Кеннет Дун

Дочь Авраама

Ты властен окаянным племенам

Не дать родиться, их не зачинать.

Бездетен ты – останься таковым,

Прожорливую Смерть перехитрив;

Тогда насытить нами лишь двумя

Желудок алчный доведется ей[1].

Джон Мильтон, «Потерянный рай»

Глава 1

– Я хочу, чтобы вы выяснили, кто убил моего отца, – с вызовом произнесла молодая мулатка, глядя мне прямо в глаза.

Я был настолько изумлен, что забыл затянуться, хотя уже поднес горящую спичку к сигарете. Увидев девушку в конторе, я был уверен, что она пришла заявить о парне, который неожиданно исчез накануне свадьбы, заняв у нее денег или стянув любимую мамину брошь.

Хотя, если подумать, то надо быть полным идиотом, чтобы бросить такую девушку даже ради целого мешка бриллиантовых брошек. Мисс Рэйми, записавшаяся ко мне на прием как новая клиентка, была неописуемо хороша. Лет двадцати, с блестящей бронзовой кожей, будто покрытой глубоким и ровным загаром, ради которого домохозяйки из Лос-Анжелеса каждую свободную минуту проводят на лежанке у бассейна или в кабинете косметолога, с чувственным полным ртом, аккуратным носиком и широким лбом, увенчанным идеально гладкими черными волосами длиной до плеч, напоминающими шлем. Но самым удивительным в лице девушки были глаза цвета прохладного горного озера, окруженные самыми густыми черными ресницами, которые я когда-либо видел.

Глядя на мисс Рэйми, я вспомнил рекламные плакаты фильма «Клеопатра», премьера которого должна была состояться этим летом. Пять с половиной долларов за билет! Втрое больше, чем обычный поход в кино. Возможно, если бы Клеопатру играла не Элизабет Тейлор, а мисс Рэйми, я бы еще подумал. Хотя о чем тут думать – ожившая Клеопатра прямо сейчас сидела в моей крохотной конторе, вцепившись в сумочку, и буравила меня взглядом своих ледяных глаз.

– Простите, что вы только что сказали? – глупо переспросил я, наконец затягиваясь.

– Я хочу вас нанять. Чтобы вы выяснили, кто ответственен за смерть моего отца, Абрахама Рэйми. Его убили в начале года, – отчеканила мулатка.

Теперь я заметил, что в ее речи не было ни следа «черного» выговора. Девушка произносила фразы словно выпускница элитного пансиона. Мисс Рэйми определенно интересовала меня все больше, однако я сомневался, что она обратилась по верному адресу.

– Видите ли, мисс Рэйми, – я с удивлением заметил, что сам стал копировать ее великосветский «вассаровский»[2] прононс. – Дело в том, что я не занимаюсь убийствами. Сочувствую вашей утрате, но я не частный сыщик из книг, которые вы возможно читали. У меня нет помощников, я работаю один и занимаюсь мелкими делами, к которым люди не хотят привлекать полицию: изменами, розыском пропавших, незначительными кражами. Я мог бы отыскать вашу собачку, если бы она потерялась на прогулке. Но выяснять, кто убил вашего отца – это определенно дело полиции.

– Но вы расследуете убийства! – льдинки в ее глазах ярко сверкнули. – Я читала в газетах о деле этого монстра из «Гарнета»[3]. И до этого вы помогли найти истинного преступника в деле вашего брата. Я не просто так к вам пришла с улицы. Уже несколько месяцев я пытаюсь добиться от полиции хоть какого-то прогресса, но, похоже, они махнули рукой на смерть моего отца. Детектив, который занимался этим расследованием, теперь постоянно занят, он даже не отвечает на мои звонки. Вначале они кого-то задержали и допросили, но поскольку явных зацепок не нашли, то просто спустили дело на тормозах.

Нет, это не Вассар и не Рэдклифф[4], подумал я. В произношении мисс Рэйми чувствовалось что-то европейское, похожий акцент был у моей бывшей партнерши по детективному агентству Лекси Бальтазар, чуть более года назад уехавшей на Восточное побережье.

– Дедушка сказал, что мы можем обратиться в какое-нибудь крупное частное агентство, например, к Бойду или в «Северо-Западное», но я не уверена, что у них будут хоть какие-то результаты. Понимаете, мне кажется, что такие корпорации мало отличаются от государственных структур. Они проведут ту же работу, опросят всех «подозрительных личностей», а потом выставят счет и умоют руки. Для всех это лишь очередное рядовое дело. Пьяница-негр, зарезанный в парке. В полиции сказали, что мой отец был бродягой и жил на улице. Его могли убить из-за пары центов или недопитой бутылки или… не вовремя занятой скамейки. Но я в это не верю!

В прекрасных глазах заплескались слезы.

Ситуация мисс Рэйми интриговала меня все больше, но я старался держать себя в руках. Отец черный, к тому же пьяница и бродяга, зарезанный ночью на скамейке в парке. И вот передо мной сидит дочь, которая говорит, как выпускница частной школы, ее прическа стоит не меньше тридцати долларов, а жакет и юбка, подогнанные по фигуре, явно указывают на недешевого портного, причем, скорее всего, не калифорнийского. С другой стороны, я боялся, что если начну расспрашивать девушку о подробностях, она примет это за мое согласие взяться за дело.

– Мисс Рэйми, мне очень жаль. Но повторяю, я не занимаюсь расследованием убийств. Если вас не удовлетворяет работа полиции, возможно, вам стоит прислушаться к совету деда и обратиться в крупную контору, у которой есть оперативники и технические средства…

– Я думала, вы не такой! – хлопнула она ладонью по подлокотнику кресла. – Я думала, вы понимаете, что значит быть, таким… такими, как мы.

– О чем вы?

– Вы же тоже полукровка, – откровенно заявила девушка. – Кто-то из ваших предков был азиатом, ведь правда? Я узнала, вы служили в полиции, дослужились до детектива, но ведь наверняка все время чувствовали на себе клеймо за то, что вы недостаточно белый. Слишком темные волосы, слишком узкие глаза. Мы никогда не добьемся полного равноправия в этой стране, вы не согласны? Вот и полиция так отнеслась к делу моего отца, потому что его смерть для них… незначительна. Как будто собаку переехало машиной. А в вашем объявлении написано, что для вас не бывает незначительных дел.

– Я совсем не это имел в виду, когда составлял текст для объявления.

– Хватит софистики! Я пришла к вам сюда и рассказываю о том, что государственная организация, призванная стоять на страже закона и защищать интересы всех граждан Соединенных Штатов, фактически отказывается расследовать смерть моего отца, потому что он был для нее слишком маргинальным и недостаточно белым. И вы мне откажете в поисках справедливости, прикрываясь тем, что не занимаетесь ничем более серьезным, чем поиск сбежавших мопсов?

Девчонка была в ярости и это мне, надо сказать, понравилось. Вместо того чтобы расплакаться и давить на жалость, она стала нападать, призвав на помощь весь арсенал идей, позаимствованных в колледже. Интересно, что будучи мулаткой, мисс Рэйми сразу углядела и во мне смешанную кровь. Похоже, что проблемы «чистоты расы» больше всего волновали как раз тех, кто не мог ею похвастаться. Так, мой отец и братья были просто помешаны на том, чтобы не сойти за «узкоглазых», тогда как мои друзья, так сказать, европейского происхождения всегда считали это беспочвенным проявлением паранойи. Например, Лекси уверяла, что никогда не видела в моем лице восточных черт, пока я сам ей не рассказал о «позорном пятне» в истории своей семьи, когда мой прадед женился на азиатке еще до переезда в Америку.

Меня слегка покоробило, что мисс Рэйми взывает к моим туманным корням, будто бы призывая расследовать преступление во имя метисов всего мира. Я хотел было ей сказать, что ни во время учебы в Гарварде, ни в полиции никогда не чувствовал себя человеком второго сорта, но сдержался, поскольку вовсе не хотел вступать в словестные баталии с девушкой, которая явно владеет английской софистикой лучше меня.

К тому же я никогда не понимал и наверное уже не пойму, почему людям так непременно нужно знать, кто и за что убил их близких. Ведь этот урон уже не возместить. Неужели мисс Рэйми будет легче спать, если она будет точно знать, какой именно собутыльник воткнул перо в ее отца?

Что-то в ней нехорошее клокотало, когда она набросилась на меня с упреками. Гнев, отчаяние, грусть, не знаю. Во всяком случае, не каждая молодая девушка решится прийти одна в контору частного детектива, чтобы нанять его расследовать убийство собственного отца. Может, это ее способ все пережить? Я решил, что вреда не будет, если я немного поговорю с несостоявшейся клиенткой разумно, дав ей возможность выпустить пар и привести в порядок мысли.

– Сколько вам лет, мисс Рэйми? – спросил я.

– Двадцать один, – с вызовом ответила она. – То есть будет. В следующем январе. Пока что мне двадцать. Но я имею собственный капитал, из которого могу платить вам требуемый гонорар.

– Вы же понимаете, что любые соглашения, которые мы с вам заключим, будут считаться недействительными, если их не поддержит ваш официальный опекун. Что по этому поводу думает ваша мать? Вы не можете меня нанять, мисс Рэйми, если против этого будет возражать ваша семья.

– Моя мама умерла уже давно. Но… мой дедушка… он поддерживает меня. Я же сказала, он сам предлагал мне обратиться в детективное агентство.

– Так и послушайте совета деда. Выберете агентство с наилучшими рекомендациями. Или приходите ко мне оба, если сумеете его уговорить, хотя я сильно сомневаюсь. Но если ваш дед сейчас является вашим опекуном, то я не могу ни о чем с вами договариваться без его согласия. Но мне кажется, вы зря наговариваете на полицию. Насколько я знаю по собственному опыту, детективы из отдела убийств расследуют все дела одинаково, независимо от расы или социального положения жертвы. Да, сейчас вы думаете, что полицейские не добились никаких результатов за пару месяцев и поэтому списали дело в архив. Но они не забыли о нем. Поверьте мне, рано или поздно найдутся новые улики, всплывут показания. Преступники имеют свойство болтать, хвастаться содеянным. Рано или поздно убийца вашего отца расскажет что-то… своим… приятелям, – я изо всех сил старался не употреблять слов «спьяну» и «собутыльникам».

Впрочем ее совсем не впечатлила моя речь.

– Я не верю, что моего отца зарезали какие-то пьяницы, – решительно заявила она. – Вы его совсем не знали, а уже нарисовали в голове удобную картину. Прямо как те детективы, что занималась расследованием. Тогда как я считаю, что вы именно тот, кто может непредвзято взглянуть на дело свежим взглядом. Потому что вы независимый, решительный человек, не пресмыкающийся перед истеблишментом.

Теперь она перешла к лести. Забавно.

– Мисс Рэйми, я уже сказал вам, что не могу заниматься вашим делом без согласия вашего опекуна, – напомнил я.

Девушка на мгновение задумалась.

– Мистер Стин, я тоже кое-что знаю на эту тему, – неспешно произнесла она. – Предположим, я просто прошу вас о дружеской услуге. Вы будете действовать по собственному почину, просто потому что кто-то попросил вас расследовать убийство Абрахама Рэйми, безработного сорока двух лет, случившееся четвертого января в парке Санта-Мария в Анахайме. Сейчас я даю вам пятьсот долларов. Наличными. Это мои личные деньги. Если у вас будут какие-то результаты в течение трех дней, и вы решите продолжать дело, обещаю, я поговорю с дедушкой, и мы заключим с вами официальный контракт. Деньги в любом случае остаются у вас.

Она полезла в лаковую сумочку левой смуглой лапкой с идеальным маникюром и извлекла оттуда пять сотенных купюр, явно подготовленных заранее. Я понял, что эта малышка все продумала и была почти уверена, что сможет подцепить меня на крючок. Она все больше напоминала мне очаровательного, но очень хваткого клеща. Впрочем кое-что привлекло мое внимание даже больше, чем пять хрустящих бумажек, выложенных на стол.

– Подождите, вы сказали, Абрахам Рэйми, сорока двух лет, безработный. У него не было шрама на щеке? И еще… кажется, он хорошо играл на скрипке.

– Как вы об этом узнали? – совершенно искренне удивилась она.

– Объявление в газете. В декабре. Я просматривал рубрику частных объявлений и наткнулся на просьбу сообщить, если кто-то знает о местонахождении вашего отца.

– Совершенно верно. Это я дала его. Отец несколько месяцев не показывался, а мы узнали, что он съехал из меблированной комнаты, в которой жил последнее время. Я разместила объявление в нескольких газетах. Но прежде чем отец объявился, его нашли… мертвым. Зарезанным в парке.

– Расскажите мне все с начала, – предложил я, доставая блокнот. – Повторю, пока что я не принимаю вашего предложения. Если я и возьмусь за дело, то лишь поговорив с вашим опекуном.

– Хорошо, – покорно кивнула девушка, но потому, как блеснули льдинки в зарослях ее ресниц, я понял, что она добилась того, чего хотела.

– Меня зовут Эпифани Рэйми. Я не видела отца последние полгода до его смерти, так что не могу сказать, чем он точно занимался.

Эпифани[5]. Какое красивое старомодное имя, видимо, отец ее был откуда-то с юго-востока из вотчины методистов, где детей негров и не только принято называть по церковным праздникам. Интересно, как его занесло в Калифорнию, и откуда у прекрасной Эпифани замашки египетской царицы и ее же склонность к тонкому интриганству.

– Хотя все зовут меня Пиппа. И вы можете меня называть Пиппой, а не мисс Рэйми. Кстати, я забыла сказать, Рэйми – не моя настоящая фамилия. То есть это фамилия моего отца, так что я могу ее носить, но моими опекунами являются дедушка и бабушка со стороны матери, они официально поменяли мою фамилию на Роббен. Когда мне исполнится двадцать один год, я сменю ее на Роббен-Рэйми.

Возникла пауза. Видимо, мне нужно было как-то среагировать.

– Как колледж Роббена? – в шутку спросил я, вспомнив роскошный академический парковый ансамбль недалеко от Пасадены, где преподавал один мой приятель, специалист по английской литературе.

– Да, как колледж. Его собственно основал мой прадед. А еще оптика Роббена, очки Роббена, фотоаппараты Роббена.

Мне с трудом удалось удержать губы вместе, хотя нижняя челюсть слегка подалась вниз. «Роббен Лензес» была одной из крупнейших американских корпораций в области оптики, заграбаставшей, помимо прочего, государственные и медицинские контракты. Полицейские и военные пользовались ее прицелами, врачи и ученые оперировали ее микроскопами, профессиональные фотографы снимали ее объективами. Не говоря уже о миллионах очкариках по всей стране.

Черт возьми, моей клиенткой стала наследница огромного состояния.

Глава 2

– Значит, ваш дедушка…

– Вим Роббен, глава «Робен Лензес» и бывший сенатор от штата Калифорния. Но я повторю, он меня полностью поддерживает в желании найти убийцу отца. Просто он боится, что если использует свое политическое влияние, то полицейские произведут несколько показательных арестов, может, даже выбьют из какого-то бедолаги признание. Дедушка не строит иллюзий относительно методов работы наших доблестных органов, да и вы, я думаю, тоже. Нет, мне нужно честное непредвзятое расследование, поэтому я и обратилась к вам.

– Как получилось, что ваш отец жил в трущобах и умер в парке? – спросил я ровным голосом. – Он развелся с вашей матерью?

Пиппа Роббен снова сделала паузу, будто бы обдумывая ответ. На самом деле, как я мог понять, она заранее спланировала всю беседу, точно просчитав в какой момент вываливать на меня новые факты. Если бы она с самого начала представилась своим настоящим именем и сообщила, что является внучкой миллионера экс-сенатора Роббена, я бы просто выставил ее вон, решив, что девушка меня разыгрывает.

– Моя мама умерла, когда я была еще почти младенцем. Отец в это время был на войне, он служил в морской пехоте. Вы же тоже служили на флоте?

Черт, да у Пиппы была обширная информация о моей биографии. Неужели она нанимала частного детектива, чтобы вначале проверить меня?

Я молча кивнул, не вдаваясь в подробности.

– Тогда вы должны помнить, какое тогда было время. Родители познакомились весной 42-го года в Сан-Диего. Отца мобилизовали и должны были со дня на день отправить на корабль. А мама работала машинисткой и шифровальщицей на базе, она добровольно записалась в женские вспомогательные войска после Перл-Харбора. Мама была ярой феминисткой, считала, что женщины не должны отсиживаться дома, пока мужчин посылают на войну. На этой почве они и сошлись – отец был тоже активистом, он боролся за права черных в Америке. Особенно его возмущало, что негры первые попали под мобилизацию, и их сразу записывали в пушечное мясо, несмотря на то, что многие, как например, мой отец, уже успели закончить двухлетний колледж. Вы знаете, что тогда негров не брали даже в матросы. Просто давали винтовку и отправляли в бой. Не удивительно, что чернокожие американцы вовсе не горели желанием сражаться. Но, он не думал сбегать и прятаться, а сам пришел на призывной пункт. Позже папа мне рассказывал, что это было каким-то умопомрачением. Шла война, его должны были отправить на фронт, где каждый день мог стать последним. Они встретились с мамой, понравились друг другу, поэтому решили – почему бы и нет? Зарегистрировали брак тут же на базе, и отцу дали еще недельную отсрочку. Потом он все-таки ушел в рейд, но…

– Успел зачать вас?

– Именно. Матери пришлось уйти со службы, она подрабатывала машинисткой на дому, когда я родилась. Представляете, отца даже не отпустили на побывку, мама просто прислала ему мою фотографию. Я родилась 6 января, поэтому родители и решили назвать меня Эпифани. Точнее это была идея моего отца, а маме она понравилась. А потом она заболела. Ей помогали подруги и другие десантники, знавшие отца, но мы все равно еле сводили концы с концами. Мама умерла в начале 44-го, когда мне исполнился год и два месяца.

– Почему она не обратилась за помощью к своим родителям?

– Не хотела. Была слишком горда. А еще боялась, что ее отец придет в ярость, узнав, что она выскочила замуж за негра и родила ребенка. Ведь он уже тогда был публичной фигурой, такой скандал мог бы погубить его политическую карьеру. Маме же едва исполнился двадцать один год, она была в том же возрасте, что и я сейчас. Ей казалось, что она сама может со всем справиться, пока муж не вернется с войны. Кстати, папа хотел, чтобы мы с мамой переехали к его родителям в Алабаму, откуда он родом. Но те отказались нас принять.

