неуспешны. Беглые большей частью обращались в рабов, продавались в Трапезонде; откупщики медных руд покупали их для работ; но с построением новых крепостей и при большей бдительности крейсеров вывоз стал затруднителен; в горах цена на рабов падает, и число беглых, живущих там на свободе, увеличивается. Уже в стычках с горцами доходили до нашей цепи стрелков крики на польском языке: “цельте в черных”. Беглые, в черкесской одежде, друг другу сими словами означают попадать в наших офицеров.

Захватить живыми сих англичан, всегда вооруженных и тщательно охраняемых кунаками, почти невозможно. Один этого не сделает, а между несколькими — тайна не сохранится, потому что зачинщики устрашатся кровного мщения, которому они неизбежно подвергнутся с семействами. Для тайного убийства достаточно одного человека, но и предложить таковую меру постыдно. Остается одно верное и законное средство.

Подданные союзной державы, кои третий год возмущают против нас народы, что принимают преступных поляков, которые, поощряя к побегу наших солдат, вооружают их против нас, вынуждают, наконец, к мерам решительным, к мерам, признанным всеми европейскими державами. Я говорю о торжественном объявлении их нарушителями общего спокойствия и обнародовании оценки головы их.

Если великодушное правительство желает оказать им последнее снисхождение, то по уведомлении нас о сей мере мы можем дозволить им свободный выезд из гор; в случае же их отказа, я ручаюсь, что виновные головы мне будут представлены.

В конце осени, по возвращении уже действующего отряда, прибыли к разным пристаням горцев еще и другие турецкие суда с военными снарядами и припасами. На одном из них привезены депеши к английским агентам. По получении же их агенты немедленно начали через натухайских старшин созывать собрание всех закубанских черкесов. Сборным местом была долина Хопс у речки того же имени. Цель собрания была объяснить всем необходимость общего союза против русских. Первый опыт сего союза был безуспешен: верховые шапсуги, войдя в ссору с низовыми шапсугами и натухайцами, разогнали собрание.

Я на днях ожидаю подробные и достоверные известия о последующих действиях англичан в конце зимы. Уже до меня дошли некоторые сведения, заслуживающие внимания»[151].

В этом отчете многое интересно. Но меня лично особенно поразила одна строчка: «Для тайного убийства достаточно одного человека, но и предложить таковую меру постыдно». Русские офицеры все понимают про врага. Это те офицеры, которые воевали еще с Персией. И знали, кто вооружал и учил персидскую армию. Это те офицеры, чьи товарищи ежедневно гибнут в боях с горцами, наученными англичанами. Это те офицеры, которые понимают, что англичане ведут себя подло, равно как и турки. И они все равно считают постыдным нанять агента из горцев для убийства английских шпионов. Это и есть то самое, что обычно принято называть «честь русского офицера». Он видит подлость, но сам даже думать не готов о том, чтобы опуститься до этого уровня.

Была отдельная агентура и у российского МИД. Получал же посол в Константинополе Бутенев откуда-то весьма точные и подробные сведения. И в одном из писем он упоминает некоего агента, посланного следить за «происками черкесов». Вот что он писал в 1837 году. Попробуйте внимательно и обстоятельно вчитаться и сравните — это похоже на то, что происходило в Стамбуле, скажем, году в 1999-м или 2002-м, в разгар Второй Чеченской войны? И если похоже, то насколько.

«Российская Императорская Миссия в Константинополе неуклонно и самым тщательным образом следила за действиями и жестами черкесских эмиссаров в этой столице с целью парализовать преступные махинации, которые они замышляют совместно с иностранными интриганами.

С этой целью она пользовалась услугами секретного агента, объезжавшего Черкессию в 1836 г. и завязавшего там сношения, которые дают ему возможность получать сведения о происках горских вождей, равно как и о тайных интригах английских и польских авантюристов, которые разжигают ненависть черкесов по отношению к русским и поощряют их сопротивление законной власти.

Российская миссия неуклонно и последовательно доводила до сведения императорского министерства наиболее важные сообщения, которые поступали к ней по этому вопросу из того секретного источника, который ей удалось обеспечить себе.

Вот в общих чертах те сообщения, которые она имела возможность получить за последний триместр.

Несколько черкесов, в том числе некий Магомет Чауш, признались во время доверительной беседы, состоявшейся в минувшем марте месяце, что английская шхуна с грузом боеприпасов должна была направиться к черкесскому побережью и что на ее борту будут находиться три эмиссара, из которых один должен направиться к кавказским горцам, второй в Грузию, а третий в Крым. Первый из них должен был подтолкнуть горцев на сопротивление и обещать им эффективную помощь. По словам Магомета Чауша, ему было поручено Сефер-беем (вождь горцев, высланный в Адрианополь в результате представлений со стороны императорской миссии) вручить первому из этих эмиссаров, — равно как и капитану шхуны, — рекомендательное письмо и снабдить его проводниками; два других эмиссара должны были заняться подготовкой восстания в Грузии и в Крыму. Тот же Магомет Чауш дал также понять о существовании тайной переписки между некоторыми жителями польского королевства и их соотечественниками, находящимися на Кавказе; эта переписка указывает на враждебные России планы.

Эмиссары Белла утверждали, что англичане не прекратили поставок боеприпасов черкесам и что это дает основание последним полагаться на обещания эффективной помощи, которые им продолжают непрерывно давать английские интриганы. Присоединяясь к польским дезертирам, они нагло утверждают, что в течение этого года русскому могуществу будет нанесен сокрушительный удар. Черкесы, ослепленные этими коварными обещаниями, с нетерпением ждут момента, когда Англия открыто встанет на их сторону и объявит войну России, так как они уже сейчас признают, что без этого последнего шанса на спасение они обречены на гибель, будучи, как это имеет место, окруженными со всех сторон вооруженными силами русских, тем более, что активное наблюдение, осуществляемое нашими судами, крейсирующими вдоль побережья, делает день ото дня все более трудной и ненадежной всякую связь мятежников с иностранными государствами.

Агент, которым миссия пользовалась для наблюдения за происками черкесов, представил также отчет о своем путешествии на Кавказ в 1836 г. Он перечисляет места, которые он посетил; к сожалению, топографические и статистические замечания слишком поверхностны для того, чтобы докладывать о них»[152].

Заметьте, русский посол пишет о Крыме как о предмете притязаний англичан. Это за 16 лет до Крымской войны. И за 177 лет до Русской весны в Крыму 2014 года, когда американцы и англичане тоже имели свои виды на Крым. Бутенев, кстати, упоминает в письме о работорговле, которую вели черкесы. Это и правда был своего рода народный промысел. Не только у них, но тем не менее. Знали это и англичане, считали диким и омерзительным. И у большинства политиков в Лондоне иллюзий по поводу того, как устроена жизнь горцев, не было. Но тем не менее англичане не слишком обращали внимание на это. Черкесы были нужны как таран против России.

Арминий Вамбери, венгерский востоковед, путешественник, полиглот, блестящий ученый, вероятно, ставший одним из прототипов профессора Ван Хельсинга в книге «Дракула» Брэма Стокера, прожил в Стамбуле более 20 лет в середине 19 века. Потом путешествовал по Азии. Что интересно, только в 2005 году англичане рассекретили документы, свидетельствующие о том, что он работал на британскую разведку. Так вот, в своей книге о жизни в Османской империи он описывает, как происходила черкесская торговля рабами:

«Из числа появляющихся на рынке невольников и невольниц пятая часть остается для надежных перекупщиков. Зверски выглядывающий черкес, в своей чудовищной, высокой меховой шапке, с усеянной патронами грудью, вечно нося с собой порох и свинец, тихо скользит по передней в изорванной одежде и сафьяновых кавказских сапогах, таща за собой двух измученных голодом и холодом малюток. Они помещаются перед занавесом, за которым находится хозяйка дома вместе с некоторыми знатоками дела, бросающими на товар пытливые взоры. Начинается торг, дети дрожат от стужи и истощения, стуча зубами, они поглядывают то на бессердечного отца[153], то на стоящих за перегородкой хозяек дома. Бедняги, они не знают, к кому обратиться им в этот критический момент, к тому ли, кто привел их как товар, или к той, кто присвоит их как покупку. Я часто бывал свидетелем подобных сцен, и они всегда глубоко потрясали меня. После продолжительных, ведущихся тихим голосом переговоров, сделка заключается. Жестокий, гнусный черкес, которого в Европе произвели в героя свободы, схватывает блестящее золото. Вот он уже спустился по одной лестнице, как вдруг поспешно вбегает назад и с шумом требует отдать ему платье проданного ребенка, которое, по его словам, не входило в счет товара. Завязываются новые переговоры, наконец ему бросают лохмотья каттуна или изношенного холста, облекавшие его ребенка. Они не стоят самого дрянного недоуздка на европейской лошади, но и эти лохмотья он жадно подбирает и удаляется с ними. Вот образцовый экземпляр народа, для которого в Европе несколько лет тому назад собирали пожертвования sub titulo: “мученикам за свободу”. Поистине, грубая ирония!»[154]

Про сбор средств борцам за свободу звучит особенно прекрасно. Мы же нечто похожее совсем недавно слышали, не правда ли? Помнится, британские актеры и политики водили по Лондону Ахмета Закаева и показывали его как того самого «борца» против русской агрессии. Несмотря на все усилия англичан на дипломатическом фронте, на их активную русофобскую пропаганду, на деятельность диверсантов (а как их еще назвать?) на Кавказе, уже к весне 1837 года стало ясно, что военная тревога миновала. Британцы не нашли себе союзника для войны с Россией. Турция на эту роль не годилась, французы и австро-венгры дистанцировались от этого конфликта, потому что, судя по дипломатической переписке, не были уверены, что русские не правы в своих действиях. Тут еще усиливались англо-французские противоречия в Северной Африке и Испании. Князь Меттерних, канцлер Габсбургской монархии, заявил, «что право на стороне России и что Англии менее, чем какой-либо другой стране, подобает не признавать права, являющиеся неизбежным следствием блокады, потому что она сама часто на эти права ссылалась»[155]. Николай I тоже понимал, что англичане «сдулись». Он писал Ивану Паскевичу, после того как посетил учения флота, который оказался не так уж не готов к войне: «Про дело “Виксена” ни слуху, ни духу и, кажется, поставим на своем без драки; но покуда у меня все готово. На днях был в Кронштадте, где из всех батарей производилась практическая стрельба; всего в огне было 304 орудия; и прелестнее картины и утешительнее по достигнутой цели видеть нельзя; точный ад, и я оглох; менее чем в 20 минут все щиты, в половину менее длины корабля, были совершенно сбиты»[156].

В результате англичане долго думали, как выйти из ситуации, сохранив лицо, и в официальном ответе правительства и либеральной партии на запрос консерваторов в британском парламенте сообщалось, что Россия по Константинопольской конвенции 1783 года признала Черкесию частью Османской империи. Этого никто и никогда не оспаривал, а потому, если эта территория была передана под власть Российской империи согласно статье 4 Адрианопольского договора, то это кажется законным.

Тут, правда, правительство поспешило оговориться, что оно отрицает принадлежность Черкесии России, фактически это не так, но юридически да, власть Петербурга распространяется на Анапу, Поти и Суджук-кале, где и схватили шхуну «Виксен». То есть за такими вот хитрыми формулировками спрятали свой политический провал. Хотя финансирование горцев англичане не прекратили. И агенты к ним продолжали ездить, и оружие возили, и во время Крымской войны, и даже после нее, еще в 1857 году, на Кавказе, против русских войск на стороне горцев воевали отряды, составленные из польских эмигрантов. Надо объяснять, кто их собрал, как, на чьи деньги их вооружали и готовили? И снова спрошу — никому не напоминает, как украинские националисты воевали в Чечне в 1990-е?

И, конечно, война в Черкесии была долгой и жестокой. Причем с обеих сторон. И тысячи черкесов после поражения были вынуждены бежать, покинуть родину и осесть в Османской империи — на территории нынешней Турции, Иордании, Сирии. Но вот когда ответственность за те события пытаются возложить исключительно на Россию, это, конечно, чистое вранье. Без вмешательства англичан русские куда быстрее договорились бы с черкесами, и на самом деле к этому все и шло. Но англичанам нужен был щит против мнимой русской агрессии против Индии. Им стали смелые, но наивные горцы. Это писал совершенно определенно журнал «Edinburgh Review»: «Когда черкесы будут побеждены, Кавказ будет открыт и Персия окажется предоставленной милости Санкт-Петербурга… В результате мы увидим, как границы России одним махом придвинутся на 1200 миль к нашим индийским границам»[157]. Это им английские газеты предлагали не только поставить пушки, но и послать артиллеристов, чтобы храбрые черкесы наконец смогли победить русских «негодяев».

Ну и тогда в 1837 году Уркварт был отозван из Турции. Провокация провалилась, а его покровитель, король Вильгельм IV, в том же 1837 году умер. Но Уркварт не успокоился. Потому что он понял причину своего провала. Дело было в русских шпионах, купленных Петербургом англичанах. И первым в работе на русских он заподозрил лорда Генри Джона Темпла Пальмерстона, главу Форин-офиса британского МИД, и еще одного автора неудачной провокации с «Виксеном». Нашлись даже русофобы среди политиков и членов парламента, которые согласились, что да, подозрительный этот наш глава внешнеполитического ведомства. Пальмерстон — предатель, если говорить проще. К отставке это, конечно, не привело, более того, лорд потом стал еще и премьер-министром.

А вот дальнейшая жизнь Уркварта складывалась интересно. Он стал членом парламента, заметной политической фигурой, он создавал комитеты по всей стране, чтобы влиять на внешнюю политику Англии, он пропагандировал турецкие бани, например, в Лондоне на Джермин-стрит их построили под его руководством. А еще он искал и, что важнее, все время находил русских шпионов. Он считал таковыми не только Пальмерстона, но и французского политика Франсуа Гизо, Лайоша Кошута — венгерского политика и журналиста, который стал премьер-министром в период Венгерской революции 1848–1849 годов. Еще как-то подозрительно себя вел Джузеппе Маццини, писатель, философ, один из ярких представителей итальянского движения за национальное освобождение. Еще явным русским шпионом был русский анархист Михаил Бакунин. В общем, Уркварт вел себя как нынешний американский сенатор Маккейн. И даже не жаловавший русскую власть Александр Герцен, слегка русофоб и человек, который многое сделал для разрушения своей родины, был шокирован Урквартом. В книге «Былое и думы» он писал:

«В Англии, в этом стародавнем отечестве поврежденных — одно из самых оригинальных мест между ними занимает Давид Уркуард, человек с талантом и энергией. Эксцентрический радикал из консерватизма, он помешался на двух идеях: во-первых, что Турция превосходная страна, имеющая большую будущность — в силу чего он завел себе турецкую кухню, турецкую баню, турецкие диваны… во-вторых — что русская дипломация, самая хитрая и ловкая во всей Европе, подкупает и надувает всех государственных людей, во всех государствах мира сего и преимущественно в Англии. Уркуард работал годы, чтоб отыскать доказательства того, что Палмерстон — на откупу петербургского кабинета. Он об этом печатал статьи и брошюры, делал предложения в парламенте, проповедовал на митингах. Сначала на него сердились, отвечали ему, бранили его, потом привыкли, обвиняемые и слушавшие стали улыбаться, не обращали внимания… наконец разразились общим хохотом.

На одном митинге — в одном из больших центров Уркуард до того увлекся своей Idee fixe, что, представляя Кошута человеком неверным, он прибавил, что если Кошут и не подкуплен Россией — то находится под влиянием человека, явным образом работающего в пользу России… и этот человек — Маццини!

Уркуард, как дантовская Франческа, не продолжал больше своего чтения в этот день. При имени Маццини поднялся такой гомерический смех, что сам Давид заметил, что итальянского Голиафа он не сбил своей пращой, а себе свихнул руку».

А Большая Игра в том же 1837 году с новой силой начала раскручиваться в Средней Азии, где в битве за Кабул сошлись два великих разведчика и дипломата. Александр Бернс и Иван Виткевич.

Турнир гроссмейстеров[158] «Виткевич против Бернса»

Они были почти ровесники. Александр Бернс родился в 1805 году, Иван[159] Виткевич — в 1808-м. Их судьбы очень разные, но при этом одновременно очень похожие. Мальчишками они попали на военную службу, Бернс в 16 лет добровольно отправился делать карьеру в армию Ост-Индской компании. Виткевич в 15 лет был приговорен судом к сдаче в солдаты «без выслуги лет». Бернс пережил Виткевича всего на два года, оба трагически погибли — один при таинственных обстоятельствах, у другого никогда не было могилы, тело было растерзано, и останков не нашли. Они были конкурентами, но испытывали друг к другу искреннее уважение. Хотя и сражались на поле шпионской битвы насмерть.

Александр Бернс был одним из подопечных лорда Элленборо и генерала Джона Малкольма. За несколько лет службы в Индии он выучил языки — фарси и хинди, стал переводчиком, в 1826 году его перевели в город Кач на должность помощника британского политического агента. Он стал интересоваться историей и географией Южной Азии, в частности, Западной Индии. И в 1831 году его назначили — он уже стал лейтенантом — главой экспедиции, которая должна была исследовать реку Инд. Границы британского влияния в Индии постоянно расширялись, государство сикхов должно было стать новым приобретением короны. Но для того, чтобы сделать это, надо было понять — смогут ли по Инду проплыть баржи с десантом. И тогда в январе 1831 года Бернс в сопровождении топографа и небольшого эскорта направился вверх по течению реки, в Лахор, официально для того, чтобы доставить карету и пять лошадей в качестве подарка от англичан для Ранджита Сингха. Сами лошади якобы могли и не дойти. А так, под видом провоза подарка, удавалось промерять глубину реки, изучать фарватер.

Пенджабцы, разумеется, поняли реальную цель экспедиции. И, конечно, всем было понятно, что не так вот просто экипаж баржи проводит постоянные замеры. Впрочем, в Лахоре Бернса встретили доброжелательно. Многих изумили привезенные в подарок лошади — это были британские тяжеловесы, с массивными ногами, их огромные подковы весили больше, чем четыре подковы местных лошадей. Не меньшее восхищение придворных вызвала обитая синим бархатом карета.

А Ранджит Сингх не желал прямой ссоры с англичанами. Дружить слишком тесно тоже не намеревался. И Ост-Индской компании приходилось с ним считаться, потому что его хорошо обученная на европейский манер и так же хорошо экипированная армия могла бы без труда в случае прямого столкновения справиться с армией британцев, во всяком случае они сами считали именно так. И Сингха было легче держать в союзниках, его можно было бы использовать против Афганистана. Однако он не сильно торопился использоваться в этом качестве.

Что было очевидно и Лондону, и Калькутте, так это тот факт, что Ранджит Сингх старел, болел, наследников у него хватало, но вот такого, кто мог бы взять власть в свои руки и править так же твердо, как и Ранджит, кажется, не было. И главной задачей Бернса было понять, каково реальное состояние здоровья правителя, каковы политические настроения в стране и трудно ли будет ее захватить, когда старик уйдет.

Сэр Александр Бернс (1805–1841). Everett Collection, Shutterstock.com

Бернс передал Ранджиту Сингху письмо от лорда Элленборо. Запечатанное в конверт из золотой ткани с британским королевским гербом, оно содержало личное послание правителю сикхов от Вильяма IV: «Король лично приказал мне выразить Вашему Величеству искреннее удовлетворение, с которым Его Величество воспринимает глубокое взаимопонимание между британским правительством и Вашим Величеством, которое существует уже столько лет и, даст Бог, продлится навсегда».

Ранджит Сингх был польщен, он приказал дать салют в честь гостей, он показал Бернсу свои войска — те парадным строем прошли перед гостем, — и группа из сорока кашмирских танцовщиц станцевала специально для Бернса. Разведчик писал: «Знания и умение примирять были двумя главными орудиями его дипломатии. Вполне вероятно, что деятельность этого вождя близится к концу. Его грудь была узкой, спина — согнутой, ноги — иссохшими». Ранджит Сингх прожил еще восемь лет, не допуская англичан к себе слишком близко, но и не ссорясь с ними. После его смерти, как и ожидалось, началась борьба сыновей за престол, после убийства старших братьев на престол возвели малолетнего Далипа Сингха, его мать стала главой регентского совета.

В 1845 году началась первая англо-сикхская война, после поражения в которой сикхское государство вынуждено было признать английский протекторат. А в 1848 году, после антибританского восстания, которое Компания подавила без труда, было объявлено об аннексии Пенджаба. 29 марта 1849 года 11-летний Далип Сингх отрекся от престола в пользу Ост-Индской компании и передал англичанам знаменитый алмаз Кохинур. Судьба Далипа сложилась трагически: он умер в изгнании, так и не смирившись с потерей Пенджаба.

В августе 1831 года, когда Бернс возвращался на британскую территорию, он впервые встретился с афганским правителем в изгнании шахом Шуджахом. Он не произвел на разведчика впечатления — тусклая, безвольная личность. Ни силы духа, ни политической проницательности, чтобы объединить такую бушующую и суровую нацию, как афганцы.

Неделю спустя Бернс доложил генерал-губернатору Индии лорду Вильяму Бентинку, что Инд судоходен для плоскодонных судов, как торговых, так и военных, что доплыть можно до Лахора. На основе доклада был разработан план судоходства по этой реке, чтобы английские товары могли реально конкурировать с русскими по всей Центральной Азии. То есть планировалось через Лахор начать возить английские изделия в Бухару и Хиву. Ранджит Сингх против этого не возражает, доложил Бернс, потому что он намерен получать доходы от транзитной торговли. Разведчика похвалили, наградили, ему было 26 лет, а он уже стал считаться мастером интриги и признанным специалистом по восточной дипломатии.

А еще он сам предложил начальству, в частности генерал-губернатору, идею новой экспедиции. Пройти и изучить северные пути в Индию. Бернс намеревался сначала отправиться в Кабул, он хотел лично познакомиться с афганским правителем Дост Мухаммедом, а заодно посмотреть, как водится у разведчиков, насколько уязвима столица Афганистана для войск противника. Оттуда через Гиндукуш, переправившись через Амударью, он хотел попасть в Бухару. А вернуться в Индию он собирался через Каспийское море и Персию. В декабре 1831 года ему сообщили, что топ-менеджмент Компании и военные чины его идею неожиданно быстро одобрили, Бернс был удивлен, что его авантюрный, в общем-то, проект приняли так легко. Но дело было в том, что лондонский кабинет министров сильно переживал из-за растущего влияния Российской империи в Азии и на Кавказе. Бернс писал сестре: «Правительство Англии напугано намерениями России и хотело бы отправить какого-нибудь умного офицера для сбора информации в странах, граничащих с Оксусом и Каспийским морем… и я, ничего об этом не зная, выступил и добровольно предложил именно то, чего они хотели»[160].

Он быстро нашел себе подходящих спутников: один — врач Бенгальской армии Джеймс Джерард, он до этого немало путешествовал по Гималаям, так что в реальности был не только медиком, но и разведчиком. Другой был блестяще образованным жителем Кашмира, звали его Мохан Лал. Полиглот, знаток восточного этикета, он должен был вести записи экспедиции. Был еще один индиец по имени Мохаммед Али, он давно работал топографом в Компании и уже сопровождал Бернса в поездке по Инду.

7 марта 1832 года экспедиция официально началась, когда путешественники пересекли Инд и вошли на земли, контролируемые афганцами. Разведчики переоделись — надели афганские халаты, пакули и тюрбаны, обрили головы и повесили на пояса сабли. Путешественники не пытались скрыть, что они европейцы. По легенде, они возвращались домой в Англию сухопутным путем. Из книги Бернса: «Я одобрил это решение, так как замаскироваться под местных жителей нечего было и рассчитывать, а также из-за того, что еще ни одному европейцу, когда-либо путешествовавшему в этих краях, не удавалось избежать подозрений и редко кто сумел остаться неразоблаченным»[161].

Через Джалалабад они направились на запад в сторону Кабула по главному караванному пути. Вряд ли Бернс мог предположить, что 11 лет спустя на каждом километре этого пути будут лежать трупы английских солдат и офицеров в красных мундирах. А тогда местные жители относились к англичанам вполне доброжелательно. Иногда, правда, спрашивали об их вероисповедании. «Когда меня спрашивали, ел ли я свинину, я, конечно, содрогался и отвечал, что на такое способны только мерзкие подонки. Да простит меня Бог! Дело в том, что я очень люблю бекон и у меня буквально текут слюнки, когда я пишу это слово».

В полночь 30 апреля они через Хурд-Кабульское ущелье вышли на последний перевал, а на следующий день добрались до афганской столицы, с которой все последующие годы судьба Александра Бернса будет неразрывно связана, этот город подарит ему окончательное признание в Компании, деньги, власть, и он же станет его могилой.

В ту весну 1832 года англичанин просто влюбился в Кабул. У этого города ведь даже сейчас, после стольких лет бесконечных войн, есть свое очарование, свое, порой отрицательное, но все же обаяние. Город, пропитанный историей, где в бывших английских крепостях стоят отряды афганской армии, где в центре города до сих пор сохранилось старое английское кладбище или где посредине улицы может стоять небольшой мавзолей — могила моджахеда, погибшего во второй англо-афганской войне, где на рынке, как и сто, и двести лет назад, вручную разбирают хлопок и ткут на старых деревянных ручных станках, где на центральной улице запросто можно увидеть, как черные внедорожники «Тойота» местных наркобаронов с трудом лавируют между баранами, стадо которых гонят на рынок, где каждый более-менее образованный человек может показать место, на котором повесили английских послов, и где возле крепости Бала-Хиссар — резиденции шахов и эмиров — как и двести лет назад, продают лошадей и овец. Бернса же город поразил в первую очередь садами: «Там были персики, сливы, абрикосы, груши, яблоки, айва, вишни, грецкие орехи, тутовые ягоды, гранаты и виноград, и все это росло в одном саду. Там были также соловьи, черные дрозды, голуби… и почти на каждом дереве сидели болтливые сороки».

Английский разведчик сразу смог установить хорошие отношения с Дост Мухаммедом. Он так и объяснил афганскому эмиру — мол, еду домой, по дороге вот смотрю красоты Азии. Он привез важные рекомендательные письма к афганскому властителю, и его повели в Бала-Хиссар, крепость, которая по сей день стоит на высоком холме, доминируя над окрестностями. Насколько Дост Мухаммед поверил Бернсу, это большой вопрос. Скорее всего, он сразу понял, что этот молодой парень не просто путешественник, а человек с полномочиями. И вообще, не много есть на свете дураков, которые в Англию едут через Кабул, Персию и Бухару. Во всяком случае, сам владыка Афганистана таких вряд ли встречал.

Дост Мухаммед был человеком уникальным — писать и читать он не умел, но отлично интриговал, обошел братьев в борьбе за престол, обладал исключительной интуицией и за шесть лет правления смог добиться в стране многого. Бернс писал: «Репутация Дост Мохаммеда становилась известной любому путешественнику задолго до того, как он попадал на территорию страны, и никто не мог лучше оценить исключительный характер человека, с которым он сталкивался. Справедливость этого вождя являлась постоянной темой гордости всех слоев общества. Крестьяне радуются отсутствию тирании, горожане — безопасности своих жилищ и строгому соблюдению городских правил, купцы — справедливости его решений и защите их собственности. Властитель, — писал в заключение Бернс, — не может получить более высокой похвалы, чем эта»[162].

Впрочем, позже Бернс заметит, что Дост насколько «благоразумен и мудр в кабинете и способен командовать на поле боя, настолько же талантлив в искусстве предательства, жестокости, убийства и обмана». Они много и часто общались. Дост Мухаммед спрашивал обо всем. Сколько стран в Европе, как они выстраивают отношения, какие в Англии законы, как собирают налоги, как призывают в армию. Он даже предложил Бернсу, который пояснил, что он вообще-то является офицером Компании, возглавить афганские войска. Англичанин отказался. Еще афганский владыка поинтересовался, не понадобится ли англичанам его помощь, чтобы свергнуть Ранджита Сингха. Если вдруг надо, то афганцы готовы. В том, что они вполне способны при случае и ограбить, и разгромить, никто не сомневался. За 75 лет до этого многотысячное афганское войско перешло Хайберский перевал, налетело на Дели, афганцы ограбили все, что можно, и утащили все сокровища, которые нашли. Для англичан, конечно же, было не выгодно, чтобы Афганистан воевал против Пенджаба, или наоборот. Самое лучшее, чего могли желать в Лондоне и Калькутте, — это держать оба государства под относительным контролем и использовать оба в качестве буфера против возможного русского вторжения, о котором русские и не помышляли.

После нескольких недель в Кабуле экспедиция отправилась на север, в Бухару. Разведчики, конечно, не могли не думать о том, что идут путем Муркрофта, погибшего за семь лет до этого. Когда они добрались до города Балха, то решили непременно найти могилы соотечественников. Первой обнаружилась могила Джорджа Требека, на нее указали местные жители; потом, также с их помощью, они смогли найти безымянные могилы Муркрофта и Гутри, похороненных возле городской стены. На их могилах не было ни памятных знаков, ни даже камня с указанием, что здесь кто-то похоронен. Из книги Бернса: «Невозможно было видеть эту мрачную ночную сцену без меланхоличных размышлений. Все участники экспедиции, похороненные в двенадцати милях друг от друга, были небольшим утешением для нас, следовавших той же дорогой и почти по тем же мотивам»[163].

Дальше был путь в Бухару. Чтобы преодолеть его, путники присоединились к большому, хорошо вооруженному каравану. Эти земли формально принадлежали бухарскому эмирату, но фактически на них хозяйничали туркменские бандиты-работорговцы. Когда они приблизились к Бухаре, Бернс отправил от себя письмо кушбеги — первому министру. Он писал, что хочет увидеть легендарные неземные красоты священного города. Письмо было наполнено таким количеством льстивых эпитетов, что кушбеги, названный в письме «столпом ислама», разрешил войти в город. 27 июня 1832 года, через полгода после отъезда из Дели, англичане миновали главные городские ворота. В тот же самый день Бернс посетил дворец эмира, где встретился с кушбеги. Описание встречи стоит того, чтобы привести его почти полностью.

«…Я отправился во дворец один и терялся от изумления при открывшейся предо мною картине, в то время как меня вели по улицам Бухары до цитадели, отстоявшей мили на две от нашей квартиры. Меня тотчас же допустили к министру, или к так называемому кушбеги, т. е. господину всех беков, пожилому человеку, пользующемуся здесь большим влиянием. Он сидел в небольшой комнате, перед которой был двор, и, когда я вошел, попросил меня сесть вне комнаты, на мостовой, и своим ласковым и внимательным обращением совершенно ободрил меня. Жесткое седалище и расстояние, на котором я находился от министра, нисколько меня не огорчали, тем более, что сын его, пришедший во время моего представления, сел еще дальше меня. Я поднес визирю серебряные часы и кашмирскую одежду, которые и привез с этим намерением; но он отказался от того и другого, говоря, что он раб своего государя. Около двух часов он расспрашивал меня о моих собственных делах и о цели, которая привела меня в столь отдаленную страну. Я рассказал ему затверженную повесть о нашем путешествии по направлению к родине и представил паспорт от генерал-губернатора Индии. Министр прочитал его с особенным вниманием. За этим я прибавил, что так как Бухара пользуется громкою славой между всеми восточными городами, то я почти нарочно приехал в Туркестан, чтобы посмотреть ее. “Чем же ты занимаешься?” — спросил министр. Я отвечал, что служу офицером в индийской армии. “Ну так расскажи мне, — сказал он, — что-нибудь такое, что ты знаешь и что видал”. Далее он сделал несколько замечаний об обычаях и политике Европы и в особенности России, с которою был хорошо знаком. В ответ на вопросы о нашем багаже я счел нелишним предупредить его о том, что имел при себе октант, и, опасаясь, что нас станут обыскивать, поспешил сказать ему, что возил этот инструмент потому только, что люблю наблюдать звезды и другие небесные тела, представляющие самые привлекательные предметы для изучения. Это объяснение возбудило внимание визиря: он начал торопливо и убедительно просить меня объяснить ему благоприятнейшие сочетания звезд и предсказать цену на зерновой хлеб в будущем году. Я объяснил, что наша астрономия никаких подобных сведений нам не сообщала, и это, по-видимому, очень огорчило его. Вообще он был весьма доволен всем, что я говорил ему о себе, и уверил меня в своем покровительстве, однако же сказал, что на время нашего пребывания в Бухаре он вынужден запретить нам всякое употребление пера и чернил, ибо это могло ввести его государя в недоразумение и, следовательно, повредить нам самим. Потом он говорил, что дорога к Каспийскому морю через Хиву была с прошлого года закрыта и что если мы намерены ехать в Россию, то должны избрать путь или идущий на север от Бухары, или пролегающий через туркманскую степь, ниже Ургенча, к Астрабаду на Каспийском море. Через два дня после этого представления я был снова позван к визирю и нашел его в кругу многих почтенных особ, которым он, по-видимому, хотел показать меня. Тут мне начали задавать такие вопросы, из которых я невольно заключил, что нас подозревают; а визирь даже в шутку сказал мне: “Я полагаю, что ты писал о Бухаре”. Я смело отвечал присутствовавшим, что, желая посмотреть свет, я приехал подивиться чудесам Бухары и что, по милости визиря, уже успел осмотреть город и сады, которые находятся за его стенами. Министр был доволен моей откровенностью и объявил мне, что по вечерам он всегда будет рад меня видеть в своем доме».