– Вы не можете этого помнить.

– Конечно. Но ведь остались письма. Я нашла у мамы письма отца и других родственников, а он предал мне пачку писем, которые она ему писала на корабль. Оказывается, бабушка и дедушка Рэйми, родители отца, еще больше возмутились, что он женился на белой девушке. Представляете – они считали, что он опозорил семью. Они заявили, что не пустят мою маму на порог, но готовы были забрать меня, хоть я и была по их меркам слишком светлокожей. Мама послала их к черту, и я ее понимаю. Ну а когда она умерла, они были не против взять меня, но у них не было денег, чтобы приехать в Калифорнию. Так что я едва не попала в приют, никому не было дела до осиротевшей дочери черного солдата. К счастью, мама перед смертью успела написать своим родителям. Дедушка Вим и бабушка Эллен немедленно примчались и забрали меня к себе, оформив опекунство.

– Довольно смелый шаг для сенатора.

– О, Виму всегда было плевать на предрассудки, мама зря боялась. Он сразу признал меня своей внучкой и не стеснялся появляться со мной в публичных местах, не делал разницы между мною и моим кузеном Аланом, сыном дяди Криса, старшего брата мамы. Хотя после войны он отошел от политики и вновь сосредоточился на бизнесе, на всех фотографиях в газетах Вим крепко держал меня за руку.

– Но ваш отец все-таки вернулся. Ему не нашлось места в идиллической семейной картине?

– Мне кажется, что вы почему-то предвзято относитесь к дедушке Виму. Нет, он нормально принял моего отца. Дело в том… что весной 44-го папа был серьезно ранен. Осколками снаряда ему повредило руки и разворотило щеку. Он едва не лишился глаза. Ребята на корабле вначале решили, что у отца снесло полголовы, но это оказался лишь ожог и сильная контузия. Так что он несколько месяцев провел в военном госпитале, потом его комиссовали. Едва выписавшись из больницы, папа разыскал меня. Правда, он был все еще очень плох, руки, плечо и лицо не до конца зажили. Дедушка предложил остаться в нашем поместье, он прожил некоторое время в гостевом доме. К нему пригласили лучших врачей, которые исправили последствия военного лечения, так что в итоге папа отделался лишь шрамом на щеке, ну и еще несколькими другими шрамами. В принципе его лицо выглядело нормально, мне кажется, она сам больше его смущался. Вим предложил ему работу в одной из своих компаний, но отец отказался. Он рассказывал мне, что не знал вначале, что моя мама – девушка, на которой он женился – из такой богатой семьи. Я говорила вам, что папа был активистом и у него были свои принципы? Он хотел сам встать на ноги, чтобы нормально заботиться обо мне. Поэтому он уехал из поместья и начал искать работу. Но навещал меня так часто, как мог. Я отлично помню время в детстве, проведенное с папой. Мы ездили на пляж, ходили в цирк и в океанариум…

Пиппа снова сделала паузу в рассказе, на этот раз настоящую.

– К сожалению, у папы ничего не получалось. Он был почти инвалидом, один глаз после ранения едва видел, руки его не слушались. Конечно, он был инвалидом войны, уволился в запас с почестями и получал небольшое пособие за ранение. Но его активистское прошлое мешало устроиться на нормальную работу.

– Подождите, что значит, руки не слушались. А как же игра на скрипке?

– Это стало папиной одержимостью. Он играл на скрипке с детства, а после ранения стал использовать инструмент, чтобы разрабатывать поврежденную руку. Когда я оставалась у него, он часами занимался, проигрывая различные пьесы. Всякие народные мелодии, но также Мендельсон, Вивальди, Моцарт. Я полюбила музыку благодаря папе. Но с работой у него не ладилось, к дедушке он обращаться не хотел, поэтому… начал пить. Когда мне исполнилось пять, отец начал пропадать все чаще и надолго. Говорил, что ищет работу в других штатах. Но снова ничего не получалось. Тогда я видела его редко, он приезжал в поместье буквально на пару часов и наверное был очень пьян. Я не могу сказать наверняка, но дети такое чувствуют. В конце концов Вим и Эллен выдвинули ему ультиматум: или отец ложится к клинику, чтобы лечиться от пьянства, или они официально оформляют надо мною опекунство. Отец опять исчез…

– И тогда вы стали Пиппой Роббен?

– Наверное. Я никогда не спрашивала, когда точно дедушка сменил мою фамилию. Я знаю, что поначалу им совсем не нравилось мое имя. Эпифани. У нас так не принято. Старая голландская семья из Новой Англии, там было принято всех называть по именам бабушек и дедушек. Именно поэтому получилось, что мою мать звали Кристина, а ее старшего брата – Кристиан. К счастью, моего поколения этот бред уже не коснулся. Например, моего двоюродного брата зовут Алан, я говорила? Ну а у меня второе имя Матильда в честь прабабушки. Эллен одно время пыталась меня переучить, но я отказывалась отзываться на Тильду. В итоге сошлись на Пиппе, тем более, что это звучит как прозвище тети дедушки Вима. Правда, ее полное имя было Филиппа.

– Вернемся к вашему отцу.

– О, я не видела его потом толком много лет. Дело в том, что меня отослали учиться в пансион в Швейцарию. Дед очень хотел, чтобы я получила хорошее образование, но было очевидно, что в США это практически невозможно, меня не приняли бы ни в одну нормальную частную школу, несмотря на все его деньги и связи. Или приняли, но я бы чувствовала себя там белой вороной. Точнее черной вороной. А в Швейцарии были другие порядки. В пансионе, где я училась, были африканские принцессы, дочери королей и шейхов с Ближнего Востока, девушки из Азии, дети дипломатов со всего мира, там никто не смотрел на цвет кожи. Когда я вернулась в Америку, то без труда поступила в колледж. Конечно, не без помощи силы фамилии.

– В колледж Роббена?

– Нет, в Стэнфорд. У меня были очень хорошие вступительные баллы. Я выбрала специализацией экономику.

Ну, еще бы. Настоящая наследница своего деда.

– И чем все это время занимался ваш отец?

– В том-то все и дело. За прошедшие годы папа превратился в конченого алкоголика. Я сейчас говорю честно, без утайки. В Алабаму он не захотел возвращаться, окончательно поругавшись с родными. Тогда он и показал мне письма, в которых его родители отказывались принимать мою маму. Хватался за любую работу то тут, то там, но нигде не задерживался надолго. И он не хотел уезжать далеко от Калифорнии, чтобы не терять меня из виду. Один раз он приезжал ко мне в Стэнфорд, иногда мы встречались в Лос-Анджелесе во время каникул. Но это происходило все реже и реже. Я очень боялась, что с отцом что-то случится. Даже хотела, чтобы он переехал ко мне, я снимаю квартиру в Стэнфорде, думала, я могу позаботиться о папе. Но прошлым летом он неожиданно совсем пропал. Может, и раньше, я сама выяснила это только на летних каникулах. Он съехал из комнаты на Лорел-стрит, куда я ему раньше звонила, и не оставил нового адреса. Я ждала его все лето, думала, он сам объявится или позвонит, потом мне надо было возвращаться к учебе, так что я снова начала искать его только на Рождество. А потом я узнала, что его убили.

На мой взгляд, рассказ был предельно ясным. Девчонка в порядке, пока папа спивается. У нее квартира и успешная жизнь в Стэнфорде, любящая семья в огромном поместье где-то в пригороде Лос-Анджелеса. У него – затяжной алкоголизм, отсутствие работы и перспектив, ссора с родителями из черной глубинки, нежелание принимать помощь от дочери и ее богатых белых предков. И кто-то зарезал мистера Рэйми зимой в парке, в не слишком благополучном районе к юго-востоку от Лос-Анджелеса. Может, это были другие бомжи, а, может, наркоманы, принявшие «дозу», насколько я знал, в Санта-Марии регулярно паслись те и другие. Я, конечно, не видел лично ни места преступления, ни улик, но мог предположить причины отсутствия энтузиазма у полицейских детективов – как правило, такие преступления невозможно раскрыть, если убийца по рассеянности не оставил в теле нож с полным набором отпечатков пальцев, а заодно не бросил рядом на скамейке свой бумажник с водительским удостоверением и письмами на домашний адрес. В противном случае оставалось только запастись терпением и ждать, пока кто-то не начнет трепать языком. Мозги у этой публики некрепкие, алкоголь и «дурь» располагают к приятным дружеским беседам, наверняка через несколько месяцев один из штатных полицейских стукачей за пятерку донесет компам, как его кореш недавно хвастался, что зарезал черного зимой в парке. И вот убийца в миг окажется за решеткой, если, конечно, сам доживет до этого времени.

Пиппа Роббен бросила на меня скептический взгляд, словно читая мои мысли.

– Вы по-прежнему считаете, что мой отец стал жертвой случайного убийства в парке?

– Извините, мисс Рэйми… Роббен… Пиппа. Пока что я не вижу доказательств спланированного злостного умысла, если их не увидела полиция. А, как я уже сказал, у меня физически нет возможности отлавливать всех темных личностей в Анахайме.

– А если я вам сейчас сообщу кое-что из того, о чем полиция не в курсе?

Глава 3

Я заинтересованно подался вперед. «Удиви меня», как вроде бы сказал сказал один русский в Париже[6].

– Мой отец был вовсе не таким пропащим пьяницей, как все думали, – заговорщицки продолжила Пиппа. – Но я расскажу дальше только в том случае, если вы согласитесь принять задаток и провести расследование.

– Я же говорил, я не могу…

– Мы решим вопрос с дедушкой Вимом, если вы найдете что-то важное, я обещаю.

– И любая информация, которую вы мне сообщите…

– Да, она не конфиденциальна с точки зрения закона. Но я надеюсь на вашу порядочность. Может, это и не имеет никакого отношения к убийству моего отца. Так вы приметесь за дело?

Конечно, я уже увяз по уши в этом еще не начатом расследовании. К тому же пять сотен были вовсе нелишними. Я смахнул купюры в ящик стола и кивнул.

– Так вот, я говорила вам, что в молодости, еще до моего рождения мой отец был активистом в борьбе за права негров? Он не оставил это занятие. Папа состоял в Юго-Западном Комитете защиты гражданских свобод, многие его поездки были связаны вовсе не с поиском работы, а с поручениями комитета. Конечно, из-за травмы и жуткого шрама на лице он редко появлялся на публике, но был одним из ближайших помощников главы ячейки в Анахайме, Вирджила Гаррисона.

– И что?

– А то, что отделение комитета находится в полусотне ярдов[7] от парка Санта-Мария. Фактически отца убили неподалеку от его места работы. А сотрудники отделения уже давно получают смертельные угрозы.

– Ради бога, и почему вы не рассказали об этом копам?!

– Потому что я не хотела подставлять комитет, неужели не понятно! Полиция и так относится к ним предвзято, хотя это мирная организация, которая действует исключительно в рамках закона. Но если бы копы пронюхали, что мой отец был многолетним активистом, они бы первым делом накинулись бы именно на комитет и парализовали бы его работу. Я говорила с мистером Гаррисоном вскоре после убийства отца. Он был потрясен. Хотя он тоже не исключал, что смерть папы связана с его политической деятельностью, он настоятельно просил меня не афишировать это. Потому что они планируют акции протеста и что-то еще, связанное с выборами в городской совет. Мистер Гаррисон сказал, что сам расспросит сотрудников, не происходило ли в последнее время что-то подозрительное, что может указать на причины убийства отца.

– И что?

– И ничего. Я поддерживаю идеалы отца, поэтому умолчала о его связях с комитетом про просьбе Вирджила Гаррисона. Но я не считаю, что это настолько высокая цель, что ради нее можно простить кому-то убийство.

– Почему?

– Что почему?

– Почему для вас так важно найти убийцу отца, Пиппа? Ведь его это уже не вернет.

– Потому что жизнь моего отца была ужасно несправедливой. За всю его жизнь никто за него не вступился, все, на кого он полагался, думали только о себе и своих интересах. Даже я все детство злилась, когда он увозил меня из дедушкиного дома, чтобы прогуляться по дешевой ярмарке, на самом деле, я до смерти боялась, что он меня однажды увезет навсегда от моей прекрасной жизни с большим бассейном, пони и домашними учителями. Я упустила шанс перед ним извиниться, но хочу сделать все, чтобы добиться для отца последней справедливости.

Глава 4

Черт бы побрал все эти колледжи с прогрессивными взглядами. Черт бы побрал пасхальные каникулы, на которых студентам нечем заняться, кроме как ездить с друзьями на пляж или отнимать время у несчастных частных детективов.

Я с тоской оглядел скромную комнатушку, которая последние три месяца служила мне новым офисом. После Нового года мои дела немного поправились, вновь появились клиенты, так что я смог арендовать крохотную контору в старом кирпичном здании на 5-й Западной улице недалеко от Парка Ла Бреа. Дом явно просился под снос (что, скорее всего, с ним и случится в ближайшем будущем), владелец решил не тратиться на установку лифтов и замену электропроводки. Зато арендная плата была мизерной, моя контора находилась прямо на первом этаже, а близость к Голливуду и Миле Чудес[8] предполагала стабильный приток клиентуры. К тому же новая контора располагалась в районе Фэрфакс, недалеко от полицейского участка, лейтенантом в котором служил мой старый приятель Вэл Крэддок.

Даже при отсутствии текущих дел торчать днем в конторе было гораздо приятнее, чем торчать целый день дома – не было возможности лечь на кровать и потихоньку впадать в депрессию, глядя в потолок. Однако за аренду надо было платить, поэтому я положил пять сотен из ящика в конверт для банковского депозита и уставился на записи, которые сделал во время разговора с Пиппой Роббен.

Итак, отец девушки, Абрахам Рэйми, родившийся в 1920 году в штате Алабама, чернокожий с огромным шрамом на правой щеке, был найден мертвым утром 5 января этого года на скамейке в парке Санта-Мария в Анахайме[9].

Я более-менее помнил этот парк. Несколько лет назад какой-то очередной филантроп, желавший облагородить городской пейзаж, заменил обычные скамейки и столики гигантскими каменными плитами, напоминавшими доисторические мегалиты и жертвенные алтари. Не лучшее садовое решение для любителей шахмат или молодых матерей, прогуливающихся с колясками, зато прочные конструкции с просторными поверхностями стали пользоваться огромной популярностью у бездомных, наркоманов и любителей случайного секса.

Под гранитной крышкой подобной «скамьи» можно было с комфортом разложить спальный мешок, спасаясь от дождя, а любой из столов странной произвольной формы легко бы выдержал короля Артура и его рыцарей Камелота, даже если бы они все вскочили на него в полном вооружении и начали отплясывать джигу.

По ночам добропорядочные обыватели района старались обходить стороной парк: черные мегалиты в неярком свете редких фонарей выглядели зловеще, к тому же их постоянные обитатели имели склонность издавать резкие душераздирающие крики. Даже полицейские патрульные избегали Санта-Марию в ночное время, предпочитая по утрам подбирать полусонных бродяжек или отправлять в больницы жертв слишком сильного кайфа и полуночных разборок.

У меня уже давно не было надежных информаторов в Анахайме, так что я надел шляпу, запер контору и прогулялся до полицейского участка Фэрфакса, по дороге бросив конверт в щель приема наличных депозитов в банке.

Как я и предполагал, Вэл Креддок сидел в своем кабинете в окружении башен из отчетов и графиков и что-то увлеченно печатал на машинке. Я знал, что Вэл обожает бумажную работу, а также порядок и точность, его отчеты еще в патруле отличались невероятной аккуратностью и маниакальной подробностью. Поэтому не сомневался, что лейтенантские нашивки – это только начало, а закончит карьеру он на высокой административной должности в комиссариате.

Я тоже был не менее маниакально привержен порядку, вот только зачастую не мог содержать в этом самом порядке собственные мысли. Вэл же и в голове не допускал даже малейшего бардака: он точно знал, в чем состоит его полицейский долг, как должно быть устроено общество, где подают самые вкусные колбаски, когда следует выпить последний стакан виски, чтобы не проспать утреннее дежурство, и как он назовет своего первенца, когда наконец найдет ту, единственную.

Полагаю, Вэл считал, что я стал жертвой какого-то коварного клеща, заразившего меня энцефалитом, от которого я спятил настолько, что уволился из полиции и занялся независимым частным сыском, приносившим мне в годовом исчислении сущие гроши. Сколько раз за прошедшие десять лет я пытался объяснить другу свои этические метания, вызывающие во мне отвращение к работе на американское государственное правосудие, он только изумленно вглядывался в меня, словно ожидая обнаружить где-нибудь в ушной раковине того самого злополучного клеща, продолжающего высасывать остатки моего разума.

– Если ты зашел пригласить меня на ленч, то сейчас я слишком занят, – сухо сказал Вэл, не отрывая глаз от каретки. – Начальство требует отчет о показателях участка.

– На самом деле я отвлеку тебя всего на минутку. Мне нужна твоя помощь.

Вэл подозрительно посмотрел на меня.

– Опять информация о текущем расследовании? Или допуск в архив? Давай, не стесняйся, выкладывай. Или подожди, дай угадаю. Ты опять наткнулся на труп и пришел мне об этом по-дружески сообщить.

– Я хотел спросить, есть ли у тебя кто-то знакомый в полиции Анахайма. Желательно в участке, к которому относится парк Санта-Мария. А еще лучше, чтобы это был детектив из отдела убийств.

– А в чем дело? – заинтересованно спросил Вэл.

Я не видел причин скрывать от приятеля причину своего интереса, рассчитывая на его помощь.

– То есть девчонка считает, что полиция не добилась результата, и поэтому наняла тебя? Погоди, но ты же не занимаешься расследованием убийств.

– Я это ей минимум дюжину раз повторил. Но она видите ли прочитала обо мне в газетах и вбила себе в голову, что ей нужен честный принципиальный одиночка, который не будет тянуть из ее семьи деньги. Может быть, мисс Роббен увлекается детективами. Знаешь, где действуют такие крепкие неулыбчивые ребята, как Сэм Спейд, Филипп Марлоу или Лью Арчер.

– Как я понял, ей удалось тебя уговорить. И что ты собираешься делать? Ставить на уши полицию Анахайма?

– Если бы я этого хотел, то не пришел бы сейчас к тебе. Нет, я хочу спокойно поговорить с кем-то из местных, кто расследовал дело. Наверняка ребята сделали все по протоколу: собрали улики, опросили возможных свидетелей. Я просто проверю все заново. Если ничего не найду, то попрощаюсь с клиенткой и посоветую ей запастись терпением. Такие дела рано или поздно раскрываются сами.