После этой встречи Александр Бернс смог спокойно ходить по Бухаре и знакомиться с повседневной жизнью города.

«Обыкновенным местом моих вечерних прогулок в Бухаре был Регистан: этим именем названа просторная площадь в городе перед дворцом, стоящим с одной ее стороны. По двум другим сторонам расположены массивные здания — коллегии ученых; а на четвертой бьет фонтан, осененный высокими деревьями. Здесь, вокруг товаров Европы и Азии, разложенных для продажи, собираются праздные люди и охотники до новостей. Чтобы ознакомиться с жителями Бухары, иностранцу стоит только сесть на одну из скамеек Регистана: там он найдет уроженцев Персии, Турции, России, Татарии, Китая, Индии и Кабула, встретит туркманов, калмыков и кайсаков из соседних степей, также и уроженцев земель более плодоносных и увидит всю разницу между утонченными обычаями подданных великого государя и между грубыми нравами кочующих татар. Там представятся ему узбеки из всех областей Мавераннахра, и по их лицам он составит себе понятие о переменах, производимых временем и местом в племенах народов. Жители стран, прилежащих к Коканду, претерпели меньшее изменение; а уроженцы Ургенча, древнего Хорезма удерживают в своих чертах суровость, им одним свойственную: их всегда можно узнать по черным овчинным шапкам около фута высотою. По временам красная борода, серые глаза, белая кожа обратят на себя взоры путешественника, или внимание его привлечет бедный русский, утративший свободу и родину и влачащий здесь бедственную жизнь невольника. Иногда вы заметите в таком же положении китайца, в чалме и с обстриженною косою: он, как и другие пленники, разыгрывает роль мусульманина. Затем следует индус в одежде, столько же не свойственной ему самому, сколько и его отчизне: небольшая четырехугольная шапка и снурок вместо пояса отличают его от магометан и, как объяснит вам каждый мусульманин, предостерегают правоверных от осквернения их обычного приветствия обращением его к идолопоклоннику. Кроме этого, отличить уроженца Индии можно по его уклончивому взору — он старательно избегает всякого сообщения с толпою, сближается только с немногими, находящимися в одинаковых с ним обстоятельствах. Евреи отличаются так же резко, как и индусы. В Бухаре это племя замечательно необыкновенною красотой, и мне не раз случалось встречать в своих прогулках прекрасную Ревекку с густыми локонами, спускавшимися на плечи и придававшими лицу ее еще больше прелести. В Бухаре насчитывается до четырех тысяч евреев, вышедших из Мешхеда в Персии и большею частью занимающихся окрашиванием тканей».

Бернс описывает в книге и рынок работорговли, и встреченных им русских рабов, описывает он и обычные рынки, заполненные тканями и специями, и бытовые особенности Бухары — скажем, страсть местных жителей к чаепитию. В течение месяца, который Бернс прожил в городе, он встречался с кушбеги несколько раз. Разговаривали они о торговле, о политике. И о религии.

«Он начал разговор о неземных предметах: желал узнать, веруем ли мы в Бога, и стал расспрашивать о наших религиозных понятиях. Я отвечал ему, что мы веруем в единого Бога, вездесущего и ниспосылающего на землю пророков; говорил ему, что наступит день Страшного суда, что есть небо и ад. Выслушав это, он коснулся наших понятий о Сыне Божьем и о пророческом значении Магомета и, хотя не одобрил христианских мнений об этих предметах, однако же нисколько не обиделся моими ответами. “Поклоняетесь ли вы идолам?” — продолжил визирь. Я отвечал отрицательно, что, по-видимому, удивило его, ибо он значительно взглянул на некоторых из присутствовавших. Тут один из них сказал ему, что в речах наших нет правды и что у нас на шее всегда можно найти доказательство этому. Я тотчас же открыл грудь и удостоверил все общество в противном, а визирь с улыбкой заметил: “Нет, это не дурной народ”. В это время слуги готовили послеобеденный чай; визирь взял чашку и сказал нам: “Вы будете пить с нами чай, ибо вы люди книги и, кажется, имеете довольно правильные понятия об истине!” Мы поклонились за такое предпочтение, и с этих пор нас угощали чаем каждый раз, когда мы посещали министра. Хитрый экзаменатор спросил меня, едим ли мы свинину. На это нужно было дать ответ положительный и основательный; я сказал — едим, но у нас употребляет ее в пищу преимущественно бедный класс людей. “А какой вкус имеет она?” — продолжал он. Я понял, что это был уже допрос, и отвечал: “Я слыхал, что вкусом она походит на говядину”. Тут он спросил, отведывал ли я лошадиное мясо с тех пор, как приехал в Бухару? Я сказал, что отведывал и нашел его довольно вкусным и питательным»[164].

В книге Александра Бернса упоминаний об этом, конечно же, нет, но по всей видимости, одной из его задач было восстановить или же проверить агентурную сеть Ост-Индской компании (читай: английскую агентурную сеть) в Бухаре. Во всяком случае, из других источников следует, что какую-то часть подобной работы Бернс выполнил. Когда он поделился с кушбеги мыслями о поездке в Хиву, тот предостерег его от подобной авантюры — в регионе было слишком опасно. В итоге было решено ехать в безопасную Персию, а оттуда 18 января 1833 года английские разведчики вернулись в Бомбей, отплыв из Персидского залива. Еще через три месяца русские войска под командованием Николая Муравьева высадились возле Константинополя, спасая султана от восставшего египетского правителя Мухаммеда Али.

И вот тут у многих лондонских и калькуттских политиков, что называется, «пазл сложился». Оказывается, те, кто указывал на опасность русского вторжения в Индию, были не паникерами, а провидцами. Ведь оно, по сути, уже начинается. Как дальше британцы принялись финансировать горцев, рассказывалось в предыдущей главе. Так что Бернс вернулся крайне вовремя. Он представил доклад генерал-губернатору лорду Вильяму Бентинку, и ему приказали сейчас же плыть в Лондон, где он должен был доложить подробности поездки кабинету министров, контрольному совету и другим высшим официальным лицам, рассказать им о ситуации в Средней Азии и поделиться своими мыслями о вероятности русской угрозы для Индии. Ему оказали совершенно невероятный прием. 27-летний офицер удостоился частной аудиенции у короля, который хотел услышать рассказ Бернса лично. Александр Бернс стал героем. Ему присвоили чин капитана, наградили Золотой медалью Королевского географического общества, хозяйки светских салонов зазывали юного героя на рауты, а он — поджарый, покрытый колониальным загаром, с франтоватыми усами, и не отказывался — потому что любил женское общество и не скрывал этого.

Крупнейший английский издатель Джон Мюррей купил записки Бернса, и книга о путешествии в Бухару и Кабул в трех томах сразу стала бестселлером: в первый же день было продано 900 экземпляров. Рекорд для того времени. Но книга книгой, а главным результатом путешествия были секретные доклады. Один военный, другой политический, третий по топографии, четвертый по экономической ситуации в регионе. Бернс, изучив ситуацию, пришел к выводу, что, если русские возьмут под контроль Кабул, это будет еще опаснее, чем если они начнут контролировать Герат. Афганцы, которые отлично воевали в гражданской войне, противостоять армии европейского образца не смогут. Как только захватчик овладеет Кабулом, путь на Индию будет открыт. Еще Бернс сделал вывод, что русским будет удобнее всего выступать из Оренбурга, и таким образом они смогут просто обойти Хиву и Бухару, а дальше, переправившись через Амударью, они пойдут на Кабул. И разведчик делал вывод: в афганской столице нужна постоянная английская миссия. Она сможет контролировать торговлю и афганские элиты, и хотя сначала эту идею отвергли, потом вновь назначенный генерал-губернатор Индии Джордж Иден, первый граф Окленд, отправил-таки Бернса в Кабул в ноябре 1836 года.

Поездки британского разведчика по Азии, его пребывание в Бухаре и Кабуле не остались незамеченными в Санкт-Петербурге и в Оренбурге. Раздражала не только политическая активность англичан, но и экономическая, явно направленная на подрыв влияния России в азиатском регионе. О том же, кто такой Бернс и что он делал в Азии, докладывал в Петербург Иван Виткевич — русский разведчик, ссыльный и лишенный прав дворянин.

Считается, что по национальности он был поляком. Хотя скорее, судя по фамилии, он происходил из русской шляхты Великого Княжества Литовского — русских дворян, которые в объединенном польско-литовском государстве приняли католицизм и постепенно отказались от русского языка в быту. Дело в том, что в Российской империи в начале 19 века всех жителей Западного Края, то есть нынешней Белоруссии и Восточной Украины (в то время она называлась Малороссией), было принято называть поляками. Поляками считали даже этнических русских, коих там было большинство.

Иван Виткевич родился в 1808 году под Вильно, учился в гимназии в местечке Крожи. Ему было 15 лет, когда власти раскрыли среди старших гимназистов «тайную организацию антиправительственного направления». У «злоумышленников», а в их числе оказался и Виткевич, были обнаружены стихи «возмутительного содержания». То, как и почему возникали подобные организации среди русских и польских гимназистов, подробно разобрано в книге «Подлинная история русского и украинского народа». Попечитель Виленского учебного округа, видимо, испугавшись, что его тоже в чем-то заподозрят, настоял на строжайшем наказании «крамольников», и они предстали не перед гражданским, а перед военным судом. Двое гимназистов были приговорены к пожизненному тюремному заключению, остальные «за принадлежность к тайному обществу под названием Черных братьев, составившемуся между учениками Крожской гимназии, и за участие в раздаче возмутительных писем и стихотворений» — к отдаче в солдаты. Судьбой Виткевича распорядился лично царский наместник в Польше великий князь Константин Павлович, наложив на его деле собственноручную резолюцию: «В солдаты. Без выслуги. С лишением дворянства. Навечно. Конст.».

Ивану Виткевичу было 16 лет, когда в марте 1824 года он поступил в Орскую крепость Оренбургского края обычным рядовым 5-го линейного батальона Отдельного Оренбургского корпуса. Мальчишки на войне — для 19 века дело обычное, вспомним Конолли или Муравьева. Одно отличие — они попадали в войска на младшие офицерские должности. Дворянин Виткевич стал солдатом. Как проходила служба Ивана Виткевича, точно неизвестно. Но можно предположить, что все же он пользовался особыми правами. Родные посылали ему деньги, да и командир батальона, вероятно, относился к нему неплохо, не как к обычному солдату. Иначе как объяснить, что у Виткевича находилось свободное время, чтобы заниматься самообразованием. В частности, он сумел выучить восточные языки — персидский и тюркский, точнее, его местные диалекты. А вообще он свободно говорил на немецком, английском, французском, польском и, конечно, русском.

Его судьба резко изменилась в 1829 году. Тогда в Орск приехал выдающийся немецкий географ Александр Гумбольдт, который познакомился с Виткевичем. Точнее, молодого парня отправили к немецкому ученому, который совершал научную поездку, в качестве переводчика и сопровождающего. Тот был поражен умом и кругозором дворянина, а также его печальной судьбой. Говорят, что ученый несказанно удивился, увидев в квартире Виткевича хорошую библиотеку по ориенталистике, которую тот собирал на деньги, присылаемые ему родственниками. Особенно путешественника поразило присутствие в ней его собственных сочинений на немецком языке. Гумбольдт обратился к властям в Петербурге и Оренбурге с ходатайством об облегчении участи молодого парня. Военный губернатор Павел Петрович Сухтелен и председатель ОПК Григорий Федорович Генс — надо отдать им должное — были уникальными администраторами, большими профессионалами, государственниками и точно не были тупыми исполнительными чинушами. Они прислушались к просьбе Гумбольдта, и очень быстро, в 1830 году, Виткевич был произведен в унтер-офицеры, его тут же прикомандировали к Оренбургской пограничной комиссии для выполнения заданий по управлению киргизскими делами.

Иван Викторович Виткевич (1808–1839). Everett Collection, Shutterstock.com

С тех пор он постоянно разъезжал по степи, выясняя причины возникновения различных межродовых конфликтов, помогая их разрешению, и нередко подвергался серьезной опасности. Заодно он собирал развединформацию, важные сведения о состоянии дел в степи, о политической ситуации в азиатских государствах. Я могу, конечно, ошибаться, но у меня есть полное ощущение того, что работа Виткевича с Гумбольдтом была не случайной и что Сухтелен и Генс давно заметили его, оценили и поняли, как молодой и перспективный юноша может пригодиться стране. Генералы, конечно, не желали, чтобы он прозябал простым солдатом. Но, будучи хитрыми аппаратчиками, они выстроили ситуацию так, что к руководству обратились не они лично, а иностранный ученый. Они лишь подтвердили — да, есть такой, да, талантлив, да, можно использовать на другой работе. Вот даже иностранный ученый — и тот заметил. Как свидетельствуют архивные документы, Генс и Сухтелен ни разу не пожалели о том, что взяли Виткевича в ОПК. Он был смел, находчив, оказался умелым дипломатом. В 1832 году его произвели в портупей-прапорщики, позднее в поручики. Получение офицерского чина означало, что ссыльный Иван Виткевич восстанавливается в дворянских правах. Все же Российская империя умела ценить таланты и иногда — к сожалению, реже, чем хотелось бы, — прощать тех, кто оступился.

В 1833 году, после неожиданной смерти Павла Сухтелена, на пост военного губернатора был назначен Василий Перовский, храбрый вояка, талантливый управленец, который, как уже говорилось ранее, сумел перестроить работу русской разведки в южном пограничье. Перовский на Виткевича обратил внимание сразу. Он полагал, что именно этот парень сможет выполнить столь важные для страны задачи по развитию отношений с Бухарским ханством, тем более что там развернули деятельность англичане. Александр Бернс как раз только что посетил ханство. И когда Перовский собирался отправить надежного человека в Бухару, то он имел в виду в своем письме не только и не столько Петра Демезона, сколько именно Ивана Виткевича. Однако в Петербурге предложение Перовского отклонили. Отправили Демезона. А Виткевич побывал в Бухаре через два года. В октябре 1835 года его отправили на всю зиму в киргизскую степь, в аулы, кочующие близ Сырдарьи, как представителя ОПК. В инструкции говорилось: «Самое бдительное внимание надлежит Вам обратить на слухи и сведения о Средней Азии. Бухарцы и хивинцы, несмотря на то, что они пользуются чрезвычайными выгодами от торговли с Россией, без которой они не могут обойтись, умышляют всегда против нас зло, покупают и держат в неволе наших людей, возмущают киргизов и всегда готовы внимать советам, для нас невыгодным. Советы такие легко могут быть предложены европейцами, начавшими посещать соседние нам области Средней Азии, и потому мы должны наблюдать тщательно сношения их»[165].

Видимо, Перовский изначально поручил Виткевичу заодно добраться и до Бухары. Хотя в приказах этого не значилось. Но кто же пишет задачи разведчикам на бумаге? Потому по легенде, представленной бухарским властям, Виткевич попал в город случайно. Девятого ноября 1835 года он выехал из Орска с бухарским караваном, вроде бы намереваясь по дороге остаться в степи, как и положено чиновнику (полевому агенту) ОПК. Однако, как он писал впоследствии, обстоятельства принудили его поступить иначе.

«Цель и предмет отправления моего в степь состояла собственно в том, чтобы вникнуть в положение и отношение дел, отдаленных от Линии родов киргизских, действовать внушениями на умы и дух ордынцев, доставить возможно верные и подробные сведения по делам этим, проведать о влиянии бухарцев, хивинцев и англичан и, наконец, стараться о выручке захваченного в прошлом году в плен казака Степанова с женою.

Таким образом назначение мое ограничивалось пределами степи, но обстоятельства принудили меня проникнуть далее и побывать даже в самой Бухаре. Строгая зима и глубокие снега были тому причиною, что в течение зимы не было возможности предпринять обратный путь; аулы, расположившиеся уже на зимовку, начинают подвигаться на Север не прежде весны; трудный и дальний путь, холода, недостаток порядочной пищи расстроили здоровье мое, и мне необходимо было собраться с новыми силами, чтобы совершить обратный путь; и наконец, ташкентцы и хивинцы, которые теперь во взаимной вражде, разъезжали большими шайками по всему пространству по ту сторону Сыра[166], и если бы я им попался, то, без сомнения, не миновал бы смерти или рабства; все это и заставило меня продолжать путь с тем же караваном, с которым я вышел, до Бухары, а оттуда выехать в такую пору, когда уже мог надеяться примкнуть к аулам, прикочевывающим на лето к нашим пределам»[167].

Прибыв в Бухару, Виткевич почти сразу встретился с кушбеги, причем с тем же, с которым встречался Бернс, и от него он услышал подробности про англичанина:

«Кушбеги, который, как известно, носит почетное, но скромное звание это только для виду, между тем как он по власти своей есть первое лицо в государстве и управляет даже самим ханом, кушбеги хотел блеснуть знанием европейских дел; он повторял несколько раз урок, который затвердил, как сам признавался, от бывшего недавно в Бухаре англичанина Бернса: что англичане на море, а русские на суше — сильнейшие государства в Европе»[168].

Виткевич за полтора месяца пребывания в Бухаре с кушбеги встречался неоднократно, он несколько раз изложил чиновнику свою легенду — поехал в степь, не смог остаться из-за разбойников, был вынужден приехать в Бухару. При этом офицер говорил о себе как о человеке с полномочиями. Во всяком случае, как следует из записок офицера, общался с ним кушбеги именно так. А обсуждали они много чего, например права русских купцов и положение русских рабов, а также перспективы торговли с Россией. Это косвенное свидетельство того, что все же Перовский изначально ставил Виткевичу определенные задачи.

«Я бывал у него раз восемь, получив от него приказание заходить, и говорил и спорил с ним много. Он бранился за то, что задержали в прошлом году купцов бухарских, говорил, что пошлет посла жаловаться на это государю, уговаривал меня остаться в Бухаре и ожидать отправления посольства.

Я представлял ему, что он обязался посольству нашему не держать пленных и что, сколько мне известно, купцы задержаны были только на несколько дней, чтобы принудить их дать расписки в том, что они освободят имеющихся у них пленников, коих знали поименно; прибавил, что, по моему частному мнению, довольно странно видеть у нас на свободе разгуливающих барышников бухарских, которые пользуются всеми правами и преимуществами наших законов, между тем как русские в Бухаре есть какое-то безответное существо, на которое всякий может наложить руку и между тем, как те же самые купцы содержат русских невольников, не считая их даже и людьми; говорил, что посольство его, вероятно, не изменит положения дел, доколе он, или хан, не будут действовать благовиднее, что сам я не могу оставаться в ожидании отправления этого посольства и не останусь, ибо как русский офицер, посланный за делами, обязан явиться при первой возможности начальству.

Кушбеги отвечал на все это, что пленных не выдадут, тем более что русские сами держат мужиков своих в рабстве, что правоверные выдавать рабов кафырам, неверным, не могут. Впрочем, прибавил он, не шутя, пленникам вашим не запрещается исповедовать веру свою; они все, как видишь, по праздникам пьяны.

Далее кушбеги стращал меня, что бухарцы не станут ходить в Россию, а будут торговать с англичанами, указывая при этом на Бернса, который делал на этот счет разные предложения. Я отвечал наотрез, что это пустое, что англичане ни под каким видом не могут доставлять бухарцам из Индии железо, медь, чугун в деле, юфть и другие товары, что бухарцы и того менее могут брать товары эти у англичан, потому что отдавать им взамен нечего; хлопчатую бумагу, сушеные плоды и другие произведения земли своей они, бухарцы, за Гиндукуш не повезут и сбывать им произведений этих кроме России некуда. Кушбеги пришел в замешательство, но уверял, что все это изменится, что они скоро заведут Низам (Регулярное войско), регулярство и порядок, и тогда дело пойдет иначе. Я напомнил ему, что они дома, у себя, не могут управиться и не совладают с отложившимся городком; это ему очень не понравилось; он говорил, что набирают войско из беглых татар и русских пленников и вскоре накажут возмутителей… Заметим, что хан действительно набрал человек с 10 беглых татар наших в сипаи[169], держал их обманами без жалованья и, кроме того, обнародовал фирман, по коему все пленники, находящиеся в частных руках, приглашались бежать от господ своих и явиться в Арк, во дворец, где немедленно будут записаны в сипаи, в солдаты. На этот вызов явилось также человек 25, которых и держали в самом жалком положении»[170].

Не правда ли, вот это «кушбеги стращал меня, что бухарцы не станут ходить в Россию, а будут торговать с англичанами» и ответ русского офицера, что ваши сухофрукты никому не нужны и кто вам продаст за них пушки, как-то напоминает и нынешние отношения России с некоторыми восточными и южными соседями? Виткевич, кстати, довольно быстро выяснил, кто руководит британской агентурной сетью в Бухаре:

«Англичане содержат в Бухаре кашемирца Низаметдина и дают ему 20 тыс. рупий, т. е. 40 тыс. руб. в год, он живет в Бухаре под предлогом торговли уже 4 года и притворяется, что не мог доселе распродать по выгодным ценам шали свои. Он человек очень смышленый, знается со всеми и угощает знать бухарскую; отправляет через нарочных тайных гонцов еженедельно и чаще письма в Кабул, где живет англичанин Масон, который доставляет известия эти далее. Удивительнее всего, что Дост Мохаммед-хан, владелец Кабулистана, очень хорошо знает назначение Масона; хан перехватывал даже письма его, но не трогает лазутчика, говоря: что мне сделает один человек! Кажется, что Дост Мохаммед, который всегда обращается отлично хорошо с европейцами, не хочет навлечь на себя их неудовольствие и из уважения к европейцам вообще терпит и Масона. Человек этот живет в Кабуле под предлогом отыскивания древних монет. До него был там персианин мир Карамет-Али, который получал также большое содержание, 400 рупий — кальдар или 100 голландских червонцев в месяц. Но англичане были им недовольны, вытребовали его в Лудиану и прогнали. Низаметдин в Бухаре держит еще при себе родственника, который собственно исправляет письменные дела. Живут они в сарае кушбеги, по тамошнему великолепно; угощают знать; Низаметдин одевается щегольски и собою редкий красавец; товарищ его человек очень смышленый, хотя и неблаговидный, и играет лице подчиненное, хотя по всему видно, что он собственно управляет делами. Деньги получают они от индийских банкиров. Низаметдин старался, немедленно по прибытии моем, познакомиться со мною и выспрашивал меня обо всем: о Новоалександровске, о Новой линии, об отношениях с Хивою и проч. Будучи уже предупрежден, не давал я ему на это положительных ответов; но он, при всем том, отправил на другой же день после расспросов письмо через Карши в Кабул. Зная европейские приличия, ожидал он ответного посещения моего и, опасаясь этим навлечь подозрение бухарцев, ибо сам был у меня вечером — втайне одним словом, — просил меня, через третьего, не навещать его»[171].

Упомянутый в письме Чарльз Мессон был личностью интересной и таинственной. Он говорил всем, что он странствующий антиквар, увлеченный историей Центральной Азии. Несколько лет он прожил в Персии, потом в Афганистане, занимаясь скупкой монет и всяких древних реликвий. Он был невероятно беден, часто ходил в каких-то обносках, но вряд ли кто-то лучше него знал этот регион. Мессон рассказывал о себе, что он американец родом из Кентукки. Но англичане выяснили, что он никакой не американец, а обычный дезертир из армии Ост-Индской компании и его настоящее имя Джеймс Льюис. Летом 1833 года он поселился в Кабуле, в армянском квартале — был и такой, и армяне занимались там торговлей и считались большими ловкачами в этом деле — недалеко от Бала-Хиссара. В то время Ост-Индская компания в качестве агентов и информаторов использовала индийских торговцев. Так вот, когда англичане узнали, что в афганской столице живет Чарльз Мессон, они решили использовать его для сбора и анализа информации. Его помиловали за дезертирство, а взамен дали небольшое жалованье и поручили регулярно поставлять новости из Кабула. Причем, что интересно, Мессон невзлюбил Александра Бернса, часто указывал начальникам, что тот совершает политические ошибки, но и Бернс его не сильно уважал — в книге разведчика упоминаний о нем почти нет, хотя они были знакомы и в Кабуле общались немало.

О деятельности англичан в Азии в целом Виткевич составил отдельное мнение. Во-первых, он тоже считал, что Муркрофта бухарцы убили с целью ограбления. Во-вторых, он сделал вывод, что англичане намерены подчинить себе Бухару, как минимум экономически. А Россия может этому помешать, инструменты для этого есть. Упоминаемый в тексте Искандер — это Александр Бернс.

«Об Искандере говорил кушбеги, что он приезжал с предложением основать в Бухаре английскую факторию, что доказывал при этом бескорыстие англичан, пользу от этого заведения для бухарцев, убеждая кушбеги в физической невозможности для англичан завоевать Бухару и указывая на опасных соседей, на русских, от коих могут они только быть безопасны, заключив союз с англичанами. Бернс обещал быть назад через три года, чтобы кончить дело, и кушбеги его приглашал к этому и намерен его покровительствовать.

Скажу при этом случае слово о торговых отношениях наших и об англичанах. Англичане заменить и вознаградить бухарцам торговли с Россией не могут, эта вещь несбыточная, как я уже упомянул выше, по двум причинам: во-первых, англичане железа, меди, чугуна, юфти и других русских товаров доставлять бухарцам не в состоянии уже по отдаленности и трудности пути; во-вторых, им брать взамен своих товаров нечего; звонкой монеты в Бухаре нет; золото все идет из России, серебро из Кашгара, за русские же товары и произведения Бухары все в излишестве находятся во владении англичан. Мы, напротив, легко могли бы распространить круг торговли своей до самого Мультана и вытеснить английских промышленников из целой Средней Азии. Наш путь ближе, наши произведения и товары в большем ходу и славе, и мы можем вывозить из Средней Азии много предметов, между коими бумага всегда займет первое место; ныне благоприятствует нам еще одно вовсе неожиданное и не многим известное обстоятельство. Дост Мохаммед-хан, владелец Кабулистана, ищет покровительства России и готов сделать в пользу нашу все, что от него потребуют; и наконец, что также не многим известно, товары наши во всей Средней Азии, до самой Индии, ценятся выше английских; довольно странно, что английские ткани, заготовляемые для Азии, так дурны, что не могут выдержать ни даже самого поверхностного сравнения с русскими».

Собственно, с этим русские начали сталкиваться лет через 10–15, Ост-Индская компания принялась вовсю вытеснять русских с рынков Азии, вкладывая в экономическую войну тысячи фунтов. Но подробнее об этом позже. А в 1836 году, вернувшись из Бухары в Оренбург, Виткевич рассказал о своей поездке не только Перовскому, но и своему близкому другу Владимиру Далю, будущему автору и составителю «Толкового словаря живого великорусского языка», и Даль на основе рассказов разведчика написал небольшую книгу, которая называется «Записка, составленная по рассказам Оренбургского линейного батальона № 10 прапорщика Виткевича, относительно его пути в Бухару и обратно», причем она долго считалась секретной и была опубликована только в 1983 году. Даль в те годы состоял чиновником особых поручений при Василии Перовском и отвечал как раз за вопросы внешней политики.

Вместе с Виткевичем из Бухары в Оренбург прибыл афганец Гуссейн-Али, посланный Дост Мухаммедом с грамотой к русскому царю. Афганский эмир предлагал «утвердить между двумя державами стезю дружбы и единодушия». Перовский был уверен, что этот шанс потеснить англичан в Азии надо использовать. Он отправил афганского посланца в Петербург в сопровождении Виткевича, надеясь, что последнему это принесет пользу. Заодно Перовский отправил канцлеру Нессельроде письмо: «Виткевич приехал сюда будучи еще почти ребенком, за проступок, из Виленской гимназии; ныне по тринадцатилетнем пребывании своем в здешнем крае вполне загладил вину свою отличным поведением и примерным усердием, с каким исполняет все налагаемые на него поручения. Он прикомандирован уже несколько лет к Пограничной комиссии, знает хорошо татарский и персидский языки, может служить в столице переводчиком при расспросах кабульского посланца и сверх того может дать Азиатскому департаменту подробнейший отчет касательно всех местных отношений здешних со степью и с соседними областями Средней Азии. Поэтому смею я просить ваше сиятельство покорнейше и ходатайствовать на отправление Виткевича Высочайшего Его Величества Государя Императора соизволения»[172].

К словам Перовского прислушались, Виткевич отбыл в Петербург, а Перовский, всерьез решив устроить судьбу талантливого офицера, написал еще и директору Азиатского департамента Константину Родофиникину: «Вы его увидите и оцените сами, прочтете записку и решите, достоин ли он Вашего начальничьего покровительства; от природы скромного характера, он сделался еще более застенчив от несчастных обстоятельств, которые, думаю, Вам отчасти известны; еще в детстве сделал он шалость, которую назвали политическим преступлением, и был пятнадцати лет наказан он как преступник; сосланный в дальний гарнизон на Оренбургской линии, Виткевич более десяти лет прослужил солдатом и, имея начальниками пьяных и развратных офицеров, он сумел не только сохранить чистоту и благородство души, но сам развил и образовал свои умственные способности; изучился восточным языкам и так ознакомился со степью, что можно решительно сказать, что с тех пор, как существует Оренбургский край, здесь не было еще человека, которому бы так хорошо была известна вся подноготная ордынцев; он уважаем вообще всеми киргизами как по правилам своим, так и по твердости, которую имел случай неоднократно доказать при поездках в степь»[173].

В Санкт-Петербурге состоялись секретные переговоры посланника афганского эмира с русскими властями, Виткевич был на них переводчиком. Весной 1837 года было принято решение — отправить посольство в Кабул. Путь лежал через Тифлис и Персию, а руководить посольством был назначен именно Виткевич. Миссия считалась секретной — Дост Мухаммед не хотел, чтобы англичане узнали о том, что он ведет переговоры с русскими.

По дороге Виткевич послал несколько писем своему другу Владимиру Далю. По ним можно судить, что он был человеком безусловно талантливым, язвительным, ироничным, отлично образованным, обладающим хорошим чувством юмора.

«Ставрополь, 31 Мая 1837 года.

Благословенный Петербург остался далече, а в нем и лень, которая заставляла меня так долго не писать к Вам, почтеннейший Владимир Иванович. С приездом в Ставрополь я увидел новый мир, совершенно отличный от всего, виденного доселе. На всех лицах видна печать удальства, молодечества, беззаботливости, чего, увы! в нашем Оренбурге не заметно. Быть может, что черкесский костюм и обязанность казаков быть всегда вооруженными представляют их удалее, нежели они в самом деле. Прибавьте, что они, как и наши киргизы, неохотно ходят пешком — это уподобляет Ставрополь киргизскому аулу во время игровое — не менее того город не завиден, мал и имеет какой-то вид неопрятнейший и неприятный — единственное, по-моему, украшение — это пирамидальные тополи необыкновенной вышины и красоты.

Я приехал сюда вчера вечером и успел уже свести знакомство с одним князем черкесским — они совершенно похожи на наших голодных султанов и чуть ли не бесчестнее их.

Я начинаю высоко ценить мое знание киргизского языка — наречие, которым говорят здесь, так похоже на наше, что мне кажется, будто я у Ивашкевича[174] в гостях и беседую с Джагалбайлинцами.

Я совершенно скандализован (простите выражению) тем, что видел на Дону — по совести мещеряки наши во всех отношениях лучше Донцев — тому, кто привык видеть Оренбург, трудно поверить, что существует где-либо такой беспорядок, какой вы тут встречаете. Несколько полков обогнал я дорогою, они шли на службу в Грузию для сохранения персидской и турецкой границы. Все, что об них можно сказать, это то, что ежели бы наша линия была охраняемая такими молодцами, давно бы Кутебаровы[175] дети продали нас всех в Хиву.

Я завтра со светом оставлю Ставрополь, сожалея, что мы не заехали сюда с Н.В. Балкашиным (Николай Балкашин, капитан, адъютант В.А. Перовского), купили бы шашек да кинжалов, которых здесь такое множество и за безделицу, меньше 200 рубл. и не ценят.

В Тифлисе я буду дней через 5, а оттуда, съездив послушать свисту пуль черкесских — поскачу в Тегеран подышать воздухом чумы и прислушаться щекоту скорпионов — не правда ли, что это поэтически? А наше дело козацкое, добиваем как умеем скорее остатки жизни — а все конца нет как нет!

Прощайте, почтеннейший Владимир Иванович. Потрудитесь засвидетельствовать мое истинное почтение Юлии Егоровне да Батыря Арслана[176] поцеловать за меня, и вспоминайте иногда истинно Вам преданного — Виткевича»[177].

Упомянутые в письме мещеряки заслуживают отдельного внимания. Виткевич сравнивал их с казаками, охраняющими Кавказскую линию, и сравнение было, как видно, не в пользу последних. Мещеряки несли службу по охране южных рубежей Российской империи в Азии и составляли часть Башкиро-мещерякского войска. Это было иррегулярное формирование на территории Оренбургского края, в состав которого входили башкиры и еще две тюркские народности — мишари и тептяри. Сегодня власти Татарстана и Башкирии упорно не признают эти этносы, именуют их разновидностью татар, которые говорят на своем диалекте. Но в Московском государстве, а позднее в Российской империи и мишари (мещеряки), и тептяри считались отдельными народами. Более того, нет ясной картины — являются ли мишари/мещеряки тюрками или финно-уграми, лишь говорящими на диалекте тюркского языка. По одной из версий, слово «мещеряки» ведет происхождение от искаженного слова «мадьяры».

Истоки мещерякского войска относят к 16 веку, когда башкиры вошли в состав Русского государства. Вошли они с условием сохранения своих вооруженных сил. Достоверно известно, что башкиры участвовали в Ливонской войне, причем сражались они сурово, пугая европейцев тактикой боя и умением воевать. Собственно войско появилось только в конце 18 века, в 1798 году, когда башкирское и мишарское население Оренбургского края получило новый статус, стало военно-служилым сословием, обязанным нести пограничную службу. Для административного управления территориями были созданы кантоны, то есть была организована не типичная для России кантонная система управления: 11 башкирских, 5 мещерякских кантонов, 5 кантонов оренбургских казаков, 2 кантона уральских казаков и 1 кантон ставропольских калмыков. В основу выделения кантонов был положен территориальный принцип. Башкирские и мещерякские кантоны делились на юрты; казачьи кантоны — на полки. Специальных названий кантоны первоначально не получили и различались только по порядковым номерам. На службу призывали молодых людей в возрасте от 20 до 50 лет, от 4–5 дворов поочередно выставлялся один человек.

Башкирско-мещерякское войско участвовало в Отечественной войне 1812 года, потом в Заграничном походе 1813–1814 годов, 28 башкирских полков дошли до Парижа. Мещеряки и башкиры сражались в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, участвовали и в Крымской войне, и в покорении Туркестана. За смелость при защите Балтийского побережья от англо-французских десантов личному составу 1-го и 3-го Башкирских полков войска была объявлена благодарность, а многим воинам вручены медали «В память войны 1853–1856 годов».

Военное руководство башкиро-мещерякского войска комплектовалось из армейских штаб-офицеров, местное, или кантонное, руководство — из видных башкир, мишарей и тептярей. Чиновники же в войске (напомню, что войско в данном случае — это не просто армия, это административно-территориальная единица) были представителями башкирских и мишарских феодалов. Подчинялось башкиро-мещерякское войско генерал-губернатору Оренбургского края. Что интересно, если войско отправлялось в поход в составе российской армии, то по штатному расписанию в нем предусматривался войсковой имам. Для подготовки специалистов в Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе было отведено 30 мест для детей офицеров войска. О службе мещеряков и башкир по защите рубежей Российской империи проведено немало исследований, и надо сказать, службу свою на Оренбургской пограничной укрепленной линии они несли отменно и были надежным щитом своей страны. Пример показательный, в частности для тех, кто любит рассуждать про «Россию для русских». Так же как и жизнь Виткевича — наглядный пример для тех, кто любит поговорить о том, в каких случаях можно предать Родину и в чем подвиг генерала Власова, якобы обиженного властями.

Сосланный в солдаты мальчишкой, Виткевич никогда, ни разу в жизни не помышлял о предательстве, и свой долг он видел в службе Отечеству. Летом 1837 года Виткевич прибыл в Персию, где разворачивались масштабные события. Шах, по совету Ивана Симонича, решил взять под контроль Герат.

Английские колониальные власти в Индии, правительство в Лондоне понимали — вот он становится реальным, их ночной кошмар. Персы могут взять Герат, за шахом стоят русские, а они, эти русские, уже сделали Османскую империю практически своим вассалом, и вот теперь последний шаг. Но дело в том, что помочь персам укрепиться в Герате русские, конечно, собирались, но никаких планов захвата Индии у военных в Петербурге так и не появилось. Что делать после взятия Герата, никто не понимал. И, скорее всего, вообще не думал об этом. Для России было важно надавить на англичан тут, чтобы они прекратили лезть в Среднюю Азию. Война за Герат стала полем боя двух империй. Как много лет спустя в Афганской войне 1979–1989 годов СССР поддерживал афганских коммунистов, а США и Англия — моджахедов и боевиков Талибана[178], так и тогда в Герате две империи стали воевать на чужом поле и не всегда своими руками.

18 августа 1837 года в Герат прибыл лейтенант Элдред Поттинджер из политической службы Компании, он в итоге провел в городе больше года. Профессиональный разведчик до этого побывал в Пешаваре, посетил Кабул — все это под видом паломника, он всегда восхищался и брал пример со своего дяди, ветерана разведки полковника Генри Поттинджера, того самого, что когда-то пересек Афганистан под видом торговца лошадьми. Элдред Поттинджер фактически и руководил обороной Герата от персидской армии в течение года. Владыка Герата Камран-мирза получал оружие и деньги от англичан. Английский посланник в Персии Макнейл объявил поход на Герат враждебным Великобритании актом. Город находился в осаде, но не сдавался. И не только потому, что так хотели англичане, но и потому, что афганцы не хотели власти персов. Вот в этот период Виткевич и ехал с конвоем казаков в Кабул. Перед отъездом он написал Владимиру Далю последнее письмо, уже из лагеря персидского шаха.

«Лагерь Шаха при Нишабуре.

Вчера еще, сей час по приезде, я представился шаху. Он словоохотлив, любит блеснуть своими географическими познаниями, а наружностью похож на Кусяб Султана. Он был в восторге от моего казацкого мундира и говорил, что велит одеть по этому образцу одну сотню своей кавалерии.

Войско шаха состоит из 20 Башлюков полурегулярной пехоты, 80-ти орудий и около 60-ти сотен кавалерии, очень похожей на наших мещеряков.

Я сегодня надеюсь пуститься в путь — через Турмез и Каип в Кандагар. Тут начинаются мои Геркулесовския труды. Ежели успею их перебороть, то, возвратившись, похвастаю, — а нет, так поминайте, как звали! Предприятие мое, как можете себе представить, тяжко, но я вполне вознагражден за труды тем, что удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям и новым впечатлениям.

Проехал я страну историческую и весьма интересную по правилам и обычаям ея обитателей, видел развалины древней столицы Тартов Hecatopolis, ныне Дамган, маленький городок с 200 жителей, но развалины простираются на 14 верст в длину.

Пора перстать[179], зовут к шаху, это прощальная аудиенция, часа через два я уеду — и Бог весть, увидимся ли когда…

Прощайте, Владимир Иванович, кланяйтесь всем хорошим знакомым и не забывайте истинно Вам преданного Виткевича»[180].

Сохранить миссию Виткевича в тайне не удалось. Недалеко от Герата лейтенант Генри Роулинсон, советник политической службы, прикомандированный к британскому посольству в Персии (он потом станет председателем Королевского географического общества Великобритании), встретил отряд казаков. Командовал ими «молодой человек, изящного телосложения, с прекрасным цветом лица, яркими глазами и очень живым взглядом». Они немного поболтали, Роулинсон узнал, что русский офицер везет подарки персидскому шаху. Но в лагере он выяснил, что шах не ждет подарков, а на самом деле везут их Дост Мухаммеду. Роулинсон тут же сообщил, что русские казаки едут в Кабул, об этом проинформировали и английского посла в Тегеране, и резидента в Кабуле. Лорд Окленд, генерал-губернатор Индии, получив сообщение о таинственном русском посланнике, тоже забеспокоился. И лорд Окленд отправил афганскому правителю письмо. Там он сообщал, что если тот будет вести какие-то дела с русскими без его личного предварительного одобрения(!), то афганцы могут получить проблемы со стороны армии Ранджита Сингха, который давно считает, что границу Пенджаба нужно подвинуть западнее. Также в послании говорилось, что если Дост Мухаммед не поймет степень проблем, то Александр Бернс, который вот уже почти год как находился в Кабуле, растолкует афганцу, что все может плохо кончиться. Лорд Окленд, видимо, не очень хорошо понимал, что не стоит афганцу, причем любому, не только эмиру, указывать, что делать и как себя вести.

Это был канун Рождества 1837 года, Виткевич прибыл в Кабул. Александр Бернс встретил его в высшей степени доброжелательно. Им обоим было интересно посмотреть друг другу в глаза. Давние соперники, они заочно были, по сути, знакомы — во всяком случае, каждый был наслышан о достижениях противника. Бернс пригласил русского офицера присоединиться к его рождественскому ужину. Виткевич произвел на англичанина хорошее впечатление, а как еще могло быть, ведь русский разведчик бегло говорил на тюркском, на фарси, а часть беседы они вели на французском. Бернс был озадачен, узнав, что Виткевич в Бухаре побывал трижды, причем один раз официально, тогда как он сам — всего лишь раз. Вообще, где еще бывал Виткевич и что он делал в азиатских степях — это по сей день большая тайна. Есть версия, что он смог проникнуть и в Хиву, опять же под видом купца.

Когда Виткевич только прибыл в Кабул, Дост Мухаммед встретил его довольно прохладно. Ни почестей, ни особых церемоний, его поначалу содержали фактически под домашним арестом. Более того, Дост Мухаммед спрашивал у Бернса, как тот полагает — бумаги Виткевича, например письмо от царя Николая I, настоящие или нет. Но потом в Кабул пришло письмо лорда Окленда. Дост Мухаммед был оскорблен, публицист середины 19 века Карл Фридрих Нейман в книге «Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах» описывает это послание и реакцию на него так:

«Если эмир хочет сохранить дружбу Англии, он должен доверяться единственно ей только и разорвать всякую связь с чужеземными государствами. Подумайте о средствах, сказано в заключении письма, установить постоянный мир между вами и сейками; иначе я в скором времени отзову английское посольство из Кабула, где оно будет совершенно бесполезно.

Не только содержание, но и самая форма этого государственного письма, довольно неуважительная, глубоко оскорбили князя Баракси; хотя в присутствии одних верных и преданных ему людей, но тем не менее очень резко высказал эмир свои угрозы франкистанским неверным. “Я вижу, сказал он Бернсу, что Англия не дорожит моей дружбою. Я стучался к вам в дверь, но вы меня отвергли. Правда, Россия слишком далеко: но через Персию, которая также принадлежит Царю, как вам Индия, может мне помочь Россия. И если мы, афганы, еще раз должны будем подчиниться кому-нибудь, то лучше же нам повиноваться Мухаммеду-Шаху, который все-таки мослим”. Бернс убедился окончательно, что в Афганистане должен быть сделан решительный удар и что на главу нельзя никак рассчитывать»[181].

Шах стал встречаться с Виткевичем чаще. Наконец 21 апреля 1838 года русского посланника со всеми знаками уважения и почестями приняли в Бала-Хиссаре. Бернсу оставалось только покинуть Кабул. 27 апреля он тепло попрощался с Дост Мухаммедом — тот все же понимал, что Бернс не сам это письмо составлял и не влияет на всю политику Компании, — и выехал в Индию, чтобы вскоре вернуться в Кабул в другой ситуации.

Виткевич договорился с шахом о дружбе между Афганистаном и Российской империей, фактически стал первым русским послом в Кабуле. Он действовал согласно полученной им инструкции, где ему вменялось заодно и устроить внутриафганские дела.

«Главная ваша обязанность — примирить афганских владельцев (кабульского Дост Мухаммед-хана и кандагарского Кохендиль-хана), объяснить им, сколь полезно для них лично и для безопасности их владений состоять им в согласии и тесной связи, дабы ограждать себя от внешних врагов и внутренних смут. Убедивши афганских владельцев в пользе тесного их между собой соединения, объяснить им и необходимость пользоваться благосклонностью и покровительством Персии, ибо одни они раздельно никак не в силах устоять против общих врагов их, и потому им нужно соединение их сил и опора соседственной державы, имеющей некоторый политический вес…»[182]

Но все спуталось из-за ситуации в Герате. Элдред Поттинджер героически — тут нет никакой иронии — руководил обороной города. Иван Симонич так же отчаянно командовал уже открыто его осадой. Известия о роли лейтенанта в защите Герата, о том, что он в решающий момент не дал город взять, достигли Лондона и Калькутты примерно в то же время, когда там стало известно, что миссия Александра Бернса в Кабуле потерпела крах. И русские договорились с шахом. Надо было действовать, и решительно, заключили в Лондоне. Англичане отправили экспедиционный корпус в Персидский залив. Так, сочли они, персидский шах будет посговорчивее и скорее поймет, что Герат ему не нужен. В то же самое время лорд Пальмерстон надавил на русского министра иностранных дел Нессельроде, чтобы тот приказал Симоничу прекратить принимать участие в осаде города.

19 июня британские войска, не встретив сопротивления, высадились на острове Харк у входа в Персидский залив. Одновременно с этим посол в Тегеране Макнейл послал одного из своих помощников, подполковника Чарльза Стоддарта, к шаху, который все еще был в лагере у Герата. Тот передал шаху ноту, где говорилось, что «британское правительство рассматривает экспедицию против Афганистана, в которую оказалось вовлеченным Ваше Величество, как предпринятую в духе враждебности против Британской Индии». Ему официально сообщили о захвате острова Харк и пояснили, что дальше все будет зависеть от того, что он надумает делать с Гератом. Шах, как рассказывают, спросил Стоддарта: «Вы хотите сказать, что если я не уйду от Герата, то начнется война — не так ли?» Стоддарт подтвердил. Через два дня полковнику сообщили, что шах согласен со всеми требованиями британского правительства, что он не хочет войны и что если бы он знал, что поход на Герат чреват такими последствиями, то не начал бы его. Осада была снята.

А тем временем русского посла в Лондоне вызвали в министерство иностранных дел и заявили, что граф Симонич и капитан Виткевич ведут враждебную деятельность, которая «серьезно угрожает отношениям между двумя державами». Британский министр иностранных дел Пальмерстон потребовал отзыва Виткевича, а заодно и Симонича. Англофоб и бонапартист Иван Симонич раздражал и пугал Лондон просто невероятно.

И Петербург отступил, подчинился требованиям Лондона, и даже понятно, почему так произошло. Все было просто — только недавно удалось подавить скандал, связанный с делом «Виксена», войны с англичанами удалось избежать чудом. Не то чтобы Россия боялась воевать, но лишний раз никто не хотел этого делать. Что разумно. Здесь же была для России ситуация явно проигрышная — все понимали, что Симонич участвовал в осаде Герата. Будь она удачной, и ситуация сложилась бы по-другому. На англичан можно было внимания не обращать. Но Поттинджер все испортил. И в таком политическом раскладе Симонич лично выглядел авантюристом и преступником, а вся Россия — страной-агрессором, которая вмешивается в чужие дела и поощряет захватнические войны. Симонича отозвали из Тегерана, Виткевича — из Кабула. Гарантии русского императора с договора с Дост Мухаммедом были отозваны.

В мае 1839 года Иван Виткевич прибыл в Петербург. Что именно там случилось — это по сей день огромная тайна. Как и то, почему он так долго добирался в столицу и каким путем. Согласно одной версии — английской, ее изложил историк Кайе, канцлер Нессельроде то ли жестко отчитал молодого офицера, то ли вовсе не стал с ним встречаться. И даже якобы заявил, что не знает никакого капитана Виткевича.

Но вот по другой версии граф Нессельроде принял Виткевича хорошо. Поблагодарил за дипломатическую дуэль в Кабуле, пообещал восстановить в правах полностью, сулил и повышение в чине. Но, повторюсь, точно ничего о разговоре не известно. Однако, вернувшись в гостиницу после посещения Министерства иностранных дел, Виткевич заперся в комнате. Утром его нашли застрелившимся. Он оставил предсмертную записку и якобы сжег весь свой архив. Эта версия о самоубийстве показалась многим маловероятной. Прежде всего потому, что сжечь весь архив в камине было трудновато — он занимал несколько огромных сундуков. Кроме того, Симонича, например, тоже отозвали со скандалом, но стреляться он не стал, Иван Паскевич нашел ему место коменданта Варшавской цитадели. Виткевич, скорее всего, мог бы, к радости Перовского, вернуться в Оренбург. И, наконец, даже если Виткевич и встретил в столице холодный и суровый прием, то очень не похоже, что разведчик, человек неоднократно бывавший на волосок от смерти, участник самых опасных переделок, отчаянно храбрый и весьма разумный, взял и застрелился, потому что распереживался из-за критики начальника, как пытаются утверждать британские историки.

Так что до сих пор весьма убедительной кажется версия, что Иван Виткевич был убит английскими агентами, которых в русской столице хватало еще со времен убийства Павла I. А собранный разведчиком архив был похищен, в камине сожгли лишь малую часть бумаг, для отвода глаз. Да и распространенная версия о том, что граф Нессельроде был русофобом, который круглосуточно думал, как бы нагадить России, не выдерживает никакой критики. Судя по его переписке, он был умный дипломат, интриган, но чересчур осторожный. Слишком осторожный, порой создается ощущение, что до трусости. И, кажется, в этом была его проблема, но не похоже, что он мог так отчитать Виткевича, что тот пошел и застрелился.

А в Калькутте начали готовиться к вторжению в Афганистан. Точнее, готовились-то к нему давно, но именно в 1838 году, сразу после отъезда Бернса из Кабула, было принято решение о том, что война неминуема. В военном центре Британской Индии и летней столице Компании — городе Симле началась тщательная разработка планов и схем будущей афганской кампании. Один из вариантов, который рассматривали английские стратеги, был такой: использовать Ранджита Сингха и его армию для вторжения. Отличный вариант. Чужими руками, по традиции. Как, например, сегодня Вашингтон пытается руками сирийской оппозиции при поддержке Катара и Саудовской Аравии, с участием турецкой армии, сместить Асада.

Судьба Дост Мухаммеда была предрешена — его решили убрать, а на кабульский престол посадить шаха Шуджу уль-Мулька. Считалось, что Шудже уль-Мульку даже не надо уезжать из Пешавара. Ставку делали на сепаратизм местных вождей, которым раздадут около 300 тысяч рупий: «…надо, чтобы он обратился из этого города к хайберцам, кухистанцам Кабула и ко всем афганцам, указав, что его советниками являются англичане и махараджа… через пару месяцев он окажется подлинным афганским королем»[183]. Но, взвесив все за и против, англичане поняли, что пенджабская армия не справится, и если хочешь сделать что-то хорошо, то делать это нужно самим.

Лорд Пальмерстон предупредил английского посла в Санкт-Петербурге о скорой военной операции. «Окленду было велено овладеть Афганистаном и сделать его зависящим от Англии… Мы долгое время отказывались вмешиваться в дела Афганистана, но сейчас, когда русские пытаются сделать афганцев русскими, мы должны позаботиться о том, чтобы они стали британцами»[184].

В октябре 1838 года лорд Окленд официально заявил, что Британия будет силой свергать Дост Мухаммеда. Из слов индийского губернатора складывалось впечатление, что афганский владыка — самый опасный и вероломный человек в мире. «После долгих и бесплодных переговоров, проведенных капитаном Бернсом в Кабуле, складывается впечатление, что хан Дост Мохаммед… открыто признается в честолюбивых планах расширения своих владений, представляющих угрозу для безопасности и мира на границах Индии. Он открыто угрожает осуществить эти планы, призывая для этого всю иностранную помощь, которую удастся привлечь. До тех пор, пока Дост Мохаммед остается в Кабуле у власти, нет надежды на то, что будет обеспечено спокойствие наших соседей и не пострадают интересы нашей Индийской империи»[185].

В декларации также говорилось о намерении Дост Мухаммеда напасть на Ранджита Сингха и о «потребностях британского правительства в мирной обстановке». Русские в заявлении не упоминались, хотя всем, во всяком случае в Лондоне и Калькутте, было ясно, что это они — та самая «иностранная помощь». Англичане решили давить русских по всем фронтам. Проигрыш на Кавказе и в Турции не мог остаться неотомщенным. Британским представителем при намечавшемся новом кабульском дворе был назначен Вильям Макнатен, секретарь секретного и политического департамента Ост-Индской компании. Он был отличным востоковедом, говорил на персидском, арабском и хиндустани. Александра Бернса назначили его заместителем и советником. Бернс, с одной стороны, не хотел интриговать и воевать против старого приятеля Дост Мухаммеда. С другой — он был англичанин, патриот, человек честолюбивый и азартный. Более того, незадолго до этого его повысили до подполковника и наградили орденом Чертополоха. Еще одним представителем в Кабуле был назначен лейтенант Элдред Поттинджер, который все еще находился в осажденном Герате.

Одновременно с этим полковник Чарльз Стоддарт, тот, что вел переговоры с персидским шахом, был откомандирован в Бухару. Ему надо было убедить эмира не вмешиваться с ситуацию в Афганистане, и еще полковник должен был попытаться предложить эмиру вариант договора о дружбе между Британией и Бухарой. Правда, после того, как осаду с Герата персы сняли, руководство Компании решило было отменить поход на Кабул. Оккупация Афганистана грозила обойтись в немалую сумму. Но в тех условиях общей русофобской истерии лорд Окленд и Веллингтон, конечно, ничего отменять не позволили. Газета «Таймс» писала: «От границ Венгрии до сердца Бирмы и Непала… русский дьявол неотступно преследует и терзает весь человеческий род и неустанно совершает свои злобные аферы… раздражая нашу трудолюбивую и исключительно мирную империю»[186].

Армия вторжения состояла из 15 тысяч британских и индийских солдат, включая пехоту, кавалерию и артиллерию. Еще около 30 000 обозников — носильщиков, конюхов, слуг, поваров — тащили личные вещи, всякий, безусловно, нужный на войне скарб. Офицеры одного полка, например, распорядились выделить двух верблюдов исключительно для перевозки их сигар.

На самом деле Шуджа уль-Мульк (иногда его имя пишут как Шуджах) получал престол не просто так. Еще 16 июля 1838 года он подписал разработанный англичанами «трехсторонний договор», по условиям которого шах Шуджа в обмен на поддержку уступал англичанам Синд, а Ранджиту Сингху — Пешавар и другие восточноафганские земли. Афганистан до сих пор расхлебывает последствия того решения, и то, что граница с Пакистаном официальным Кабулом до сих пор не признана, — результат именно соглашения шаха Шуджи.

Советский историк-востоковед Нафтулла Халфин приводил в своем труде цитату из афганского историка Риштия: «Лорд Окленд сознавал, что для осуществления далеко идущих английских планов на Среднем Востоке, предусматривавших установление военного и политического контроля над Синдом, Пенджабом, Кабулом, Кандагаром и Гератом, англичанам необходимо иметь в этих областях таких правителей, которые абсолютно во всех отношениях подчинялись бы британскому правительству, совершенно не имели бы своей точки зрения и, являясь орудием в руках английских представителей, пользовались бы только номинальной властью. Понятно, что такие правители, как эмир Дост Мухаммед-хан и его братья, имевшие собственное мнение и свои планы и не допускавшие никакого вмешательства во внутренние дела своей страны, были людьми, совершенно не подходящими для этих целей… В конце концов англичане решили открыто применить военную силу и свергнуть династию Мухаммедзаев в Афганистане, поставить на их место шаха Шуджу, который находился в руках англичан, закрепить за Англией право держать в Афганистане британские войска и британских чиновников и тем самым поставить страну под военный и политический контроль Англии»[187].

Отмашку на войну с Афганистаном давали на высшем уровне. Лондонский тайный комитет директоров Ост-Индской компании в специальном письме Окленду от 13 сентября 1839 года полностью одобрил все его планы и действия, утвердил назначение и деятельность Макнатена. Есть легенда о том, что, когда английская армия входила в Афганистан, какой-то афганец, увидев эти войска, сказал Макнатену: «Ну хорошо, вы ввели армию в нашу страну. А как вы будете ее выводить?» Англичанам казалось, что раз они легко подчинили себе весь полуостров Индостан, они и афганские земли заберут без особого труда. Хотя тот же Конолли предупреждал об опасности именно такого сценария в своей книге и секретных отчетах. Британцы совершенно не учли, что это особая страна, где пуштунская племенная верхушка господствует над не пуштунскими племенами. А сами пуштуны тоже сильно раздроблены. И соответственно, войти, осуществить первичную оккупацию Афганистана достаточно просто. Проблема в том, как им потом управлять. Но в Калькутте полагали, что управлять азиатами они умеют отлично.

Вторжение в Афганистан началось в апреле 1839 года. Совпадение или нет, но вскоре после этого в Петербурге таинственно погиб Виткевич. Я умышленно пишу «погиб», потому что не хочется, чтобы на великом русском разведчике и дипломате стояло клеймо самоубийцы. Английская армия начала поход от Кветты, сразу ударила по Кандагару и Газни. В Кандагар оккупационные войска вступили без боя 25 апреля. А вот Газни, которым управлял Гайдер-хан, сын Дост Мухаммеда, сопротивлялся несколько дней, в итоге англичане миной взорвали крепостную стену, а во время штурма были убиты более 1000 защитников Газни. Тем временем из Пешавара в сторону Кабула двинулись войска Ранджита Сингха, и в этой ситуации Дост Мухаммед распустил армию, разрешил людям признать власть Шуджи, а сам бежал.

7 августа шах Шуджа торжественно вступил в Кабул. Он ехал на белом коне, сбруя которого была отделана золотом, в сопровождении англичан, в наряде, украшенном драгоценными камнями. Но нигде и никто не проявлял радости и восторга. Кабул встретил оккупантов и Шуджу настороженно. По словам английского историка Кайе, «это было больше похоже на похоронную процессию, чем на въезд короля в столицу своего вновь обретенного царства». Пальмерстон был восхищен победой и писал: «Блестящий успех Окленда в Афганистане устрашит всю Азию и облегчит нам все остальное».

Первоначально англичане и правда думали, что введут войска, посадят Шуджу на трон и уйдут, а его защищать будет афганская армия, набранная из лояльных племен. Но оказалось, что таковых людей в стране явно недостаточно. К тому же Дост Мухаммед оставался на свободе и с отрядом верных людей скитался где-то по Северному Афганистану, настраивая народ против Шуджи и британцев. Поймать его не смогли, через несколько месяцев он сдался английским представителям, переговоры прошли с помощью Бернса. Его отправили в Индию в почетную политическую ссылку. Англичанам казалось, что в целом жизнь налаживается. Да, оккупация обходится недешево, но контролировать страну вполне получается. В Кабуле начали устраивать скачки, торговля на базарах процветала, ведь солдаты оккупационных сил получали приличные деньги, к некоторым офицерам стали переезжать из Индии семьи, приехала и леди Макнатен, с ней прибыли десятки слуг, которые привезли хрустальные канделябры, марочные вина, дорогие наряды. Часть английских войск вернулась в Индию, примерно половина, остальные расположились в Кабуле, в Газни, Кандагаре, Джалалабаде и Кветте — это были отряды, контролировавшие основную дорогу.

Первая англо-афганская война. Штурм крепости Газни. Morphart Creation, Shutterstock.com

Британские историки обычно не увязывают события в Афганистане 1839–1842 годов с событиями в Азии. В частности, тот факт, что практически тут же после установления контроля над Кабулом в Хиву, Коканд, Бухару были отправлены английские разведчики, которые вели переговоры с местными элитами, склоняя их к союзу с Лондоном против Петербурга, рассматривается отдельно от англо-афганской войны. Но советские историки, например Халфин и Хидоятов, и русские военные историки 19 века полагали, что уже в 1839–1840 годах руководство Компании стало готовить вторжение в Центральную Азию. Во всяком случае, планы разрабатывались, и отправка агентов в регион полковником д’Арси Тоддом, который долгое время руководил агентурой в Персии и в Герате, в частности, имели к ним прямое отношение. Скорее всего, планы включали в себя не прямое вторжение в Азию, а создание там некоего антироссийского военного союза.

Коканд, Бухара и Хива могли бы объединиться. И их руками — любимое занятие англичан — Ост-Индская компания смогла бы сдержать экспансию русских на южном направлении. Во всяком случае, русские власти из имевшихся у них материалов разведки могли сделать вывод, что начинается прощупывание почвы. Василий Перовский писал об участившихся набегах на Линию, о том, что караваны подвергаются нападениям гораздо чаще, несмотря на имеющиеся вроде бы договоренности. Во «всеподданнейшем отчете» Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Николаю за 1839 год можно прочесть такие строки:

«…Англия, принимая возможность за самое дело, всегда подозревает Россию в интригах к разрушению английского могущества в Индии и влиянию в Средней Азии. Кроме того, к этой мысли Англия склоняется тем более, что, употребляя политику единственно для возвышения своих торговых интересов, она обязана отчасти России упадку своей континентальной торговли и кредита. Все ее внимание обращено на Восток и в Среднюю Азию. Она знает, что при распространении торговой и мануфактурной промышленности в России сия держава никуда не может высылать избытков своих произведений, как на тот же Восток и в ту же Среднюю Азию! Оттого соперничество и козни англичан на Востоке, в Персии и ханствах, соседних с Персиею и на Кавказе, примыкающем к морю. В публике слышен ропот, что наша дипломатия пожертвовала нашими интересами Англии, и последние ноты наши по восточным делам привели в негодование многих. По общему мнению, нет никакого сомнения, что Хива подстрекается англичанами к грабежу наших караванов. Когда разнеслись слухи, что генерал-адъютанту Перовскому поручена экспедиция в Хиву, здешнее английское посольство улыбалось, и в публике утверждали, что Англия уничтожит своим золотом все проекты России на основании влияния или владычества в Азии. Но русские находят эту экспедицию необходимою и делом справедливым, тем более что она послужит ясным доказательством прямоты действий русского правительства, что оно идет своей дорогой и не обращает внимание на то, найдет ли Англия сие предприятие полезным или будет осуждать оное.

Несмотря на то что Англия есть центр всех политических интриг, она имеет однако же слабое влияние на Польшу, хотя и покровительствует польских эмигрантов и даже дает деньги эмиссарам. В польском народном духе гнездится предрассудок против Англии: ей не верят, зная, что она не может поддержать на суше и продаст несколько чужих царств за один выгодный пункт в торговом трактате…»[188].

В марте 1839 года на заседании особого комитета Азиатского департамента было принято решение о том, что с хивинскими набегами надо что-то делать, и терпеть работорговлю «азиатцев» тоже более невозможно. Через несколько недель Перовский представил план военного похода на Хиву.

Принято считать, что поход был не подготовлен, что решение о его начале было принято спонтанно, что не учли время года, да и сил было маловато. Но давайте на секунду представим себе весну 1839 года. Идет война на Кавказе, которую финансируют и курируют англичане. Только что русская дипломатия потерпела поражение в Персии и Кабуле. Англичане идут с войной в Афганистан. А в Петербурге убит Виткевич. Я уверен, что Перовский не сомневался — его воспитанник был именно убит. В Бухаре находится и ведет переговоры с эмиром английский агент полковник Стоддарт, известный русским по Персии. И на этом фоне власти Российской империи вдруг узнают, что и в Хиве, похоже, орудуют английские агенты. Точнее, в Оренбургскую пограничную комиссию пришло сообщение от информатора: в Хиву с предложением военной помощи прибыла британская миссия численностью в двадцать пять человек. Это означало, что еще немного — и вся Центральная Азия окажется под контролем англичан. Уже много месяцев спустя выяснилось, что информация от агента была ложной. Миссия только собиралась приехать в Хиву. Казалось, что выбора у русских нет. Только превентивный удар.

В ноябре русские войска выступили в поход на Хиву. Почти шеститысячный отряд солдат, казаков, башкиро-мещерякского войска, артиллерия, ракетные станки и обоз в 10 000 верблюдов, которые везли боеприпасы, еду и снаряжение. Зимнее время выбрали специально — летом поход казался невозможным из-за страшной жары. В первую неделю декабря начались снегопады, причем такие обильные, каких не было много лет. Глубокий снег мешал передвижению, верблюды не могли добыть себе корм. Каждую стоянку отряду приходилось оборудовать по нескольку часов. Люди едва успевали поспать и что-то съесть. Сугробы были так глубоки, что русским солдатам и казакам иногда приходилось идти по грудь в снегу. Серьезной проблемой стали болезни, началась цинга, при этом отряд еще отбивал атаки хивинцев.

30 декабря около 3000 конных хивинцев атаковали Акбулакское укрепление. Это была походная крепость, выстроенная из повозок. В укреплении находились 399 человек, из них почти половина — 164 — больные. Несмотря на это, российские солдаты заметили хивинцев еще за километр и смогли отразить несколько атак. Бои продолжались и 31 декабря, а 1 января хивинцы напали на основные силы, которые шли к укреплению на помощь. Но и там атаку отбили. Правда, попавших к ним в плен русских солдат хивинцы зверски замучили до смерти.

К концу января Перовскому стало ясно — до Хивы отряду не дойти. Солдаты умирали от болезней, многие были так истощены, что не могли нести службу. Верблюды умирали по сто в день. 29 января генерал Перовский лично провел смотр войск и принял трудное решение. 1 февраля 1840 года генерал отдал приказ измученным и сильно поредевшим колоннам повернуть обратно и двигаться на Оренбург. Вот как очевидец описывал этот поход:

«Солдаты замерзали, неся сторожевую службу. Однажды один из колонных начальников, поверяя передовые посты, увидел солдата в полулежащем положении, держащего ружье в руке. Он подошел к нему и, громко крикнув: “Чего ты сидишь, такой сякой, на посту”, ткнул его в шею. Солдат свалился на снег и лежал неподвижно. Оказалось, что он был уже замерзший труп.