– Согласен с тобой. Вот только родственникам это не объяснишь. В итоге они злятся, нанимают адвокатов и частных сыщиков, которые начинают мутить воду и тыкать полицию мордой в грязь, мол, они плохо стараются.

– Я не буду никого тыкать мордой в грязь. Или любой другой частью тела. Так есть у тебя знакомый, с которым я мог бы поговорить?

– Есть один. Зовут Билл Гровенер. Фамилия пишется как название какой-то площади в Лондоне[10], почему-то для него это важно. Мы с ним пересекались пару раз в Управлении, толковый парень, звезд с неба не хватает, но работает на совесть. Берет задницей, если понимаешь. Так что, если он скажет, что подергал за все ниточки – значит, так оно и было. Я закончу с отчетами, а потом позвоню ему, поручусь за тебя, может, расскажет о деле. Не умничай с ним слишком.

Через три часа Вэл перезвонил мне в контору и сообщил, что детектив Гровенер согласен встретиться со мной в семь вечера в баре «Четыре туза» на улице Малибу.

Глава 5

Улица Малибу, несмотря на название, не имела никакого отношения к знаменитому курортному пригороду, где селились миллионеры и кинозвезды. Бар «Четыре туза» находился в Вестминстере к юго-западу от Анахайма. То, что детектив Гровенер выбрал заведение в другом районе Лос-Анджелеса, говорило о том, что он не хочет, чтобы о нашей встрече знали его коллеги.

Билл Гровенер оказался мужчиной моих лет с узким нервным лицом и блестящими карими глазами. Не знаю, что именно наговорил ему Вэл, но встретил меня детектив вполне благожелательно.

– Значит, девчонка и тебя припахала искать убийцу своего папочки? – дружески спросил он, опрокидывая в себя порцию виски и тут же сделав бармену знак повторить.

Я подумал, что шелковый блеск глаз Гровенера объясняется тем, что он пришел в «Четыре туза» намного раньше меня. И возможно место выбрано не ради конспирации, а детектив часто проводит тут время подальше от родного участка. Интересно, давно ли Вэл общался с Гровенером. Не исключено, что тот успел охладеть к полевой работе и монотонным допросам свидетелей, а работать задницей теперь предпочитает за барной стойкой.

– Пришла сегодня утром, – заговорщицки подмигнул я. – Я пытался ее убедить, что если вы, ребята, ничего не нашли, то и никто не найдет, но что толку. Вот, что я выяснил из ее рассказа, – я подтолкнул к Гровенеру блокнот с открытой страницей, на которой выписал все факты по делу.

Он внимательно впился глазами в жалкие строчки, быстро прочитал и вернул мне блокнот. Может, Билл и любил пропустить несколько лишних стопок бурбона, но концентрации он не терял.

– Да, это почти все, что есть у нас, – кивнул он. – Ни улик, ни свидетелей, знаешь, как бывает в таких гадючниках. Никто не видел, как Рэйми в парк пришел, какую скамейку занял, только утром патруль наткнулся на его труп. Вокруг валялись старые газеты, пустые разбитые бутылки и куски дерьма, причем не только собачьего. На одной из бутылок мы нашли отпечатки Рэйми. Хотя про отпечатки говорить сложно, потому что одна рука у него почти вся в шрамах от ожогов, а на другой не хватает пальца. Но отпечаток большого пальца левой руки довольно четко виден на бутылке.

– Его опознали по отпечаткам?

– Нет, нам даже не пришлось. У него в пиджаке лежал бумажник. Денег там, естественно, не было, но мы нашли социальную карточку и фото дочери, а еще бумажку с ее телефонными номерами в Стэнфорде и здесь, в Лос-Анджелесе. Девушка в итоге его и опознала. Представляешь, эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. Это было утро субботы, а на следующий день у девчушки был день рождения, двадцать лет. И она приехала домой на выходные, чтобы отпраздновать в кругу семьи. И вот вместо того, чтобы готовиться к празднику, она притащилась морг вместе с дедушкой и бабушкой. Думаю, торжество им пришлось отменить. Но представляешь, как мы осоловели, когда поняли, кто именно ее дед. Естественно, мы постарались, чтобы эта информация не просочилась в газеты. Она внучка миллионера и бывшего сенатора, а папаша у нее обыкновенный забулдыга. Надеюсь, девица сама никогда не будет пить. Черная кровь, сам знаешь, организм вообще не приспособлен к алкоголю. Мгновенно сопьется.

Билл Гровенер шевельнул пальцем в сторону бармена, демонстрируя, что его организм напротив прекрасно приспособлен к алкоголю.

– А еще какие-то бумаги при мистере Рэйми были?

– Да полно. Мужик был набит бумажным барахлом, он же типа жил на улице. У него в пиджаке были вырезки о найме на поденную работу, список адресов ночлежек Армии Спасения, письма от дочери, адресованные на его последний адрес, замызганное письмо с рекомендацией от его предыдущего нанимателя, владельца какого-то склада в Бруксайде. Талоны на питание в бесплатной столовой, чеки букмекеров на мелкие суммы, брошюра Анонимных Алкоголиков, даже листовки Комитета защиты гражданских свобод. Парень жил насыщенной жизнью.

– И что с листовками? – спросил я небрежно.

– Да их раздают пачками на улицах. Особенно в окрестностях Санта-Марии, ведь у них там один из офисов. Наверняка Рэйми взял себе побольше, чтобы запихнуть в пиджак, когда будет спать в парке. Дело-то было зимой. Слушай, вот возьми и сам почитай. Я захватил дело, когда уходил из участка. Вэл сказал, что ты мужик нормальный, сам раньше в убойном работал. Если заметишь что-то, что может успокоить девчонку, поделишься со мной? Я буду только рад.

Мне определенно импонировал Билл Гровенер.

Глава 6

Устроившись в пустой кабинке бара, я заказал кружку пива и начал внимательно читать дело, оставив Билла развлекаться за стойкой.

В шесть сорок утра 5 января, незадолго до рассвета, полицейский патруль, совершавший обход парка Санта-Мария, наткнулся на тело неизвестного черного мужчины. Неизвестный лежал на земле рядом с каменной скамьей, патрульный вначале решил, что он просто спит, что, учитывая прохладную температуру ночью, могло пагубно сказаться на его здоровье. Он попытался разбудить мужчину (видимо, потыкал палкой, предположил я). При ближайшем осмотре обнаружилось, что неизвестный не подает признаков жизни, а его рубашка в области грудины и горла испачкана следами, похожими на кровь.

Вызванный на место судебный медик констатировал смерть, предположительно наступившую от раны острым колющим предметом в область шеи.

Я быстро нашел отчет о вскрытии. Он подтвердил предварительные выводы медиков: смерть наступила примерно за десять часов до обнаружения тела, то есть в районе девяти вечера предыдущего дня. Причиной стал единственный удар в шею, задевший сонную артерию и повредивший блуждающий нерв, что привело к мгновенной смерти мозга. Удар был нанесен под углом с левой стороны, что указывает на то, что убийца правша.

Я вспомнил, что Пиппа вынимала из сумочки купюры левой рукой. Впрочем, я и не предполагал, что она примчалась из Стэнфорда накануне дня рождения, чтобы зарезать ночью своего отца в парке, а потом три месяца доставать полицию требованиями найти убийцу.

Посмотрев на фотографии тела и одежды жертвы, я вернулся к описаниям и фото с места преступления. Крови из раны на рубашку вытекло не слишком много, не так много кровавых следов было обнаружено и на траве вокруг трупа. Я еще раз просмотрел отчет патрульных. Дождя в ту ночь не было.

По идее после удара в шею кровь должна была хлынуть фонтаном, заливая все вокруг. Полицейские поначалу решили также, поскольку быстро оцепили парк и устроили облаву на всех окрестных бездомных, ища человека, заляпанного кровавой коркой. Обычно убийцы под кайфом ведут себя достаточно беспечно, но не в этот раз – на всех задержанных ничего, кроме обычных следов грязи, фекалий и рвоты, а также застаревших порезов, обнаружено не было.

Опрос задержанных также ничего не дал. Все в один голос твердили, что никогда раньше не видели покойного Абрахама Рэйми и не заметили прошлым вечером ничего подозрительного. В отношении последнего полицейские были склонны верить показаниям. Обычно обитатели парка к вечеру приводили себя уже в такую кондицию, что если бы увидели всех четверых всадников Апокалипсиса, то лишь приветственно махнули им бутылкой.

Кстати о бутылке. Полицейские собрали осколки вокруг тела, на одном из которых обнаружили отпечаток Абрахама Рэйми. Примечательно, что согласно отчету токсиколога, в крови жертвы не было обнаружено ни грамма алкоголя. Одна из версий заключалась в том, что у Абрахама мог возникнуть с кем-то спор из-за бутылки, из-за чего она разбилась о край каменной скамьи, что в результате и привело к драке с фатальным ранением.

Впрочем, происшедшее никак нельзя было назвать дракой. На теле Рэйми не было обнаружено других травм или следов оборонительных ран.

Естественно, полицейские не остановились на версии пьяной разборки в парке. Они проверили прошлое Абрахама Рэйми. Раскопали записи о его довоенном активистском прошлом – он состоял на учете в ФБР как неблагонадежный элемент, но ни разу не был задержан, во всяком случае, в Калифорнии.

Пообщались с его бывшей домовладелицей в клоповнике на Лорел-стрит, который она гордо именовала «пансионом для джентльменов». Означенная домовладелица, миссис Браунсвик, сообщила, что Рэйми прожил у нее почти девять месяцев, с октября 1961 года по июнь 1962-го, и в целом зарекомендовал себя неплохим постояльцем. Хотя он часто напивался и терял из-за этого работу, буйным не был и вовремя вносил плату. Периодически на его адрес приходили письма и открытки от некой мисс Роббен, а также чеки из военного ведомства, но миссис Браунсвик не из тех, кто читает чужую почту.

Исчез Рэйми неожиданно, не предупредив, что съезжает, и не оставив нового адреса. Поскольку он появился в ее «пансионе» после окончания какой-то сезонной работы на ферме, домовладелица предположила, что Рэйми снова устроился на летнюю подработку и стала ждать, пока он вернется в старую комнату. Но когда он не появился и не дал о себе знать в течение месяца, она убрала все его вещи в кладовку. Правда почему-то все никак не могла вспомнить, куда именно она их засунула.

Столь же туманной оказалась и судьба пенсионных чеков. Миссис Браунсвик уверяла, что после отъезда Рэйми чеки приходить перестали, так что, видимо, он сам предупредил военных, куда ему переводить пенсию. Детективы справились в ведомстве и обнаружили, что дом на Лорел-стрит указан у них последним адресом, и все выплаты отправлялись вовремя.

Припертая к стене миссис Браунсвик признала, что в течение полугода сама обналичивала пенсию постояльца, а его вещи просто выбросила на помойку, потому что «это было сплошное барахло, а у нее в кладовке даже банку лишнюю некуда поставить». Конечно, можно было предположить, что когда Рэйми вернулся в город и обнаружил, что домовладелица присвоила все его деньги, то потребовал их вернуть, а она в страхе разоблачения выследила его и убила. В пользу этой версии говорило то, что во время первой беседы на собственной кухне миссис Браунсвик очень энергично размахивала ножом, что отметили детективы в своем отчете.

Но даже детективы признавали, что почтенная дама при всей своей экспрессивности не могла быть настолько тупа, чтобы не понимать, что полицейские первым делом придут проверять последний адрес Абрахама, так что могла бы замести следы и получше. К тому же на время убийства у миссис Браунсвик было надежное алиби – весь вечер с шести до полуночи она провела в своем доме, мозоля глаза постояльцам, поскольку, по ее словам, «нельзя оставлять этих головорезов без присмотра».

Против миссис Браунсвик были выдвинуты обвинения в воровстве и мошенничестве, но это не имело отношения к расследованию убийства.

От мистера О’Кифа, последнего нанимателя Рэйми из Бруксайда, толку было еще меньше. Ему нравился Абрахам, поскольку он сам служил на флоте, хотя толку от работника было немного: клиенты склада шарахались от его изуродованного лица, тяжести он носить не мог, потому что еще раньше надорвал спину, а записи, которые он делал, невозможно было прочитать из-за чудовищного почерка. К тому же Абрахам часто уходил в запои и прогуливал работу. В итоге О’Кифу пришлось его уволить, но он сжалился и написал парню рекомендательное письмо, взяв с того обещание, что он бросит пить и возьмется за ум.

– Ну что, вычитал что-то интересное? – на противоположный диван плюхнулся Гровенер, держа в одной руке сэндвич и запивая его колой. – Надо сделать перерыв в выпивке, – пояснил он. – Я же не алкаш какой-нибудь.

– Кстати об алкоголе. В отчете вскрытия указано, что в крови Рэйми не было ни промилле. Как ты это объяснишь?

– Ну там же написано. Он где-то разжился бутылкой «Стрэгг», кстати, очень неплохим бурбоном, сел на скамейку, тут кто-то попытался бухло у него отнять, Абрахам не отдавал, вот его и пырнули.

– Но у него совсем не было в крови алкоголя. Ни капли. Это странно. Что за бездомный пьяница, который терпеливо ждет до девяти вечера, чтобы насладиться первым глотком виски. А где он до этого был – в филармонии?

– К чему ты клонишь?

– Ни к чему. Просто странно, что наш парень был абсолютно трезв.

– И что? С ними со всеми это бывает. Сходил на собрание АА, решил завязать. Потом не выдержал, купил или слямзил бутылку бурбона. И все по-новой.

– Согласен. Но как получилось, что на осколках бутылки вы нашли только отпечатки Рэйми и больше ничьи.

– Убийца протер бутылку.

– До или после того, как она разбилась?

– Ладно, уел. Вэл говорил, что ты ушлый. И что ты думаешь?

– На ум приходит только то, что злоумышленник был в перчатках.

– Даже бездомные носят перчатки. Особенно зимой.

– А что насчет ножа?

– Ножа? Ну его так и не обнаружили, хотя ребята прочесали все поляны и кусты. Доктор говорит, что, судя по ране, лезвие было довольно коротким и узким, без всяких зазубрин. В общем, идеально подходит обычный раскладной ножик, который продается в любом универмаге за тридцать центов. Тут в отчете все сказано. Не за что зацепиться. Даже у моего десятилетнего сына такой есть.

– Я не про сам нож, а про то, как его использовали. Убийца воткнул нож в рану и не стал сразу вынимать, а подождал некоторое время, пока сердце не остановилось. Именно поэтому крови вытекло не так много. И только потом он достал орудие преступления и забрал с собой.

– И снова – что в этом особенного. Парень выхватил ножик, пырнул Абрахама, а потом сам оцепенел, осознав, что натворил. Когда понял, что убил человека, вытащил нож и дал деру.

Я понял, что сейчас спорить с Гровенером бесполезно. Как бы следователи не старались вести объективное расследование, они уже все для себя решили и нарисовали образ убийцы, неуравновешенного пьяницы, охочего до бурбона, случайно воткнувшего перочинный ножик в горло Абрахаму Рэйми и сбежавшего с места преступления.

Мне же казалось, что тут дело сложнее. Некто подошел к Рэйми достаточно близко и не вызвал подозрений. Возможно, они беседовали. Затем небольшим ножом, зажатым в руке, одетой в перчатку, стремительно вонзил нож собеседнику в горло. И не стал его сразу вынимать, чтобы не запачкаться кровью. Убедившись, что все прошло гладко, завершил сцену: вынул нож из раны, разбил бутылку о скамейку, возможно приложив к ней руку Рэйми, чтобы создать впечатление пьяной драки. И затем спокойно ушел под покровом ночи.

Я допил вторую кружку пива и подвинул к себе фотографию Абрахама Рэйми, сделанную в прозекторской.

Конечно, смерть никого не красит, но тут я предположил, что Рэйми и при жизни выглядел не слишком презентабельно. Кожа на правой щеке напоминала целлулоидную пленку, правый глаз был оттянут вниз, а щеку корежил выпуклый шрам от ожога, напоминавший по форме Южную Америку, которая мысом Горн заканчивалась у челюсти, а Панамским перешейком деформировала нижнее веко. На подбородке и части щеки были отвратительные розовые пятна, появившиеся от отсутствия пигмента. Тонкие черные усы только подчеркивали монструозность лица, будто бы сшитого из лоскутков.

Пиппа Роббен-Рэйми была права. В жизни ее отца было мало справедливости.

Глава 7

– Я несколько раз встречалась с Роббеном на различных академических приемах. Точнее с обоими Роббенами.

– Это как? – спросил я, поворачивая голову, любуясь обнаженным плечом Аманды и изгибами ее фигуры, едва накрытой простыней.

Простившись с Биллом Гровенером, я перекусил в баре точно таким же сэндвичем, оказавшимся совсем недурственным. Потом неторопливо поехал в сторону своего дома, где посвятил некоторое время наведению порядка.

Ближе к одиннадцати вечера, закончив работу на киностудии, ко мне на такси приехала Аманда.

Я не готовил для нее никакого ужина, не украшал стол цветами и свечами, даже напитки не стал предлагать. Едва она переступила порог моей квартиры и сняла туфли, мы сразу же направились в постель.

Любовниками с леди Амандой Хэйр мы стали совсем недавно и совершенно внезапно, еще пару месяцев назад подобное развитие событий даже не могло прийти мне в голову. Во-первых, потому что она была матерью Лекси Бальтазар, моей давней приятельницы и бывшей партнерши по детективному агентству. Во-вторых, Аманда была замужем – как мне казалось, счастливо – за своим вторым мужем, английским баронетом сэром Грегори Хэйром, отцом их общих сыновей-близнецов. Аманда была всего на пару лет старше меня, Лекси она родила очень рано, еще когда сама училась до войны в Сорбонне, будучи наполовину француженкой, наполовину американкой, и отчаянно влюбилась в другого студента, такого же неприкаянного американца на чужбине.

С Амандой мы не виделись несколько лет, казалось, поводы для общения окончательно иссякли, когда Лекси ушла из агентства и переехала на Восточное побережье, чтобы получить докторскую степень по психологии и сотрудничать с ФБР.

Однако случай свел нас снова в конце прошлого года, и я узнал, что в жизни матери Лекси также назревают большие перемены. Ее супруг, сэр Грегори, в течение многих лет преподававший какую-то заумь в Калифорнийском Университете Лос-Анджелеса, решил не продлевать свой контракт и вернуться в родной Оксфорд. Причина была в том, что ему все никак не могли предложить обещанного пожизненного места, что, как я понял, в академических кругах считается величайшим оскорблением. Когда мы последний раз беседовали на эту тему с Амандой накануне Рождества, она сомневалась в том, что ей хочется покидать Калифорнию и ехать с мужем в Англию – в конце концов, у нее здесь была интересная и весьма хорошо оплачиваемая работа в собственной продюсерской компании, имеющей постоянный контракт с ведущими голливудскими студиями. Она до последнего надеялась, что Грегори как-то уладит свои разногласия с деканом колледжа и советом попечителей.

Как оказалось, рождественские каникулы совсем не сгладили, а только усугубили эти самые разногласия. Уже в январе Грегори объявил, что даже не будет дожидаться окончания учебного года, а уедет сразу в конце весеннего триместра перед пасхальными каникулами. Аманда была раздосадована, что такое решение муж принял, не посоветовавшись с ней, но, кажется, ожидала чего-то подобного. Так что супруги договорились временно пожить раздельно – пока Грегори будет обустраиваться на новом месте в Оксфорде, навещать старых друзей и родственников, Аманда начнет постепенно «завершать свои дела в Америке».

Не знаю, что именно она там планировала завершать, но одно странное дело она точно начала без подготовки. Две недели назад поздним вечером я услышал настойчивый звонок, а когда открыл дверь, то на пороге увидел Аманду с бутылкой красного вина. И не каким-то калифорнийским каберне, а с настоящим бургундским.

С тех пор Аманда приезжала ко мне вечерами два-три раза в неделю, все-таки предварительно позвонив и убедившись, что я дома. Она отпускала своего личного водителя и брала такси, поскольку даже спустя десять лет после возвращения в Штаты так и не нашла времени научиться водить машину.

Как ни странно, наша любовная связь началась совершенно естественно и не причиняла нам обоим ни малейшей неловкости. Более того, Аманда оказалась первой женщиной, которую я без смущения принимал в своей крошечной квартире, где не было места даже для дивана.

Я знал, что она никогда не останется в этой квартире надолго, и что мне нет места в ее роскошном доме с бассейном, отдельным гаражом и ровными лужайками, но не испытывал из-за этого никаких страданий, а просто наслаждался каждой минутой, даже когда мы просто сидели рядом на кровати и пили вино, завернувшись в простыни.

– Прикури мне сигарету, – попросила Аманда, подкладывая подушку под спину.

Я раскурил две, для нее и себя.

– Так что ты говорила об обоих Роббенах?

– Вим Роббен и его сын Кристиан. Они часто появляются на разных университетских церемониях и торжественных сборищах.

– Про старика я могу понять. Он бывший сенатор и владеет собственным колледжем. А сын здесь причем?

– Ну как же. Кристиан профессор юриспруденции. Он возглавляет юридическую кафедру в колледже Роббена.

– Ты серьезно? Роббен преподает в Роббене? Ему совсем некуда было податься?

– Я не настолько близко с ними знакома, повторю, мы сталкивались только на публичных мероприятиях, где я сопровождала Грега. Но насколько я слышала, он серьезный ученый. Закончил Гарвард, защитил докторскую, потом работал в Кэмбридже и Колумбийском. Скорее уж это он слишком хороший куш для колледжа Роббена. В конце концов, это достойное, но не самое звездное заведение.

– А что ты еще можешь о них рассказать? О Роббенах, я имею в виду.

– Старый сенатор до сих пор производит впечатление. Вообще-то его имя Уильям, но все зовут его Вим, как я понимаю, семейство очень гордится своими голландскими корнями. Отец и сын оба нордические великаны, в них есть что-то от викингов. Или румяных бюргеров, как посмотреть. Вим Роббен напоминает старого льва, главу прайда. Даже его седые волосы похожи на расчесанную и уложенную гриву. Ну а его жена, Эллен Роббен – настоящая львица. Она младше мужа лет на десять, значит, ей около шестидесяти, может, чуть больше, но она по-прежнему красавица. Говорю безо всякой зависти, потому что это какая-то сверхъестественная красота, она не имеет отношения к возрасту или ухищрениям косметологов. Эллен вроде бы не голландка по происхождению, а датчанка, хотя, кем бы ни были ее предки, она явно выбила джек-пот в генетической лотерее. Мне она напомнила одновременно Елену Прекрасную и валькирию. Такая не просто начала бы Троянскую войну, она бы ее возглавила.

– Ого. Если она на тебя произвела такое впечатление, представляю, что о ней думают мужчины. Или думали. В ее молодости.

– Не уверена, что у Эллен было много поклонников. Как я говорила, такая красота скорее отпугивает. В отличие от книг в жизни мало кто из мужчин хочет обладать женщиной, которую надо вначале завоевать. Если он, конечно, не Вим Роббен.

– Ну а его сын Кристиан?

– О, вот он по-настоящему красивый мужчина. Он немного похож на отца, но больше пошел в мать. Если в лице Вима есть нечто львиное, но Кристиан мне напомнил гравюры Блейка[11]. Всех этих златокудрых Люциферов из иллюстраций к Мильтону или Исаака Ньютона. Хотя, может быть, это просто мое воображение.

– Ты очень поэтично описываешь знакомых.

– Да. У Кристиана удивительно пропорциональное лицо. И золотые кудри, как у матери. Он потрясающе киногеничен.

– Ты не предложила ему случайно попробовать силы в Голливуде? – со смехом спросил я.

– Я бы не упустила возможности, – улыбнулась Аманда. – Но, боюсь, у Кристиана Роббена нет шансов. При всей внешней красоте у него абсолютно нет… харизмы, вот точное слово. Сенатор сразу оказывается в центре внимания, он излучает мужественность и силу, которую ты физически ощущаешь и затягиваешься в его орбиту. А Крис… совершенно замороженный, он неуютно чувствует себя в обществе. Заметно, какие мучения ему причиняют светские разговоры на приемах. Нет, конечно, он улыбается и кивает, временами вставляет уместную шутку, но видно, что мыслями он где-то далеко. К тому же, когда он волнуется, а волнуется он в любой компании, то начинает преувеличенно четко и медленно произносить слова. Я думаю, что это следствие вылеченного заикания. Окружающих это слегка пугает. Как будто перед ними не живой человек, а искусственно созданный андроид. Так что Крис при любой удобной возможности стремится улизнуть от толпы, зато когда встречает коллегу, с которым может поговорить о каком-то редком юридическом казусе, то может делать это часами, наплевав на общество. Его жене нередко приходится вмешиваться, она, кстати, довольно милая. Бев… Бет.. точно, Беттани. Так ее зовут.

– Не знал, что ты увлекаешься научной фантастикой.

– Да ты что! Обожаю Саймака и Шекли. Я бы хотела заняться экранизацией «Снова и снова»[12], но сейчас фантастика не пользуется большим успехом в Голливуде. Ну и если поднимать эту тему, что у андроидов должны быть те же права, что у людей… на студии могут решить, что речь идет о гражданских правах негров. Хотя я например андроидов в книге я представляю себе в точности как Кристиан Роббен. Я вообще удивляюсь, как ему удается преподавать студентам. И совсем непонятно, зачем его потянуло в политику. Хотя по телевидению и на фотографиях Крис выглядит очень импозантно, думаю, голоса домохозяек у него в кармане.

– Подожди, в какую политику?

– Ты не читаешь газет?

– Только вторую половину. Там где частные объявления, кроссворды и комиксы.

– О, мы могли бы выписывать одну газету на двоих и делить ее пополам. Так вот, Кристиан Роббен собирается баллотироваться в Конгресс. В конце учебного года он уходит из колледжа и начинает осенью предвыборную кампанию от демократической партии в нижнюю палату от 31-го округа. В принципе, у него неплохие шансы, если бы не дебаты и встречи с избирателями. Но, может, его поднатаскают жать руки и улыбаться. Действующий конгрессмен покидает пост и поддерживает его кандидатуру, политические связи папы сыграют роль, к тому же у него черная племянница, которая будет участвовать в предвыборной кампании. Я видела ее фото в газете, думаю, ради нее многие республиканцы станут демократами и начнут поддерживать расовое равноправие. Она мне напомнила царицу Савскую.

– А я, когда ее увидел, первым делом подумал о Клеопатре.

– Клеопатра была из династии Птолемеев, которые происходили от Птолемея Первого, военачальника Александра Македонского. Они правили всего триста лет и все эти годы женились исключительно на собственных родственниках. Хотя матерью Клеопатры вроде бы была какая-то наложница. Но все равно источники изображают последнюю египетскую царицу как типичную гречанку.

– Ты слишком долго была замужем за профессором. Стоит мне что-то брякнуть, как в ответ я получаю маленькую лекцию. К тому же у Пиппы Роббен голубые глаза. Мне кажется, даже в Средиземноморье, не говоря уж об Эфиопии, в те времена это было большой редкостью.

Аманда улыбнулась и попросила меня смешать ей еще один напиток. Ночью сквозь сон я слышал, как она тихо ходит по комнате, одевается, а после щелчка автоматической двери снова провалился в черноту.

Глава 8

Утром, позавтракав яичницей и сардинами, я решил, что нет никакого смысла ехать в контору. Секретарша из телефонной службы сообщила, что меня никто не разыскивал, а к делам стоило приступить немедленно.

Для начала я позвонил в участок Анахайма и спросил детектива Билла Гровенера.

– Отвлеку тебя буквально на минутку, – извинился я. – Вчера я об этом не подумал, а к утру возникла пара вопросов.

– Валяй, приятель.

– Ты говоришь, что в карманах Абрахама Рэйми были все его документы и личные вещи.

– Ну, по крайней мере, те, что нужны ему для обычной жизни. У многих бездомных часто и того нет.

– А как же его Пурпурное сердце? Он получил ранение во время боевых действий, парня должны были наградить медалью.

– Тут все просто. Парень оставил награду дочери. Подарил ей, когда она еще была маленькой. Спроси сам у своей клиентки. Но я видел медаль, девчонка ею махала у меня перед носом, когда в очередной раз приходила в участок.

– Понятно. И скрипку он тоже ей оставил?

– Скрипку?

– Рэйми играл на скрипке. Как утверждает его дочь, он никогда с ней не расставался, постоянно упражнялся, чтобы разрабатывать пальцы после травмы. В конце концов даже восстановил чувствительность настолько, чтобы извлекать что-то вроде настоящей музыки. Судя по фотографиям, скрипки при нем не было.

– Не было. Мы даже не подумали об этой чертовой скрипке. О ней никто не упоминал. Скорее всего, он оставил ее на Лорел-стрит вместе с остальными вещами.

– А старуха Браунсвик ее выбросила?

– Да черта с два. Продала наверняка, как и остальные вещи жильца, если они представляли какую-то ценность. Но что это дает?

– Понимаешь, странно получается. Рэйми где-то мотался полгода, ни разу не востребовал свои пенсионные чеки, наплевал на вещи, даже на любимую скрипку. Чем он занимался все это время?

– Не вижу особой загадки, приятель. Устроился на сезонную работу, а потом пошло-поехало. Стал мотаться по штатам. Знаешь, как это бывает с запойными: получил пару зеленых, купил бормотухи, заснул в товарняке, проснулся – уже Канзас.

Следующий мой звонок был Пиппе по номеру, который она мне оставила.

– Резиденция Роббенов, – услышал я торжественный голос в трубке.

– Могу я поговорить с мисс Роббен? Мисс Эпифани Роббен, – уточнил я.

– Как вас представить?

– Дуглас Стин.

– Могу я узнать, по какому делу вы звоните?

И так еще минут десять. Конечно, в доме, который называется «резиденцией», к телефону просто обязан подходить какой-то чопорный цербер, всеми силами стремящийся доказать, что ваш звонок является крайне нежелательным. Жаль, что со мной больше не было Лекси, наверняка она бы просто проигнорировала этого дворецкого, сказав что-то вроде «Эй, привет, позови старушку Пиппу к телефону, да поживее», я же так и не научился этой надклассовой легкости и общался с секретаршами и обслугой с подспудным чувством вины, будто действительно звонил, чтобы навязать пожизненную подписку на прошлогодние журналы.

Наконец после суровых расспросов и долгого ожидания в трубке раздался запыхавшийся голос Пиппы Роббен.

– О Боже, мистер Стин. Надеюсь, вы не сказали Перкинсу, что вы частный детектив?

– Перкинсу?

– Да, дворецкому, который взял трубку. Он совершенно ненормальный. До сих пор считает, что молодые леди не должны разговаривать по телефону, если им звонит незнакомый мужчина. Чуть было не попросил Алана ответить вместо меня, мы собирались играть в теннис.

– Я сказал, что у меня к вам дело личного характера.

– Ну теперь Перкинс доложит Виму, а дедушка начнет меня расспрашивать. А, ладно, пошлю его к черту.

– Вы же обещали, что расскажете деду о том, что наняли меня.

– Расскажу, конечно. Когда появится что-то конкретное. Вы уже раскопали что-нибудь?

– Пока не могу сказать определенно. У меня к вам пара вопросов.

– Только давайте побыстрее. А то Алан ждет.

Как я и думал, стоило Пиппе свалить расследование убийства отца на «компетентного независимого специалиста», у нее сразу же появились дела поинтереснее.

– В полиции сказали, что отец подарил вам свою Пурпурную звезду.

– Да, это правда. Еще когда я была совсем маленькой, чтобы я не забывала о нем, когда папа был в отъезде. Бабушка запрещала мне с ней играть, медаль так и хранится у меня в наградной коробке. Я хотела вернуть ее отцу, когда приехала из Швейцарии, но он сказал, что с таким лицом все равно не собирается появляться ни каких встречах сослуживцев. К тому же, я думаю… он боялся, что ее пропьет. Что-то еще?

– А скрипка? Он не отдавал вам скрипку на хранение?

– Нет, – недоуменно ответила Пиппа. – Он бы ни за что с ней не расстался. Это была одна из редких вещей, которая всегда доставляла отцу радость. Я подумала, что у отца ее украли…

– Это была какая-то ценная скрипка?

– Совсем нет. Хорошая, но ничего особенного. К тому же, не первая. Папа был самоучкой, он рассказывал мне, увлекся музыкой еще в детстве, его учил какой-то старик на ферме в Алабаме. Естественно, скрипки у него всегда были самые дешевые, а когда он начал заново пытаться играть после выписки из госпиталя, то часто рвал струны или просто разбивал корпус от злости. Последнюю скрипку я сама подарила ему на Рождество три года назад. Заказала ее в Бостоне в известной мастерской Йоргассона за триста долларов.

– Три сотни это большие деньги.

– Вы думаете, отца могли убить из-за скрипки?

– Не знаю. Но лучше если вы расскажете детективам об этом инструменте и опишете его. Вдруг скрипка всплывет в каком-то из ломбардов.

Хотя, скорее всего, сдала ее туда предприимчивая миссис Браунсвик, подумал я.

– И последний вопрос, Пиппа. Вы не могли бы устроить мне встречу с Вирджилом Гаррисоном?

– Устроить встречу? Как?

– Просто предупредите его, что я собираюсь посетить Юго-западный Комитет защиты гражданских свобод, чтобы поговорить о вашем отце. Не хочу, чтобы несколько черных крепких ребят просто вышвырнули меня из их офиса.

– О, ладно.

Я воочию представил, как вытягивается лицо девушки. Надо же, только наняла частного детектива, а он уже придумал для нее кучу заданий, которые рушат все планы на каникулы. Теперь вместо тенниса и похода по магазинам – очередной утомительный визит в полицию и разговор с активистом Гаррисоном.

– Вы вовсе не обязаны все это делать, Пиппа, – дружески сказал я. – Но все-таки будет лучше, если вы сможете связаться с мистером Гаррисоном в ближайшее время. Я бы хотел сегодня нанести ему визит.

– Я поняла, – раздраженно ответила клиентка. – Мистер Стин, вы и правда думаете, что смерть моего отца не глупая случайность, или просто имитируете расследование?

– Я и правда думаю, что дело серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

– Спасибо.

Пиппа повесила трубку.

Глава 9

Я сел за стол и начал набрасывать в блокноте шаги, которые мне предстояло предпринять.

Посетить Вирджила Гаррисона в его логове гражданских свобод, это первое. Дружески поболтать с миссис Браунсвик о судьбе скрипки ее постояльца. Позвонить в комитет ветеранов флота и узнать, на каком корабле служил Рэйми. Еще неплохо было бы запастись мелкими купюрами, дешевым алкоголем и храбростью и пошляться вечерком в парке Санта-Мария. Вдруг удастся разговорить кого-то из местных завсегдатаев и они расскажут нечто, о чем умолчали в полиции.

Я попытался вспомнить, что еще видел в отчете. Квитанции из тотализатора. Абрахам ставил по мелочи, вряд ли это могло дать какую-то зацепку. Адреса Армии Спасения и брошюра АА. Можно было бы обойти подобные места в городке Анахайм и расспросить, не видел ли кто там Рэйми незадолго до убийства.

Неплохо было бы попросить у Пиппы снимок отца, живого, а не из прозекторской. У дочери должно быть фото отца, хотя я сомневался, что Абрахам был из тех, кто обожал сниматься.

Надо еще раз позвонить Пиппе, если она сама не свяжется со мною в ближайший час. Пиппа, Пиппа, Пиппа. Что-то мне ее имя напомнило. Конечно же – так называлась поэма Роберта Браунинга. Я вычитал ее в книге, которую мне подарил друг Маркус Ван Ренн. Несмотря на мою в целом нелюбовь к поэзии, здесь мне понравился сюжет. Юная работница фабрики в свой единственный выходной гуляет по окрестностям и любуется пейзажем, а в это время вокруг нее кипит неведомая ей жизнь: жена с любовником только что зарезали престарелого мужа, какие-то карбонарии планируют правительственный заговор, управляющий собора убивает по приказу монсеньора. А Пиппа знай себе гуляет и поет.

Год у весны,

У утра день;

А утр ведь семь;

И холм в росе;

Птица летит;

Улитка ползет;

Бог в своих небесах —

И в порядке мир![13]

Черт возьми, как я мог забыть о Маркусе. А ведь он был первым, о ком я подумал, когда впервые услышал фамилию Роббен. С прошлого года мой друг получил постоянное место на кафедре английской литературы в этом колледже, а до этого несколько лет работал там на неполной ставке.