В таком состоянии отряд простоял на Чушка-куле до начала весны и с первыми лучами весеннего солнца двинулся обратно в Оренбург, убедившись в невозможности идти дальше.

После восьмимесячного пребывания в степи, 8-го июля 1840 года, хивинский отряд прибыл в Оренбург и остановился на зауральской стороне на берегу реки Урала, против Банного озера, оставив погребенными в степи нижних чинов 1.054 человека да еще, по прибытии, положив в Оренбургский госпиталь цинготных 609 человек, в том числе 20 офицеров. Больных привезли в госпиталь 6-го июля; я тогда был дежурным еще в чине прапорщика; картина, открывшаяся предо мной и бывшая не такою заметною в походе, была ужасна. Жаль было смотреть на больных, хотелось выразить участие несчастным страдальцам, но не было никакой возможности стоять долго в палате. У каждого больного десны распухли, и из образовавшихся на них трещин текли кровь и материя с ужасным запахом, ноги были у всех сведены и в ранах. Некоторые в тот же день и умерли. Офицеры, как и нижние чины, были в одинаковом положении. Целые толпы родственников, жен и детей, собрались в госпиталь, несмотря на страшную атмосферу, стоявшую в здании. Несчастные мученики рассказывали, со слезами на глазах, своим близким про те бедствия, которые перенесли они за этот злосчастный поход. Они ярко рисовали картину, как остались они без топлива, как все лишнее жгли вместо дров, как рубили оглобли и сани и, наконец, кибитки для того, чтобы разогреть в чайнике воду. Действительно эти люди испытали все, что может только переиспытать человек, заброшенный в пустыню во время суровой зимы, без пищи, крова и топлива.

Не помню, как долго стоял отряд, по прибытии из степи, в лагерях, но, кажется, месяца два или три. Уныние было полное, и, чтобы поднять дух солдат, а главное, чтобы не бросался ярко в глаза трагический исход похода, начальство устраивало ежедневно в лагере отряда празднества (было что праздновать!). Ежедневно с 4-х часов и до пробития вечерней зори играла там военная музыка, по вечерам устраивались танцы, сад иллюминовался, и пускался фейерверк. На эти вечера собиралось множество семейств из общества Оренбурга, но вечера были вялы и не удачны.

Больные в Оренбургском госпитале не поправлялись, и только некоторые к концу года выздоровели, а большинство отправилось в вечность.

Памятен был всем Хивинский поход, о котором каждый отзывался с необыкновенной грустью и неохотно пускался в описание подробностей пережитого. Дорого обошелся и государству этот поход, кроме погибших полных сил людей, на него было затрачено 1.700.000 рублей ассигнациями и 12.000 червонных»[189].

Это был крах, во всяком случае так представляли дело британские газеты. Тем хуже для русских ситуация выглядела на фоне победного шествия англичан по Афганистану. Антироссийская пресса в Британии и Европе клеймила русских за непрофессионализм, неумение воевать, непонимание ситуации, за плохую подготовку военной экспедиции, которая не достигла целей, и вообще за все, что можно. Рабов русские, как планировали, не освободили, хана не сместили.

А пока войска Перовского пробивались через степи, в Хиву был отправлен английский агент. Его звали Джеймс Эббот. Он был подчиненным майора Д’Арси Тодда, одного из лучших руководителей полевых агентов Компании. Эбботу поставили простую задачу — сделать хана союзником британцев, настроить его против русских, тем более повод был — вот он: агрессивный Перовский с войсками ходит по степи. Эббот должен был склонить хана и к войне против Бухары, если она продолжит быть столь же лояльной России. Разведчик намекнул хану, что в случае отказа британские войска могут прийти в Среднюю Азию. Благо из Афганистана недалеко. О том, что Эббот находится в Хиве, стало известно Перовскому и Азиатскому департаменту МИД, и российский посланник в Лондоне принес официальный протест британскому Форин-офису, на который англичане просто наплевали.

1 мая 1840 года при проведении разведки казачьими разъездами в окрестностях укрепления Ново-Александровского — а это уже была российская территория — был задержан Эббот, бежавший из Хивы. Хан заподозрил его в том, что он работает еще и на кокандцев или бухарцев, и приказал Эббота убить. Его доставили к коменданту крепости, потом под конвоем в Оренбург, а об инциденте сообщили в МИД. Высылки из России он дожидался в Златоусте. Пока он был в Хиве, его начальство не имело никакой информации о том, жив агент или его уже убили, и вообще доехал ли он. Поэтому майор Тодд решил отправить в Хиву еще одного полевого агента, Ричмонда Шекспира. И когда Эббота высылали из Петербурга, Шекспир въезжал в Хиву. Он, как и предшественник, должен был агитировать хана за дружбу с Лондоном и Калькуттой и заодно разведать оборону русских границ.

Английские ученые-историки любят рассказывать о том, что именно Эббот и Шекспир смогли убедить хана отпустить всех русских пленных и русских рабов. Дескать, именно так они пытались создать ситуацию, при которой у русских не осталось бы формального повода для вторжения. В частности, Питер Хопкирк в книге «Большая Игра» очень подробно разбирает миссии обоих разведчиков и приходит к выводу, что помимо политического расчета ими двигало еще и благородство. А неблагодарные русские историки этого не осознавали.

«Нет ничего удивительного в том, что русские историки, как царские, так и советские, игнорировали роль Эбботта и Шекспира в освобождении хивинских рабов. Их освобождение приписывалось исключительно растущему страху хана перед русской военной мощью и испытанным им испугом при известии о первом походе на него. Однако русскими историками много чего было сказано про Эбботта и Шекспира. Обоих называли английскими шпионами, направленными в Центральную Азию в рамках гигантского плана установить там владычество Британии за счет задуманного ослабления влияния России»[190].

И что на самом деле сыграло роль — беседы с первым английским агентом, Эбботом, или страх перед русскими, сказать определенно невозможно. Вероятно, и то и другое. Русская армия показала, на что способна в Персии, и хан это отлично знал. Понимал он и то, что обозленные неудачей русские не успокоятся, если не получат свое. Английские историки забывают упомянуть и еще один факт: как уже говорилось, в начале 1840 года встревоженный походом российских войск хан своим фирманом (указом) повелел освободить всех русских, находящихся в Хиве в неволе. На хана Аллакула действовало и то, что у русских войск оставался лагерь глубоко в степи, фактически новый форпост, к тому же русские обрубили Хиве торговлю в Оренбурге и Астрахани. А еще у хана, помимо Эббота и Шекспира, был и другой «консультант» — корнет Аитов, плененный киргизами и отведенный в Хиву. Вот с ним хан не раз советовался и спрашивал, как ему поступить с пленными. Английские ученые про Аитова обычно не упоминают. А вот по другим данным, именно корнет Аитов, сотрудник ОПК, убедил хана Аллакула в невозможности для Хивы «ни противиться нам вооруженной рукою, ни существовать без торговли нашей, снабжающей ханство нужнейшими продуктами».

19 июля 1840 года хан издал фирман, которым запрещал своим подданным любые нападения на русские земли, захват русских в плен и покупку пленных русских. Были освобождены все ханские невольники, то же было приказано сделать всем подданным хана, все получившие свободу люди были снабжены продовольствием и вместе с Аитовым (или, если верить английским данным, с Шекспиром) отправлены в пределы Российской империи. 17 августа 1840 года караван с освобожденными был отправлен в Оренбург. Вот свидетельство очевидца прибытия каравана — интересные факты для тех, кто сейчас пытается рассказывать, что у России не было «никаких оснований», чтобы начинать присоединение Туркестана или совершать азиатские походы.

«В конце октября месяца 1840 года были возвращены из Хивы 600 человек русских пленных, отсталых от отряда, подобранных хивинцами, которые всюду следовали по пятам русских, а также захваченных ими, еще до выступления русских в Хивинский поход, с наших пограничных пунктов. Жалкий вид имели пленные. В оборванных хивинских халатах, с выбритыми головами или же уже с отросшими лохматыми волосами, они положительно едва сохранили образ человеческий. На лицах их можно было прочесть те страдания, какие пришлось перенести им в плену у диких хивинских племен. Эти несчастные мученики рассказывали ужасные подробности о вынесенных ими страданиях. Их продавали в рабство, били кнутами и нагайками, держали в клоповниках без пищи, оставляя на произвол ужасным насекомым. Глубокие шрамы на плечах и спине свидетельствовали об истязаниях, которым подвергались эти несчастные люди. Несколько человек были с выколотыми глазами и, возвратясь на родину, уже не видали ее, а рыдали, обнимая своих земляков. Что было на душе у этих несчастных, — одному Богу известно. Измученные, с безжалостно оскорбленною честью женщины были ужасны. Без слез нельзя было смотреть на них. Душа кипела мщением за эту горсть собратий, для которых жизнь уже поблекла, для которых не открывалось уже розового будущего, так как лучшие годы их и лучшие силы ушли в рабстве, насилии и поругании. Многие не выдержали всеугнетающего рабства, сложили в Хиве свои кости, многие были казнены за попытки к бегству. Некоторым удавалось и бежать, но и их участь была не лучше, они погибли от голода и жажды в беспредельных степях, занесенные песком или снегом. Были и такие, которые переменили Христову веру и стали жить в почете среди мусульман, но таких насчитывалось очень немного — большинство рвалось на родину, сохранив веру Христа и любовь к России.

Одновременно с возвращением пленных был издан хивинским ханом фирман о запрещении не только ловить русских, но и покупать их у барантачей (разбойников)»[191].

19 сентября 1840 года Шекспир прибыл в Оренбург и попытался представить дело так, что это он главный освободитель, но Перовский встретил его прохладно — официально поблагодарил за участие в судьбе русских рабов, но никаких переговоров с ним не вел и отослал его в Петербург в качестве частного лица, откуда его выслали в Англию.

Перовский писал по результатам беседы с англичанином в Азиатский департамент, что Шекспир «…дал уразуметь, что целью посылки его в Туран было подготовить хивинского владельца к могущему вскоре последовать занятию англичанами Балха и Кундуза как прежних провинций Кабула и замене нынешнего бухарского эмира вассалом Шахи Суджи, если Насрулла[192] воспротивится занятию Балха и не принесет приличных извинений за дурное обращение с подполковником Стоддартом»[193].

А с полковником Стоддартом в Бухаре — он доехал туда тоже в начале 1840 года — и правда случилась неприятная история. К тому моменту, когда он прибыл в Бухару, эмир уже был осведомлен, что британский посланник не столько дипломат, сколько шпион. И он почти сразу оказался, до встречи с эмиром, под домашним арестом. Поначалу мягким. По поводу того, что было дальше, есть разные версии. По одной — он неприлично повел себя на приеме у эмира: решив, что его хотят связать или убить, выхватил шашку и начал угрожать. По другой — все было иначе. Никому не разрешалось выезжать на площадь Регистан, центральную площадь города, на коне, кроме самого эмира. Но Стоддарт выехал. На его беду, властитель Бухары вместе со свитой именно в это время возвращался с охоты. Так вот, увидев его, полковник даже не спешился. Сидя в седле, на коне, он просто небрежно взял под козырек. Вокруг площади Регистан тогда стояли многочисленные лавки торговцев, и эту сцену видели сотни, если не тысячи людей. Так что у эмира не было выбора, как поступить с дерзким посланником.

Вообще те, кто отправил в Бухару именно полковника Стоддарта, не учли двух фактов, и оба стали роковыми для посланника Ост-Индской компании. Во-первых, Стоддарт не был хорошим дипломатом, не умел хитрить, красиво и многосложно говорить ни о чем. Он, по воспоминаниям современников, был простым, смелым рубакой. Во-вторых, Стоддарт был не просто военным. Он ведь служил офицером в колонии и потому имел свое представление, весьма своеобразное, о том, как просвещенному белому человеку надлежит обращаться со всякими необразованными местными князьями и раджами. Стоддарт не учел лишь того, что индийские княжества были колониями, а вот Бухара — свободным государством, под единоличной властью эмира. Но полковник словно забыл про это. В Бухаре он не соблюдал вообще никаких норм этикета, принятых в городе. Он мог пихнуть, обругать или ударить любого, кого хотел.

Так что Стоддарта схватили и посадили в яму, кишащую голодными блохами и клопами, во время его первого же визита ко двору эмира. И случись нечто подобное где-нибудь в Афганистане или в независимых индийских княжествах, англичане тут же послали бы карательную экспедицию. Но Бухара была далеко, а кроме того, Ост-Индская компания решила не обострять обстановку, с эмиром не ссориться и попытаться вытащить посланника из тюрьмы дипломатическим путем. Форин-офис обратился к российскому министру Нессельроде с просьбой о содействии в освобождении Стоддарта. Тут как раз в Бухару, по просьбе эмира, обеспокоенного активностью англичан, отправлялась русская миссия подполковника корпуса горных инженеров Константина Бутенева, и ей наряду с другими задачами предписывалось добиться согласия Насруллы на освобождение Стоддарта и отправления его в Оренбург.

По одним данным, Бутенев не смог убедить разозленного на англичанина эмира. А разозлиться было на что. Приехал неизвестно откуда, махал саблей, с коня не слез, еще и бумаг у него не оказалось никаких — а эмир попросил его предоставить документы, подтверждающие полномочия. Правда, эмир потребовал, чтобы письмо ему написала лично королева Англии, общаться с ее «замами», английскими кушбеги — то есть премьер-министром или генерал-губернатором Индии — он счел для себя зазорным. Он же эмир. По другой версии, Стоддарт отказался воспользоваться помощью каких-то русских, дескать, снобизм погубил англичанина. Это кажется маловероятным: если даже ради сохранения жизни полковник принял ислам, то трудно представить, что он отверг бы помощь Бутенева. Интересно, что в то же время министр финансов Егор Францевич Канкрин поручил ему «разведать, нет ли в Бухарии и соседственных с нею странах торга хищническим русским золотом, и если оный существует, то какими главнейше путями производится». В России начиналась денежная реформа, и министру важно было понимать, нет ли производства фальшивых русских монет в Азии и не уходит ли так нужное русскому правительству золото за границу. Бутенев в отчете Канкрину писал:

«Значительнейшая торговля русским песчаным золотом с уральских промыслов производится через Троицк, где некоторые жители постоянно скупают его в весьма малых количествах и потом перепродают отъезжающим в Бухарию купцам. Должно заметить, однако, что при этом оно покупается более татарами, чем бухарцами. В Троицке платят за него от 9 рублей 50 копеек до 10 рублей ассигнациями за золотник.

Купцы, отправляющиеся в Бухарию, во избежание открытия у них хищнического золота таможенными чиновниками, большею частию отправляют его за несколько дней до выезда каравана в степь, впредь с киргизами, которые проезжая верхом налегке, избегают вовсе таможенного досмотра или подвергаются ему весьма поверхностно; когда же караван уходит в степь, они встречают его там и передают владельцам вывезенное золото, получая за то весьма незначительную плату. Впрочем, и самые купцы по причине весьма поверхностного досмотра отпускаемых товаров весьма легко могли бы провозить его чрез таможенные заставы вместе с другими товарами.

Сбыт сего золота в Бухаре двоякий: или оно продается на базарах, в лавках у менял, где покупают его золотых дел мастера, или оно отдается на ханский монетный двор для передела в монету.

Приобретенное мною покупкою в Бухаре хищническое русское золото, по словам его, наружным видом много сходствует с золотом тех промыслов. Сверх того видно, что это золото было похищено не с промывальных станков, но с разреза.

Не менее того полезно было бы увеличить полицейский надзор в селениях лежащих поблизости казенных и частных золотых промыслов, особенно во время бывающих там ярманок, ибо по многим причинам должно полагать, что в это время в них производится первая передача золота от мастеровых купцам».

Тем временем обстановка в Афганистане начала ухудшаться. Английские войска вели себя, как подобает оккупантам и как они привыкли делать это в Индии: при необходимости отнимали у населения продовольствие и фураж, транспортные средства. Когда встречали сопротивление — жестоко карали. Один английский офицер вспоминал, что когда жители кишлака в Бамиане «отказались выдать свои скудные запасы фуража, от наличия которых зависел корм скота зимой, нападающие сожгли фураж, а несчастные хазары были сожжены живьем или застрелены».

Первые нападения на англичан начались еще осенью 1839 года. В апреле 1840 года началось новое восстание гильзаев. Повстанцы перерезали на несколько дней важнейшую английскую коммуникационную линию Кандагар — Кабул. В том же году белуджские повстанцы уничтожили британский отряд, взяли штурмом город Келат, уничтожив находившийся в нем английский гарнизон. В сентябре 1840 года в Бамиане узбекское ополчение выбило англичан из этой области.

Британское правительство резко сократило расходы на оккупационные нужды в Афганистане, а это больше миллиона фунтов стерлингов в год, в результате снизились субсидии, которые выплачивались некоторым ханам и вождям племен. И они начали думать: а стоит ли дальше поддерживать Шуджу? В ноябре 1840 года в ущелье Парван Дора таджикское ополчение разгромило англичан, их потери были небольшие, но им пришлось отступить. И в это же время восточногильзайские отряды заняли горные проходы между Кабулом и Джелалабадом, а по ним шло тыловое обеспечение англичан. И зимой 1840/1841 года в связи с трудностями снабжения войск английским войскам стали отдавать на разграбление целые округа. Офицер из Кандагара писал летом 1841 года своим друзьям:

«Скоро будет три года, как армия Инда отправилась из Фирозпура для завоевания этой несчастной страны. Шах Шуджа должен был вступить на престол отцов своих, и войско должно было возвратиться потом в Индию. Дело окончено вот уже два года, а мы все еще здесь; правительство не может нести огромных издержек, с которыми сопряжено занятие Афганистана. Но можем ли мы возвратиться? Кругом, во всей стране с каждым днем увеличивается беспокойство. Хайберцы, гильзаи и дуррани взялись за оружие, на посты наши делают нападения, солдат наших убивают перед нашими глазами. Можем ли мы оставить Афганистан в таком положении, и, с другой стороны, переменится ли оно и успокоится ли страна? Никогда, по крайней мере мы до этого не доживем. Не могу вам сказать, как ненавидит нас народ: всякий, кто убьет европейца, считается святым. Еще недавно было несколько таких убийств, и мы не можем, не должны здесь оставаться; мы должны возвратиться, хотя бы даже с уроном нашей чести»[194].

Но надо сказать, что в Кабуле англичане чувствовали себя отлично, и никто не видел надвигающейся бури. Подумаешь, восстания, бои местного значения. Они это видели и в Индии. И ничего, пережили. Многие офицеры по примеру начальства перевезли сюда жен и детей. Офицеры устраивали развлечения, от крикета до концертов, от скачек с препятствиями до катания на коньках. В этом участвовала местная аристократия. Распутство и пьянство вызывало невероятное негодование мусульманского духовенства и религиозного местного населения. Александр Бернс особенно раздражал кабульскую знать — он жил в прекрасном доме, окружив себя прекрасными наложницами. Что для афганцев было верхом оскорбления, ведь все девушки были местные.

В конце сентября 1841 года племенные вожди впервые встретились, чтобы договориться о совместной войне против англичан и Шуджи. Англичане про заговор узнали, но ничего не сделали. Макнатен вообще досиживал в Кабуле последние месяцы, его ждал пост губернатора Бомбея. Фактически восстание началось еще в сентябре в Кандагаре, и на пути в Джелалабад афганцы стали атаковать англичан. Вечером 1 ноября 1841 года помощник и друг Александра Бернса, кашмирец Мохан Лал, предупредил его, что ночью на англичанина будет совершено покушение. Бернс отмахнулся от предупреждений.

Наконец 2 ноября в Кабуле начались волнения. Толпа собралась у дома Бернса. Уильям Макнатен немедленно созвал своих военных советников и начал решать, что же делать. Командующий гарнизоном генерал Уильям Эльфинстон отказывался применять войска, Макнатен настаивал. Пока они обсуждали ситуацию, толпа пошла на штурм дома Александра Бернса. Вся охрана, индийские сипаи, погибли в бою, Бернс был растерзан толпой, изуродованное тело захоронил в саду его товарищ-афганец. Все это происходило, когда в английском лагере находились 6 тысяч солдат, но со стороны генерала Эльфинстона так и не последовало никакого распоряжения, ни один британский офицер не пришел на выручку не только Бернсу, но и английским блокпостам, которые уничтожали поодиночке. Как результат, уже 3 ноября все афганцы знали — англичане испугались. Шах-Шуджах заперся в Бала-Хиссаре, у английских войск захватили большую часть их провианта и боеприпасов. 22 ноября Акбар-хан, сын Дост Мухаммеда, вступил в Кабул во главе народного ополчения.

Как оказалось, британцы изначально выбрали неудачное место для своего лагеря — между холмами. Теперь на этих холмах расположились афганские моджахеды, которые обстреливали лагерь. Английские военные историки уверены: будь на месте генерала Эльфинстона человек порешительнее, все обернулось бы иначе. Сил у англичан хватало, чтобы атаковать и чтобы пробиться, например, в Бала-Хиссар. Как показывал опыт Русско-персидской войны, европейская армия могла противостоять азиатской, даже будучи в меньшинстве и даже при условии, что афганцы не персы, вояки они куда лучше, шанс у англичан был. Но Уильям Эльфинстон оказался размазней и трусом. По-русски это называется так. Он лишь вел переговоры. Афганцы все больше убеждались, что противник слаб. Войскам не хватало еды, солдаты, в большинстве индусы, мерзли.

23 декабря на переговорах с афганцами был убит Уильям Макнатен — фактический идеолог вторжения. Его отрубленную голову, воткнув на пику, понесли по улицам города. После смерти Макнатена вожди восстания сочли, что теперь англичане согласятся на любые условия, и 1 января 1842 года договор с афганцами был скреплен печатями 18 племенных вождей. Англичане сдали все деньги, почти всю артиллерию, большую часть оружия. Раненые и больные, а также шесть офицеров оказались в заложниках у афганцев. 6 января 16 тысяч англичан, из них военных только 4,5 тысячи, остальные женщины, дети и лагерная прислуга, выступили из Кабула, направляясь к Хурд-Кабульскому ущелью. В авангарде находились 600 стрелков 44-го пехотного полка в красных мундирах и отряд конницы в 100 сабель. Затем следовали женщины и дети на пони, больные или беременные женщины в паланкинах, которые несли слуги-индусы. Далее двигалась основная часть пехоты, конницы и артиллерии. Арьергард также состоял из пехоты, конницы и артиллерии. Между основным отрядом и арьергардом тянулась длинная колонна верблюдов и волов, груженных боеприпасами и продовольствием. За ними — несколько тысяч человек лагерной прислуги. Афганцы обещали дать англичанам охрану, но ее так и не дождались. Как только хвост колонны покинул лагерь, начались нападения афганцев, и весь отряд превратился в охваченную паникой толпу. 9 января отряд втянулся в Хурд-Кабульское ущелье. Длиной всего пять километров, оно стало смертельной ловушкой.

В Хурд-Кабульском ущелье афганцы устроили англичанам настоящую бойню. К тому времени, когда основная часть колонны достигла выхода из ущелья, в нем еще оставались сотни полуобмороженных людей. Афганцы за первый день совершили не менее 13 нападений. Английские солдаты в красных мундирах на белом снегу были прекрасными мишенями для пуштунских стрелков.

За один лишь день англичане потеряли более 3000 убитыми и замерзшими, включая множество женщин и детей. На следующий день атаки на колонну возобновились. Очевидец доктор Брайдон писал: «Это был ужасный марш — мы шли неведомо куда, ослепнув от сверкания снегов, под непрерывным огнем врага, и множество офицеров и солдат погибли. Холод и непрерывные атаки сделали плохо одетые индийские отряды почти бессильными защититься от происходящих со всех сторон атак афганцев. Запасы были разграблены. Не было ни палаток, ни одеял. Температура упала ночью более чем на десять градусов ниже нуля. Женщины и дети замерзали насмерть, засыпая на голой земле. Туземцы безжалостно убивали оставшихся. Замерзшие трупы отмечали маршрут нашего похода»[195].

Неожиданное возвращение доктора Брайдона. Гравюра из Journal des Voyages (1879). Morphart Creation, Shutterstock.com

Попавшая в плен к афганцам леди Сейл, жена одного из офицеров, оставила дневниковые записи. «Многие солдаты слишком озябли, чтобы бороться. В лагере возникают ссоры с офицерами. Запуганные артиллеристы стреляют без приказа. Афганцы открывают огонь неожиданно. Сверху они видят нас с одного взгляда».

За пять дней погибли две трети гражданских, а из военных остались в живых лишь 700 солдат и офицеров. Весь путь от Кабула был усеян телами погибших и залит кровью. Большинство тел были раздеты — одежду забирали выжившие, чтобы хоть как-то согреться в лютую горную стужу. Недалеко от Джелалабада афганцы добили остатки английского отряда. В бою под селением Гандамак горстка солдат 44-го пехотного полка заняла холм, чтобы организовать оборону. Преследующие их афганцы стали атаковать. Все закончилось лютой рукопашной схваткой. 65 солдат и офицеров погибли. В плен попал только капитан Джеймс Саутер. Сегодня в его честь названа база британских войск под Кабулом — Лагерь Саутер. Из 16 тысяч выступивших из-под Кабула англичан уцелел единственный человек — доктор Брайдон, который 14 января, израненный и совершенно истомленный голодом, добрался до границ Британской Индии.

Пока обстановка в Афганистане ухудшалась, русское правительство попыталось взять реванш за провал в Кабуле и Хиве. Русским надо было понять, как настроен хан, насколько он подконтролен англичанам и правда ли, что при его дворе побывали английские агенты. Во всяком случае, через ОПК к Перовскому такая информация пришла, и губернатор писал министру Нессельроде следующее:

«1841 г. мая 6.

Письмо оренбургского военного губернатора В. Перовского управляющему МИД графу К. Нессельроде о происках английских агентов в Средней Азии.

Милостивый государь граф Карл Васильевич! Честь имею сообщить Вашему сиятельству перечень последних сведений, полученных из Хивы.

Новости эти сообщены киргизцем, который послан был мною в ханство для разведок еще в апреле месяце 1840 г. По прибытии туда, в мае того же года, он, для большей безопасности, явился к султану Каип-Галию, при коем и пробыл около месяца; после чего отправился обратно в Кунград, намереваясь возвратиться в Россию, но в сказанном городе схвачен и сначала содержан под весьма строгим караулом. Освобожденный от последнего через несколько времени, он успел оказать какую-то услугу куш-бегию, которым и был вызван в Хиву, и в начале декабря месяца прошедшего года взят на ханскую охоту.

Вся свита, вместе с Алла-Кулом, переправилась на правую сторону Амударьи против Нового Ургенча, вскоре пронесся в лагере слух, что в Хиву прибыли три англичанина с 40 человеками прислуги. Слух этот не замедлил оправдаться действительным приездом в лагерь хана одного из великобританских агентов. Алла-Кул допустил его к свиданию с собой, но после того немедленно отправил в Хиву, послав туда и брата своего Рахман-Кули-Инаха.

Возвратясь чрез два месяца в столицу, хан около двух недель не принимал английского агента, который, наконец, сам отправился к нему, но и тут не был допущен. Одумавшись на другой день, Алла-Кул послал агента к себе, но тот отказался под предлогом болезни и явился к хану через сутки. Алла-Кул был очень ласков с англичанином, спрашивал его о цели прибытия, и узнав, что они намереваются отправиться порознь в Бухару, Кокан и Россию, предлагал доставить все средства к отъезду, но великобританский агент отозвался, что ждет еще каких-то известий и сверх того желает отдохнуть от дальней дороги.

Виделся ли после того агент еще с ханом, киргизец не знает, но в это время, т. е. в начале нынешнего года, распространился в Хиве слух об умерщвлении бухарцами полк. Стодарта, и английский агент при частых свиданиях с кушбегием и мяхтером всячески старался возбудить хивинцев к войне с Бухарой, говоря, что разграбление последней обогатит хана, поход же ничего ему стоить не будет, ибо все издержки примут на себя англичане, что, наконец, хан должен согласиться на это, дабы тем отплатить англичанам за примирение Хивы с Россией.

Слухи были, что Алла-Кул склонялся уже на войну и решился даже снарядить значительный отряд английскому агенту, как получено было донесение от начальника Меру Нияз-Бека о движении будто бы к сказанному городу сильного отряда англичан.

Испуганный Алла-Кул немедленно отправил туда под предлогом охоты брата своего Инаха с довольно большим отрядом для удостоверения в справедливости полученных известий; ответ Инаха еще не прибыл в Хиву до отъезда киргизца. Между тем английский агент не обнаруживал намерения выехать и начал даже торговать дом мяхтера; в последнем хан решительно отказал, но из боязни не решался принять никаких действительнейших мер против англичан.

Появление англичан в Средней Азии во всех отношениях невыгодно для России, при настоящих же обстоятельствах происки великобританских агентов могут произвести большой переворот в Туране… Последнее, судя по алчности хана и слабости Бухары, весьма возможно, в особенности при помощи английских денег; и как обстоятельство это было бы совершенно противно выгодам России, то, несомненно, поставит агентов наших в затруднительное положение.

Для успокоения Алла-Кула относительно посланца его и намерений России, равно как чтобы побудить его не предпринимать ничего решительного, по крайней мере до прибытия нашего агента, я отправляю на днях к хану нарочного киргиза с письмами от меня и от Атанияза-Ходжи. Копия с первого при сем прилагается.

Покорнейше прошу, Ваше сиятельство, принять уверение в совершенном моем почтении и преданности.

Василий Перовский»[196].

В 1841 году в Хиву был отправлен капитан Прокофий Никифоров с четкими указаниями от канцлера Нессельроде.

«Вице-Канцлер Капитану Никифорову;

19 февраля 1841 г. № 448

(Секретно; секретная инструкция).

В течение прошлого 1840 года Хива была посещаема двумя Английсками офицерами Ост-Индской службы, а именно: капитанами Абботом и Шекспиром. Заведенные таким образом прямые сношения между Ост-Индским правительством и владельцем Хивинским могут легко подать повод к появлению вновь великобританского агента в Хиве во время вашего там пребывания. А потому мы считаем необходимым снабдить Вас некоторыми наставлениями касательно образа действий ваших в отношении к английскому агенту, на случай, если-бы таковой действительно прибыл в Хиву в одно время с Вами.

В отношении к Хиве Государю Императору благоугодно соблюдать принятое его Величеством правило не допускать вмешательства каких бы то ни было иностранных Держав в дело России с соседственными с нею областями. Сим правилом должны Вы руководствоваться в случае появления английского агента в Хиве во время вашего там пребывания. Но, имея в виду отклонять вмешательство его в переговоры ваши с Хивинским владельцем, Вы должны, в объяснениях ваших с сим последним не подавать ему ни малейшего повода полагать, что мы опасаемся Англичан или что между Россиею и Англиею существует по азиятским делам какое-то соперничество.

Ложные понятия азиятцев вообще на счет такового соперничества служат только к возбуждению неосновательных подозрений и к порождению разных обстоятельств, столь же невыгодных для России, как и для Великобританских владений.

Добросовестность и справедливость составляют отличительную черту Российской политики; величие России требует, чтобы принимаемые нами меры были соответственны ее достоинству и наша система действий должна быть чужда мелочных происков, не имеющих, впрочем, никогда надежных последствий. Эта самая добросовестность Российской Державы приобрела ей общее доверие в странах Азии, наиболее отдаленных. А потому и ваши собственные действия в Хиве должны сообразоваться с сими правилами.

Из сего явствует, что, стараясь избегать вышеобъясненных двух крайностей, Вы будете обходиться с английским агентом как с офицером дружественной с нами Державы, не будете обнаруживать неудовольствий по поводу пребывания его в Хиве, но должны быть крайне осторожны в ваших с ним сношениях.

Не имея вида скрытности, Вы не должны быть к нему и слишком доверчивы и откровенны, и вместе с тем Вы должны незаметным образом наблюдать за его там действиями; ибо на опыте уже доказано, что агенты сии большею частию выходят из пределов данных им наставлений и тем вовлекают лишь свое правительство в большие затруднения.

Действуя на основании начертанных здесь общих правил, Вы принесете отечеству вашему гораздо большую пользу, нежели если станете увлекаться завистью к иностранцу. Сие, однакоже, отнюдь не должно препятствовать Вам настаивать с надлежащею твердостью, чтобы ни английский, ни другой какой бы то ни было иностранный агент отнюдь не вмешивался в переговоры ваши с Ханом, так как предметы этих переговоров исключительно относятся до взаимных сношений Российской Империи с Хивинским Ханством. Министерство надеется, что благоразумными поступками Вы в полной мере оправдаете лестное для Вас доверие, которым Вы удостоены от его Императорского Величества.

Подпись: Граф Нессельроде»[197].

Миссия Никифорова не стала удачной — он слишком дерзко себя вел, сумел перессориться со всеми министрами двора и вернулся ни с чем. Но показательно: как бы ни вел себя русский посланник, никто не попытался даже задержать его или казнить. Хивинцы боялись русского гнева.