Мне определенно следовало пригласить его куда-нибудь на ужин и подробно расспросить о жизни и нравах, царящих в Роббене. Я усмехнулся, представив себе, как удивится Ван Ренн, узнав, что мне впервые за все время нашего знакомства требуется не литературная консультация, а слухи и сплетни его родной академической среды.

Господь благословил мои забавы.

Так или иначе, но гимны правы.

Пред Богом все дела равны –

Мы куклы Бога, в этом – свет,

Ни первых, ни последних нет.

Что ни говори, а викторианцы умели эффектно поставить точку в любой истории.

Глава 10

Через полчаса мне позвонила Синди, моя любимая секретарша из телефонной службы, с сообщением от мисс Рэйми, что мистер Гаррисон будет ждать меня в конторе в семь тридцать вечера.

Меня это не слишком обрадовало. Он явно рассчитывал, что к этому времени остальные сотрудники комитета разойдутся, так что мы можем встретиться наедине. Или парню было, что скрывать, или он задумал что-то недоброе.

Поэтому я решил играть на опережение. Коль скоро мистер Гаррисон предупрежден о моем возможном визите, то почему бы не нанести этот визит прямо сейчас?

Я схватил со стула шляпу, перекинул через руку пиджак и поспешил к своему «плимуту».

Пока я ехал в направлении офиса Юго-Западного Комитета защиты гражданских свобод, то пытался упорядочить в памяти новые факты. Поскольку телевизора у меня не было, а газетных передовиц я действительно не читал, то в ожидании звонка от Пиппы я сам позвонил нескольким знакомым журналистам, чтобы получить из первых рук информацию, которую, по идее, и так должен знать каждый прогрессивный житель Калифорнии.

Гражданские свободы – это вечный двигатель любых начинаний в США. Мой кумир Кларенс Дэрроу[14], из-за которого я во многом и решил в юности стать адвокатом, готов был нападать даже на Библию, если считал, что это улучшит качество американского образования. Впрочем, как подсказывал мне опыт, если дураков даже в Конституции назвать дураками, они не перестанут быть таковыми.

Итак, Юго-Западный Комитет защиты гражданских свобод, он же ЮЗКЗГС (интересно, хоть кто-то в своем уме мог это выговорить?) был некоммерческой организацией, существующей основном на пожертвования неравнодушных граждан. Главный офис находился в Сакраменто, были также отделения в Сан-Франциско, Тусоне, Портленде и Карсон-Сити, ну и конечно эта организация не могла обойти вниманием самый рассадник попирания гражданских прав – Лос-Анджелес.

Честно говоря, я подозревал, что ребята, окопавшиеся в Анахайме, просто били баклуши, пока их братья сражались за равноправие в Алабаме и Джорджии. Там негра могли избить полицейские только за то, что он сел на скамейку, предназначавшуюся для белых. У нас негры и белые мирно спали на одной скамейке, а потом их с равным энтузиазмом били как белые, так и чернокожие полицейские.

Впрочем, я не сильно разбирался в политике, поэтому не рискнул бы вступать в дебаты по этому вопросу. В отличие от управляющего директора местного отделения комитета, мистера Вирджила Гаррисона, который, как мне сообщили, был довольно публичной фигурой. Он часто мелькал в телевизоре и на радио, охотно давал интервью прессе и с чувством цитировал Мартина Лютера Кинга. Мистеру Гаррисону было около пятидесяти, он возглавлял лос-анджелесский офис чуть более двух лет.

Зайдя в здание, где располагался комитет, я понял, почему они выбрали недорогой Анахайм, а не район в деловом центре Лос-Анджелеса или где-то поближе к Голливуду. Контора занимала целый этаж и имела собственную приемную с телефонистками и секретаршами.

На минуту я растерялся, потому что ожидал увидеть тесную прокуренную комнату, наполненную неулыбчивыми черными мужчинами в рубашках с закатанными рукавами. Теперь же я оказался в светлом холле с относительно новыми креслами, а из-за стола на меня удивленно смотрела девушка, по красоте немногим уступавшая Пиппе Роббен, хотя глаза у нее были темно-ореховыми.

– Вы что-то хотели, сэр?

– Это офис ЮЗКЗГС?

– Совершенно верно. Я могу вам чем-то помочь? Может, вы хотите получить наши брошюры или сделать пожертвование?

– Вообще-то я пришел на встречу с мистером Гаррисоном. Мы договаривались по телефону.

– Мистер Гаррисон сейчас занят, – неуверенно ответила девушка. – Подождите, я уточню.

Она подняла телефонную трубку.

– В чем дело, Рут? Кто этот джентльмен? – раздался строгий голос и в приемную вошла белая женщина средних лет с завитыми волосами, вытравленными пергидролью, и крепко сбитой фигурой.

Ее появление окончательно выбило меня из колеи. Почему-то мне казалось, что в такой организации должна царить атмосфера свободы и братства, дверь директора всегда будет открыта для посетителей, а не охраняться армией секретарш. К тому же в отличие от прекрасной Рут, эта дама явно сразу оценила меня и причислила к классу бесполезного мусора.

– Назовите свое имя и по какому делу вы явились, – сурово заявила она.

– Дуглас Стин. Мы договорились с мистером Гаррисоном о встрече. Конфиденциальной.

– Это невозможно, – решительно заявила она. – У мистера Гаррисона сейчас совещание с другими сотрудниками комитета. И неизвестно, сколько оно продлится.

– Тем лучше, – миролюбиво заявил я. – Дело, о котором пойдет речь, касается всех сотрудников. Так что, возможно, мне лучше присоединиться к этому совещанию. Доложите, пожалуйста, мистеру Гаррисону, что пришел Дуглас Стин, чтобы поговорить об Абрахаме Рэйми.

Судя по тому, как вздрогнули Рут и неизвестная пергидрольная мегера, это имя было им явно знакомо.

– Вы журналист? – подозрительно спросила последняя.

– Нет, я частный детектив. Передайте, пожалуйста, мистеру Гаррисону, что я хочу его видеть. Он предупрежден о нашей встрече.

Услышав о моей профессии, мегера бросила на меня презрительный взгляд, ясно дав понять, что она не ошиблась в первоначальной оценке моего статуса.

Глава 11

– Что вы делаете здесь? – напустился на меня Вирджил Гаррисон, когда ведьма-блондинка вернулась и проводила меня в отдельный кабинет. – Я же совершенно четко сообщил Пиппе, что могу встретиться с вами вечером после семи.

– Я работаю на мисс Роббен, но выполняю свои обязанности так, как удобно мне. А мне удобнее было встретиться с вами как можно скорее, к тому же я хотел бы побеседовать с другими сотрудниками комитета.

– Но зачем?! Какое мы имеем отношение к этому… происшествию.

– Абрахама Рэйми убили в десяти минутах ходьбы от вашего офиса. Его дочь утверждает, что он был активным работником вашей организации, хоть и не публичным. Она предполагает, что его смерть могла быть связана с вашей деятельностью.

– Глупая девчонка, – Гаррисон вцепился руками в курчавые волосы.

Хотя было заметно, как он нервничал, выглядел директор комитета все равно очень импозантно. Хорошо скроенный серый костюм облегал спортивную фигуру, лицо цвета кофе с молоком было гладко выбрито, а на пальцах, нервно пробежавших по тугим колечкам черных волос, я заметил профессиональный маникюр.

– Эйб сотрудничал с нами много лет, – продолжил он спокойным тоном с поставленной телевизионной дикцией. – Он начал бороться за права черных еще подростком в Алабаме, но вынужден был бежать на запад, когда там был выписан ордер на его арест. Потом после ранения на флоте он на некоторое время отошел от нашего дела. Но лет десять назад вернулся и предложил свои услуги. Естественно, на безвозмездной основе. Комитет существует в основном за счет пожертвований и взносов, мы лишь некоторым сотрудникам можем платить зарплату. Остальные работают добровольно. Эйб, конечно, не мог появляться на публике из-за своего увечья. К тому же он часто пропадал и… впадал в запои. Но нам годится любая помощь.

– Какие именно задания выполнял мистер Рэйми?

– Господи, вы так говорите, будто мы какой-то кружок террористов. У нас обычная политическая организация. Большей частью мы занимаемся бумажной работой: подаем петиции в городской совет, принимаем жалобы на нарушение прав чернокожего населения, раздаем листовки… Эйб работал курьером. Например, забирал заказы из типографии. Также занимался техническим обеспечением наших мирных митингов. В общем, выполнял мелкие работы. Иногда дежурил на телефонном коммутаторе. Не знаю, почему Пиппа вбила себе в голову, что его смерть как-то могла быть связана с комитетом. Она очень романтичная, такая же, как ее мать. Когда несколько лет назад Эйб рассказал дочери, что работает в ЮЗКЗГС, она очень воодушевилась, стала гордиться отцом. Даже приходила в комитет и тоже предлагала свою помощь. Но у девушки оказалось слишком много других дел. Стэнфорд, ухажеры, теннис, дедушкины приемы. Я ее не осуждаю, Пиппа с детства принадлежала другому миру. Но она делает регулярные пожертвования, как я понимаю, с согласия бывшего сенатора Роббена. Для нас это тоже существенно.

– Мисс Роббен сказала, что вы часто получаете письма с угрозами.

– Ну естественно, как и любая общественная организация. К тому же расистов хватает и в Лос-Анджелесе, и у них есть свободное время, чтобы присылать нам свои любезные пожелания. Все подобные письма мы подшиваем и отдаем нашему юрисконсультанту. Он пишет заявление в полицию, но не могу сказать, чтобы они там хоть раз среагировали. Иногда на наших сотрудников нападают во время митингов или раздачи листовок. Это ужасная реальность, с которой мы сталкиваемся сегодня ради того, чтобы наступило прекрасное будущее. Но я не понимаю, как угрозы деятельности комитета могли быть связаны со смертью Эйба.

– Рэйми приходил в ваш офис в вечер, когда его убили? – спросил я прямо.

– Нет, я уже отвечал на этот вопрос Пиппе. Именно поэтому я просил ее не впутывать комитет в расследование. Мы не видели Эйба до этого около полугода с прошлого лета. Он исчез, никого не предупредив. Поскольку он работал у нас бесплатно, то не было повода его разыскивать. Как я говорил, Эйб и раньше мог пропасть на некоторое время из-за своих… проблем.

– Где вы сами были вечером четвертого января, сэр? Например, в девять часов?

– Что? Вы меня подозреваете?

– Нет. Но было бы неплохо, если вы сможете вспомнить. Лучше ответить на мой вопрос, чем разговаривать с полицией.

– Вы сами говорите, как коп, – проворчал Гаррисон. – Я отлично помню вечер, когда убили Эйба. На следующий день мы готовились к митингу, увидели полицейское оцепление в парке, а через пару дней позвонила Пиппа и рассказала, кого именно там убили. В тот вечер я ушел из конторы в шесть, потому что в половину седьмого у меня была назначена встреча в мэрии. Она продлилась до девяти, а потом я отправился на ужин с одним важным спонсором. Вам нужно подтверждение? Свидетели? – издевательски спросил он.

– Значит, вы не можете утверждать, что Рэйми не заходил в контору после вашего ухода. Кто оставался здесь в это время?

– Подождите, вы что серьезно пытаетесь втянуть комитет в это дело? Какие у вас основания?

– Скажем так, я не верю в совпадения. Рэйми лишился квартиры и побирался по ночлежкам Армии Спасения. Почему он пришел ночевать в парк, который в двух шагах от вашего офиса. К тому же в его кармане были обнаружены несколько ваших листовок. Разумно предположить, что в час нужды Рэйми пришел за помощью по знакомому адресу. Здесь ему могли ссудить немного денег, найти жилье. Я так понимаю, что за годы работы Рэйми обзавелся тут каким-никаким друзьями.

– Я не знаю, – растерянно пожал плечами Гаррисон. – Наша секретарша и телефонистки уходят обычно до шести вечера. Миссис Бэнкс немного позже, это делопроизводительница офиса, вы ее встретили в приемной. Хотя вообще на ней тут все держится, она одна из самых ценных наших волонтеров. Все остальные работники уходят, как правило, не позже семи, если нет какой-то срочной работы.

– Именно поэтому вы хотели встретиться со мной сегодня в половину восьмого? Чтобы я не расспрашивал остальных сотрудников?

– Нам нечего скрывать, – замахал Гаррисон наманикюренными руками. – Я просто думал, что смогу в спокойной обстановке объяснить вам ситуацию. А в итоге вы меня оторвали от важного совещания.

– Так вы можете вспомнить, кто оставался в конторе четвертого января после вашего ухода? Или мне самому задать этот вопрос вашим коллегам?

– Вы обещаете, что не будете впутывать в это дело полицию? – спросил Гаррисон после минутного раздумья. – Уверяю вас, сэр, никто из комитета не имеет отношения к убийству Рэйми. Он мог действительно прийти сюда вечером, увидеть закрытые двери. А листовки лежат в специальном ящике прямо у входа в здание.

Тем не менее Гаррисон проводил меня в совещательную комнату, где за длинным столом сидело несколько раздраженных мужчин и две женщины. К моему удивлению далеко не все из присутствующих были неграми.

Я был представлен поочередно Освальду Пуатье, казначею комитета, юрисконсульту Эндрю Бернстейну, волонтерам Анхелю Эскобару и Барбаре Кольер, кандидату в городской совет Джорджу Слоану, организатору митингов Юингу Джексону, координаторше сбора пожертвований Тесс Стоктон и пресс-секретарю Уитмену Бертону.

Все они знали Эйба Рэйми, кроме мисс Кольер, которая пришла в комитет всего три месяца назад. Все были потрясены его смертью. Никто из них не видел мистера Рэйми четвертого января. Джексон и Бертон в тот вечер оставались в конторе почти до полуночи, прорабатывая детали предстоящего мирного митинга, но они были абсолютно уверены, что к ним в это время никто не заходил, тем более, что входную дверь здания швейцар после восьми вечера запирал на замок, так что войти и выйти могли только сотрудники с собственными ключами.

Миссис Делайла Бэнкс, а именно так звали пергидрольную мегеру из приемной, после настойчивой просьбы Гаррисона также согласилась ответить на мои вопросы. Обе секретарши и телефонистка на коммутаторе покидали свои рабочие места в половину шестого вечера. Сама миссис Бэнкс обычно задерживалась до шести, иногда до начала седьмого, сортируя бумаги и заодно отвечая на телефонные звонки. Вечером четвертого января до самого ее ухода никто подозрительный в контору не приходил и не звонил, Эйба Рэйми она сама не видела много месяцев и вообще считает крайне возмутительным, что я подозреваю сотрудников комитета в причастности к его смерти только потому, что они тоже чернокожие.

Мне все-таки удалось усмирить ее праведное негодование и лично спросить о том вечере прекрасную Рут Фрейзер и чернокожую телефонистку средних лет, отзывающуюся на имя Каллиопа Пьюфрой. Рут сообщила, что каждую пятницу работает только полдня и исключений не делает, потому что у нее занятия в вечерней школе. Миссис Пьюфрой в тот вечер задержалась почти до восьми, поскольку накануне митинга было много звонков от волонтеров, но потом она почувствовала, что устала, к тому же не хотела возвращаться домой слишком поздно, поэтому попросила Бертона и Джексона самих подходить к телефону и поспешила на автобус.

Глава 12

Я был уверен, что они в этом комитете что-то скрывают, но только не мог понять, что именно и по какой причине. Предположим, Рэйми все-таки приходил вечером в контору – и что тут такого? Если он пришел поздно, то застал только Джексона и Бертона, а те почему-то сговорились убить Рэйми. Каким-то образом выманили в парк, а затем один из них заколол старину Абрахама раскладным ножичком.

Бред какой-то. Тем более, что оба молодых человека не показались мне кровожадными психопатами. Юингу Джексону было около тридцати, комплекцией он напоминал университетского раннинбека[15] (коим наверное и был в колледже), шоколадное скуластое лицо украшали очки в черепаховой оправе и длинные бакенбарды. Мистер Джексон выглядел очень собранным и компетентным и я подумал, что работу в комитете он использует не столько для борьбы за права всех черных братьев, сколько для продвижения собственной политической карьеры.

Уитмен Бертон был его полной противоположностью. Очевидно названный в честь величайшего американского поэта, он оправдал свое имя и стал законченным гуманитарием. Невысокого роста с узкой грудной клеткой и почти детским личиком, по которому сложно было определить его настоящий возраст (в диапазоне от восемнадцати до тридцати пяти). Я так и видел, как он смело выстукивает на своей машинке речи для Гаррисона, где повторяются такие слова как «доколе» и «мы требуем».

Найдя дайнер с телефонной кабинкой, я позвонил Маркусу Ван Ренну в его университетскую квартиру, чтобы пригласить на ленч. Как и предполагал, Маркус никуда не уехал на каникулы, а сидел дома, корпя над своими «малыми елизаветинцами» или другими мертвыми поэтами. Он с радостью принял мое приглашение, сообщив, что будет свободен в половине второго.

У меня еще оставалось время, чтобы доехать до последнего жилища Рэйми на Лорел-стрит в южной части Лос-Анджееса, в Хантингтон-парке, традиционно считавшегося черным районом.

Зайдя в полутемный подъезд старого четырехэтажного здания со скрипучими полами и облупившимися стенами, я разыскал квартиру домовладелицы. На стук вышла полная негритянка с глазами навыкате, одетая в замызганное домашнее платье.

– Миссис Браунсвик?

– Ну я. Чего надо? Желаете снять комнату?

Я опешил. Изначально я боялся, что домовладелица примет меня за очередного полицейского и захлопнет дверь перед моим носом, а затем позвонит адвокату, раз в суде сейчас рассматривается против нее дело о мошенничестве. Но я и подумать не мог, что настолько поистрепался внешне, что в глазах этой опытной леди сойду не за копа, а за потенциального жильца ее ночлежки.

А чего ты хотел, спросил меня внутренний голосок. Сто лет не покупал себе новых костюмов, стрижешься раз в месяц за доллар пятьдесят девять центов, а твоя настоящая квартира не слишком отличается от здешних апартаментов, разве что состоянием здания и чуть более приличным районом.

– Нет. Меня зовут Дуглас Стин, я частный детектив. Работаю по поручению родственников Абрахама Рэйми.

– И что? – подбоченилась миссис Браунсвик. – Я все сказала легавым. Уж они попили моей крови. Чего эти родственнички хотят от меня, денег? Так я сказала: эти чеки едва покрыли плату за комнату, когда Эйб съехал. Он не предупредил об отъезде, а я держала его комнату, понимаете, мистер. Должна же я была компенсировать ущерб. Я так и сказала легавым, слышите.

Я понимал едва ли половину того, что она говорит, не только из-за резкого негритянского выговора, но еще потому, что у миссис Браунсвик отсутствовала половина верхних зубов.

– А вещи Рэйми? Родственники интересуются их судьбой.

– Да какие там вещи! Одно барахло. Старый костюм, стоптанные ботинки. Какие-то письма, бумажки. Я все запихнула в его чемодан и снесла в кладовую. Но не мог же этот чемодан там стоять вечно, а? Слышите меня? Как это будет выглядеть, если я буду складывать все вонючие чемоданы от жильцов, которые сбегают, не заплатив. Хотите, я покажу вам эту кладовку, мистер? Там развернуться негде, когда мне нужно что-то достать, то приходится выходить задом, слышите меня?

– Значит, вы просто выкинули чемодан Рэйми на помойку?

– И что? Он полгода за ним не приходил, а я сейчас вам покажу мою кладовку, мистер.

– Не надо. Я понял, что вам приходится выходить из нее задом. Скажите, а скрипка Рэйми тоже была в этом чемодане?

– Скрипка?! Не знаю ни о какой скрипке, мистер. Нет, знаю, что у Эйба была скрипка, он даже пробовал вначале на ней пиликать в своей комнате, но я твердо сказала, что у меня приличное заведение и этих кошачьих концертов тут не надо. У меня все твердо, мистер – ни женщин, ни орущих детей, ни пьяных песен. Если кто-то устроит шум или драку, сразу вылетает. Я так на суде и скажу, подумать только – они решили выставить меня мошенницей. Это была плата за комнату, так им и передайте!

– Значит, у Эйба была скрипка, но вы не знаете, куда она делась? – терпеливо спросил я. – И вы не выбрасывали ее и не продавали?

– Продавать! Я?! Вы меня обвиняете в том, что я продала чужую скрипку?! Каков наглец. И родственнички эти хороши. Полгода об Эйбе не вспоминали, а теперь нате, требуют с меня его имущество. Да я в любом суде поклянусь, вот те крест, чтобы меня черти разорвали, а покойная мать пришла за мной из могилы, если Эдна Браунсвик хоть раз продала чужую вещь! Не знаю, куда Эйб дел эту чертовую скрипку. Может, отнес туда, где ему разрешали пиликать, например, к этой богатой белой леди, которая сюда приходила.

– Рэйми навещала белая леди?

– А я что говорю или у вас вата в ушах, мистер? Почти год назад приезжала в начале прошлого лета, вся такая из себя королева. Я ей – тут вообще-то женщины не шастают в комнату к мужчине, какая бы ты фифа из себя не была, а она мне – у меня личное дело к мистеру Рэйми, вас, мол, это не касается. Видно, такая привыкла командовать, небось дом у нее полон черных слуг. Только вот я не из этаких, меня на испуг не возьмешь, рабство давно отменили, милочка. Я ей тогда сказала, эй ты…

– Так эта леди прошла в комнату к Рэйми?

– Да, – мрачно ответила миссис Браунсвик.

– Она не представилась?

– Ой, боже мой, эта фифа наверное полдня в себя не могла прийти от того, что вообще со мной заговорила. Я ей – …

– А вы не знаете, о чем они разговаривали с Рэйми?

– Эй, мистер, да за кого вы меня принимаете? Чтобы Эдна Браунсвик подслушивала под дверью, да пусть мой покойный муж Херб провалится с небес прямо в ад. Наверное, дамочка ему работу предлагала, потому что Эйб потом со мной расплатился за комнату сразу за три месяца вперед. И что такая фифа нашла в нашем Эйбе? Он же жить не мог без бутылки, а таким страшным был, что детишки плакать начинали, увидев его на улице. Может, она одна из тех сердобольных добрячек, которые верят, что творят богоугодное дело, помогая убогим. Лучше бы мне помогла, кручусь тут, как подстреленный енот, мистер, с этими проходимцами, которые только и мечтают сбежать, не заплатив, да еще прихватить мое добро. Если бы мой покойный муж Херб…

– Вы можете описать эту леди, миссис Браунсвик?

– А чего ее описывать, бледная, что твоя моль, кожа да кости. Смотрит на тебя, что ушатом ледяной воды окатывает. Видно, что старуха, но прыткая, что блоха. Как отодвинет меня, да поскачет по лестнице, куда мне за ней. А что сказать, я-то всю жизнь на коленях провела, мистер, ноги уже не те, драила, мыла, а теперь эти утверждают, что я кого-то обокрала. Да вот вам крест, чтобы хоть кто-то в жизни сказал, что Эдна Браунсвик…

– Я вам верю, миссис Браунсвик. Но вы знаете, полиция очень дотошна. И вы уверены, что, если офицеры проверят окрестные ломбарды и лавки, то нигде не всплывет квитанция о скрипке на ваше имя? Или на другое имущество покойного мистера Рэйми?

– Да чтоб вам провалиться со своей скрипкой, мистер! Не продавала я ее, слышите? Наверняка Эйб сам продал, ничего у него в руках не держалось. Эй, погодите, мистер. Не надо говорить полиции. Ну, давайте скажем, что я не совсем выкинула чемодан, а отдала его Джерри Данбару. Это все равно, что выкинуть.

– Джерри Данбар?

– Это местный старьевщик, скупает все по дешевке. Чемодан взял у меня всего за три бакса, хотя я просила двадцать. Там костюм вовсе неплохой был, хоть и ношеный. Но это все в счет уплаты за комнату, мышкины слезы, мистер, вот что я говорю. Если эти родственнички хотят костюм Эйба, пусть идут к Джерри, хотя тот уже все продал, я точно говорю. Он ушлый черномазый, не то, что я, практически за бесценок тут горбачусь на этих бездельников, мистер, слышите меня.

Я искренне надеялся, что адвокат миссис Браунсвик не даст ей нести всю эту околесицу перед судьей. Даже сквозь ее невообразимое бормотание было понятно, что Рэйми в начале прошлого лета заплатил хозяйке за комнату за три месяца вперед, а едва он исчез спустя пару недель в июне, как она тут же собрала его вещи, чтобы продать старьевщику, а потом несколько месяцев присваивала его пенсию.

Впрочем я склонен был верить домовладелице в том, что к скрипке Рэйми она действительно не прикасалась. И еще меня заинтересовала история о белой леди, посетившей Абрахама. К сожалению, у меня с собой не было фото, чтобы показать Эдне Браунсвик, но, судя по описанию Аманды, это могла быть теща Рэйми, Эллен Роббен. Или жена его шурина Кристиана Роббена, Бетани, потому что в интерпретации Эдны слово «старуха» могло иметь весьма широкое значение. Также это могла быть и деловитая делопроизводительница Делайла Бэнкс – у нее был взгляд, способный усмирять тигров, хотя я с трудом преставил ее скачущую по лестнице, как блоха.

К тому же, миссис Бэнкс, как и все прочие члены комитета, уверяла, что никогда не общалась с Рэйми вне офиса. Это можно было попробовать проверить, но я все отчетливее понимал, что мне пора встретиться с семейством Роббен – и подробно расспросить их об отношениях с бывшим зятем.

Глава 13

Мы познакомились с Маркусом Ван Ренном, когда он работал на полставки в Мемориальной библиотеке на бульваре Олимпик, тянущемуся из центра Лос-Анджелеса в сторону Университета, приводя в порядок огромное собрание редких древних изданий, полученное означенной библиотекой согласно завещанию какого-то почившего филантропа. Заодно он использовал эту должность, чтобы завершить собственную монографию по английской поэзии одного из тех периодов, когда поэты писали при свечах и страдали хроническим несварением. Поначалу наша дружба с Маркусом не распространялась дальше бесед на литературные темы. Точнее я спрашивал, а он отвечал, советуя мне книги, восполняющие пробелы в культурном образовании, поскольку мой практичный отец всегда считал чтение художественной литературы пустой тратой времени.

Затем мне пришлось проконсультироваться с Ван Ренном по поводу нескольких литературных загадок, которые возникали в делах, которые я вел, и он с большим неудовольствием узнал о моей профессии. Правда, затем примирился с моей склонностью совать свой нос в дела незнакомых людей (чего, надо сказать, сам он никогда не делал) и вытаскивать на свет их неприглядные и кровавые тайны.

А в прошлом году Маркус наконец завершил свой труд в библиотеке и получил место постоянного преподавателя в колледже Роббена.

Мы встретились с ним за ленчем в симпатичном ресторанчике недалеко от кампуса, который отличался сносной едой и почти студенческими ценами. Приехав на полчаса раньше, я воспользовался случаем еще раз прогуляться по территории колледжа, раскинувшейся на сотне акров[16] в предгорье Сан-Рафаэль, восхитившись архитектурным ансамблем факультетских зданий, построенных в начале века в псевдотюдоровском стиле. Я посещал колледж уже второй раз и снова во время каникул, поэтому дорожки и лужайки были почти безлюдны. Хотелось бы мне хоть раз оказаться в Роббене в разгар учебного семестра, увидеть, как по-настоящему функционирует этот скромный бриллиантик частного образования.

Как я и предполагал, Маркус некоторое время приходил в себя, узнав, что на этот раз мне требуется консультация, весьма далекая от литературы.

– Но я практически ничего не могу тебе рассказать о Кристиане Роббене, тем более о его отце, – наконец забормотал он. – Ты же знаешь, я сам недавно стал полным профессором. Не могу сказать, что я часто вращаюсь в кругах заведующих кафедр, декана и тем более попечительского совета колледжа. Мы общаемся по работе, в лучшем случае, получаю формальное приглашение на какое-то мероприятие. К тому же Кристиан Роббен возглавляет кафедру юриспруденции, а это совсем не моя область.

– Но что-то же о нем говорят в ваших кругах.

– Ты хочешь, чтобы я пересказал тебе слухи?! – от изумления Маркус не донес бокал до рта.

Я испугался, что он прямо сейчас уйдет из-за стола и больше никогда не захочет со мной общаться.

– Я не имею в виду грязные сплетни. Просто колледж носит имя Роббена, а Роббены активно участвуют в его жизни. Какое-то мнение о них должно сложиться.

– Кристиана все уважают, – медленно произнес Маркус. – Он действительно известный ученый в своей области. Студенты его кафедры успешно продолжают обучение в «Лиге плюща». Правда, говорят… я слышал… что он не очень хороший руководитель.

– Как это?

– Ну, должность заведующего во многом административная. А он манкирует этими обязанностями. Запаздывает с учебными планами, пропускает собрания, мало общается с преподавателями. Даже пробиться к нему на прием довольно сложно. Думаю, многие будут рады, когда Кристиан оставит свой пост, чтобы баллотироваться в Конгресс.

– И никому не кажется это странным?

– Нет, – пожал плечами Маркус. – Кристиан Роббен без ума от законов, наверное, ему давно хотелось заняться законотворчеством. Прости, я ничего в этом не понимаю. Вот Алана Роббена я знаю намного лучше. В этом году он взял мой курс по Джону Мильтону.

– Подожди, Алан – это сын Кристиана? Он тоже учится в Роббене?

– Да, на втором курсе. Все никак не может определиться, что же его интересует. Увлекается английской литературой, поэзией, философией, театром, журналистикой. Гуманитарно всеяден. Но совсем неглупый юноша, хотя и с непомерным самомнением. Убежден в собственной гениальности, явно считает себя умнее многих профессоров.

– Сколько ему?

– Девятнадцать, скоро будет двадцать.

– Ну, в таком возрасте это совершенно обычное поведение. Особенно для отпрыска выдающегося семейства.

– Ты знал, что Алан… усыновлен? – выдавил из себя Маркус, покраснев, как рак.

Настала моя очередь звякнуть вилкой о тарелку. Впервые на моей памяти Маркус по собственной воле сообщил о ком-то личную информацию.

– Нет, не знал. А ты откуда знаешь?

– Болтали на факультете. Как я понимаю, Кристиан Роббен и его жена особо и не делают из этого тайны. И сам Алан знает, что он не Роббен по крови, оттуда и заносчивость на грани позерства.

– Да какая разница? Если он усыновлен официально, то имеет те же права наследования, что и его кузина Пиппа.

– Тут все немного сложнее. Мне кажется, у Роббенов есть какие-то династические закидоны. Может, это повелось еще со времен старого Кристиана Роббена, прадеда, который приехал в Калифорнию из Новой Англии в прошлом веке. И он же основал наш колледж. Они серьезно относятся к себе как к белой кости, будто какие-то старые европейские аристократы. Очень носятся со своей фамилией. Наверняка, в той голландской деревне, откуда они родом, все веками женились на родственницах. Просто потому что других невест не видели, а теперь Роббены считают это чуть ли не признаком королевского дома. Хотя ты знаешь, что на самом деле означает «Роббен»?

– Нет.

– Тюлень.

– Забавно. Может, их предок, который первым получил фамилию, был голландским китобоем?

– Весьма вероятно. Или эта фамилия в какой-то момент образовалась от имени Роббе. Тоже ничего особенного. На самом деле, у голландцев почти нет настоящей аристократии. Все эти «ван» и «де» означают лишь место, откуда человек родом. Например, моя семья из города Ренна или его окрестностей. А фамилия Де Бур буквально означает «с фермы». То есть предок ее обладателя скорее всего был простым фермером, больше ничем соседям не запомнившимся.

– А вот этот художник… Ван Дейк? Его имя значит то, что я думаю?

– Да. Парень с дамбы[17].

После этого лингвистического экскурса Маркус вроде бы немного пришел в себя и перестал смущаться из-за того, что рассказал мне личную информацию о постороннем человеке, но я решил его дожать.

– Скажи, а то, что тебя взяли в колледж Роббена, как-то связано с твоим голландским происхождением?

– Вполне допускаю. У меня были… эм… некоторые проблемы, вынудившие меня прервать академическую карьеру. А потом я рассылал заявки на поступление в аспирантуру различных университетов. Но везде… почти везде… не было места. Знаешь, английская словесность елизаветинского периода не самое популярное направление в Америке, к тому же таких аспирантов и докторантов в колледжах достаточно. И тут подвернулась работа в библиотеке, что давало мне возможности для самостоятельного исследования. А потом пришел ответ из Роббена. Как я говорил, я не был знаком с семейством основателей лично и с тех пор мы беседовали с мистером Роббеном только на официальных приемах. Но глава кафедры мне как-то намекнул, что совету попечителей понравилась моя фамилия и биография. Во всяком случае, большая ее часть.

Маркус достал свою любимую гвоздичную сигарету, и я отчетливо видел, что он только и мечтает о том, чтобы покончить с неловким разговором и сбежать. Возможно, в свою уютную преподавательскую квартиру.

За все годы знакомства я никогда не был у Маркуса дома. И это было неплохо, во всяком случае для меня. За исключением Аманды, с которой я чувствовал себя комфортно в любой обстановке, я избегал приглашений в гости от своих друзей. По долгу службы мне постоянно приходилось посещать различные жилища, которые наглядно демонстрировали неожиданные стороны личности своих хозяев, о которых я бы предпочел не знать, будь они моими знакомыми.

Именно это произошло на следующий день, когда я был приглашен в поместье Роббенов.

Глава 14

Расставшись после ленча с Маркусом, я поехал в свою контору, разобрался с текущими счетами, потом позвонил знакомому в канцелярию морфлота, который согласился поискать для меня документы Абрахама Рэйми.

Он перезвонил примерно через час, пока я, закинув ноги на стол, лениво перелистывал томик «Потерянного рая» Джона Мильтона, взятого по дороге из колледжа в бывшей библиотеке Маркуса на бульваре Олимпик. Я едва добрался до сходки Сатаны и его адских приспешников в Пандемониуме и уже думал о том, чтобы перелистнуть ближе к финалу и изгнанию людей из рая, когда приятель позвонил и сообщил мне требуемую информацию: Абрахам Рэйми служил в морской пехоте с мая 1942 по март 1943 на эсминце «Нассау», участвовал в высадке на Гуадалканале, затем переведен на эсминец «Мишн Бэй», который в марте 1944 года был потоплен японским налетом. Во время авиаудара получил ожоги лица и повреждения рук, был эвакуирован вместе с остальными спасенными и доставлен в госпиталь на островах Мидуэй, затем переправлен в военный госпиталь «Святого сердца» в Кардиффе, недалеко от Сан-Диего. Оттуда он был выписан в сентябре 1944 года и комиссован по состоянию здоровья. От дальнейшего лечения отказался, в качестве контакта для переписки с военным ведомством оставил адрес некоей миссис Финуллы Йерден в Санта-Ане, где Рэйми планировал остановиться.

В последующие годы Рэйми неоднократно менял места проживания и адреса, на которые ему присылали военную пенсию – иногда чеки приходили в отделения банков, иногда по месту жительства, где он редко задерживался дольше двух лет. В основном Рэйми перемещался по западному побережью, но регулярно возвращался в Лос-Анджелес, видимо, действительно не желая терять связь с дочерью. Последним известным адресом значился пансион миссис Браунсвик, как и выяснили в полиции.

Я аккуратно заносил все полученные сведения в блокнот, когда в конторе зазвонил телефон. Я ожидал услышать голос секретарши Беллы, дежурившей сегодня на коммутаторе, но это оказался незнакомый мужчина.

– Дуглас Стин? – спросил он напористо.

– Я слушаю. С кем я говорю?

– Меня зовут Мортон Джасперс, я звоню по поручению сенатора Роббена. Насколько я понимаю, у вас с мисс Роббен достигнуто некоторое соглашение о работе. Сенатор хотел бы обсудить его с вами завтра в десять утра в своем поместье. Вы готовы записать адрес?

Продиктовав его, мистер Джасперс отключился так же решительно, как и начал разговор. Видимо, так и положено говорить помощнику сенатора-миллионера. Очевидно Пиппа все-таки решила рассказать деду о том, что наняла меня, и теперь он хочет лично узнать о результатах расследования, а, скорее всего, сообщить, что в моих услугах более не нуждаются. Мне было неприятно, что придется с утра тащиться на восток за пределы города, чтобы услышать, что я уволен, но в конце концов в последнее время я сам искал предлог, чтобы познакомиться с остальными членами семьи Роббен. К тому же я надеялся, что мне будет чем их заинтересовать.