А англичане тем временем вернулись в Афганистан. Это случилось весной 1842 года, с новым отрядом захватили Кандагар и стали готовиться к броску на Кабул.

Осенью войска отправились к столице, по дороге разоряя и сжигая селения, устраивали массовые казни. Есть свидетельства английских офицеров о том, как это было в городке Исталиф в 20 километрах от Кабула:

«Когда мы почти достигли его, то увидели множество фигур в белом, взбиравшихся на горы, и, приняв их за повстанцев, открыли по ним орудийный огонь, и я с сожалением должен сказать, что некоторые из них упали; подойдя поближе, мы нашли, что это были женщины… Сцена у входа в город не поддается описанию. Палатки, всевозможные вещи валялись на улицах рядом с трупами несчастных людей, которые чрезмерно задержались с уходом или были слишком храбры, чтобы бежать и оставить своих жен и детей на наше милосердие, не пожертвовав жизнью для их защиты. Ни одно существо мужского пола старше 14 лет не было пощажено, а некоторые солдаты стремились выместить свою злобу на женщинах… Картина грабежа была ужасна. Каждый дом был наполнен солдатами, как европейцами, так и туземными. Мебель, одежда, товары всех сортов летели через окна на улицы и сгребались теми, кто там находился… У богатых лавок оказывалась дюжина владельцев, которые спорили из-за раздела их содержимого… Уже захватившие свою добычу возвращались в лагерь, преграждая путь огромными тюками, которые они тащили, и были скорее похожи на барышников, чем на солдат… Кто брал оружие, кто драгоценности, а кто книги! Некоторые, опять-таки, предпочитали шелка и сатин, шали и т. д.

Когда солдаты утолили аппетиты, грабить начала лагерная прислуга, и она продолжала дележ добычи. Найденные в Исталифе товары были оценены почти в 200 тыс. фунтов стерлингов.

…В большом доме мы обнаружили чрезвычайно ценные вещи, которые немедленно стали достоянием моих спутников — пестрой банды, солдат всех полков и знамен — англичан, индусов, мусульман, гурков…

В одном месте мой взор был потрясен видом бедной женщины, лежавшей мертвой рядом с младенцем 3–4 месяцев, еще живым, но у которого обе малые берцовые кости были прострелены и искалечены мушкетной пулей… Поодаль лежала другая женщина, мучась от раны; она страдала от ночного холода, будучи совершенно раздетой, и сжимала дитя в своих руках; ее взгляд отражал испытываемую ею агонию.

…На улицах лежали трупы старых и молодых, богатых и бедных, которые погибли, защищая свой город. Эти ужасные сцены я видел лично; если бы я был в состоянии или желал осматривать дома, боюсь, что был бы очевидцем намного более жестоких поступков и ужасов войны… В действительности, мы не более чем патентованные убийцы. Весь день саперы были заняты тем, что жгли город, а солдаты и лагерная прислуга тащили все, что плохо лежало. Наш лагерь более походил на базар, чем на чтолибо другое; его обитатели были заняты продажей и обменом своей добычи»[198].

Вслед за Исталифом такая же участь постигла город Чарикар, где были разрушены все дома, а в середине сентября генерал Уильям Поллок захватил афганскую столицу, имея специальное задание «достойно наказать вероломный Кабул». Это была в чистом виде карательная акция. Англичане взорвали кабульский крытый рынок, где когда-то была выставлена отрубленная голова посланника Макнатена, а город был разграблен войсками. Некоторые кварталы Кабула были стерты с лица земли. В нескольких местах город был подожжен. Очевидцы говорили, что пламя было видно на обратном пути армии до самого вступления в Хурд-Кабульское ущелье. Жертвы среди мирного населения исчислялись тысячами. В начале 1843 года Ост-Индская компания решила, что надо вернуть в Афганистан Дост Мухаммеда, ему было позволено покинуть Индию, ему дали деньги и проводили со всеми почестями.

Дост Мухаммед, ради свержения которого британцы потратили 25 миллионов фунтов стерлингов, снова занял кабульский престол. Все это стало настоящей национальной катастрофой для Британской империи. Гибель тысяч гражданских, разгром армии, от которой остался один человек, крах афганской политики вообще как таковой. Лорд Окленд подал в отставку, его сменил лорд Элленборо.

Полковник Чарльз Стоддарт (1806–1842). Everett Collection, Shutterstock.com

На фоне афганской катастрофы как-то позабыли о судьбе полковника Стоддарта, томившегося в Бухаре. В 1840 году на выручку ему из Кабула отправился Артур Конолли. Сначала он побывал в Коканде, ему было поручено заручиться поддержкой хана в возможных действиях против России или хотя бы просто понять, что за ситуация сейчас в Коканде и какие настроения царят в элите. Но в тот момент бухарский эмир воевал с Кокандом, ему удалось захватить стратегически важные укрепления Ура-тюбе, Ходжекент. Кокандскому хану и без Конолли хватало проблем, чтобы еще забивать себе голову интригами больших держав, кроме того, он не доверял англичанину. И фактически выслал того в Бухару. Есть две версии тех событий. В Российской империи историки писали, что в Коканде Артура Конолли посадили в тюрьму и заставляли принимать ислам, чтобы спастись. Но он отказался, якобы сумев дать хану такие ответы, что тот зауважал разведчика и отпустил. Английские историки утверждают, что кокандский хан не сажал Артура Конолли и даже отговаривал его от поездки в Бухарский эмират.

Но в целом ситуация с миссией Стоддарта и Конолли выглядит странной и загадочной. Итак, Стоддарт оказался задержан. Он в яме с клопами. Или под домашним арестом — было и такое, когда настроение эмира менялось, и это продолжается три года. Но Артур Конолли едет не сразу в Бухару. Он совершает турне по Азии. Будто точно знает, что с коллегой ничего не случится. Или ему так сказали. Но все это очень странно. Более того, он мог бы привезти с собой бумаги, которые подтвердили бы полномочия полковника. Пусть даже от лорда Окленда, а не от королевы. В конце концов эмир не был совсем уж неадекватным человеком, хотя, безусловно, он был жестоким, как и принято в те годы в Азии. Другие не выживали. Неясно, почему все же именно Чарльза Стоддарта выбрали для выполнения такой важной и деликатной миссии. Даже его брат удивлялся такому выбору — такого твердолобого и прямолинейного вояку послали в Бухару. Зачем? Почему сразу без документов, подтверждающих статус посла? Почему не объяснили тонкости? Стоддарт, конечно, бывал в Индии и Персии, но Бухара жила по особым законам. Почему он нарушил все возможные протоколы, только ли потому, что был таким британским снобом и колонизатором, как принято считать? Получается, что и Стоддарта и Конолли послали в Бухару с билетом в один конец. Мы вряд ли узнаем, что за хитрую игру пытались вести в Калькутте и Лондоне и как они видели себе развитие ситуации.

В ноябре 1841 года Артур Конолли добрался до Бухары, где не только вел переговоры об освобождении товарища, но и пытался склонить эмира к британскому протекторату. Эмир, как человек хитрый, выслушал разведчика-дипломата, но ответа сразу не дал. Потому что знал, что в Афганистане англичан уже начали бить всерьез, и он хотел посмотреть, чем все это закончится. Кроме того, он узнал, что побывавшие раньше в Хиве Эббот и Шекспир пытались подтолкнуть хивинского хана Аллакулу к походу на Бухару. Понимал эмир еще и вот что: если англичане хотят создать какую-то антирусскую коалицию из государств Средней Азии, то очевидно, что кто-то будет назначен на роль, так сказать, «главного по Азии». А это может означать, что его самого англичане и не станут рассматривать на эту позицию. И кто знает, может, в планах у англичан соединить все три государства Азии в одно? Или в планах у них натравить Бухару и Хиву на Россию? Эмир жил не в вакууме и отлично видел, как Британская империя занимается «слиянием и поглощением» разных государств и как использует одних против других. Ему такая судьба совсем не улыбалась.

В итоге Артур Конолли оказался в одном зиндане со Стоддартом. В подземной тюрьме они провели несколько месяцев, ожидая, что решит эмир. И когда до Бухары дошли сведения о разгроме англичан в Хурд-Кабульском ущелье, он приказал казнить разведчиков. Новость о зверском убийстве англичан шокировала и возмутила. Но напуганные поражением в Афганистане политики не рискнули втягиваться в новую войну в Центральной Азии. И эту неприятную историю решили оставить без внимания.

А через месяц после казни англичан, 1 августа 1842 года, в Хиву прибыло новое русское посольство во главе с подполковником Г.И. Данилевским. Точнее, дело было так. Хан был обеспокоен тем, что он так и не договорился ни о чем с Никифоровым, и, «опасаясь однакожь явного разрыва с Россиею, последствия которого Хива еще так недавно успела испытать, хан решился отправить вместе с Никифоровым к нашему двору новых посланцев, для окончательных переговоров с самим правительством, с каковою целию и был назначен почетный сановник Хивы Ваисвай Набиев, со свитою из 16 человек.

12-го декабря 1841 года посольство это прибыло в Оренбург, и казна приняла его, по обыкновению, на свое содержание, отпуская, кроме квартиры и прислуги, кормовые: послу и товарищу его по рублю, четырем почетным хивинцам по 50 к., а остальным по 25 к. сер. в сутки.

Прибыв в Оренбург, посланцы тотчас же предъявили местному начальству, что они имеют от своего владельца поручение заключить акт на тех условиях, какие предложены были капитаном Никифоровым в Хиве, кроме вопроса о границе хивинских владений»[199].

То есть посольство Никифорова было неким проверочным мероприятием, когда дипломат, возможно, и не ставил себе цель добиться чего-либо, а просто должен был показать «восточному партнеру» общий жесткий настрой российских властей. Во всяком случае, очевидно, что хан из этого визита сделал выводы. Письмо, которое хивинские власти отправили графу Нессельроде, вполне ясно демонстрирует, кого в Азии на самом деле (а не как уверяют английские историки) считали серьезным соседом и к кому прислушивались.

«Убежище министров, председатель всеуправляющего главного петербургского суда, главнейший из министров Его Императорского Величества, добродетельный и доброжелательный граф Нессельроде! После того, как превознесется благороднейшая глава твоя нашею царскою милостью и высокою благорасположительностию, да будет ведомо, что препровожденное с почтенным муллою Мухаммед-Шарифом и высокостепенным капитаном Никифоровым письмо твое здесь получено. Из содержания его мы узнали, что ты очень заботился о водворении между двумя державами прежней дружбы и приязни. Если два государства будут по-прежнему согласны между собою, то действительно это будет причиною спокойного и мирного жития их подданных. Из взаимного согласия и мира произойдет благополучие обеих держав. Итак, я совершенно изгнал из сердца своего всю бывшую между нами вражду и злобу. Когда вышеупомянутые лица исполнили посольств обряды и пожелали возвратиться в свое отечество, тогда мы, разрешив их на обратное следование, присоединили к ним высокостепенных: Ваис-Нияз-Бая и Ишбая, которые все то, что сказано им изустно, объяснят при личном свидании. Это высокое письмо (да дастся ему вера) написано в благословленном месяце рамадзане 1257 г. (в октябре месяце 1841 года)»[200].

Для заключения нового договора с Хивой туда и был отправлен подполковник Данилевский — прекрасный офицер, успел повоевать и сделать карьеру адъютанта.

«Во время поездки в Хиву Данилевскому было 40 лет. Воспитание он получил домашнее и в 1818 году поступил на службу юнкером в Ахтырский гусарский полк. Дальнейшая служба его, пройденная с замечательным отличием в кампании 1828 и 1829 годов, в Турции, и в 1831 году, в Польше, продолжалась тоже в кавалерии; в 1837 году, уже в чине подполковника он был назначен для особых поручений к командиру отдельного оренбургского корпуса, генерал-адъютанту Перовскому. Служа здесь, он совершил несколько экспедиций в Киргизскую степь и между прочим участвовал в походе на Хиву в 1839 году. Данилевский обладал достаточным запасом сведений о Хиве и о степи, и по своей натуре представлял личность совершенно противоположную Никифорову. Долго быв адъютантом, а потом состоя в блестящей свите Перовского, Данилевский был человек светски-образованный, уклончивый, служил весьма видным украшением гостиных и, при замечательном даре слова и ловкости обращения, годился бы в агенты при европейской державе»[201].

Данилевскому дали следующие инструкции от российского МИД и от Перовского лично:

«Переговоры по инструкции Данилевского должны были иметь главною целию укрепление хана в доверии к бескорыстным видам России и в утверждении в Хиве нашего нравственного влияния; поэтому агенту предписывалось озаботиться преимущественно объяснениями по установлению постоянной пошлины на русские товары в Хиве не свыше 5 % и отложить, впредь до усмотрения, разрешение вопроса об определении пределов влияния хивинцев в киргизской степи — статья, как известно, послужившая Никифорову камнем преткновения при переговорах с Аллакулом. Но если бы обстоятельства были таковы, что Данилевский нашел бы удобным высказаться и по последнему вопросу, то инструкция разрешала ему определить нашу южную границу по реке Сырдарье, северному берегу Арала и северному свесу Усть-Урта. В заключение предлагалось согласить хана на принятие в Хиве нашего постоянного агента, с тем, чтобы на первое время он приезжал в Хиву хотя временно с караванами.

Вторая инструкция касалась освобождения из плена персидских невольников, столь многочисленных в Хиве.

Несмотря на все старания персидского правительства, оно ничего не могло сделать для своих несчастных подданных, томившихся в рабстве, и потому, как только открылись сношения России с Хивою, шах немедленно обратился с просьбою к нашему правительству: похлопотать чрез наших агентов в Хиве об освобождении пленных персиян»[202].

Прибыв в Хиву, Данилевский успешно начал переговоры с ханом Аллакулем, однако тут случилось непредвиденное. Он вскоре умер, и переговоры пришлось прервать. Преемник хана, Рахимкули, некоторое время думал, стоит ли ему общаться с русским посланником. Но в итоге решил не обострять ситуацию, переговоры продолжил, и 27 декабря был подписан «Обязательный акт», скрепленный ханскою печатью. Выглядел он так:

«Во имя Всемогущего и милосердного Бога.

От владетельного харезмского шаха, высокостепенного Рахим-кули-хана, дан настоящий акт в том, что, имея искреннее желание пребывать в постоянном мире и тесной дружбе с пресветлою и могущественною Российскою империею, упрочивать приязненные с нею связи и соблюдать во всей строгости правила миролюбивых и добрых соседей, мы обязуемся за себя самих, за наших преемников и потомков и за все подвластные нам племена:

Отныне впредь не предпринимать никаких явных, ни тайных враждебных действий против России.

Не производить и не потворствовать грабежам, разбоям и захватам ни в степи, ни на Каспийском море, и в случае, если бы таковые грабежи произведены были подвластными Хиве племенами, то предавать виновных немедленному наказанию, а ограбленное имущество возвращать по принадлежности.

Не держать в неволе русских пленных и ответствовать за всякую безопасность и за сохранность имущества всякого российского подданного, могущего быть в хивинском владении.

В случае смерти в хивинских владениях российского подданного, отпускать в целости оставшееся после него имущество российскому пограничному начальству, для передачи его наследникам.

Не допускать беглецам и мятежникам из российских подданных укрываться в хивинских владениях, но выдавать их российскому пограничному начальству.

С товаров, привозимых российскими купцами, в хивинские владения, взимать пошлину единожды в год и не свыше пяти процентов с действительной цены оных.

С товаров, принадлежащих российским купцам и отправляемых в Бухару или в другия азиятские владения через реку Сыр, или с привозимых сим путем обратно, никаких пошлин не брать.

Не делать никаких препятствий караванной торговле азиятских владений с Российскою империею, взимая однако с них по закону зякет.

Поступать вообще во всех случаях, как подобает добрым соседям и искренним приятелям, дабы более и более упрочить дружественные связи с могущественною Российскою империею.

В удостоверение чего мы утвердили сей акт нашею золотою печатью и вручили оный уполномоченному со стороны могущественной Российской империи, высокородному подполковнику Данилевскому. Дан в 1258 году эгиры, в месяце мухарреме».

11 февраля 1843 года русские дипломаты вернулись из Хивы и благополучно достигли крепости Илецкая Защита. Таким образом, миссия Данилевского завершилась успехом русского правительства. Русские купцы были допущены на хивинские рынки, и некоторые воспользовались этой возможностью, чтобы ближе узнать потребности хивинцев и местные средства торговли. Сказать, что это была большая экономическая победа, нельзя. Торговать невольниками хивинцы прекратили лишь на время, а потом вновь стали принимать живой товар от туркменских кочевников. С русскими купцами тоже вышло так себе: постепенно их перестали пускать на рынки и снова стали притеснять при любой возможности. Мало кому известен такой факт: чтобы препятствовать разбоям прикаспийских туркменов, русские военные суда постоянно вели охрану побережья южной части Каспийского моря, а военная база у русских судов была в персидском Астрабадском заливе. Так что те, кто в 1990-е и начале 2000-х снисходительно посмеивался, слыша о том, что Российская Федерация укрепляет военную флотилию на Каспии, просто не знали истории русского военного присутствия в регионе.

Не прошло и года после миссии Данилевского, как хивинское правительство стало явно покровительствовать известному мятежнику, киргизу Кенесары́ и разбойнику Кутебарову (помните, у Виткевича в письме «Кутебаровы дети»?), скрывавшимся в пограничных хивинских владениях. Возобновился грабеж русских купеческих караванов. Апофеозом всего стала ситуация, когда русскому послу полковнику Николаю Игнатьеву, который прибыл в Хиву в 1858 году, хан и его министры заявили, что они содержания акта, заключенного ими же в 1842 году с полковником Данилевским, «не помнят» и даже «не нашли его в своих канцеляриях…».

Трудный и трагический раунд Большой Игры 1830-х — начала 1840-х годов закончился вничью. Русские потеряли Персию, но сохранили за собой — условно, конечно, — Среднюю Азию. Англичане получили контроль за Персией, но потеряли Афганистан. И Первая англо-афганская война стала прямым следствием активности русской дипломатии в регионе. И эта ситуация повторится еще не раз.

Qui perd gagne[203] Крымской войны

Эту главу придется начать со скучных унылых цифр, которые тем не менее дают понимание, чем для России был рынок Средней Азии и, наоборот, чем российская экономика была для этого региона. Разобраться в этом стоит, это и правда важно, потому что тогда становится ясно, почему Россия так остро реагировала на попытки англичан влезть в этот регион.

В начале 19 века российская промышленность развивалась довольно активно. Принято считать, что до реформы 1861 года Россия была практически аграрной страной, в которой почти не было ни фабрик, ни железных дорог, ни заводов. Это, конечно, не совсем так, хотя процесс развития российской промышленности происходил, очевидно, куда медленнее, чем того требовали обстоятельства и объективная экономическая реальность.

C 1804 по 1825 год количество промышленных предприятий в Российской империи выросло с 2402 до 5261, а к 1860 году увеличилось еще в три раза, до 15 388. Соответственно, увеличивалось и количество рабочих: в 1804 году — 95,2 тысячи, в 1825-м — 210,6 тысячи, в 1860-м — 565,1 тысячи.

Хлопчатобумажная промышленность развивалась активнее прочих отраслей — и тяжелой промышленности, и особенно металлургии, и, конечно, инфраструктурные проекты практически отсутствовали. Российская империя на мировом рынке была скорее поставщиком сырья и сельскохозяйственной продукции. Соответственно, перед правительством империи постоянно стоял вопрос о рынках сбыта и об источниках сырьевых ресурсов. И совершенно естественным образом многие русские экономисты того времени приходили к мысли о том, что раз России в Европе трудно конкурировать с куда более развитыми промышленно Англией или Францией, то государства Центральной Азии или Китай могут стать рынками сбыта русских товаров.

В 30-е годы 19 века резко сократился экспорт из России холста при одновременном падении цен на него. Около 60 % экспорта холста приходилось на США, но в 40-е и 50-е годы английские и немецкие компании практически вытеснили русских фабрикантов с этого рынка. В экономическом исследовании А. Семенова «Изучение исторических сведений о российской внешней торговле и промышленности с половины 17-го столетия по 1868 год» говорилось, что экспорт льняной и пеньковой пряжи стал «ничтожен в сравнении с отправлением из Великобритании, где машинное прядение сделало в новейшее время значительные успехи. Вывоз английской машинной пряжи, вырабатываемой большей частью из русского льна, простирался уже около 1850 г. до 500 тыс. пудов на 5 млн руб. сер. и потому при возрастающем употреблении машинной пряжи наша ручная не может с ней соперничать ни в дешевизне, ни в доброте, хотя и теперь по сравнению цен пряжи пеньки и льна излишек, остающийся за прядение, ничтожен и не вознаграждает труд работника… Это подтверждает невозможность теперь нам выдержать соперничество с льняными иностранными изделиями, при употреблении там машинной пряжи»[204].

То же самое происходило и в торговле полотняными изделиями, в США строили собственные фабрики, да и англичане предлагали более качественный товар, вывоз полотна в США за 20 лет сократился более чем на две трети. Падал экспорт и металла, и металлических изделий, потому что «обширное развитие железного производства в Англии… дешевизной своей вытеснило русское железо на иностранных рынках». Русский чугун и металлы теснили не только англичане, но и шведы с американцами.

Упал и вывоз меди, потому что опять же английская промышленность оказалась более эффективной и предлагала медь лучше и дешевле. Из этого следовал простой вывод — если невозможно быстро построить эффективную экономику или перестроить ту, что есть (тем более что и желания такого у властей не наблюдалось), то надо искать рынки, где купят русские товары любого качества. В том же исследовании говорилось:

«Несомненно, товары наши до сих пор не могут соперничать с изящными иностранными изделиями, но мы имеем в отечестве нашем при населении 60 млн. жителей и в Средней Азии обширный рынок для сбыта наших льняных, бумажных, шелковых, металлических и других изделий, а сукна и шерстяные ткани удовлетворяют требованию людей и высшего класса; следовательно, можно надеяться, что при умеренной охранительной системе нового тарифа, если наши фабриканты будут стараться вводить на своих фабриках усовершенствованные способы производства по примеру иностранных, то мы в состоянии будем продолжать и на будущее время с успехом нашу фабричную деятельность»[205].

Иными словами, если в Европе и США хотели покупать только русское сырье, и то не всегда, потому что там развивалась своя промышленность, то в Азии были готовы покупать и готовые русские товары, и кожу, и ткани, и металл. Так, в середине 19 века примерно 60 % всего металла, который экспортировался Российской империей, вывозилось именно в Азию. О том, как важен был этот рынок, свидетельствует такой факт: в 1836 году по распоряжению Николая I был учрежден особый комитет для рассмотрения предположений о торговых сношениях России с Азией. В комитет вошли члены Государственного совета, военный министр, министр иностранных дел, министр финансов, чиновники, ответственные за строительство дорог. Комитет как раз и занимался изучением вопросов, связанных с расширением экономических связей с Персией, Турцией и Центральной Азией. Так что нынешний Таможенный союз — это в значительной степени логическое продолжение российской политики почти двухвековой давности. Предполагалось, что, усиливая торговлю в Средней Азии, «мы приобретаем со временем легчайший способ вознаграждать те потери, которые вынуждены сносить по европейской торговле…».

Впрочем, это была двусторонняя ситуация. Азиатские товары были также неконкурентоспособны на внешних рынках. Разве что на российском они были востребованы. Помните беседу Виткевича с кушбеги в Бухаре? В 1843 году в «Журнале мануфактур и торговли» — это по значимости в те годы такое же СМИ, как ныне канал РБК и газета «Коммерсант», — писали прямо о зависимости хозяйственной жизни Средней Азии от поставок из Российской империи металла, юфти и других товаров:

«…С умножением населения потребность этих материалов год от году будет увеличиваться, следственно, будет увеличиваться и зависимость Хивы и вообще оседлых народов Средней Азии от России. Чугун и железо доселе, по крайней мере, могли быть доставляемы в Среднюю Азию только из России.

Свои же произведения, как то: хлопчатую бумагу, бумажные изделия, разного рода плоды и пр., Хивинцы могут сбывать только нам; не могут сбывать их ни в Персии, ни в Бухаре, ни Афганцам, и для покупки необходимых им материалов из России нуждаются в сем сбыте; посему в торговом отношении Хивинцы в совершенной зависимости от России»[206].

В 1849 году русский географ и путешественник Петр Чихачев отмечал значение для Российской империи среднеазиатской торговли, которая, во-первых, не находится под угрозой «англо-американского совместничества» (то есть соперничества), во-вторых, обусловлена историческими связями регионов. К тому же в этой торговле геополитики и дипломатии не меньше, чем экономики.

«Торговля наша вообще с оседлыми жителями Средней Азии, занимающимися земледелием, совершенно натуральна. Этим жителям необходимы для их земледельческих работ и копания каналов: сошники, бороны, лопаты, мотыги, котлы и вообще разные железные, чугунные и мануфактурные изделия, которые они могут получать выгодно только из России и взамен давать нам хлопчатую бумагу, марену и некоторые другие произведения.

О важности будущего развития такой торговли можно уже судить из того, что прежде Хивинской экспедиции, в 1839—40 годах, марена почти вовсе не шла к нам из Средней Азии; но когда московские приказчики, в эти последние годы, стали посещать Азию сами, то обратили внимание туземцев на это красильное растение, которого разработка ныне весьма увеличилась. Несмотря однако же на значительность сего успеха, привоз азиатской хлопчатки и марены далеко не достигает даже третьей доли общей годовой потребности России.

Из Видов Внешней Торговли (за 1845 год, стр. 25) явствует, что это потребление доходило уже три года тому назад круглыми числами до 750,000 пудов одной сырцовой хлопчатки и до 111,000 пудов марены, из которых только 55,000 пудов хлопчатки и 13,111 пудов марены принадлежали азиатской производимости. Но привоз этих продуктов чрезвычайно увеличился в эти последние три года, и в прошлом 1847 году, один дом предприимчивого московского купца Баранова вывез до 35,000 пудов азиатской хлопчатки (Хотя и азиатская хлопчатка добротою ниже американской, но введение рационального возделывания ее и новейших механических снарядов весьма вероятно улучшат ее качества. До сих пор этот рудник богатства находится в самом диком состоянии, за тем и не было бы благоразумно сравнивать качество его продуктов с американскими. Доказательством того, что эти недостатки не пугают наших фабрикантов, могут послужить заказы их в прошлом году на средне-азиатских и персидских рынках. Эти заказы, по последним данным Председателя Московского Мануфактурного Совета, барона А. Мейендорфа, простираются до 100,000 пудов хлопчатки). Спрос же на азиатскую марену усилился до 20,000 пудов. Это быстрое развитие фабричных потребностей, а в особенности бумажнопрядильных, тем разительнее, что не далее 1826 года общая привозная торговля сырцовой хлопчатки ограничивалась в целом государстве какими-нибудь 50,000 пудами.

Россия может получать из Средней Азии не в пример значительнее количество (По новейшим известиям 1845 года, один Хивинский оазис заключает в себе около 700,000 десятин пахотной земли; средняя производимость каждой десятины обходится около 50 пудов хлопчатки) обоих вышеозначенных продуктов, и что всего важнее — она может получать это не на деньги, а через мену на русские же изделия и с доставкою, основанною, большей частью, на русском извозе, а не на иностранной транспортировке».

Известный востоковед, картограф, оренбургский губернатор Яков Владимирович Ханыков в 1850 году писал, что среднеазиатская торговля России за истекшие 75 лет (то есть с 1775 года) увеличилась в 13 раз. Заволжские области России испытали экономический подъем в том числе и потому, что туда стали переезжать торговцы, имеющие связи с Азией и Китайским Туркестаном. И поэтому, полагал Ханыков, раз экономические отношения со Средней Азией имеют первостепенную государственную важность, для их расширения нужно создать максимально комфортные условия.

Русский экономист, член Государственного совета Григорий Павлович Неболсин за 15 лет до этого в своем двухтомном «Статистическом обозрении о внешней торговле России», опубликованном в 1835 году, подробно разобрал, где и в чем отстает Россия в техническом отношении от Англии, других стран Европы и США. Неболсин писал, что русский экспорт железа в США и западноевропейские государства сокращается из-за конкуренции Швеции и Великобритании. На Ближнем Востоке русское железо вытесняется английским, которое стоит дешевле и «доставляется в разнообразных видах». А вот рынки Азии значительно перспективнее для «железоделательной промышленности» империи, так как русские товары не встречают «иноземного соперничества по торговле железом». И главный вывод, сделанный экономистом: ожидать, что в ближайшее время удастся изменить ситуацию в Европе или США, невозможно; единственное, на что стоит рассчитывать, — это увеличение экспорта в Азию. Примерно такая же ситуация и в торговле текстилем. Россия «открыла сбыт произведениям своей бумажной фабрикации на азиатских рынках; в новейшее время особенно увеличился вывоз этих изделий в Китай и составляет более половины всего отпуска их в нашей азиатской торговле»[207].

Правда, как раз в 1830-е годы на рынках Персии позиции русских текстильных мануфактур стали слабеть — их теснили англичане. В Средней Азии они также пытались выдавить русских, как уже говорилось, торгуя себе в убыток. То же самое происходило в Китае. Неболсин подчеркивал, что Англии, «располагающей миллионными капиталами и неистощимыми механическими силами, не трудно будет вытеснить наши бумажные изделия из Китая… Кроме Великобритании, в новейшее время Соединенные Штаты значительно умножили сбыт своих бумажных изделий в Кантоне и, конечно, также примут деятельное участие в торговле с северными портами Китая; таким образом, нельзя не опасаться, что со временем отпуск наших бумажных товаров через Кяхту может потерпеть ощутительный ущерб».

И вот Неболсин полагал, что русские купцы должны лучше понимать и изучать конъюнктуру рынка Центральной Азии, чтобы не потерять еще и этот регион.

«Разделение внешней торговли России на европейскую и азиатскую не должно принимать за одно только географическое распределение главных ее отраслей. Этим разделением резко обозначается различие торговых отношений России к Западу и Востоку, различие, выражающее собой потребности и состояние ее внутренней промышленности, отличительные свойства ее внешней торговли. Пропорция вывоза хлеба, разных сырых продуктов и полуобработанных материалов доходит по европейской торговле до 96 %, а на долю изделий приходится только 4 %, тогда как в азиатском торге изделия составляют почти три пятых или 60 % всей суммы отпуска.

Итак, в своей отпускной торговле Россия является земледельческим государством в отношении к Западу и мануфактурным в отношении к Востоку, но превосходство нашей европейской торговли над азиатской показывает, как велик в России перевес земледельческой промышленности над мануфактурной…

Нынешнее состояние нашей внешней торговли обнаруживает, с одной стороны, что в России земледельческие промыслы служат главным источником народного богатства, а с другой, что Россия уже подвигается на поприще мануфактурной “промышленности, и сбыт сырых продуктов на Западе доставляет взамен их необходимые ей материалы, между тем как потребление ее изделий на Востоке поддерживает нашу азиятскую торговлю”»[208].

Есть весьма характерные данные, например, по вывозу чугуна из России. В течение десятилетия с 1842 по 1852 год из России в страны Европы вывозилось в среднем 550 тысяч пудов в год. При этом с 1827 года по 1836 год экспортировалось почти в два раза больше, по 1200 тысяч пудов ежегодно. А вот данные по Азии. В 1822–1826 годы туда вывозилось в среднем около 172 тысяч пудов в год. В 1850 году уже 238,5 тысячи пудов, еще через пять лет, в 1855 году, — 250 тысяч пудов.

Действительный член Русского географического общества (РГО), этнограф Павел Иванович Небольсин (с упомянутым выше Г.П. Неболсиным они происходили из одного древнего рода дворян Неболсиных/Небольсиных) в 1850 году совершил поездку в Оренбургский край и прикаспийские области и по результатам представил доклад с проектом развития русской торговли со Средней Азией, а позже написал капитальный труд «Очерки торговли России с странами Средней Азии», который был отмечен Демидовской премией РГО. Он писал:

«Мы шлем в Среднюю Азию такого рода товары, которые в целом Туране составляют предметы первых, самых необходимых потребностей всего народонаселения. Именно от нас идут туда золото, серебро, медь, чугун, железо, разного рода металлические поделки, кожи, краски, сахар, сукна, ситцы и всякие бумажные, а частию шелковые изделия… Наших товаров, каковы металлы, юфть, сукна и ситцы, Средней Азии трудно получить по нашим ценам от какой-либо другой страны.

Что касается до товаров, получаемых в обмен из Средней Азии, то естественные богатства центрального рынка Средней Азии, Бухары, состоят теперь пока только в хлопчатой бумаге, в шелке, в марене, в садах и богатых виноградниках и, наконец, в произведениях скотоводства и звероловства»[209].

В другой работе, рассказе, написанном от лица купца 2-й гильдии Абдул-Вали Абдул-Вагапова Абу-Бакирова, торгующего с Восточным Туркестаном, то есть нынешним китайским Синьцзяном, и перевозящего товары в город Чугучак, Небольсин рассуждает о противостоянии с англичанами на азиатских рынках и о необходимости действовать там активнее и не стесняться этого.

«Здесь, при удобном случае, нельзя не пожалеть, что мы, Русские, так мало обращаем внимания на Среднюю Азию. Даже при настоящем положении дел, когда Англия слишком уже далеко зашла, с своей политикой, в соседственных к Ост-Индии странах, и теперь еще можно ей противоборствовать. С Бухарой Англичане, особенно ныне, потеряв кредит у бухарских купцов доставлением к ним самых негодных изделий, ничего не могут сделать; до Кокана им трудно дойти; на западные границы Китая их не пустят; Хивой нам нечего дорожить, потому и без Хивы мы можем нанести удар английской торговле в соседстве самой Индии.

Дорога в Кашмир для нас всегда может быть открыта. Задобрив в свою пользу местные китайские власти, мы можем овладеть всею торговлею Западного Китая и хозяйничать в Чугучаке, Кульдже, Аксу, Турфане, Яркянде, Тибете и Кашмире: а оттуда прямой и близкий путь в Пешаур.

Проникновение в Кашкар не представляет для нас никакой невозможности, чрез Ташкент и Кокан. Между Коканом и Кашкаром всего считается: 7 дней верховой езды, а хода верблюдами 12, 13 и не более 14 дней. Надобно только придумать и хорошенько сообразить на месте: что оттуда вывозить. Если изделия тамошних жителей нам не рука, то о самом Кашкаре не стоит более и беспокоиться; но важно смотреть на него как на станцию по дороге в дальние страны».

Торговля России с Китаем развивалась довольно неплохо, особенно с Китайским Туркестаном. Помните Мехди Рафаилова, русского купца и разведчика, который торговал в Кашгаре, городе, который находится у подножия Памира, там, где встречаются отроги двух горных систем — Тянь-Шаня и Куньлуня? Но все испортилось после 1842 года, когда англичане после Первой опиумной войны политически выкрутили китайцам руки и заставили их подписать Нанкинский трактат, положивший начало целой серии так называемых «неравноправных договоров», которые Китай был вынужден заключать с ведущими европейскими державами. Сразу четыре порта Китая были открыты для англичан, и в страну хлынули английские товары.

Первая опиумная война — это вообще, конечно, тема для отдельного разговора. И любому, кто хочет понять, что такое современная корпоративная система, как она работает, что такое корпорация по своей сути, стоит изучить тему опиумных войн весьма пристально. В их истории вся суть современного явления, которое многие называют «корпоративный фашизм». Когда ради интереса корпораций и их прибыли уничтожаются целые страны, когда, например, в США представители правящей элиты переходят из корпораций в правительство и назад, когда корпорации и их частные армии ведут войну для государства, а государство обеспечивает корпорации заказами. Так вот, вкратце, Первая опиумная война разразилась из-за того, что китайцы попытались запретить англичанам продавать у них в стране опиум, то есть наркотики. А Лондон, получавший сверхприбыли от наркоторговли, счел, что это достаточный повод для начала войны.

В 1773 году Британская Ост-Индская компания приобрела монополию на закупку бенгальского опиума. В 1775 году она нелегально продала в Китае полторы тонны опиума. А к 1830 году объем продаж опиума в Китае составлял 1500 тонн. Торговля, конечно, была совершенно противозаконная. Но очень, очень прибыльная. Настолько прибыльная, что британское правительство ее максимально поддерживало, потом вовсе отобрало у Ост-Индской компании монополию на торговлю — ибо нечего тут купцам карманы набивать, чиновники тоже люди. Англичане работать умели.

В 1835 году опиум составляет три четверти (!) всего импорта Китая. Курили англо-индийский опиум больше 10 миллионов человек. В 1838 году в стране продали 2000 (буквами — две тысячи!) тонн (!) наркотика, и наркоманами были от 10 до 20 % столичных и от 20 до 30 % провинциальных чиновников. Среди солдат и офицеров курение опиума стало повальным явлением. Это полезно вспоминать, когда англичане учат Россию, как жить, что делать, за что каяться и как себя вести. Когда они с гордостью рассказывают о своем огромном промышленном росте в 19 веке, о том, как они стали финансовым центром и «мастерской мира» к началу 20 века, нельзя забывать, что произошло это благодаря тому, что англичане досуха выкачали Индию, как вампир жертву, и посадили на опиум миллионы китайцев. Именно это, а не созидательный труд, не экономические теории и не свобода предпринимательства, как нам порой пытаются рассказать, сделало Англию великой империей.

И вот как раз потому, что англичане вели дела именно так, задорно, цинично, с помощью оружия и частных армий, русским было не всегда просто с ними конкурировать. То есть, конечно, русские купцы — и это не секрет — спаивали чукчей и эвенков, покупая у них за бесценок пушнину. Моральных уродов хватало. Но никогда это не было государственной программой. Никогда Российское государство не ставило перед собой задачу достичь чего-либо с помощью уничтожения целого народа.

В 40-е годы 19 века вопрос о восстановлении торговли с Китаем стоял перед русским правительством крайне остро. В первую очередь с Западным и Центральным Китаем. С восточными районами — Китайским Туркестаном и Синьцзяном — дела обстояли лучше в силу сложившихся исторических связей. В 1845 году северную часть Синьцзяна — Кульджинский край — посетил под видом купца сотрудник Министерства иностранных дел Николай Иванович Любимов, впоследствии директор Азиатского департамента этого министерства. По возвращении он написал о том, насколько важно и выгодно развивать, особенно сейчас, торговые отношения с Синьцзяном, но в то же время указал, что нужно обеспечить безопасность проезда в Западный Китай, заключить торговый договор с китайскими властями и добиться пересмотра торговых пошлин.

В конце 40-х годов 19 века русская экспансия в Среднюю Азию со стороны Западной Сибири перешла в более активную фазу. В 1846 году у подножия Семиреченского Алутау было основано укрепление Копал. В 1850 году началось присоединение Заилийского края — горной территории между рекой Или, хребтом Тянь-Шанем и озером Балхаш, а в 1854 году было основано поселение Верное — военный и административный центр этого края. Ныне это город Алматы. Русские войска вышли к берегам озера Иссык-Куль. В это же время Российская империя активно развивала экспансию и в Синьцзян.

В Кульджу был отправлен полковник Егор Петрович Ковалевский, ему поручили вести переговоры о заключении торгового соглашения с Китаем. Ковалевский был интереснейший человек, военный, географ, путешественник, патриот, он оставил после себя глубокое и увлекательное четырехтомное сочинение «Странствователь по суше и морям», которое и сейчас можно найти если не в книжных магазинах, то в Интернете точно. И он заслуживает того, чтобы рассказать о нем отдельно.

Ковалевский родился в Малороссии, в селе Ярошевка Харьковской области, в Харькове он закончил университет по отделению нравственно-политических наук. В 1829 году пошел на службу в Департамент горных и соляных дел. А год спустя он уехал в Сибирь, там его старший брат Евграф Петрович был начальником алтайских заводов. И вот Егор Ковалевский занимался на Алтае «отысканием золота» под руководством брата, потом он то же самое делал на Урале.

В 1837 году его отправили в качестве сопровождающего с партией серебра в Петербург. А в это время Черногория, которая уже стала полунезависимой от турок, обратилась к русскому правительству с просьбой прислать сведущего человека для исследования ее природных богатств. Отправили Ковалевского, который описал рельеф Черногории и ее геологическое строение, открыл ценные месторождения полезных ископаемых и собрал богатую коллекцию горных пород. А еще поучаствовал в военной стычке с Австрией, которая двинула свой четырехтысячный отряд в Черногорию. Ковалевский находился в приграничном городке, черногорцы приняли русского офицера как военного специалиста, он пытался отказаться, но в итоге возглавил оборону города. 300 человек под его командованием отбили осаду четырехтысячного австрийского отряда.

Егор Петрович Ковалевский (1811–1868). Фото гравюры: Алексей Варфоломеев, РИА Новости

Понимая, что в России ему может за это серьезно влететь, Ковалевский, вернувшись в Петербург, по рекомендации князя А.М. Горчакова — будущего главы МИД империи — составил подробную объяснительную записку на имя императора Николая I. Ведь шутка ли — русский офицер командует черногорскими военными на границе с Австрией! Прочтя записку, царь написал резолюцию: «Капитан Ковалевский поступил как истинный русский». Отходя от темы, следует заметить, что реальный Николай I сильно отличался от того стереотипного образа, который нам часто предлагают учебники истории. Он не был ни глупым тираном, ни бестолковым самодуром, и, как свидетельствуют факты, в реальности царь отличался широтой взглядов и, с одной стороны, не терпел революции и крамолу в любом виде, с другой — в определенных обстоятельствах проявлял себя с неожиданной стороны.

Вот, например, известен такой случай. Знаменитый русский анархист Михаил Бакунин окончил артиллерийское училище. А потом увлекся новыми идеями, стал революционером, одним из отцов — основателей анархизма как такового. Уехал в бушующую Европу. И там оказался одним из руководителей восстания в Саксонии. И храбро сражался. Сумел из разрозненных толп собрать нечто вменяемое. Николаю I, конечно, сообщили о происходящем в Саксонии. И говорят, что прямо на донесении о «возмутительных действиях» бывшего русского офицера артиллерии Бакунина, который в Саксонии повел толпы немецких революционеров на штурм крепости, император Николай I — тот же самый, который «жандарм Европы», который венгерскую революцию умирил в 1848 году за считаные недели русскими штыками, — написал аршинными буквами: «Ура нашим артиллеристам!» Одним словом, с юмором был царь.

Но вернемся к Ковалевскому. В 1839 году он оказался в Средней Азии, участвовал в экспедиции Перовского в Хиву. Помните оборону Ак-Булакского укрепления? Так вот, Ковалевский принимал в ней самое непосредственное участие, проявил недюжинный героизм, воевал, командовал, атаку отбили, несмотря на превосходящие силы хивинцев. В 1847 году Ковалевский отправился в Египет по просьбе египетского правительства о присылке сведущего человека для устройства золотых промыслов. Кроме этого основного поручения, Ковалевский получил также задание собрать сведения по «метеорологии, геогнозии и минералогии».

В начале 1848 года Ковалевский совершает путешествие — из Каира вверх по Нилу до Куруску, оттуда на верблюдах до Берберы, затем на барках с остановкой в Хартуме до Россероса и затем опять на верблюдах к реке Тумату, притоку Голубого Нила, где ему в итоге удалось найти золотоносные россыпи. В официальном рапорте канцлеру Нессельроде Ковалевский написал: «Для географии приобретено огромное пространство страны негров от потоков Голубого Нила до Белого Нила, куда еще не проникал ни один европеец, несмотря на все усилия Лондонского географического общества. Измерены барометрически многие высоты и определены посредством секстана широты многих пунктов. Снята карта земель, до сего времени неизвестных, собраны коллекции по многим отраслям естественных наук… Прилагая при сем описание нынешнего политического и торгового состояния Абиссинии и Восточного Судана, долгом поставлю присовокупить, что занимаюсь ныне приведением в порядок своих разнородных коллекций, составлением географических карт и подробным описанием посещенных мною земель».

В 1849 году он впервые попал в Китай в качестве пристава русской духовной миссии. Он побывал в Пекине и как раз тогда добился от китайского правительства разрешения на приезд в Кульджу русской миссии для ведения переговоров с Западным Китаем о торговле. Караван экспедиции Ковалевский провел по новому, прежде не исследованному, пути из Кяхты в Пекин. Он составил географическое описание Северного Китая, в особенности Пекина, геологическое описание Пекинского угольного бассейна и добычи золота в Китае. В 1853 году он оказался опять в Черногории, в разгар Турецко-черногорской войны. Был он там русским комиссаром, то есть военным представителем, военным атташе, и способствовал прекращению военных действий и началу мирных переговоров. После этого Ковалевский пробрался в осажденный Севастополь — уже началась Крымская война, — участвовал в обороне города, был награжден медалью.

Так что в 1851 году не зря именно Ковалевский поехал в Синьцзянь подписывать договор о сотрудничестве, он по сей день известен как Кульджинский трактат. Этот договор предусматривал открытие в городах Синьцзяна — Или (Кульджа) и Тарбагатае (Чугучак) русских консульств и факторий, введение беспошлинной меновой торговли, а также установление непосредственной связи между Россией и Китаем через губернаторство Западной Сибири и Илийское главное управление. Первая статья трактата подчеркивала стремление Российской империи и Китая к развитию «взаимной дружбы двух держав». Царское правительство предоставило льготы русским и восточным купцам, торговавшим с Синьцзяном, в частности, им гарантировалась восьмимесячная отсрочка в выплате пошлин при перевозке товаров через границы России. Генерал Иван Федорович Бабков, начальник штаба Сибирского военного округа, первый председатель Западно-Сибирского отдела Русского географического общества, писал в своих воспоминаниях:

«Удачным заключением этого трактата, Е.П. Ковалевский как бы указал на неотложную необходимость прочного занятия нами Заилийского края и водворения в среде киргиз Большой и Дикокаменной орды надлежащего порядка и спокойствия, которые могли бы обеспечить беспрепятственное следование торговых караванов в пределы Западного Китая через земли, занятые этими киргизами. С этой точки зрения Кульджинский трактат имеет важное значение не только в торговом, но и в политическом отношении, послужив энергичным побуждением к продолжению наступательного движения в глубь Средней Азии…»

С этого времени началось укрепление русского присутствия в Синьцзяне, которое завершилось лишь в 50-е годы 20 века. А интересующимся подробной историей русского Синьцзяна могу порекомендовать труд Вадима Обухова «Потерянное Беловодье. История Русского Синьцзяна». Задача же этой книги — осветить общие процессы большой геополитической игры. Почти столетие Синьцзян был одной из клеток глобальной шахматной доски. За этот регион боролись Россия, Англия и Китай. Впрочем, и сам Китай не вполне был игроком, а чаще оказывался объектом игры больших держав.

Но вот тут России стоит отдать должное. В 1852 году канцлер Нессельроде подписал «Правила для торговли с Западным Китаем», в которых были пункты, запрещающие вывоз в Синьцзян золота, серебра и кредитных билетов, огнестрельного оружия и пороха. А специальная статья налагала категорический запрет на ввоз в Китай опиума. При том, что Англия и Франция, как уже говорилось ранее, как раз на торговле опиумом строили свою политику в Китае. В инструкции Министерства иностранных дел России консулу в Синьцзяне, утвержденной 19 февраля 1852 года, говорилось, что русские консулы обязаны «делать приезжающим в Западный Китай для торговли русским подданным постоянное внушение, чтобы они, находясь в чужой земле, вели себя сколько возможно благоприличнее»[210].

И надо сказать, что после заключения Кульджинского договора резко возрос вывоз русских товаров в Синьцзян: в 1850 году на 39 тысяч рублей, в 1851 году на 42 тысячи, а к 1854 году товарооборот вырос еще на 241 тысячу рублей. В Синьцзян везли хлопчатобумажные и шерстяные ткани, листовую медь, железо, металлические и кожевенные изделия. Оттуда в Россию вывозили различные сорта чая, шелк. Правда, с 1855 года русская торговля в Синьцзяне стала сокращаться. В Китае началась серия крестьянских войн — в частности, знаменитое восстание тайпинов, на фоне которого часто разворачиваются события в современных незатейливых китайских боевиках про мастеров ушу. Одной из провинций, охваченных восстанием, стала Ганьсу, через которую проходили торговые пути из центральных районов Китая в Синьцзян. Китайские купцы в Кульджу и Чугучак ездить стали меньше, в самом Синьцзяне принялись грабить караваны. Русские товары на рынках Синьцзяна вытеснили товары из Центрального и Западного Китая. Но тогда китайские купцы разгневались на русскую факторию в Чугучаке и сожгли ее. А потом в Южном Синьцзяне, в Кашгаре началось восстание, и тогда русское влияние в регионе ослабло более чем на десять лет.

Хотя это была не самая большая проблема для Петербурга. Как уже говорилось, русской экономической экспансии в регионе жестко противостояли англичане. А цифры показывают — для России азиатские рынки были жизненно необходимы. Самым распространенным способом, по мнению Лондона, вытеснить русских из азиатской торговли был демпинг. Павел Небольсин в своих «Очерках торговли России с Средней Азией» писал, что, общаясь с бухарскими купцами, слышал от тех, что «англичане в желании совершенно подорвать сбыт русских товаров навезли в 1841 и особенно в 1842 годах в Бухару такое множество своих изделий и пустили их по такой низкой цене (как говорят, в явный даже себе убыток), что весь народ кинулся на эту новинку и не обращал уже внимания на наши ситцы, на коленкоры и сукно. Удалив таким образом наших торговцев…англичане через год или два разом подняли цену на свои товары более чем вдвое… К этому присовокупилось еще то довольно замечательное обстоятельство, что бухарцы, успевшие вовремя произвести оптовый закуп, целыми кипами, английских товаров, открыли в них, не говоря уже про маломерность и недостаточную ширину, дурные линючие краски, гнилую, не держащуюся на нитке пряжу, дырья и все качества, делающие товар никуда не годным хламом»[211].

Департамент внешней торговли Российской империи сообщал, что русский экспорт в Среднюю Азию сокращается как раз из-за англичан, а именно «привозом на бухарский рынок ост-индских и английских товаров, которым цены далеко ниже наших… Совместничество английских товаров по бухарским и хивинским рынкам препятствовало выгодному сбыту русских бумажных изделий и некоторых других товаров».

Русский купец Ключарев, чью книгу «Описание Кокандского ханства» цитирует в своих работах советский историк Халфин, писал в 1852 году:

«Товары российские в нынешнем 1852 г., во всей Средней Азии, как в Кокании, Ташкенте и Бухаре, упали ценой до чрезвычайной степени, так что противу прежних цен выручали 80 коп. из рубля из самых лучших товаров; продажа более в кредит, за наличные продажи совсем не было, причина оному более полагают — в нынешнем году необыкновенно большой вывоз во все азиатские провинции Средней Азии аглицких бумажных мануфактурных товаров; ихние комиссионеры — персиане, ширванцы и афганцы — продают здесь в кредит на 12 и 18 месяцев, и тем более успевают продавать свои товары, хотя набивные ихние бумажные товары и миткали очень слабой доброты и краски более линючие, но рисунки ситцев самые азиатские во вкусе…

Потому и торговля наша со здешним краем становится для нас самой безвыгодной, из бумажных товаров нет ни одного товара в особенном требовании, чтобы можно было здесь с выгодой продать, кроме металлических товаров, как то: медь, железо, сталь, чугун, олово, которые всегда имеют здесь цену и требование на оные постоянное…»[212]

В 1859 году в журнале «Вестник промышленности» была опубликована «корреспонденция из Лондона» Гавриила Каменского под названием «Англия — страшный соперник России в торговле и промышленности». Понятно, что во многом отношение к англичанам было сформировано недавней Крымской войной, но тем не менее автор писал-то не о политике, а исключительно об экономике:

«…Почти до последнего времени Россия производила значительную торговлю с Средней Азией не только своими произведениями, но также вообще европейскими товарами, преимущественно покупаемыми на немецких ярмарках и отправляемыми по Волге на южный берег Каспийского моря.

В последнее время однако же эта цветущая торговля обнаруживает упадок, который мы не останавливаемся приписать деятельному соперничеству Англии. Дорога через Трапезунд, Эрзерум и Табриз к северным частям Азиатской Турции и Персии открыла в них, через посредство греческих домов, доступ английским произведениям; английское железо еще в 1831 году совершенно вытеснило на трапезундском рынке железо русское; с другой стороны, с завоеванием Сциндии[213] восстановлен древний торговый путь по реке Инду… [что] открывает таким образом для английской промышленности свободный и удобный доступ в Среднюю Азию.

Нашему отечеству, таким образом угрожает сильное соперничество в его торговле на Востоке, как в Средней Азии, так и в Китае. Путь по реке Инду и все удобства морского сообщения с вновь открытыми китайскими портами представляют такие сильные орудия в руках англичан, с которыми трудно состязаться»[214].

Каменский писал, что британцы увеличили ввоз товаров за пять лет почти в два раза. В 1856–1857 годах в порт Карачи было привезено британских товаров на 685 665 фунтов стерлингов, а в 1857–1858 годах уже на 1 081 000 фунтов стерлингов.

И, конечно, переломной точкой этого большого русско-британского противостояния в торговле, политике и дипломатии стала Крымская война. В Англии она именуется Восточной войной, у нас же как-то незаслуженно порой забывается, что только Крымской эта война не была, что десанты англичан и французов пытались атаковать нашу страну и на Балтике, и на Белом море, и на Кавказе, и дважды подвергался атаке со стороны британского флота Петропавловск-Камчатский.

Фактически движение к Крымской войне, как уже говорилось, началось после заключения Ункяр-Искелесийского договора. Франция и Англия тогда этот договор не признали, и всякий раз, когда возникала такая дипломатическая возможность, пытались лишить Россию права свободно проходить через проливы. Формальным поводом к Крымской войне стал спор между православным и католическим духовенством в 1852 году из-за обладания святыми местами в Палестине. В феврале 1853 года Николай I потребовал, чтобы православные подданные турецкого султана были поставлены под особое покровительство русского царя. Османская империя отвергла русский ультиматум, Россия разорвала дипломатические отношения с Турцией, а в Дарданеллы вошла англо-французская эскадра. Русские войска вступили в княжества Молдавию и Валахию, находившиеся под номинальным суверенитетом турецкого султана. Поддерживаемый Великобританией и Францией султан 4 октября 1853 года объявил России войну.

Подробный разбор Крымской войны именно в этой книге не имеет смысла. Желающие могут перечитать фундаментальный труд академика Евгения Тарле «Крымская война», в общих чертах все помнят, каким был ход войны, что привело к ней и чем она закончилась. Нам же важно понять, сколь значительной была эта война для Лондона, какое место она занимала в Большой Игре. Уже самому вторжению англичан предшествовала информационная подготовка. Массы следовало убедить, что у Англии нет иного выхода, кроме как что-то сделать с этими жуткими варварскими русскими. Их должен кто-то остановить. Для этого сразу после Синопского сражения, предшествовавшего войне, английские газеты в своих статьях сообщали читателям, что кровожадные русские моряки расстреливали из ружей плававших в море раненых турок, спасшихся с тонущих кораблей.

Вообще, тот факт, что Британская империя напрямую вступила в войну с Россией, говорит о многом. Обычная английская практика — избегать войны сколь можно долго. Это если речь идет о серьезном противнике. Если же речь шла об Индии или Персии, то там они воевали, когда хотели и как хотели. Правда, старались делать это чужими руками или силами наемников, таких как армия Ост-Индской компании. Но вот именно в Европе англичане старались давить дипломатическими нотами, громко и сурово бряцать оружием, например прислать эскадру к берегам противника. Обстрелять издалека крупные приморские города. Напугать. Конечно, несколько раз в истории дело доходило до морских битв. Хотя и этого англичане тоже не любили. Но вот при Трафальгаре пришлось сражаться, битва вошла в историю как одно из великих морских сражений. Для Англии тогда на карту было поставлено все — или она уничтожит испано-французский флот и станет хозяйкой морей, или Наполеон высадит рано или поздно десант на британских берегах. Но на море понятно, на море англичане отлично воевали. Что касается сухопутных операций, то в них они не были принципиально сильнее, скажем, французов и особенно русских. Больше того, английские генералы знали, как воюют русские, что они могут, Персидская и Турецкая войны это наглядно показали.

Но в России британцы все же пошли на неслыханный шаг, они высадились на сушу. Это говорит о том, что в Крымской, или Восточной войне на карту была поставлена вообще вся британская политика в Азии и на Балканах. В Лондоне всерьез полагали, что Россию надо немедленно, вот прямо сейчас остановить. И дело было не только в русском влиянии в Азии. В Европе Российская империя стала играть такую значительную роль, что англичане никак не могли с этим смириться. Ведь на самом деле, только от воли русских зависело, быть или не быть революции в той или иной стране, жить или умереть «больному человеку Европы» — то есть Османской империи, именно так называл ее Николай I, и главный ужас Лондона — потеря Индии — тоже мог стать реальностью, захоти этого русский царь. И вообще выход России к теплым морям создавал постоянную угрозу, что русские отрежут в любой момент Британию от ее колониальных владений. То есть пожелай русские — и не станет империи. И это не фигура речи, чуть позже я объясню, почему это было именно так.

Готовиться к войне Англия начала заранее. И по традиции, военным тараном стала другая страна — Турция. Еще накануне войны в среднеазиатские государства были отправлены турецкие посольства с целью наладить связи местных правителей с турецким султаном, «халифом всех правоверных». Понятно, что не только султану нужна была вся эта дипломатия. Куда больше в ней нуждались Лондон и Калькутта. В 1852 году в Оренбург прибыло Хивинское посольство для переговоров с генерал-губернатором Василием Перовским, так вот тогда хивинцы угрожали генералу, что если он не согласится на их предложения, то они могут и вовсе уступить территорию в районе нижнего течения Сырдарьи «турецкому султану или англичанам» для создания там опорного пункта. То есть военной базы. Хивинский посол случайно проговорился, что еще в 1851 году специальный хивинский сановник нарочно ездил в Тегеран, чтобы обсудить эту возможность (а Персия тогда находилась под полным влиянием англичан), и туда приезжал «именитый турок от лица султана».

Когда против России начались уже непосредственно боевые действия на всех фронтах, агенты Османской империи вновь появились в Средней Азии, но уже с новым заданием — попытаться втянуть местные государства в «священную войну», объявить джихад против Российской империи. В конце 1853 года эмиссары султана привезли его воззвания. Он призывал Бухару, Хиву и Коканд не отсиживаться, а действовать. Совпадение или нет, но как раз в это время (в Крыму осажден Севастополь) двенадцатитысячный отряд кокандских войск предпринял наступление на форт Перовский. Предводителем отряда был Якуб-Бек, полководец, который много позже стал правителем самопровозглашенного Кашгарского ханства. Русский гарнизон, около 1000 человек, не дожидаясь осады, под командованием подполковника Огарева атаковал противника и захватил кокандский лагерь. Было захвачено 7 знамен, 17 орудий и 130 пудов пороха. Кокандские войска были отброшены. А в столицу уходит доклад Перовского о подготовке нападения на форт, там в январе составляется записка канцлеру. В ней, правда, не сообщается, что Якуб-Бек уже разбит. Просто стоит помнить, что новости не доходили в те времена так быстро.

«1854 г. января восьмого.

Отношение оренбургского военного губернатора генерал-адъютанта В. Перовского в Азиатской департамент МИД об агитации кокандцев среди казахов.

Известия о военных приготовлениях, делаемых хокандцами против форта Перовский, подтверждаются. Собранные в Ташкенте войска 4 декабря уже были в Джулеке, в 150 верстах от помянутого форта. К киргизам сделано от хокандцев воззвание в самом враждебном для нас духе, с объявлением, что войско из 12 000 человек, с сильной артиллерией, идет против неверных, и что Бухария и Хива будут действовать заодно с ними; при этом киргизы также приглашались к восстанию против общего врага и стать за дело ислама. Сие воззвание передано было киргизскими биями нашему в форте Перовский начальству, которое уже и приняло нужные меры осторожности.

Хокандцы действительно всячески стараются вовлечь хивинцев и бухарцев в открытые против нас действия, хотя происки сии доселе не имели успеха. В Бухару приезжали также агенты турецкого правительства уговаривать эмира восстать против русских, но, как сказывают, владетель Бухарии не согласился на сие, чем якобы возбудил ропот в фанатической части населения Бухары. Впрочем, окончательный результат действий турецких там агентов еще не известен.

В Хоканд и Хиву от турецкого султана тоже присланы были враждебные против нас воззвания, и в Хоканде, вероятно, они приняты с восторгом; но хан хивинский, подобно бухарскому, по-видимому, колеблется и боится ссориться с русскими».

Перовский писал, что, с одной стороны, с Бухарой отношения пока сложились неплохие, а с другой — «на прочность этого дружелюбия полагаться нельзя, если только турки действуют в Бухаре столь же ревностно, как и в Хиве. Здесь… стараются они внушить доверие к англичанам… против русских же возбудить недоверие». При этом агенты ОПК информировали губернатора, что в результате поездки хивинского посольства в Стамбул в 1853 году турки послали в ханство пушечных мастеров, и те отлили для хивинской армии несколько орудий.

Тут стоит понимать, что именно в это время Россия и Кокандское ханство были в состоянии жесткого конфликта. Коканд всерьез полагал, что имеет право собирать дань со всех киргизов. Даже тех, что встали под покровительство России. Шайки кокандцев постоянно совершали набеги, правда, грабили только киргизов и казахов. Русские же власти тогда впервые всерьез задумались о спрямлении азиатской границы и соединении Сибирского и Оренбургского губернаторств единой оборонительной пограничной линией. Русский генерал, профессор Николаевской академии Генерального штаба Алексей Иванович Макшеев в своих воспоминаниях так описывал обстановку на южных рубежах в 1852 году:

«Непрерывавшиеся с 1850 года набеги ак-мечетских киргиз вызывали подобные же набеги со стороны наших киргиз. Сначала эти обоюдные грабежи имели характер обыкновенной взаимной киргизской баранты; но в марте 1852 года в ней приняли непосредственное участие коканцы и даже хивинцы. Скопище составилось под начальством самого ак-мечетскаго Якуб-бека, из гарнизонов подведомственных ему коканских укреплений Джулека, Ак-мечети, Кумыш-кургана, Чим-кургана, Кош-кургана и хивинскаго укреплений Ходжениаса, а также из киргиз, кочевавших в окрестностях этих укреплений. Число коканцев простиралось до 1,000 человек, а хивинцев до 130. Последние вооружились для захвата султана Ирмухамеда Касымова, или просто Илекея, бежавшаго к нам из Хивы и попавшаго, не смотря на свое прошлое, в милость Перовскаго. Скопище собралось у Кумыш-кургана, переправилось через реку Сыр у Кош-кургана, следовало степью и вечером 3 марта, прибыв на Айгерик, разграбило до 100 киргизских аулов.

Весною 1852 года было прислано из С.-Петербурга, на заключение Перовскаго, мнение генерал-адъютанта Анненкова, производившаго перед тем ревизию в Западной Сибири, о необходимости связать между собою линиею передовыя степныя укрепления оренбургскаго и сибирскаго ведомств (Аральск и Копал). Не прошло двух-трех месяцев, как коканцы помешали нашей съемке в степи и Перовский послал отряд взять Ак-мечеть, а когда это предприятие не удалось, отправился туда, на следующий год, сам, не смотря на сильныя возражения из С.-Петербурга; затем, по взятии Ак-мечети, устраивая Сырдарьинскую линию, уничтожил Аральск, не смотря на церковь. Таким образом мы сделали экспромтом еще шаг в Азию, вопреки первоначальнаго желания даже самого руководителя этим делом и как бы в подтверждение вывода из векового опыта, что наше движение на восток подчиняется историческому закону, который стоит выше личных желаний и произвола»[215].

Агенты султана распространяли среди как раз союзных Коканду киргизов слухи о том, что Турция отправила в Среднюю Азию свои войска против русских, а бухарский посланник, вернувшись из Стамбула, рассказал, что эмира Бухары называют там теперь только и исключительно «ревнителем веры». Как сообщал начальству Перовский, ухудшение отношений с ханствами Средней Азии «может только благоприятствовать враждебным нам намерениям Англии. Она постаралась бы придать борьбе религиозный характер». Почва для этого, в виде религиозных фанатиков и духовенства, недовольного слишком умеренной позицией властей по отношению к неверным, то есть к русским, уже существовала. Более того, частная разведка Ост-Индской компании, ее политический отдел и собственно правительственная разведка Британии прекрасно понимали, как устроен мир религиозного экстремизма и как фанатиков можно использовать в своих целях. То же самое понимали и турецкие агенты и влиятельные политики. В первую очередь потому, что Османская империя уже испытала, что такое фанатизм, и знала, как он опасен для страны и как ведут себя ваххабиты, то есть те, кого мы сегодня называем салафитами или боевиками.

Нам только кажется, что экстремисты появились лишь сегодня. А это не так. Русский журнал «Вестник Европы» уже в 1805 году рассказывал своим читателям о «вгаабисах», которые придают «особливой толк Корану». Позволю себе привести тут очень большой отрывок из этой статьи, потому что она содержит множество интересных фактов и о том, что представляла собой Турция уже в начале 19 века — центр не контролировал окраины, и о том, как создавался и действовал ИГИЛ[216] 19 века, и о династии Саудов (в тексте именуемых Сауты), точнее, о том, как и откуда взялись их богатства. Эта статья 200-летней давности отлично объясняет, почему сегодняшняя Саудовская Аравия финансирует боевиков по всему миру, почему лидеры страны так ненавидят Иран, почему хотят играть такую важную роль в ближневосточной политике.

«Секта Вгаабисов, или, как доныне называли их, Вехабисов произвела великие смятения. Все принадлежащее к ее Истории, заслуживает внимание и возбуждает любопытство…

Емен[217] с древних времен был обитаем Бедуинами, или Аравитянами-пастухами. Из сей-то страны вышли многочисленные племена, наполнившие часть Азии и обширные пустыни Африканские. Здесь родился Магомет и другие люди, прославившие имя Аравитян и распространившие их владения.