До наступления вечера оставалось еще несколько часов, которые я провел в кинотеатре, а после перекусив в баре «Четыре туза» вкусными сэндвичами. Если бы я встретил детектива Гровенера, то непременно поделился с ним своими планами, но знакомых лиц я в тот вечер в баре не увидел.

План же заключался в том, что с наступлением сумерек я направился в парк Санта-Мария. Зимой, когда убили Рэйми, темнело намного раньше, поэтому в девять вечера там уже царила непроглядная ночь. Сейчас же в начале девятого еще вполне четко можно было разглядеть тропинки и каменные скамьи, а также лица людей, хотя случайных прохожих в это время в парке уже было не встретить.

Я достал заранее купленную бутылку бурбона, спрятанную в пакет, и расположился на одном из надгробий, делая вид, что пью. Как я предполагал, не более чем через четверть часа на другом конце скамьи нарисовалась парочка из двух благоухающих джентльменов и их хихикающей подруги, возбужденно переговаривающихся и тыкающих в меня пальцем. Еще двое скучали с показным безразличием на траве под раскидистым вязом в сорока футах[18] от меня, но я подозревал, что они ждали малейшего сигнала, что тоже приглашены на вечеринку.

– Не желаете ли угоститься? – я дружелюбно подтолкнул пакет с бутылкой по каменной поверхности, вынуждая моих новых соседей подвинуться ближе, чтобы продолжить знакомство.

– Ты што такой щедрый, мистер? – наконец не выдержал один из бездомных, парень в возрасте от двадцати до сорока в пальто болотной раскраски, которое, возможно, раньше было серым.

– Мне нужна информация, – честно признался я. – О черном парне, которого тут зарезали в январе. Эта бутылка ваша. Если скажете что-то интересное, у меня в машине есть еще парочка. На всех хватит.

– Ты што, шпик? – спросил меня болотный после минутного раздумья.

– Я не из полиции, если ты об этом. Меня наняла дочь убитого, я частный детектив. Если что узнаю, мне не обязательно докладывать копам. Девчонке просто не наплевать на своего отца.

Компания начала бурно совещаться. В какой-то момент второй парень, напоминающий средневекового алхимика, безрезультатно потратившего полжизни на поиски эликсира вечной молодости, извернулся и цапнул со скамьи отставленную мною бутылку. Дискуссия явно оживилась, к тому же парни из-под дерева уже открыто начали подбираться поближе. Все они выглядели анорексичными заморышами, но их было пятеро, включая неадекватную девицу, не перестававшую хихикать. Если бы им пришло в голову на меня напасть, не уверен, что смог бы справиться с этой оравой возбужденных маргиналов. На всякий случай я нащупал в кармане пистолет.

– Шастный тектифф, значт, – вернулся ко мне главный парламентер. – Зелень есть?

Я медленно залез в карман и вынул пятерку, помахав ею перед носом у бутылочного, потом убрал обратно.

– Тфацать, – немедленно ответил он, сделав решительный глоток из моей бутылки и даже не советуясь с коллегами.

– Двадцатка будет. Если я услышу что-то интересное.

– Тфай пять, – кивнул бутылочный. Девчонка захихикала.

Поколебавшись мгновение, я положил «линкольна» на скамью. Алхимик снова со змеиной ловкостью завладел добычей.

– Мы нигда его не фдели, – сообщил мне бутылочный и победно замолчал, будто выполнил условия контракта.

– Не видели кого? Того негра Рэйми? В тот вечер не видели или вообще?

– Фапще.

– И что?

– Серьезно, мужик, – вмешался алхимик, решивший внести ясность. – Копы показывали фото. Мы этого ниггера тут никогда не видели.

– Тфай тфацать, – решительно заявил бутылочный.

– Нет, ребята, извините. Я обещал двадцатку только за реальную информацию. Оставьте пятерку себе, купите на нее что-нибудь хорошее.

Я поднялся со скамьи.

– Я видела ангела, – вдруг захихикала девица.

Да ей наверное каждую ночь являлись то ангелы, то черти.

– Нет, правда, – продолжала она верещать. – Тем вечером. Копы мне не поверили. Настоящего ангела с небес в сверкающих доспехах. Только он скрывал их под черными крыльями, чтобы его не схватили демоны на земле. Ангел явился с небес и поразил черномазого, как сказано в Писании.

– Прис фсе скзала. Тфай тфацать, – подвел итог бутылочный.

– Нет, ребята, так не пойдет. Я плачу за информацию о людях, а не об ангелах.

– Здесь была машина, – пробубнил алхимик. – Такая информация пойдет?

– Какая машина?

– Маленькая.

– Где ты ее видел?

– Там, – махнул он рукой. – У тротуара. Я ходил отлить и заметил ее через кусты.

– И что тут такого?

– Да кто тут паркуется вечером? – удивился алхимик. – Тем более зимой.

– Ты разглядел марку и цвет?

– Не-а. Говорю ж, маленькая. Может, серая, зеленая, коричневая… или голубая.. Было темно, до фонаря далеко.

– Гони тфадцать, – судя по всему, бутылочный был казначеем этой группы.

Я осторожно вынул две десятки, стараясь сильно не раскрывать бумажник, положил их на скамью, а потом начал медленно пятиться, стараясь не выпускать компанию из поля зрения. В этот момент я понял, что давно потерял из вида парочку, лежащую под деревом. Куда они, черт возьми, делись? Пока мы беседовали, легкие сумерки сменились вечерней тьмой, так что я с трудом мог разглядеть, что происходит в паре ярдов. На соседней аллее маняще светил редкий неразбитый фонарь, и я быстро стал двигаться в его сторону, держа палец на спусковом крючке.

Вдруг моя голова напоролась на что-то очень твердое, все фонари в парке загорелись яркими огнями, а потом свет совершенно померк.

Глава 15

Я пришел в себя и некоторое время катался по лужайке, охая от боли и тошноты, стараясь принять сидячее положение. К счастью, когда мне заехали по черепу, шляпа смягчила силу удара. Машинально взглянул на часы, чтобы попытаться определить, сколько времени я был в отключке, и обнаружил, что они пропали с запястья. Ничего страшного, это был грошовый «Таймекс», но все равно я ощутил обиду.

Потом похлопал себя по карманам, оценивая ущерб. Как я и предполагал, парковая команда меня практически вычистила, благородно оставив только ключи и бумажник с водительскими правами и детективной лицензией. Очень мило с их стороны, не хотелось бы тратить время на восстановление документов. Естественно, все наличные исчезли. Как и мой пистолет.

Я проклял собственную самонадеянность. С тех пор, как я ушел из полиции и получил лицензию детектива, я старался брать с собой оружие только в исключительных случаях, остальное время он прохлаждался у меня в квартире или в сейфе в конторе. Потому что я по опыту знал, что на любого идиота с пистолетом всегда найдется другой идиот, который может у него этот пистолет отобрать. И, надо же, именно я и стал жертвой своего мудрого наблюдения.

Когда мне наконец показалось, что земля перестала вращаться, я попытался встать с лужайки, сжавшись от боли, не только в голове, но и в животе и ребрах. Видимо, грабители в порыве разочарования пнули меня еще несколько раз, пока я был без сознания. Ведь в бумажнике у меня оставалась только пятерка и три купюры по доллару.

С трудом я добрался до машины, по дороге избавившись от остатков ужина. Прочие обитатели парка Санта-Мария, уже располагающиеся на ночлег в уютных кустах и на скамьях-мегалитах, не проявили к моей деятельности ни малейшего интереса.

Доехав до дома, я съел две таблетки перкодана, запив виски, и провалился в мрачный сон, едва не забыв, что на следующий день меня ожидают к десяти утра в поместье Роббенов.

Наверное было бы даже неплохо, если бы я об этом забыл, потому что, проснувшись в восемь утра и взглянув на себя в зеркало, я обнаружил, что глаза окружены фиолетовыми тенями, а на челюсти проступил отчетливый синяк. Еще более явственный кровоподтек в районе грудной клетки причинял значительные неудобства, пока я принимал душ и натягивал чистую рубашку, а огромная шишка на затылке едва не помешала причесать волосы и надеть шляпу.

Наверное, стоило бы позвонить позвонить Виму Роббену и перенести визит, потому что в качестве альтернативы у меня было много более интересных занятий: посетить доктора, написать заявление в полицию, наконец просто рухнуть обратно в постель и пролежать с закрытыми глазами до самого вечера. Но, во-первых, у меня совсем не было желания вновь вступать в словесную баталию с дотошным Перкинсом, а во-вторых, еще две таблетки перкодана временно придали мне заряд бодрости, так что я завел машину и поехал на восток по десятому шоссе.

Чтобы отвлечься от пульсирующей боли в затылке, мигающих огоньков и периодически накатывающей тошноты, я стал по дороге вспоминать информацию о семействе Роббен, полученную от Неда Камински, редактора светской хроники в «Икземинере» и моего старинного приятеля.

Итак, Уильям, а точнее Уиллем Роббен, он же просто Вим. Родился в 1887 году, единственный сын Кристиана Роббена, предпринимателя с Востока, сумевшего расширить маленькое семейное офтальмологическое ателье до национального концерна, охватившего филиалами всю территорию страны от океана до океана. Женился Кристиан поздно, поскольку большую часть жизни пылал только одной страстью – к приумножению капитала. Собственно, и женитьба его была в большей степени обусловлена интересами бизнеса, старый Кристиан взял в жены юную наследницу конкурентной фирмы с Западного побережья, которую успешно присоединил к своей очечной империи.

Обеспечив себя законным наследником, Кристиан Роббен вновь утратил интерес к матримониальным делам и сосредоточился на любимом детище, корпорации «Роббен Лензес», которую к началу нового века сумел превратить в разветвленную структуру. Компании принадлежали не только собственные магазины и фабрики, но и исследовательские лаборатории – старый Роббен готов был сунуть нос в любое перспективное дело, касающееся оптики. Как и положено алчному промышленному магнату, на склоне лет Кристиан обеспокоился увековечением собственного имени и занялся филантропией. Правда, весьма умеренно. Кроме колледжа Роббена старик успел заложить только пару научных библиотек и скромный фонд, поддерживающий молодых физиков.

Так что в результате его сыну Виму досталась крепкая доходная корпорация, славу которой он также сумел преумножить. Как уже было сказано, Вим был единственным сыном и наследником. У Кристиана Роббена была младшая сестра Филиппа, вышедшая замуж за представителя голландской семьи, переселившейся в Новый Свет еще в XVII веке, парня по имени Антони Де Бур (переселившейся, видимо, прямо с фермы, усмехнулся я, вспомнив разговор с Маркусом). Но по американским меркам эта семья считалась старой европейской аристократией, правда, сильно поиздержавшейся. Кристиан ничего не оставил сестре и своему племяннику Арьену Де Буру, хотя Вим всю жизнь очень тепло относился к двоюродному брату, который был его младше на пять лет, и нередко спонсировал его различные начинания.

В 1910 году Вим Роббен увлекся политикой. Он превратил «Роббен Лензес» в акционерное общество, нанял опытных управленцев, сложив с себя все полномочия в компании, а сам стал большую часть времени проводить в Вашингтоне, будучи избранным в нижнюю палату Конгресса от какого-то из лос-анджелесских округов. Там он встретил свою будущую жену Эллен Янссен, одну из самых красивых дебютанток Восточного побережья. Ее красота и амбиции во многом подтолкнули карьеру мужа.

В 1914 году у супругов родился сын Кристиан, названный в честь деда, а спустя шесть лет дочь, нареченная в честь бабушки с материнской стороны, некоей Кирстен Янссен, чем-то прославившейся в Нью-Йорке, но Нэд не мог точно сказать, чем именно. Правда, девочку назвали на американский манер Кристиной или сокращенно Тиной.

После рождения дочери Вим взял небольшой перерыв в своей политической деятельности и построил для семьи огромное поместье к югу от Пасадены в предгорье холмов Сан-Габриэль, между Университетом Лос-Анджелеса и Монтерей-Парком. Весь этот регион благодаря мягкому климату и великолепным видам заслужил славу калифорнийской Швейцарии, кроме того, недалеко от поместья располагался колледж Роббена – любимое детище отца Вима.

Семейную идиллию нарушила трагедия: в 1924 году покончил с собой кузен Вима, Арьен Де Бур. Молодой человек, несмотря на свою короткую жизнь, успел проявить себя как неутомимый исследователь. Он участвовал в опасных экспедициях по Южной Америке, где сумел один из всего отряда спастись от кровожадных индейцев, путешествовал на верблюдах из Индии в Турцию через Пенджаб и Афганистан, где чуть не погиб в поединке чести с одним из местных князьков, прорубался сквозь дебри Африки, где был едва не съеден пигмеями-каннибалами. Кроме того, Арьен Де Бур провел несколько недель на плоту в Тихом океане, почти умерев от жажды, когда его судно затонуло в районе Микронезии, чудом спасся во время поломки воздушного шара над Аппалачским хребтом и был на волосок от того, чтобы быть насаженным на вилы русскими крестьянами в Сибири, которые приняли его на немецкого шпиона.

В 1918 году Де Бур записался добровольцем в американский экспедиционный корпус на европейском фронте и принял участие в битве на Марне, не получив ни единой царапины.

Обо всех своих приключениях Арьен Де Бур писал подробные отчеты в газеты, которые доходили даже до Лос-Анджелеса. Ходили разговоры о том, что он договорился с издателями о выходе книги и даже ведет переговоры с голливудскими студиями об экранизации.

Однако неожиданно удача капитально изменила Арьену. Будучи в гостях у своего кузена в его поместье, однажды ночью молодой человек пустил себе пулю в висок, оставив прощальную записку. Вскрытие показало, что в мозгу у него была неоперабельная опухоль размером с мяч для гольфа, которая в ближайшее время должна была привести к неминуемой смерти, что и подтвердил лечащий врач Де Бура, сообщивший ему диагноз незадолго до самоубийства.

Вим Роббен постарался увековечить память неутомимого кузена. В его честь была учреждена исследовательская стипендия, кроме того, его именем была названа новая коллекция экипировки для охоты и сафари, включавшая солнечные очки, бинокли и оптические прицелы.

О третьем поколении семьи Нэд смог мне сообщить совсем мало. Кристиан-младший посвятил жизнь юриспруденции, но в академическом смысле: после окончания Гарвардской школы права, он некоторое время преподавал «где-то на востоке», в 1938 году женился на Беттани Миллер, ничем себя на светском поприще не проявившей. В 1944 году у пары появился сын Алан (может, Кристиан с женой ничего и не скрывали в своем университетском кругу, но Нэд не знал, что мальчик усыновлен), ныне студент колледжа Роббена, ни в чем предосудительном не замеченный.

С Тиной дела обстояли интереснее. В свое время она отказалась участвовать в балах дебютанток, поступила в колледж, активно увлекалась левыми идеями и даже вроде бы состояла в Компартии. Все это могло очень сильно подпортить политическое положение Вима, ставшего к тому времени сенатором, но потом началась война, Тина умерла, и об этой истории больше не вспоминали, тем более, что в конце 40-х Вим на этот раз окончательно ушел из большой политики и сосредоточился на бизнесе.

Внучка Вима, Пиппа, по словам Нэда, была «боже, как хороша», к тому же ее частые появления вместе с дедом принесли последнему огромную популярность среди цветных, хотя для демократа он всегда был излишне консервативен. Камински выразил сомнения по поводу успеха кампании за избрание Кристиана в Конгресс, хотя признал, что его поддержат многие, рассчитывающие на благодарность клана Роббенов, кроме того, в Калифорнии традиционно любят богатых и красивых.

Глава 16

То, что я оказался в настоящем поместье, а не просто на загородной вилле, я понял сразу, едва заехал в монументальные ворота из камня и витого чугуна. Дома от ворот видно не было. Точнее один дом все-таки был виден, симпатичное одноэтажное бунгало с каминной трубой и террасой, в котором я бы сам с удовольствием поселился, и оно оказалось коттеджем смотрителя.

Неспешно катя по мощеной дорожке, я решил, что размерами имение не уступает территории колледжа, растянувшись на сотню акров, если не больше. Где-то вдалеке я заметил маленькие фигурки пасущихся лошадей. Я не сомневался, что, кроме конюшен у Роббенов есть собственное поле для гольфа, теннисные корты и бассейн настоящих олимпийских размеров. Как оказалось, я ни в чем не ошибся, упустив только вертолетную площадку, на которой скучал «Хьюз-269», напоминавший глаз стрекозы. Как я позже выяснил, именно этот транспорт предпочитал мистер Роббен, чтобы добираться до аэропорта, где его ждал собственный самолет.

Наконец я сам добрался до хозяйского дома, хотя, честно признаюсь, в этом поместье не хватало указателей. Один раз я чуть было не уехал в сторону гостевого коттеджа или каких-то хозяйственных построек, к счастью, меня тут же поправили садовники, подрезающие розовые кусты и пропалывающие цветущие клумбы.

В отличие от величественного ансамбля колледжа Роббена, для собственного жилища Вим выбрал нейтральный колониальный стиль. То есть архитектор очевидно не утруждал себя чем-то изысканно-историческим или модернистским – прямоугольный фасад с широкой террасой и арочной колоннадой на двух первых этажах тянулся, куда хватало глаз, и терялся в зарослях бурно цветущих деревьев. Камински сказал мне, что в особняке Роббенов вроде бы пятнадцать ванных комнат. При этом на территории поместья находилось еще несколько гостевых коттеджей, так что даже непредвиденным визитерам было где разместиться, чтобы не устраивать с утра очередь в туалет или экономить горячую воду для душа.

Я также знал, что это была далеко не единственная недвижимость Роббенов. Вим владел пентхаусом в Вашингтоне, зимним домом в Аспене, поместьем на Гавайях, шале в Швейцарии и еще десятком чуть более скромных жилищ в разных частях света.

Надо сказать, я удивился, не увидев фахверки и прочие атрибуты голландских корней Роббенов в их жилище, и зашел в дом, так и пребывая в недоумении, как именно Вим и его супруга распоряжаются всеми пятнадцатью ванными комнатами, если только они не пускают в них мыться одновременно всех слуг и садовников.

Когда дворецкий – тот самый недоверчивый Перкинс, чьи подозрения еще больше усилились, когда он взглянул на мое лицо – впустил меня в дом и проводил через анфиладу в гостиную, мое недоумение только усугубилось. Дом был обставлен ровно таким образом, как представляют себе жилища богачей в Голливуде: дубовые полы, ковры, гобелены, старинная мебель, медные люстры, колонны дорического ордера, со вкусом развешанные картины на стенах и вазы с охапками свежих цветов. Но я не почувствовал здесь ни капли личного присутствия владельцев. Как будто я и правда оказался в тщательно выстроенных декорациях, которые поддерживали в идеальном порядке.