В Емене возникла секта Вгаабисов Сии Аравитяне, потрясшие восток могуществом своим, не более пятидесяти лет существуют на свете. Нынешняя сила их есть залог будущего величия и служит верною порукою в событии сего чаяния. Способы, которыми они произвели в действо подвиги столь отличные, час от часу становятся важнее и удобнее к исполнению.

Вгаабисы находятся еще так близко к своему началу, что можно с точностию назначить его эпоху. Назад тому пятьдесят лет один Арабский Шек (Слово Шек означает начальника у Аравитян), по имени Шек-Магамед, основал сию секту. Вгаабисы производят его от Абдел-Вгааба, сына Солиманова. По общему между ними преданию известно, что Солиман, бедной Араб Негдисова племени, видел во сне, будто вылетевшее из тела его пламя распространилось на окрестных полях и пожрало на пути своем в пустынях шатры, а в городах домы и жилища. Устрашенный сим сновидением, Солиман потребовал изъяснения от Шеков своего племени, которые протолковали оное в хорошую сторону, сочли его щастливым предзнаменованием и возвестили Солиману, что сын его будет основателем новой веры, обратит пустынных Аравитян и покорить жителей городов многолюдных. Сновидение сбылось не на Абдел-Вгаабе, сыне Солимана, но на Шек-Магамеде, его внуке.

Шек-Магамед дал особливой толк Корану. Он утверждал, что сия книга, написанная самым Богом, сошла на землю и что Магомет был только орудием, которое употребил Бог для сообщения людям своего закона. Он проповедывал учение, содержащееся в Коране; но допуская одно только сие учение и ограничивая им новую веру, отвергал все другие предания, принятые Магометанами. Следственно Магамед был не основателем новой секты, но возобновителем Магометова исповедания, и Религия Вгаабисов есть Религия Корана в первобытной чистоте своей.

Шек-Магамед с равною строгостию отвергал поклонение Иисусу Христу, Моисею и другим, почитаемым от Магометан в качестве Пророков. Он объявил, что Бог гневается на Турков за их глубокое почтение к Магомету; называл себя посланным на землю для истребления сего идолопоклонства и для обращения верующих к служению одному Богу; утверждал, что Музульмане, крепко прилепленные к своей вере, суть идолопоклонники, заслуживающие казнь смертную. Первое правило его учения состояло в том, что всех их надлежит умертвить, как оскорбителей Божие величества и осквернителей чистого Богопочитания.

Таким образом в средоточии Аравии явился новый народ, положивший основание своего величия на бедности. Сей народ избрал себе начальником Ибн-Соута, именовавшегося Князем Дерайегским и Агзским, к которому Шек-Магамед, по возвращении своем в Емен, отнесся с просьбою о помощи.

Обстоятельства благоприятствовали к исполнению желания Шек-Магамеда. Ибн-Соут, начальствуя над народом воинственным, привык к победам и беспрестанно желал завоеваний; в учении основателя новой секты он видел предлог к нападению на племена Аравийские и имел в руках средства исполнить свои желания. Он принял предложенную Религию. Многие из его подчиненных, принадлежавшие прежде ко племени Шека-Магамеда и давно уже прилепившиеся к его учению, обрадовались сему происшествию. Пример Князя и подчиненных привлек многих на сторону преобразителя, так что наконец вся нация приняла его учение.

В сию-то эпоху вера получила правильное образование. Новообращенные наименованы Вгаабисами, от имени Абдел-Вгааба, отца основателева. Шек-Магамед удержал при себе титло первосвященника, или верьховного Шека; Ибн-Соут принял достоинство военачальника Вгаабисов. Власти светские и духовные достались в разные руки, и — что достойно замечания — сие разделение сохранилось потом между сынами Ибн-Соута и Шека-Магамеда.

Ибн-Соут умер, победив многие племена Аравийские. Ему наследовал сын его Абдел-Азис, и совершил предприятия своего предместника. Он в разные времена нападал на независимых Аравитян; его воины были несравненно многочисленнее каждого племени, которые, живучи в отдалении одно от другого, и будучи несогласны между собою, не могли соединенными силами противустать победителю. Вгаабисы внезапно появлялись среди племени, которое покорить хотели. Посланник Абдел-Азиса, имея в одной руке Коран, в другой мечь, отдавал Бедуинам грамату своего повелителя и предлагал условия, на которых они должны были покориться. Тон и слог сих писем дают понятие о нравах Вгаабисов и их строгости, которая есть отличительная принадлежность всех основателей новых Религий.

“Да здравствует племя…! вы непременно должны уверовать в книгу, которую вам посылаю. Не будьте подобны Туркам, погрязающим в идолопоклонстве и мечтающим, будто Бог имеет товарища. Соделавшись правоверными, вы получите спасение; отвергнув же учение мое, будете жертвой войны и смерти”.

Такие угрозы, подкрепляемые многочисленным войском, не встречали препятствий. Племена Аравийские покорялись, одно после другого; все Бедуины приняли закон Магамедов, и обширные пустыни, от Черного моря до залива Персидского и от счастливой Аравии до Алепа и Дамаска, были обитаемы последователями сына Абдел-Вгаабова».

Как английская агентура работала и пыталась разыграть религиозный фактор в Османской империи и среднеазиатских ханствах, показывает следующий факт, о котором Перовский упоминает в одном из писем:

«Между прочими средствами к возбуждению в народе религиозного фанатизма кокандские муллы пустили в ход древнее мусульманское поверье, заключающееся в том, что в Софийской мечети в Константинополе хранится меч Али, зятя Мухаммеда, и что когда настанет время восстать всем правоверным против гяуров, то меч этот сам должен выйти до половины из ножен. Теперь чудо это совершилось, проповедуют фанатики, обрекая проклятию всех, кто не послушается такого очевидного знака воли божией. Ту же идею стараются распространить в Бухаре турецкие послы, подтверждая справедливость сказанного чуда»[218].

Действия английских и турецких агентов в Средней Азии в разгар Крымской войны были настолько активными и вызывающими, что Петербург всерьез стал опасаться открытия еще и азиатского фронта. Русский пристав при «киргизах Большой Орды» сообщал 23 января 1855 года командиру Сибирского корпуса и сибирскому генерал-губернатору Густаву Христиановичу Гасфорду, что в конце прошлого, 1854 года к бухарскому эмиру приехал английский дипломат. Он потребовал пропуска британских войск из Афганистана через Бухару на север, к русской границе, и «когда английский посланник привез ему фирман турецкого султана, то он и разрешил». В свою очередь, Гасфорд в письме военному министру сообщал, что «согласии бухарского хана и афганских владетелей англичане как союзники турецкого султана под предлогом поддержания прав магометан пришлют кокандскому хану своих или турецких инструкторов и оружие и тем, конечно, смогут усилить и направить действия необразованных и неустроенных кокандских ополчений»[219].

Летом 1855 года деятельность английских агентов продолжилась. Среди русских подданных, казахов Большой Орды, кокандские власти принялись распространять религиозные воззвания, призывая атаковать русские города и поселения. Кокандские войска готовились к походу на укрепление Верное. Густав Гасфорд писал начальству, что среди кокандских эмиссаров «есть иностранцы и присланные от турецкого султана начальники и что в войсках этих замечено более правильное устройство, чем прежде у них видали». И может быть, все у англичан и получилось бы, может быть, они и смогли бы поднять восстание в Средней Азии против русских. Проблема была только в одном — кокандский хан так унижал казахов и киргизов, так жестоко расправлялся с ними, так грабил и разорял их кочевья, что, если даже и имели претензии к русским властям, кокандцев они не любили куда больше. Точнее, просто ненавидели. Вот характерная история. Кокандскому хану не понравилось, как ведет себя какой-то киргиз. Не так поздоровался. Или не слишком низко нагнулся, приветствуя его. Хан приказал киргиза посадить на кол. Хану объяснили, что этот человек — отличный коневод, умеет укрощать почти диких лошадей. Хорошо, согласился хан, этого казнить не надо. Но тогда пусть на кол посадят любого другого киргиза.

Бухарское ханство тоже не горело желанием воевать с Россией. Англия далеко, русские вот, под боком. Кроме того, торговые связи у Бухары с Россией были слишком тесными, чтобы разорвать их просто по прихоти англичан. Сам эмир Бухары был крупнейшим феодалом и торговцем, поэтому его личная прибыль тоже зависела от русских. Ханство постоянно нуждалось в металлических и текстильных изделиях, которые оно получало из России. А главное, что эмир все хорошо понимал про англичан. Он постоянно общался с Дост Мухаммедом и про зигзаги британской политики был наслышан. Было ему понятно, что никто не забыл, как он казнил Конолли и Стоддарта. И, наконец, эмир видел и прочувствовал на себе, как говорят теперь, «двойные стандарты» англичан. Они, с одной стороны, присылали к нему эмиссаров, предлагали воевать с Россией, а с другой — одновременно с этим они поддерживали наступление афганских феодалов, не слишком подчинявшихся Дост Мухаммеду, на бекства Южного Туркестана, населенные узбеками и таджиками и входившие ранее в состав ханства. Дело в итоге вообще дошло того, что бухарский эмир обратился к Петербургу за помощью в борьбе против английских интриг на границе.

Примерно так же Британская империя попыталась действовать и на Кавказе. Как только началась Крымская война, в кавказский регион были отправлены отряды из польских эмигрантов, бывших участников восстания 1831 года. Они действовали на стороне горцев, воевавших против Российской империи. Еще в 1851–1853 годах, накануне англо-французско-турецкого вторжения в Крым, разведка Российской империи сообщала, что в северо-западном регионе Кавказа то и дело появляются европейцы, которые в сопровождении горцев изучают русские укрепления и собирают сведения о русских войсках.

В это время, с подачи англичан, в Европе снова начинает муссироваться черкесский вопрос. Понятное дело, что официально Лондон заявлял, что его политика в Восточном кризисе (так принято называть все события, предшествовавшие Крымской войне, ее саму и ее последствия) 1850-х годов сводится только к защите целостности Османской империи. В реальности же Англия имела четкое понимание того, что ее задача — это отторжение от России Кавказа, точнее, Черкесии и Грузии, а если получится, то и Дагестана, и установления над этими регионами английского протектората. Другое дело, что черкесы уже не слишком верили англичанам, но какое-то время на них в Лондоне вполне серьезно рассчитывали при подготовке войны против России. И на протяжении всей войны, вплоть до подписания мирного договора, Англия постоянно оказывала дипломатическое давление на Россию, пытаясь заставить ее отказаться от Черкесии. Глава Форин-офиса Пальмерстон несколько раз предлагал Николаю I вывести русские войска за Кубань, а со своей стороны он обещал, что Англия предпримет все возможное, чтобы удержать горцев от нападений на российские территории.

Но еще в самом начале войны англо-франко-турецкая коалиция планировала нанесение одного из главных ударов по России как раз на Кавказе. И это была именно английская задача. Французская политика на Кавказе была довольно невнятной, потому что интересы Франции лежали далеко от региона, но в годы Крымской войны и официальный Париж был втянут в игры англосаксов. Французский кабинет министров обсуждал, например, можно ли заключить союз с имамом Шамилем, и было даже решено доставлять ему боеприпасы и оружие. Как-то обычно забывается о том, как важен был Кавказский фронт Крымской войны. Британский флот постоянно курсировал вдоль восточного побережья Черного моря, он обеспечивал поддержку, занимался снабжением турецкой армии в Западной Грузии, а война шла и там, британский флот проводил боевые операции у Анапы, Новороссийска, Редут-Кале. Анатолийская армия турок фактически находилась под командованием британских офицеров, и английские же инструкторы непосредственно руководили походом Омер-паши, когда он высадился в Батуме и попытался атаковать русские войска, осадившие крепость Карс. Десант, впрочем, окончился ничем, отбить Карс туркам не удалось.

На протяжении всей Крымской войны агенты британской разведки выполняли на Кавказе задачи и военного, и политического характера. Обеспечивали поставку боеприпасов горцам, вели переговоры с их лидерами, работали, как сейчас сказали бы, над «формированием особого общественного мнения», то есть убеждали население в необходимости воевать против России. Правда, союзное командование Англии, Франции и Турции долго не могло выработать общую программу, общее понимание того, что им делать с Кавказом.

Потом все же было решено сделать ставку на имама Шамиля и его наиба Мухаммед-Амина. Прямой задачей кампании на кавказском театре военных действий в период Крымской войны был захват и уничтожение укреплений Черноморской береговой линии. Предполагалось, что англо-французский флот станет дополнительной ударной силой, когда горцы атакуют русские укрепления, и поэтому боевые корабли курсировали у берегов Черкесии, имея задачу атаковать русские корабли и поддержать огнем батарей атакующих горцев. Но план широкого вторжения на Кавказе не реализовался. Потому что вообще-то союзники просчитали все. Они учли, что Россия промышленно слабее Англии и Франции. Они правильно оценили, что Николай I не сможет отправить в Крым большую военную группировку, что русский флот будет не способен противостоять объединенным флотам держав, что у русской армии оружие не такое современное. Даже оценили «протестные настроения» в обществе: обстановку в Малороссии после польского восстания, состояние экономики и торговли в целом, усталость от крепостного права. Все указывало на то, что победа будет быстрой и нетрудной.

Но, как часто бывало, противники забыли про русский патриотизм и любовь к Родине, которые у русских очень часто никак не связаны с отношением к государству. То есть русский человек может не любить государство и даже ненавидеть его, быть недовольным царем, чиновниками, президентом и депутатами, но Родину он пойдет защищать и без сомнений умрет за нее, как умирали его деды, прадеды, как умирали все мужчины его рода от начала Руси. О русский характер и любовь к родной земле сломались все английские планы в Крымской войне. Война затянулась, неудачное начало осады Севастополя и англо-французские разногласия на тему «кто же тут главный» привели к тому, что в Крыму НАТО 19 века застряло основательно. И на Кавказе турецкое правительство вынуждено было самостоятельно воевать против русских, причем заранее понимая, чем все это закончится. Опыт имелся.

Россия тоже понимала, что противники будут использовать фактор горцев в этой войне, но особенных возможностей для усиления группировки у Петербурга не было. В состав северной части Черноморской береговой линии входили в те годы Кабардинское укрепление, Новороссийск, Анапа, Геленджик, Гастогаевское, Джеметейское, форт Раевский и 5 укрепленных станиц: Николаевская, Александровская, Суворовская, Витязева и Благовещенская. Вдоль берегов Абхазии существовали укрепления: Гагры, Пицунда, Сухум-Кале, Редут-Кале, Бомборы, Поти и пост Святого Николая. Была значительно усилена крепость Анапа. Собственно, гарнизонам этих укреплений и велели стоять, если что, насмерть. Подмоги не будет. Вдоль восточного побережья Черного моря курсировала русская эскадра — один фрегат и 6 небольших судов. Этих сил не хватало даже для того, чтобы ловить контрабандистов, перевозящих боеприпасы горцам.

Героическая оборона Севастополя во время Крымской войны. Малахов курган после занятия его французскими войсками в 1855 году. Литография В. Симпсона. Государственный исторический музей. Фото: РИА Новости

Черноморскую линию многие российские генералы критиковали: дескать, дорого обходится и толку нет. Шапсуги и убыхи все равно совершают набеги, угоняют скот, похищают людей. И вот под угрозой вторжения противника и ввиду невозможности защитить их к началу лета 1854 года почти все российские береговые укрепления были срыты, их гарнизоны вывезли, в боеготовности лишь оставили несколько важнейших форпостов: Суджук-Кале, Геленджик, Анапу. Но в 1854 году увязшие в Севастополе враги до Кавказа толком не добрались. Хотя, конечно, они пытались по-прежнему натравить горцев на гарнизоны и сами попытались штурмовать Новороссийск, попытка эта закончилась полным провалом.

Во-первых, «наглые» русские, будучи осажденными, вместо того чтобы сидеть и ужасно переживать, что против них воюет целая Британская империя, совершили вылазку и уничтожили турецкие корабли в Геленджикской бухте. Корабли эти привезли горцам оружие, припасы, ткани. Английские офицеры, командовавшие кораблями, пытались организовать оборону, но турки просто убежали в горы, увидев русских солдат и казаков. Во-вторых, Новороссийск коварно не сдался при виде англо-французской эскадры. А в обороне города приняли участие и мирные жители. Англичане, полагаясь на старые связи, рассчитывали поднять на штурм черкесов. Предполагалось, что некоторые горцы и вовсе захотят пойти на штурм, просто увидев, что город обстреливают. Если бы Новороссийск был взят англо-французской эскадрой и горскими отрядами, то европейские дипломаты могли бы говорить, что вот, дескать, свободные люди сами решили свою судьбу, свободолюбивые горцы скинули тиранию Кремля, то есть, конечно, Зимнего дворца (про тиранию Кремля в Европе говорят сейчас), а подлинные поборники свобод и демократии — Англия и Франция — просто помогли осуществить «освободительную миссию» на Кавказе. А вы что думаете, сценарии для Ливии и Сирии придумали вот прямо сейчас, в начале 21 века? Нет, все то же самое уже было. Все уже давно написано.

Прежде чем начать новороссийскую операцию, союзники 8 февраля 1855 года собрали горских вождей на совет — там были турецкие и английские офицеры, представители горских племен и несколько имамов. Было принято постановление о взимании штрафов со всех горцев, которые не прекращают торговых сношений с русскими и продолжают ездить на базары и меновые дворы. Горцев вообще практически заставили дать присягу (схема отработанная, помните Уркварта?) в том, что впредь они не будут иметь никаких сношений с русскими. Специальные патрули горцев отправились искать предателей — то есть тех, кто будет заподозрен в том, что не прекратил торговать с русскими. Через несколько дней группа английских офицеров произвела осмотр Новороссийска с высот Маркотхского перевала.

Но тут вышла новая неувязка — горцы штурмовать город не захотели. Логика их рассуждений понятна. Русские рядом и, если что, всегда могут отомстить, а англичане приплыли и уплыли. Тут-то англичанам стоило операцию прекратить, но они высадили свой десант, который сжег жеметейское укрепление близ Анапы. А в Геленджик англичане послали офицера, который заявил черкесам, что Новороссийск неизбежно будет взят.

8 января 1855 года началась блокада города с моря. 28 февраля рано утром в Новороссийскую бухту вошли неприятельские корабли, которые открыли орудийный огонь по городу. Русские батареи молчали — дальность не позволяла бить по противнику. Ожесточенная бомбардировка города продолжалась до наступления сумерек. Ночью противник несколько раз возобновлял огонь. Утром 1 марта союзное командование решило, что батареи русских подавлены. Логика в этом была — раз молчат орудия, значит, уничтожены. Ну как догадаться, что у русских просто пушки не добивали и они решили не тратить порох и снаряды. Как только английские и французские суда подошли к берегу, русские батареи открыли огонь. Русские артиллеристы располагали только десятью (!) орудиями устаревшего образца, но они смогли нанести серьезные повреждения судам противника.

В два часа дня англо-французское командование вынуждено было отвести свои корабли от берега и вести огонь из глубины бухты. В эскадре были потери личного состава, были повреждены суда. А тут еще горцы, увидев, как лихо воюют русские и как англичане что-то не побеждают, заявили, что нападать на Новороссийск не будут. Как ни уговаривали их английские агенты, ничего из этого не вышло. Хотя известен такой факт: к горцам послали офицера в парадном мундире, он подплыл в шлюпке к берегу и принялся кричать в рупор на турецком языке: «Кто вы? Мусульмане или гяуры? Если мусульмане, то должны собраться в больших силах и во что бы то ни стало не выпустить ни души из Новороссийска!» Потом он стал кричать, что русские подавлены бомбардировкой с английских кораблей. Поскольку горцы с окрестных высот видели, как «подавленные» русские вели бой с эскадрой, офицеру они не поверили. Около полудня 2 марта неприятельская эскадра прекратила бомбардировку. 3 марта она вышла в море. Горцы ушли еще до этого в свои аулы. Правда, уже 13 мая 1855 года войска англо-французских союзников заняли Керчь, и тогда пришлось оставить Новороссийск, а потом и Анапу. Турки, в свою очередь, активизировались в Западной Грузии. Но ненадолго и безуспешно.

Последняя серьезная попытка изменить военную ситуацию имела место на Кубани в декабре 1855 года. Тогда отряды черкесского лидера Сефер-бея напали на Екатеринодар, заняли в нем прилегающие к реке Кубань кварталы, но после русские войска и казаки выбили их с большими потерями. Так что надежды Турции, Англии, Франции на восстание кавказских горцев так надеждами и остались. Хотя к этой идее турки еще попытались вернуться с подачи англичан в 1857 году. В феврале 1857 года в Туапсе высадился отряд европейских волонтеров, в основном поляков, их было 190 человек, во главе с польским офицером Теофилом Лапинским. Они провели в горах два года, воевали против русских, но после пленения имама Шамиля, на фоне всеобщего разочарования горцев, Кавказ покинули.

Теофил Лапинский был, как и положено польскому офицеру 19 века, глубоким, идейным русофобом и англофилом. Родился он в 1826 году в Галиции, то есть в Австро-Венгрии, то есть вовсе не под русским гнетом. Когда началось польское восстание 1831 года, ему, как нетрудно посчитать, было пять лет. Пять. Но он жил в семье польских националистов и еще в юности включился в борьбу за независимость Польши. В 1848 году Лапинский стал участником Венгерской революции, ему было 22 года. Революцию подавили с помощью русских войск, которые шли в Венгрию через его родную Галицию. Во время Крымской войны он уже был полковником артиллерии и воевал против России в составе польской дивизии генерала Замойского, была и такая. В ней же воевал и Франтишек Духиньский, как бы историк, автор идеи о том, что «москали» — это не славяне вовсе, а такие злые потомки туранских кочевых народов.

Лапинский попал на Кавказ, понятное дело, с помощью турок. Они, правда, не рискнули его поддерживать более серьезно. Даже после Крымской войны в Константинополе русского гнева все равно побаивались. О своей войне на Кавказе Лапинский написал книгу «Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Описание очевидца Теофила Лапинского (Теффик-бея), полковника и командира польского отряда в стране независимых горцев». Сочинение весьма интересное, во всяком случае, оно серьезно проливает свет на деятельность английской агентуры — а в том, что поляк к ней относился напрямую, сомнений нет — на Кавказе, на отношения самих горцев. Интересные, и досадные для себя, наблюдения он сделал относительно того, как разные люди становятся частью русского пространства.

«Линейные казаки образуют прекраснейшее войско на Кавказе и являются грозой восточных горцев. Не уступая им в дикости, жестокости, варварстве и смелости, они превосходят их военной организацией, имеют лучшее оружие и лошадей. Их одежда, вооружение, седла и уздечки лошадей отличаются только лучшим качеством от чеченских и лезгинских. Екатерина II положила основание этим казачьим колониям на Тереке. С этого времени растут полки и станицы. Но резкое увеличение началось с 1856 года: кавалерийские полки увеличились на третью часть, пехота — наполовину. Причина лежала в том, что многие племена были деморализованы безуспешной войной, которую вела половина Европы против русских, и записались в казачьи списки. Теперь горцы, которые прежде подчинялись Шамилю, сжаты между станицами линейных казаков. Эти казаки состоят из разных национальностей, населяющих Русское государство. Большинство — коренные жители Дагестана. Встречается между ними и много поляков. Целые семьи, которые должны были отправиться в Сибирь, предпочитали воспользоваться предоставленным им выбором и записывались в казаки. Солдаты, присужденные за какой-либо политический проступок к вечной службе на Кавказе, пользовались также предоставленным им выбором. Но вся эта смесь из поляков, русских, татар, грузин, чеченцев, аварцев, лезгин, евреев и т. д. имеет теперь одну религию и один язык — русский, и каждый новый приезжий русифицируется в короткое время.

С некоторых пор приток диких горных жителей Восточного Кавказа, записывающихся в линейные казаки и переезжающих в станицы, необыкновенно увеличился, и это убеждает меня в высказанном прежде мнении: если в последней битве, которая скоро произойдет между дагестанскими племенами и русскими, горцам не будет оказана помощь, признаков которой не видно, то имена этих племен скоро исчезнут, и эти страшные казачьи колонии будут в состоянии через 20 лет предоставить для службы царю столь же многочисленные, но гораздо более храбрые, чем Дон, полки. Они выставляют, как я отметил, теперь около 20 000 человек войска всех видов оружия, имеют, кроме того, еще гораздо более сильные резервы. Народонаселение с некоторого времени сильно увеличивается, в этот момент его можно считать не меньше 300 000 душ. До сих пор они употреблялись только против восточных кавказцев, впервые в 1858 году увидели абазы на Западном Кавказе несколько полков этих варварских и смелых воинов, первое выступление которых было способно внушить страх и ужас их новым врагам. В последнем восточном походе стояли некоторые полки линейных казаков из армии Муравьева перед Карсом в Малой Азии и особенно выделялись среди всех русских полков»[220].

Теофил Лапинский свою книгу о борьбе горцев Кавказа опубликовал впервые в Гамбурге в 1862 году. Позволю себе привести здесь несколько цитат из последней главы. Дело в том, что там сформулированы большинство политических идей, которые стали наиболее популярными в среде украинских националистов начиная с 2012–2013 годов. Якобы это их украинцы сами для себя сформулировали. Ну, так судите сами, что и откуда берется.

«Предчувствие нового нашествия монголов живет, так сказать, в груди каждого мыслящего европейца. Полководцы, чиновники, ученые, писатели, публицисты и поэты говорили и писали об этой возможности, но никто не поставил точку над i, т. е. не объяснил, при каких условиях эта возможность станет реальной.

Правда, Россия с ее нынешними силами еще не может быть столь опасной для самостоятельности Европы, хотя она уже достаточно причинила ей неприятностей, но как только Россия выполнит свою миссию в Азии, она с удесятеренной силой обрушится на Европу.

С какой хитростью и лицемерием московит при каждой возможности берет слово, чтобы поплакаться на то, что его хотят изгнать в Азию. Он делает это так, как будто для него это равнозначно ссылке на Камчатку. Потому что это нужно ему для того, чтобы не пробудить Европу из ее летаргии, чтобы любой ценой удержать то, что он добыл насилием и хитростью, и не потерять свои позиции на Западе; а между тем он марширует неумолимо, как судьба, гигантскими шагами на Восток. Границы Азии пройдены, завоевание началось, и никакими силами его больше не остановишь.

Туранская раса вечно была бичом всего мира. Она принимала различные имена, различные языки, различные религии, но в сущности она оставалась всегда такой же. Под именем скифов она была ужасом Древнего мира; в обличье языческих аваров и гуннов она впервые дала себя знать христианской Европе; потом она изменила имя и религию и снова напала на Европу как монголо-татары и магометане; одна из ветвей этой расы пришла с юга и под именем османов взяла Константинополь и проникла вплоть до Вены.

Новый, молодой побег вырос из старого дерева. Финно-татарский московит принял русский язык и религию и самое имя “русс”. Он развивает язык и религию не как индогерманцы, для морального развития, но для военной дрессировки масс, необходимой для будущих завоеваний. Само имя служит ему для того, чтобы обманывать 15 миллионов малороссов, которых он считает своими родичами. Он становится еще страшнее от того, что, будучи чуждым духу европейской цивилизации, жадно изучает всякий государственный и военный механизм, чтобы использовать его для военной организации своих грубых масс.

Долг всех индогерманских рас создать фронт против беспрерывно приближающегося урагана с востока. Недостаточно восстановить Польшу в широких границах, возвратить Финляндию ее законным собственникам, освободить и организовать Кавказ; необходимо еще полностью изолировать эту чудовищную державу, чтобы она не оказывала никакого влияния на судьбы Европы»[221].

Причем русофоб с именем «Любящий Бога», а именно так переводится Теофил, был не единственным диверсантом. В 1856 году, вскоре после подписания Россией Парижского мирного договора, к берегам Черкесии был направлен пароход «Кенгуру» с отрядом польских, венгерских и английских волонтеров во главе с Яношем Бандьей. Перед ними была поставлена задача — оказать помощь адыгам в создании на Северо-Западном Кавказе самостоятельного Черкесского государства. Вот только отряд там и не смог форсировать Кубань, потом начались внутренние дрязги, потом отряд и вовсе развалился. Но о его появлении покоритель Кавказа генерал Александр Иванович Барятинский рапортовал в столицу.

«Исправляющий должность Кутаисского военного губернатора, полковник Колюбакин, доносил временно Командующему Отдельным Кавказским корпусом, генерал-лейтенанту кн. Бебутову, 8 октября, что он получил известие от управляющего Редуткальским передовым карантинно-таможенным постом, что 3 октября приходил на Редуткальский рейд английский военный пароход “Ронгвер”, под командою капитана Мариэти. Управляющий Редуткальским карантинно-таможенным постом, желая узнать причину появления на нашем берегу английского парохода, отправился на него и заметил, что капитан и штурманы были заняты составлением планов и промеров глубины рейда; но когда он взошел на пароход, то они прекратили свои занятия и убрали карты и планы. По его наблюдению, пароход этот — плоскодонный, винтовой о трех мачтах, вооружен был двумя бомбическими пушками и двумя 36-фунтовыми коронадами. На вопрос его, почему этот пароход, имеющий вид военного по экипажу и вооружению, ходит под коммерческим флагом, капитан отвечал, что он поднял коммерческий флаг из желания не напугать жителей военным флагом, что он состоит в эскадре адмирала Лайонса и что послан осмотреть восточный берег Черного моря.

3 октября получено было в Анапе сведение от верного лазутчика, близкого к Сафар-бею[222] и при нем постоянно находящегося, что, судя по описанию, тот же самый пароход, о котором упоминается в военном журнале генерал-майора Рудановского, заходил к устью р. Шапсуго и высадил там 50 убыхов и абадзехов, возвращавшихся из Константинополя, куда они ездили для личного удостоверения в справедливости возложения турецким султаном на Сафар-бея власти над кавказскими горцами. По рассказам посланных, султан принял их очень милостиво, наградил всех подарками, а некоторым пожаловал медали и объявил им, что Сафар-бею действительно поручено начальствование над горцами и что они обязаны ему во всем повиноваться.

Тот же лазутчик утверждает, что пароход был турецкий, и два других лазутчика, также заслуживающих доверия, говорят, что видали этот пароход в Новороссийской бухте и что он английский. Никто из этих людей на пароходе не был. Генерал-майор Филипсон полагал, что, может быть, на нем были люди обеих наций и что для какой-либо цели пароход сказывался в одном месте турецким, а в другом — английским.

Владетель Абхазии генерал-адъютант кн. Михаил Шервашидзе, доводит до моего сведения, от 28 октября, что 26 числа того же месяца прибыл в Сухумкальский рейд английский коммерческий пароход “Кэнгору”, следовавший в Трепизонд из Вардане, близ бывшего укрепления Навагинского, где высадил на берег Магомет-Амина, возведенного турецким султаном в звание паши, и 80 человек горцев, бывших вместе с ним в Константинополе.

В том же донесении от 28 октября владетель Абхазии уведомил меня, что, при прибытии на Сухумский рейд, пароход “Кэнгору” не предъявил коменданту никаких документов и на вопрос, зачем от приставал к неприятельскому берегу, ответил, что по Парижскому трактату плавание в Черном море для коммерческих судов всех наций объявлено свободным и что в скором времени он опять придет в Вардане за грузом. Генерал-адъютант кн. Шервашидзе присовокупляет, что другого груза, кроме невольников и невольниц, не может быть с Черкесского берега и что, таким образом, постыдная торговля людьми возобновится при содействии английского шкипера».

Но это было уже после окончания Крымской войны. А вообще, когда союзникам стало ясно, что блицкрига не выходит и русские сдаваться не хотят, и пришлось собирать Парижский мирный конгресс, то одним из самых острых вопросов, обсуждаемых на нем, стал именно вопрос о Черкесии. Причем для Англии этот вопрос казался настолько важным, что Лондон был готов продолжать войну до тех пор, пока Россия безоговорочно не согласится на обсуждение «судеб народов, населявших восточное побережье Черного моря». Но Австрия категорически отказывалась предъявлять России это требование, потому что, если бы Россия отказалась, а вероятность такого поворота событий была почти стопроцентная, Вене пришлось бы вступать в войну. Наполеон III тоже не хотел дальше воевать и пытался, с одной стороны, показать англичанам, что он верный союзник, а с другой — не дать им сорвать мирный процесс и втянуть Францию в бессмысленную для нее военную кампанию на Кавказе.

Стоит обратить внимание еще и на такой факт. Формально считается, что Кавказские войны Российской империи никакого отношения к Крымской войне не имеют. Но вот удивительно: как только русские войска смогли нанести серьезные поражения горцам в Даргинском походе и во время взятия аула Гергебиль, как только началась своего рода новая фаза войны, где дело имама Шамиля стало клониться к закату, вот тут и началась осада Севастополя, операции на Кавказе, атака на Петропавловск-Камчатский. Британское правительство решило комбинированными ударами с разных сторон подавить и отбросить Россию. И на Парижском конгрессе, где разрабатывались условия окончания Крымской войны, эти попытки не прекратились. Вокруг конгресса создавались этакие черкесские комитеты, точнее, представители горцев появлялись и говорили, что наш народ желает суверенитета. Британские дипломаты же попытались потребовать от России сдвинуть границы севернее Терека.

Англичане отстаивали идею создания на территориях проживания горских народов независимых государств, создание такой буферной зоны между Россией и Турцией. Представители России доказывали, что эти предложения означают грубое попрание суверенитета Российского государства. И когда английские дипломаты согласились с доводами русских, с тем, что прежние договоры по Кавказу все еще имеют силу, то в Лондоне депутаты парламента обвинили дипломатов в предательстве национальных интересов, и была даже попытка не ратифицировать договор с Россией. Когда же через несколько лет имам Шамиль сдался русским, когда признал суверенитет Российской империи и побывал в Петербурге, это вызвало и вовсе невероятную ярость и шок в Лондоне. Но сделать уже было ничего нельзя. Кавказ достался Петербургу.

Считается, что Крымская война была Российской империей проиграна. Насколько это верно? Вопрос крайне спорный. Война была очевидно неудачной. Но вот проигранной ли?

Шамиль (1779–1871). Morphart Creation, Shutterstock.com

Когда 20 декабря 1855 года Александр II, сменивший отца, Николая I, на престоле, собрал совещание для решения вопроса об окончании или продолжении войны, все участники, высшие министры, категорически высказались против продолжения войны. Высказывались мнения, что Российская империя может потерять не только Крым, но и Финляндию, Польшу и Кавказ. Однако военные понимали, причем и английские и французские военные тоже, что потерять территории Россия, конечно, может, но и противнику это обойдется дорого. Россия не была намерена вот просто так взять и отдать кому-то свои земли, за них пришлось бы воевать всерьез. А три года войны в Севастополе и безуспешная кампания на Кавказе убедили союзников, что победа над русскими может оказаться пирровой.

И на самом деле, конечно, Россия была вынуждена подписать договор, лишивший ее Черноморского флота. Но это, по сути, была главная потеря. Крым империя сохранила за собой. Черное море признали нейтральным. Турки тоже не могли держать там военный флот. Так что стенания о «проигранной бездарной войне» выглядят слегка натянутыми. Но, конечно, элита в империи однородной не была и тогда. Не является и сейчас. И сейчас чиновники, занимавшиеся экономикой годами, вдруг могут заявить, что Россия — это «страна-дауншифтер». И тогда, например, министр внутренних дел граф Петр Александрович Валуев надрывно стенал:

«Что стало с нашими морями? Где громы земные и горняя благодать мысли и слова? Кого поражаем мы? Кто внимает нам? Наши корабли потоплены, сожжены или заперты в наших гаванях! Неприятельские флоты безнаказанно опустошают наши берега! Неприятельские армии безнаказанно попирают нашу землю, занимают наши города, укрепляют их против нас самих и отбивают нас, когда мы усиливаемся вновь овладеть отцовским достоянием! Друзей и союзников у нас нет. А если и есть еще друзья, то малочисленные, робкие, скрытные, которым будто стыдно сознаться в приязни к нам. Одни греки не побоялись этого признания. Зато их тотчас задавили, и мы не могли им помочь. Мы отовсюду отрезаны; один прусский король соблаговолил оставить нам несколько калиток открытыми для сообщения с остальным христианским миром. Везде проповедуется ненависть к нам; все нас злословят, на нас клевещут, над нами издеваются. Чем стяжали мы себе столько врагов? Неужели одним только нашим величием? Но где это величие? Где силы наши? Где завет прежней славы и прежних успехов? Где превосходство войск наших, столь стройно грозных под Красным Селом? Еще недавно они залили своею кровью пожар венгерского мятежа; но эта кровь пролилась для того только, чтобы впоследствии наши полководцы тревожно озирались на воскресших нашею милостью австрийцев? Мы теперь боимся этих австрийцев. Мы не смеем громко упрекнуть их в неблагодарности; мы торгуемся с ними и, в ряду их, не могли справиться с турками на Дунае. Европа уже говорит, что турки переросли нас. Правда, Нахимов разгромил турецкий флот при Синопе; но с тех пор сколько нахимовских кораблей погружено в море! Правда, в Азии мы одержали две-три бесплодные победы; но сколько крови стоили нам эти проблески счастья! Кроме них — всюду утраты и неудачи! Один Севастополь силен и славен, хотя в продолжение десяти месяцев над ним разрываются английские и французские бомбы».

Другие чиновники, особенно военные руководители страны, ситуацию видели не столь трагично. Кроме Крыма, на всех остальных направлениях англичане и французы никаких успехов не добились. Кавказ взять не смогли. Русская армия понесла потери. Враги тоже. Экономика России была надорвана войной. Экономика противников меньше, но тоже. И важно, что Россия оставалась глобальным игроком. Ослабленным. Раненым. Но все еще умелым и значимым.

И стоит отметить вот что — англичане, конечно, куда более системно подходят к оценкам исторических событий, чем мы. И политика у них куда более структурирована. И у американцев тоже. Обычно в британской исторической науке Восточная война никак не связывается с Большой Игрой, эти два периода рассматриваются отдельно, как совершенно не зависимые друг от друга. Та старательность, с которой англичане пытаются их разделить, наводит на мысль, что, конечно, это части единого исторического процесса. И англичанам это, разумеется, очевидно. Для нынешнего официального Лондона существует прямая связь между той Крымской войной 19 века и нашей Крымской весной века 21-го. Английским политикам понятно, что русских в 2014 году в Крыму надо было остановить ровно по тем же самым причинам, по которым их следовало выкинуть из Крыма в 1853-м. С точки зрения британских (а теперь и американских) внешнеполитических интересов, задачи по ослаблению России на Кавказе и в Черноморском регионе остаются неизменными последние почти 160 лет. И потому поддержка имама Шамиля в 19 веке ничем не отличается от поддержки Шамиля Басаева в веке 20-м. Цели и задачи те же самые.

***

В 1856 году англичане вовсе не собрались останавливаться. Их вообще никак не устраивали результаты Парижского конгресса. Ставка была сделана на ослабление России изнутри. На поддержку польских сепаратистов, украинского движения и малороссийского автономизма. На поддержку, конечно же, кавказских горцев.

Но в 1857 году англичанам стало не до России. И не до чего вообще. Им надо было спасать империю от полного краха, а все шло именно к этому, к потере Индии, потому что там началось восстание сипаев. Самое мощное восстание в истории Британской Индии, а возможно, и в истории империи вообще.

Российская империя, разумеется, воспользуется временной передышкой, чтобы сначала «сосредоточиться» и максимально нивелировать последствия Парижского договора, а потом, посредством нескольких удачных экспедиций и тактических ходов, совершить экспансию в Среднюю и Центральную Азию, снова заявить о своих интересах в Персии и Афганистане, участвовать в борьбе за «крышу мира» и, защищая свободу балканских православных братьев в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, завершить то, что не удалось в войне Крымской.

Англия учитывала геополитическую обстановку и обстоятельства внутри империи, но цели Большой Игры оставляла прежними, а безжалостность тактических приемов делала только сильнее.

Мир двигался к мировым войнам 20 века…

Об этом наша вторая книга о Большой Игре.

Примечания

1

В соответствии с законодательством РФ деятельность террористической организации запрещена в России.

2

Шахматный дебют. Оставляет возможность белым быть гибкими в зависимости от развития событий и сыграть другой дебют в ответ на тот или иной ход черных.

3

Климент Адамс. Первое путешествие англичан в Россию // Отечественные записки. — 1826. — Ч. 27. — № 77.

4

Цит. по: Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке: сборник текстов. — М.: Соцэкгиз, 1938.

5

Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века // Вопросы истории. — 1989. — № 1.

6

Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI–XVII веках. — Л.: Книгоизд. «Сеятель», 1925.

7

Цит. по: Брикнер А. Г. Иллюстрированная история Петра Великого. В 2 т. — СПб.: Изд. П. П. Сойкин, 1902–1903.

8

Там же.

9

Цит. по: Трапезников В. Торговые сношения англичан с Россией через Северный край в XVI–XVII веках // Северный Край. — 1922. — Кн. № 1 (янв. — фев.).

10

Известия англичан о России XVI в. — М.: Имп. общ истории и древностей российских при Моск. универ., 1884.

11

Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI–XVII веках. — Л.: Книгоизд. «Сеятель», 1925.

12

Цит. по: Первыя сорокъ лтъ сношенiй между Россiею и Англiею. 1553–1593. — СПб.: Тип. и хромолит. А. Траншеля, 1875.

13

Старина и новизна: исторический сборник, издаваемый при Обществе ревнителей историческаго просвещения в память императора Александра III. Кн. 14. — СПб.: Тип. М. Стасюлевича, 1911.

14

Виргинский В. Проекты превращения Северо-Восточной России в английскую колонию в XVII веке // Исторический журнал. — 1940. — № 11 (ноябрь). — С. 89–95.

15

Виргинский В. Проекты превращения Северо-Восточной России в английскую колонию в XVII веке // Исторический журнал. — 1940. — № 11 (ноябрь). — С. 89–95.

16

То есть английского.

17

Видимо, речь идет о «просьбе» русских об английском протекторате. — (Прим. авт.).

18

Видимо, предложения. — (Прим. авт.).

19

Лыжин Н. П. Столбовский договор и переговоры, ему предшествовавшие. С приложением актов. — СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1857.

20

Бельский летописец / Постниковский, Пискаревский, Московский и Бельский летописцы // ПСРЛ. — М.: Наука, 1978. — Т. 34. — С. 259.

21

Там же.

22

Фруменков Г. Г. Соловецкий монастырь и оборона Поморья в XVI–XIX вв. — Архангельск: С.-З. книжное изд., 1975.

23

Ульянов Н. И. Скрипты: сб. ст. — Анн-Арбор: Эрмитаж, 1981.

24

Цит. по: МД. Хив. ст-цы 1641 г. ноября 17 — 1644 г. августа…. Л. 251. Подлинник на литературном хивинско-узбекском языке датируется на основании перевода 17 в., в начале которого имеется точное указание на время подачи челобитной — «26 марта 1643 г., в те поры как государь царевичь [Алексей Михайлович] шел за вербою».

25

Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией / под ред. Н.И. Веселовского. Т.1. — СПб.: Тов. паровой скоропеч. Яблонский и Перотт, 1890.

26

Ошибка на этом этапе шахматной партии может оказаться смертельной.

27

Никифиров Л.А. Русско-английские отношения при Петре I. — М.: Госполитиздат, 1950.

28

Там же.

29

Никифиров Л.А. Русско-английские отношения при Петре I. — М.: Госполитиздат, 1950.

30

Никифиров Л.А. Русско-английские отношения при Петре I. — М.: Госполитиздат, 1950.

31

Цит. по: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. — М.: Эксмо, 2009.

32

Цит. по: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. — М.: Эксмо, 2009.

33

Панин Никита Иванович (1718–1783) — фактический глава русской внешней политики в первой половине правления Екатерины II.

34

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. — М.: Эксмо, 2009.

35

Чичагов П.В. Записки. — М.: Росс. фонд культуры, 2002.

36

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. — М.: Эксмо, 2009.

37

Оболенский Г.Л. Император Павел I: Исторический роман. — Смоленск: Русич, 1996.

38

Шильдер Н.К. Император Павел Первый: историко-биографический очерк. — СПб.: Изд. А.С. Суворин, 1901.

39

Шильдер Н.К. Император Павел Первый: историко-биографический очерк. — СПб.: Изд. А.С. Суворин, 1901.

40

Шильдер Н.К. Император Павел Первый: историко-биографический очерк. — СПб.: Изд. А.С. Суворин, 1901.

41

Александренко В. Император Павел I и англичане. Извлечение из донесений Витворта // Русская старина. — 1898. — Т. 96. — № 10.

42

Лурье Л.Я. 22 смерти, 63 версии. — СПб.: БХВ-Петербург, 2011.

43

24 декабря по Французскому революционному календарю. — (Прим. ред.).

44

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. — М.: Мысль, 1998.

45

АВПРИ. Ф. Канцелярия. Д. 6741. Л. 117–118 об.

46

Там же.

47

Древнеиндийская игра — прародитель шахмат и многих других игр. Полные правила неизвестны.

48

РГАДА. Ф. Посольский приказ. Сношения России с Персией, 1637 г. Д. 3.Л. 8–10; 15–17.

49

Там же.

50

Вернадский Г.В. Московское царство. В 2 ч. Ч. 1. — Тверь: Леан; М.: Аграф, 1997.

51

Архив ЛОИИ. Ф. Астраханские акты. Док. № 7090. Л.1.

52

РГАДА. Ф. Посольский приказ. Сношения России с Индией, 1646 г. Д. 1.Л. 30–31, отпуск.

53

Там же. Л. 1–11, отпуск; Список с грамоты — там же. Л. 137–145; Ф. Сношения России с Бухарой. Кн. 4.Л. 105–110.

54

РГАДА. Ф. Посольский приказ. Сношения России с Индией, 1646 г. Д. 1.Л. 1–11, отпуск; Список с грамоты — там же. Л. 137–145; Ф. Сношения России с Бухарой. Кн. 4.Л. 105–110.

55

РГАДА. Ф. Сношения России с Бухарой. Кн. 4.Л. 172 об. — 178.

56

РГАДА. Ф. Посольский приказ. Сношения России с Индией, 1675 г. Д. 1.Л. 159. Подлинник. Список — там же. Ф. Сношения России с Бухарой. Кн. 6.Л. 47 об. — 50.

57

РГАДА. Ф. Посольский приказ. Сношения России с Бухарой, 1675 г. Д. 2.Л. 388–389. Подлинник.

58

Бартольд В.В. История изучения Востока в Европе и России. — Л.: Ленингр. инст. изучения живых восточных языков, 1925.

59

РГАДА. Ф. Посольский приказ. Сношения России с Бухарой, 1622 г. Д. 1.Л. 15–16. Подлинник. Опубл.: Сборник князя Хилкова. — СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1879. — С. 396 (Статейный список И.Д. Хохлова. — С. 388–446).

60

Датировано: 1716 г. февраля 22. Сказка А. Семенова, слуги обер-инспектора Рижской таможни И. Исаева, о поездке его в 1695–1699 гг. в Персию и Индию с С. Маленьким. ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 35. Ч.1. Л. 2127 об. Подлинник. Опубл. в сб.: Материалы Военно-ученого архива Главного штаба. — Т.I. СПб., 1871. — С. 215–220.

61

Разные бумаги генерал-майора Тевкелева об Оренбургском крае и о киргиз-кайсацких ордах 1762 г. // Временник Имп. об-ва истории и древностей российских при Москов. ун-те. Кн. 13. — М.: Универ. тип., 1852.

62

Алекторов А.Е. История Оренбургской губернии. — Оренбург: Тип. Бреслина, 1883. — С. 16–17.

63

Разные бумаги генерал-майора Тевкелева об Оренбургском крае и о киргиз-кайсацких ордах 1762 г. // Временник Имп. об-ва истории и древностей российских при Москов. ун-те. Кн. 13. — М.: Универ. тип., 1852.

64

Имеется в виду хунтайджи — титул крупных феодалов. — (Прим. авт.).

65

Материалы по истории России. Сб. указов и др. документов, касающихся упр-я и устройства Оренбург. края. В 2 т. Т. 1. / сост. А.И. Добромыслов. — Оренбург: Типо-лит. Ф.Б. Сачкова, 1900.

66

АВПР. Ф. 122. 1734 г. Д. 4.Л. 5–14. Копия.

67

Малиновский А.Ф. Известие об отправлениях в Индию Российских посланников, гонцов и купчин с товарами и о приездах в Россию индейцев с 1469 по 1751 год // Записки и труды Имп. об-ва истории и древностей российских при Моск. ун-те. — 1837. — Т.3. — Ч.7. — С. 121–207.

68

Цит. по: Журнал путешествия мичмана Никифора Полубояринова в Индию в 1763–1764 гг. / публ. В.А. Дивина // Труды Инст. истории, естествознания и техники. — 1959. — Т. 27. — С. 280–306.

69

Журнал путешествия мичмана Никифора Полубояринова в Индию в 1763–1764 гг. / публ. В.А. Дивина // Труды Инст. истории, естествознания и техники. — 1959. — Т. 27. — С. 280–306.

70

Ефремов Ф.С. Странствование Филиппа Ефремова в Киргизской степи, Бухарии, Хиве, Персии, Тибете и Индии и возвращение его оттуда чрез Англию в Россию. — Казань: Универ. тип., 1811.

71

Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов и их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, вероисповеданий и прочих достопамятностей. В 4 ч. Ч. 4. — СПб.: Имп. Акад. наук, 1799.

72

Партии, где решающую роль играют открытые вертикали, однообразны, но эффективны: тяжелые фигуры собираем в кулак — прорываем фронт — громим противника на его позициях.

73

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

74

Там же.

75

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

76

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

77

То есть на реку Аракс. — (Прим. авт.).

78

Описание царства англичан на берегах Гангеса / Пер. с англ. Н.М. Карамзина // Вестн. Европы. — 1803. — Ч.7. — № 4. — С. 298–305.

79

Гавердовский Я.П. Обозрение Киргиз-кайсакской степи (часть 1-я), или Дневные записки в степи Киргиз-кайсакской 1803 и 1804 годов // История Казахстана в русских источниках XVI — XX веков. Т.5. — Алматы: Дайк-пресс, 2007. — С. 172.

80

Речь идет о казахах. — (Прим. авт.).

81

Путешествие Мир-Иззет-Уллы в Кокандское ханство в 1812 г. / пер. и прим. Ю.А. Соколова // Труды САГУ им. В.И. Ленина. Новая серия. — 1956. — Вып. 78.

82

Ниязматов М. Россия на Востоке: противостояние великих держав (XIX век). — СПб.: Петер. востоковедение, 2014.

83

История Казахстана в русских источниках XVІ — XX веков. Т. VI. / Сост. И.В. Ерофеева, Б.Т. Жанаев. — Алматы: Дайк-Пресс, 2007.

84

Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах гвардейского Генерального штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров. — М.: Тип. Авг. Семена, 1822.

85

Там же.

86

Так в тексте, видимо, назван Лахор. — (Прим. авт.).

87

РГВИА. Ф. 35. Оп. 3.Д. 1083. Л. 3–6 об. Автограф.

88

Русская старина: ежемесячное историческое издание. — 1889. — Т. 64.

89

Фигура на вражеской территории, но под прикрытием собственной пешки. Истинная ценность форпоста не в расположении, а в его влиянии на позицию.

90

Moorcroft W., Trebeck G. Travels in the Himalayan Provinces of Hindustan and the Panjab; in Ladakh and Kashmir; in Pashawar, Kabul, Kunduz, and Bokhara by William Moorcroft and George Trebeck, from 1819 to 1825. — Vol. I. — L., 1841.

91

Российские путешественники в Индии. XIX — начало XX в.: Документы и материалы. — М.: Наука, 1990.

92

О шалевой фабрике воронежской помещицы Веры Андреевны Елисеевой // Журнал мануфактур и торговли. — 1827. — № 9.

93

АВПРИ. Ф. Санкт-Петербургский Главный архив, I–9, 1812–1830 гг. Д.5. Л. 1–2 об.

94

Там же. II-3, 1811–1819 гг. Д.5. Л. 24а–24а об.

95

АВПРИ. Ф. Санкт-Петербургский Главный архив, II–3, 1811–1819 гг. Д.5. Л. 40–41.

96

АВПРИ. Ф. Санкт-Петербургский Главный архив, II-3, 1811–1819 гг.

97

Имелся в виду Ранджит Сингх. — (Прим. авт.).

98

Российские путешественники в Индии. XIX — начало XX в.: Документы и материалы. — М.: Наука, 1990.

99

Внешняя политика России XIX и начала XX века: док. Росс. Министер. ин. дел. Сер. II. Т. III (XI). — М.: Наука, 1979.

100

Moorcroft W., Trebeck G. Travels in the Himalayan Provinces of Hindustan and the Panjab; in Ladakh and Kashmir; in Pashawar, Kabul, Kunduz, and Bokhara by William Moorcroft and George Trebeck, from 1819 to 1825. — Vol. I. — L., 1841.

101

Там же.

102

То есть узнав о смерти Рафаилова. — (Прим. авт.).

103

АВПРИ. Ф. Санкт-Петербургский Главный архив, II-11. Оп. 50, 1819 г. Д. 4.Л. 152.

104

Там же.

105

Хлобустов О.М. Госбезопасность России от Александра I до Путина. — М.: Яуза; Эксмо, 2005.

106

Мейендорф Е.К. Путешествие из Оренбурга в Бухару / предисл. Н.А. Халфина. — М.: Наука, 1975.

107

Там же.

108

Мейендорф Е.К. Путешествие из Оренбурга в Бухару / предисл. Н.А. Халфина. — М.: Наука, 1975.

109

Демезон П.И. Записки о Бухарском ханстве. — М.: Наука, 1983.

110

Там же.

111

Демезон П.И. Записки о Бухарском ханстве. — М.: Наука, 1983.

112

Там же.

113

Хлобустов О.М. Госбезопасность России от Александра I до Путина. — М.: Яуза; Эксмо, 2005.

114

Ульянов Н.И. Скрипты: сб. ст. — Анн-Арбор: Эрмитаж, 1981.

115

Сакма — значит дорога. — (Прим. авт.).

116

Хлобустов О.М. Госбезопасность России от Александра I до Путина. — М.: Яуза; Эксмо, 2005.

117

Тоже шахматы… только персидские.

118

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

119

Там же.

120

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

121

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

122

Там же.

123

Доклад поручика И. Носкова князю А.С. Меншикову о состоянии Персии (1827 г.). РГВИА. Ф. 446. Оп. 1.Д. 3.

124

Вы не знаете этих людей! Вы увидите, что дело дойдет до ножей! (фр.). — (Прим. авт.).

125

Ходасевич В.Ф. Грибоедов // Возрождение. — 1929, 14 февраля. — № 1353.

126

Там же.

127

Потто В.А. Кавказская война. В 5 т. Т. 1. — М.: Центрполиграф, 2006.

128

Дипломатическая поездка Али-Юз-Баши Карабагского к Аббас-Мирзе: из архивных материалов о миссии А.С. Грибоедова в Иране // Известия АН АзССР. Серия общественных наук. — 1962. — № 8. — С. 15–22.

129

Дипломатическая поездка Али-Юз-Баши Карабагского к Аббас-Мирзе: из архивных материалов о миссии А.С. Грибоедова в Иране // Известия АН АзССР. Серия общественных наук. — 1962. — № 8. — С. 15–22.

130

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

131

Дюгамель А.О. Автобиография А.О. Дюгамеля // Русский архив. — 1885. — Кн. 5. — С. 83–84.

132

Мощный позиционный дебют, применяемый на протяжении двух столетий.

133

Число женщин, сгоревших с мужьями своими в Индии в 1823 г. // Московский телеграф. — 1826. — Ч. 10. — № 13.

134

Терентьев М.А. Россия и Англия в Средней Азии. — СПб.: Тип. П.П. Меркульева, 1875.

135

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

136

Камран Шах. — (Прим. авт.).

137

М. П. Лазарев. Документы. — М.: Воен. — мор. изд. НКМФ СССР, 1952–1961.

138

К России. — (Прим. авт.).

139

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

140

Посол Британии в Константинополе.

141

ГАФКЭ. Ф. I, А.Д. № 133. Л.6.

142

ГАФКЭ. Ф. 11. Д. 1195. Л. 2–3.

143

ГАФКЭ. Ф. Константиновской миссии, картон № 636 («Depeches de la cour»). Л. 13–17.

144

ГАФКЭ. Ф. Константиновской миссии, картон № 637. Д.3. Л. 5–8.

145

Глава МИД Великобритании. — (Прим. авт.).

146

Британский посол в Турции. — (Прим. авт.).

147

ГАФКЭ. Ф.3. Д. 889. Л.7.

148

Ф. 16. Д. 5413. Л.1. Подлинник.

149

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. В 13 т. Т. 8. — Тифлис: Тип. Гл. управл. Наместника Кавказского, 1881. — С. 768.

150

ЦГИАГ. Ф. 548. Оп. 3.Д. 184. Л. 32–33, 36. Подлинник.

151

Цит. по: Бэлл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837–1839 годов. В 2 т. Т. 2. — Нальчик: Эль-Фа, 2007.

152

Цит. по: Адамов Е., Кутаков Л. Из истории происков иностранной агентуры во время кавказских войн // Вопросы истории. — 1950. — № 11. — С. 95–108.

153

Хозяина дома. — (Прим. авт.).

154

Алиханов-Аварский М. Поход в Хиву (Кавказских отрядов). 1873. Степь и оазис. — СПб.: Паров. скоропеч. Я.И. Либермана, 1899.

155

Англо-русский инцидент со шхуной «Виксен» (1836–1837 гг.) // Красный архив. — 1940. — № 5 (102).

156

Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. В 9 т. Т. 5. — СПб.: Тип. Р. Голике, 1896.

157

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

158

Нем. Großmeister — «великий мастер», высшее звание в шахматах… и шашках, а также Великий магистр рыцарского ордена.

159

В некоторых документах — Ян. — (Прим. ред.).

160

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

161

Путешествие в Бухару: рассказ о плавании по Инду от моря до Лагора с подарками великобританского короля и отчет о путешествии из Индии в Кабул, Татарию и Персию, предпринятом по предписанию высшего правительства Индии в 1831, 1832 и 1833 годах лейтенантом Ост-Индской компанейской службы, Александром Борнсом, членом Королевского общества. — М.: Универ. тип., 1848.

162

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

163

Путешествие в Бухару: рассказ о плавании по Инду от моря до Лагора с подарками великобританского короля и отчет о путешествии из Индии в Кабул, Татарию и Персию, предпринятом по предписанию высшего правительства Индии в 1831, 1832 и 1833 годах лейтенантом Ост-Индской компанейской службы, Александром Борнсом, членом Королевского общества. — М.: Универс. тип., 1848.

164

Путешествие в Бухару: рассказ о плавании по Инду от моря до Лагора с подарками великобританского короля и отчет о путешествии из Индии в Кабул, Татарию и Персию, предпринятом по предписанию высшего правительства Индии в 1831, 1832 и 1833 годах лейтенантом Ост-Индской компанейской службы, Александром Борнсом, членом Королевского общества. — М.: Универс. тип., 1848.

165

Цит. по: Матвиевская Г.П., Зубова И.К. «Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…». Письма И.В. Виткевича к В.И. Далю // Гостиный двор. — 2005. — № 16. — С. 298–312.

166

Сырдарьи. — (Прим. авт.).

167

Цит. по: Матвиевская Г.П., Зубова И.К. «Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…». Письма И.В. Виткевича к В.И. Далю // Гостиный двор. — 2005. — № 16. — С. 298–312.

168

Записки о Бухарском ханстве (Отчеты П.И. Демезона и И.В. Виткевича) / отв. ред. Н.А. Халфин. — М.: Наука, 1983.

169

В данном случае речь идет о воинах. — (Прим. авт.).

170

Записки о Бухарском ханстве (Отчеты П.И. Демезона и И.В. Виткевича) / отв. ред. Н.А. Халфин. — М.: Наука, 1983.

171

Записки о Бухарском ханстве (Отчеты П.И. Демезона и И.В. Виткевича) / Отв. ред. Н.А. Халфин. — М.: Наука, 1983.

172

ГАОО. Ф.6. Оп. 7. № 738. Л. 7–8 об.

173

Записки о Бухарском ханстве (Отчеты П.И. Демезона и И.В. Виткевича) / отв. ред. Н.А. Халфин. — М.: Наука, 1983.

174

Соученик Виткевича по Крожской гимназии, также сосланный в Оренбургский край.

175

Известный киргизский разбойник Кутебар.

176

Так Виткевич называл в шутку сына Даля, Льва.

177

Цит. по: Матвиевская Г.П., Зубова И.К. «Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…». Письма И.В. Виткевича к В.И. Далю // Гостиный двор. — 2005. — № 16. — С. 298–312.

178

В соответствии с законодательством, деятельность террористической организации запрещена в России.

179

Видимо, ставить на письме печать с помощью перстня, то есть запечатывать его. — (Прим. авт.).

180

Цит. по: Матвиевская Г.П., Зубова И.К. «Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…». Письма И.В. Виткевича к В.И. Далю // Гостиный двор. — 2005. — № 16. — С. 298–312.

181

Нейман К.Ф. Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах. — М.: Тип. В. Готье, 1848.

182

Документ 874 «Инструкция пор. Виткевичу, от 14-го мая 1837 года, № 1218» // Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. В 13 т. Т. 8. — Тифлис: Тип. Гл. управл. Наместника Кавказского, 1881.

183

Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. — начало ХХ в.). — М.: Изд. социал. — экономич. литературы, 1959.

184

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

185

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

186

Там же.

187

Риштия С.К. Афганистан в XIX веке / пер. с перс. Л.Н. Дорофеевой. — М.: Изд. иностранной литературы, 1958.

188

Россия под надзором: отчеты III отделения. 1827–1869: сб. док. / сост. М.В. Сидорова, Е.И. Щербакова. — М.: Росс. фонд культуры; Росархив, 2006.

189

Косырев Е.М. Поход в Хиву в 1839 г. (Из записок участника) // Исторический вестник — 1898. — Том. LXXIII. — № 8.

190

Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. — М.: РИПОЛ классик, 2004.

191

Косырев Е.М. Поход в Хиву в 1839 г. (Из записок участника) // Исторический вестник. — 1898. — Том. LXXIII. — № 8.

192

Эмир Бухары. — (Прим. авт.).

193

Хлобустов О.М. Госбезопасность России от Александра I до Путина. — М.: Яуза; Эксмо, 2005.

194

Нейман К.Ф. Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах. — М.: Тип. В. Готье, 1848.

195

Dr. Brydon’s Report on the British Retreat from Kabul in January 1842: an Important Historical Document // Afghanistan Historical and Cultural Quarterly. — Kabul, 1967.

196

АВПРИ. Ф. Санкт-Петербургский Главный архив I–9. Д.5. Л. 483–487.

197

Инструкция отправляемому в Хиву капитану Никифорову // АВПРИ. Ф. 161. Санкт-Петербургский Главный архив I-1. Оп. 781. Д. 81. Л. 24 об. — 26.

198

Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. — начало ХХ в.). — М.: Изд. социал. — экономич. литературы, 1959.

199

Залесов Н. Посольство в Хиву подполковника Данилевского в 1842 г. // Военный сборник. — 1866. — № 5.

200

Залесов Н. Посольство в Хиву подполковника Данилевского в 1842 г. // Военный сборник. — 1866. — № 5.

201

Там же.

202

Залесов Н. Посольство в Хиву подполковника Данилевского в 1842 г. // Военный сборник. — 1866. — № 5.

203

(фр.) Кипергань — шахматный термин, буквально: «кто проигрывает, тот выигрывает».

204

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). — М.: Изд. восточной литературы, 1960.

205

Семенов А.В. Изучение исторических сведений о российской внешней торговле и промышленности с половины XVII-го столетия по 1858 год. — СПб.: Тип. И.И. Глазунова и К°, 1859.

206

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). — М.: Изд. восточной литературы, 1960.

207

Неболсин Г.П. Статистическое обозрение внешней торговли России. В 2 т. Т. 2. — СПб.: Тип. Департ. внешней торговли, 1850.

208

Там же.

209

Небольсин П.И. Очерки торговли России с странами Средней Азии, Хивой, Бухарой и Коканом (со стороны Оренбургской линии) // Записки Императорского Русского географического общества. — 1855. — Кн. X.

210

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). — М.: Изд. восточной литературы, 1960.

211

Небольсин П.И. Очерки торговли России с странами Средней Азии, Хивой, Бухарой и Коканом (со стороны Оренбургской линии) // Записки Императорского Русского географического общества. — 1855. — Кн. X.

212

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). — М.: Изд. восточной литературы, 1960.

213

То есть Синда. — (Прим. авт.).

214

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). — М.: Изд. восточной литературы, 1960.

215

Макшеев А.И. Путешествия по Киргизским степям и Туркестанскому краю. — СПб.: Воен. тип., 1896.

216

В соответствии с законодательством РФ, деятельность террористического образования запрещена в России.

217

То есть Йемен. — (Прим. авт.).

218

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). — М.: Изд. восточной литературы, 1960.

219

Там же.

220

Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Описание очевидца Теофила Лапинского (Теффик-бея), полковника и командира польского отряда в стране независимых кавказцев. В 2 т. — Нальчик: Эль-Фа, 1995.

221

Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Описание очевидца Теофила Лапинского (Теффик-бея), полковника и командира польского отряда в стране независимых кавказцев. В 2 т. — Нальчик: Эль-Фа, 1995.

222

Сафар-бей — лидер черкесов.

Content

Андрей Медведев
Война Империй. Книга первая. Безжалостная тактика крепких позиций

Пролог

Английское начало

Дружелюбное недоверие: анализ позиций

Все хотят играть в чатурангу

Кавказская вертикаль

Бухара как форпост

«Кровавый» шатрандж

Шотландская партия: из агрессивного дебюта — в безнадежный эндшпиль

Турнир гроссмейстеров «Виткевич против Бернса»

Qui perd gagne Крымской войны

Примечания