Может, хозяевам было просто наплевать, где они живут, потому что у них были заботы поважнее? Например, копить миллионы или рваться к вершинам власти. Просто в какой-то момент Вим собрал архитекторов, дизайнеров, специалистов по интерьеру и представителей художественных галерей и сказал им – а постройте-ка мне жилище, соответствующее моему статусу.

В небольшой гостиной меня уже поджидало семейное сборище. Кроме Пиппы, прямо сидевшей на антикварном стуле красного дерева, я узнал самого бывшего сенатора, его супругу и сына.

– Мистер Стин? Позвольте представиться, я Вим Роббен, – сенатор встал из кресла и подчеркнуто демократическим жестом протянул руку.

– Господи, что у вас с лицом? – спросил он, подойдя поближе.

Пока я объяснял обстоятельства вчерашней переделки, то сам сумел внимательно изучить присутствующих. Сенатор Роббен был именно таким, каким его запечатлели газетные фотографии и описала Аманда. Ширококостное волевое лицо и массивная фигура человека, уже начавшего грузнеть, но еще пытающегося поддерживать себя в форме. Седые волосы чуть длиннее положенного действительно напоминали гриву, особенно в сочетании с небольшими бакенбардами. Серые глаза внимательно следили за мной, словно их обладатель взвешивал каждое слово моего рассказа. В них не было ни капли сочувствия.

– Вы не хотите присесть, мистер Стин? Может, попросить принести вам что-то выпить? Или мы можем позвонить нашему домашнему врачу, чтобы он вас осмотрел, – подала голос Эллен Роббен, которая в отличие от внучки не сидела, а стояла совершенно прямо, лишь слегка облокотившись на каминную полку.

Аманда не преувеличила – это была почти идеально красивая женщина, достойная сравнений с Еленой Прекрасной, если бы та не была бессмертной дочерью Зевса, а старела, как обычная полубогиня. Несмотря на то, что миссис Вим Роббен было уже за шестьдесят, выглядела она на сорок. Густые волосы пепельно-русого оттенка были уложены в высокую прическу. Если этот цвет и был результатом работы парикмахера, то она была безупречной. О возрасте свидетельствовали лишь небольшие морщинки вокруг глаз и у рта и вертикальная складка, отчетливо проявившаяся между тонкими бровями, когда Эллен выразила участие к моей скромной персоне. На лице сияли ярко-синие глаза, даже более глубокого и насыщенного цвета, чем у Пиппы. Женщина была высокой, возможно, излишне сухощавой, однако ее фигуре могли позавидовать миллионы юных девушек, несмотря на то, что одета она была в простую бежевую блузку и твидовую юбку. Твид облегал также могучие плечи сенатора, вообще все присутствующие мужчины были облачены в твидовые пиджаки, а женщины одеты подчеркнуто скромно, словно они собрались позировать на журнального фото о прелестях простой сельской жизни.

Я порадовался, что меня не пригласили на обед, поскольку Роббены были явно из тех, кто переодевается к вечерней трапезе, а мне не хотелось брать в прокате смокинг.

Еще один мужчина встал и переместился к миссис Роббен у камина, уступив мне свое кресло напротив кресла сенатора.

– Позвольте представить присутствующих, мистер Стин, – продолжил Вим, возвращаясь на свое место. – Моя супруга, Эллен. Пиппу вы уже знаете. Это мой сын Кристиан, а также Мортон Джасперс, моя правая рука и многолетний помощник.

Последняя реплика относилась к мужчине, уступившему мне кресло. Он казался ненамного младше Вима, а выражением лица и повадками напоминал хорошо обученную овчарку.

Что касается Кристиана, то я не мог его толком рассмотреть, поскольку профессор стоял у окна и демонстрировал полное отсутствие интереса к беседе, пуская кольца дыма из трубки. Я мог только заметить, что он был также высок и статен, как и отец, а на солнечном фоне выделялся абрис его точеного профиля и буйных вьющихся волос. Услышав свое имя, Кристиан ненадолго повернул голову в мою сторону, что-то пробормотал, а потом вновь вернулся к трубке и изучению весеннего пейзажа.

– Прискорбное происшествие, – покачал головой Вим Роббен. – Только подтверждает ужасную репутацию парка Санта-Мария. Интересно, городские власти собираются с этим что-то делать?

– Вы заявили в полицию о нападении? – вдруг спросил Кристиан.

Голос его звучал глухо и отрывисто, словно каждое слово он произносил по отдельности, как робот, без интонации целой фразы.

– Собирался. В списке дел на сегодня.

– Хорошо, – кивнул Кристиан и снова отвернулся к окну.

– Я был слегка… раздосадован, узнав, что Пиппа проявила такое безрассудное самоуправство, – медленно проговорил Вим.

Пиппа еще сильнее выпрямилась на своем стуле и сверкнула в сторону деда своими прозрачными глазами.

– Наверное, моя внучка вам рассказала, что мы все не чувствуем удовлетворения от расследования, проведенного полицией. Я не хотел давить на департамент, создавая ощущение, будто дело моего зятя является приоритетным, в то время как сотни добропорядочных жителей Лос-Анджелеса и окрестностей каждый день подвергаются опасности криминального нападения и даже убийства… Взять хотя бы ваш вчерашний случай… Скажу прямо, идея нанять частного сыщика принадлежала мне. Я предлагал Пиппе обратиться в какое-то крупное агентство, способное выделить несколько оперативников, чье техническое оснащение в чем-то превосходит возможности государственных служб…

– Я предлагал мисс Роббен то же самое, – прервал я его.

– Но… – осекся сенатор. – Тем не менее вы провели какую-то работу. Уже есть результаты?

– Я бы хотел вначале поговорить с мисс Роббен.

– Моя внучка не является вашей клиенткой, – Вим Роббен говорил по-прежнему доброжелательно, но его голос поднялся на четверть тона. – Пока что мы с женой представляем ее интересы.

– Юридически Пиппа может быть клиенткой мистера Стина, – опять заговорил Кристиан своим механическим голосом, заметно запнувшись на имени племянницы. – Даже несовершеннолетний может нанять человека для исполнения определенного контракта.

Пиппа вопросительно посмотрела вначале на меня, потом на деда.

– Но я совсем не возражаю, чтобы мистер Стин поделился со всеми своими выводами. Кажется, он что-то обнаружил. Если вы не хотите слушать меня, может, послушаете его.

Преодолевая тошноту и головокружение, я рассказал о своих недавних изысканиях.

– Значит, вы считаете, что Эйба… моего зятя… убили преднамеренно, инсценировав случайную драку? И это как-то связано с его участием в деятельности Юго-Западного комитета?

– Многое говорит о том, что мистер Рэйми был знаком с нападавшим. Чтобы пронзить горло таким маленьким ножичком, нужно стоять очень близко или атаковать сзади, как учат морских десантников. Но в таком случае след от удара имел бы другое направление. Патологоанатом заключил, что мистера Рэйми ударили спереди, причем, убийца был правшой.

Тут я понял, что слегка переборщил. Пиппа побледнела, а ее бронзовая кожа приобрела зеленоватый отлив. Эллен заметила это, подошла к внучке и нежно погладила ее по плечу.

– Вы не могли бы воздержаться от кровавых подробностей, мистер Стин? – возмущенно произнесла она.

– Прошу прощения. Я еще не совсем пришел в себя. Так, что касается, комитета… у меня нет твердой уверенности. Я ведь занимаюсь делом меньше двух суток. Пока говорить рано, но они там определенно что-то скрывают, а их начальник Гаррисон уж как-то сильно суетится, пытаясь убедить меня, что Рэйми не делал ничего особенно и что никто его не видел с прошлого лета.

– Я знаком с Вирджилом Гаррисоном, – кивнул Вим. – Он опытный политик, последние десять лет упорно полз к верхушке движения за права черных, а сейчас, что называется, «поймал волну». Согласен, Вирджил скорее интриган, чем бесстрашный боец, но он по-своему честный. К тому же он утверждает, что во время убийства был на встрече в мэрии, а потом на официальном обеде. Это, как вы понимаете, не сложно проверить.

– Но он может знать нечто о сотрудниках своего офиса и покрывать их. Ради общего дела, например.

– Все это притянуто за уши, Стин. Вирджил не из тех, кто будет покрывать убийцу, тем более ради комитета – ведь всегда есть риск, что правда выйдет наружу, тогда это дискредитирует всю организацию. Мне кажется, вы лаете не на то дерево. Однако если уж взялись… Не скрою, нам с Кристианом сейчас выгодно иметь Юго-Западный комитет в союзниках…

Вим посмотрел в сторону сына. Тот рассеянно кивнул, не отрывая взгляда от окна.

– Так что если вы будете бросаться беспочвенными обвинениями, то не смейте прикрываться именем нашей семьи.

Вот сейчас меня и рассчитают, подумал я.

– Однако, – продолжил Вим после паузы. – Вы проделали серьезную работу за короткое время и увидели то, что проглядела полиция. Хотя я не считаю ваши выводы бесспорными, однако они заслуживают внимания. Департамент за три месяца не продвинулся ни на шаг. Я готов поддержать решение Пиппы и выписать вам чек на пять тысяч долларов, если вы найдете убийцу моего зятя и сможете отдать его в руки правосудия. Это не считая текущих расходов, естественно.

Я немного потряс головой, решив, что после удара у меня начались слуховые галлюцинации. Человек, который летает в аэропорт на частном вертолете, предлагает пятьдесят сотен за убийцу отца своей внучки, причем, завернутого в подарочную коробку, которую следует передать «в руки правосудия». Либо Вим Роббен феноменально жаден, либо он таким образом демонстрирует явное презрение к покойному зятю. И ко мне тоже, поскольку, по его мнению, я наверное должен запрыгать от радости.

Видимо, мое мнение разделяла миссис Роббен, которая изумленно взирала на мужа, продолжая гладить Пиппу по плечу.

– Хорошо, пусть будет десять тысяч, – с усилием произнес Вим, видимо, уловив телепатические сигналы своей супруги. – И еще. Поскольку вы работаете один, думаю, вам не помешает помощь. По всем вопросам вы можете обращаться к Мортону Джасперсу, он полностью в вашем распоряжении. Он также выпишет вам чек на покрытие текущих расходов.

Мортон молча наклонил голову вбок в совершенно овчарочьей манере.

– Думаю, встреча закончена. Нас с женой ждет на ленч судья Дебейки. Дорогая.

Вим хлопнул ладонями по подлокотникам, пружинисто встал из кресла и протянул руку Эллен. Вся комната пришла в движение. Пиппа тоже начала подниматься, что-то вполголоса говоря своей бабушке. Кристиан отлепился от окна и начал молча двигаться к двери. Теперь я мог разглядеть, что он был действительно поразительно красив. Его лицо в обрамлении белокурых кудрей напоминало фреску Микеланджело. Ангел или Люцифер? Он с сосредоточенным выражением лица пытался убраться как можно скорее со сборища, на котором явно не хотел присутствовать.

– Подождите, – попытался я возвысить голос, хотя из горла вырвалось какое-то карканье. – У меня есть к вам пара вопросов. Я не займу много времени. Но раз уж я здесь… скажите, когда вы в последний раз видели мистера Рэйми?

– Я же вам говорила, мистер Стин, – первой откликнулась Пиппа. – Год назад, во время прошлых пасхальных каникул. Когда я приехала летом, папы уже не было по старому адресу.

– Я не видел Эйба очень давно, – сердито ответил Вим. – Не уверен, что мы вообще встречались с тех пор, как Пиппа вернулась из Швейцарии.

Кристиан и Мортон оба молча пожали плечами.

– Я не помню, чтобы видел Эйба с тех пор, как Пиппа была маленькой, – медленно ответил Кристиан.

– А вы? – обратился я лично к Эллен.

– Я не помню… – замялась женщина.

– Последняя домовладелица Рэйми, некая миссис Браунсвик утверждает, что незадолго до отъезда к нему приходила «шикарная белая леди».

Конечно, миссис Браунсвик наградила гостью совсем другими эпитетами, но синие глаза миссис Роббен вспыхнули.

– Да, я вспомнила. Я приходила к Эйбу домой в начале прошлого лета. Эта… дама… была очень воинственной.

– Но Эллен! – воскликнула Пиппа.

Видимо, миссис Роббен была не из тех, кто разрешает на людях называть себя бабушкой.

– Прости, что не сказала тебе, дорогая. Я и правда забыла, к тому же я думала, что он снова куда-то уехал и просто… не придавала этому значения. Эйб позвонил сюда, в поместье. Не помню, где ты был, дорогой, это был конец мая или самое начало июня…

– Наверное, я ездил на завод в Далласе, – неуверенно сказал Вим.

– Эйб просил денег, – решительно продолжила Эллен. – Его выгнали с последней работы, и у него опять началась черная полоса. Я решила лично к нему съездить и посмотреть, в каком он состоянии. В конце концов, скоро должна была приехать Пиппа, я не хотела, чтобы она застала… отца… в непотребном виде.

– Но почему ты никому не сказала? – возмутился Вим. – Мортону, например, или Крису? Как ты могла поехать туда одна?!

– Крис принимал экзамены, а я не могу все время звать на помощь Мортона, дорогой. Он твой бывший секретарь, а не мой мальчик на побегушках. К тому же я поехала не одна. Со мной был Фульхио, наш шофер.

– И что произошло? – вклинился я.

– Да ничего особенного, – отмахнулась Эллен. – Как я и сказала, Эйб был в депрессии и пьян. Я убеждала его… снова лечь в клинику, говорила, что мы все оплатим. Он отказался. Прости дорогая, я не хотела тебе всего этого говорить. В итоге я просто оставила ему денег. По-моему около двухсот долларов. Я не хотела… я боялась, что, что…

– Что отец упьется до смерти, – мрачно закончила Пиппа.

– Ну, он был взрослым человеком, и я не могла решать за него, как ему поступать со своей жизнью. Честно говоря, когда ты тем летом сказала, что Эйб съехал из своей ночлежки, мне было немного стыдно тебе признаться, что я дала ему денег. Я подумала, что он снова ввязался в какую-то авантюру. Или решил начать жизнь с чистого листа в другом городе. Эйб уже так несколько раз поступал, но потом снова срывался.

Что ж. Это объясняло, откуда у Эйба появились деньги, чтобы заплатить вперед за комнату. Куда бы он ни исчез, он явно рассчитывал вернуться не позже чем через три месяца.

Старшие Роббены наконец попрощались со мной и чинно выплыли из комнаты. Кристиан сбежал намного раньше, не дожидаясь окончания рассказа матери. Пиппа последовала за Эллен, продолжая что-то у нее взволнованно выспрашивать. Остались мы вдвоем с Мортоном.

Я вспомнил, что бывший сенатор определил своего бывшего секретаря моим новым помощником.

– Не подскажете, я смогу где-то достать в этом доме фотографию Рэйми при жизни? Я пытаюсь понять, чем он занимался последние месяцы, а снимок из морга как-то не располагает людей к откровенности.

– Идемте, – рявкнул Мортон и устремился через анфиладу комнат.

Мы оказались в помещении, которое я бы назвал «музыкальной залой», поскольку в центре стоял рояль. Однако неизвестно, пользовались ли инструментом по назначению, потому что на рояльной крышке, а также на каминной полке и шкафчике для музыкальных пластинок громоздились снимки с рамках.

– Важные фотографии стоят в кабинете сенатора и в парадной гостиной. Там, где он с Вильсоном, Рузвельтом и Трумэном. Где они с миссис Роббен на различных мероприятиях в Вашингтоне или здесь в Калифорнии. Например, сенатор с Пэтом Брауном[19], избранным четыре года назад губернатором Калифорнии. Естественно от демократической парти. Или как миссис Роббен прошлым летом торжественно открывает школу для неимущих в Анахайме. А здесь семейные снимки. Даже те, которые не каждому стоит видеть.

Мортон покопался в рамках на рояле и извлек одну, которую подтолкнул ко мне. На фотографии был изображен Эйб в джинсах и рубахе в горошек, держащий за руку пятилетнюю Пиппу. Эйб смотрел в камеру исподлобья и криво улыбался из-за стянувшего кожу шрама. Судя по фону, фото было сделано на какой-то передвижной ярмарке.

– Как вы понимаете, Рэйми не был любителем фотографироваться, – пояснил Мортон. – Так что Пиппа очень дорожит этим снимком. Постарайтесь не потерять.

Я аккуратно вынул фото из рамки и положил во внутренний карман пиджака.

– Можно еще посмотреть? – спросил я, кивая на ряды снимков.

– Валяйте. Только Рэйми тут больше нет.

Я узнал молодых Вима и Эллен, позирующих с двумя маленькими детьми. Видимо, юную Тину с новорожденной Пиппой, снятой явно любительской камерой: она была одета в какое-то серое мешковатое платье, а слипшиеся светлые волосы безжизненно висели, будто девушку только что окатили ушатом воды, но это не умаляло ее красоты. Юная мать напоминала сказочную русалку, которая только что приволокла на берег своему рыбаку плод их любви.

Было довольно много фотографий Кристиана и Тины в отрочестве: на лошадях, в школьной форме, с клюшками для лакросса, в квадратных выпускных шапочках. Везде сестра дерзко улыбалась, а брат глядел сосредоточено и печально.

Особняком стояли фотографии их матери времен ее светской юности: в шикарном бальном платье начала века, в конной экипировке и со стеком в руке, с большим английским луком, в купальном костюме, который, несмотря на свою целомудренность, не скрывал великолепия ее фигуры и длинных ног. Аманда была права, красота молодой Эллен скорее пугала, наверное не так много ухажеров могли решить, что они достойны этой белокурой богини.

Еще я заметил несколько снимков, где Эллен и Вим позировали с третьим молодым человеком. На пляже, на фоне автомобиля, в вечерних туалетах с бокалами в руках. Этот же персонаж, уже в одиночестве, был заснят в экспедиционном костюме по моде начала века. На другом фото Эллен, одетая в костюм для сафари, стояла рядом с тем же молодым человеком на фоне пустыни, верблюдов и мертвого льва или еще какого-то незадачливого представителя семейства кошачьих.

– Арьен Де Бур, кузен сенатора. Знаменитый исследователь, возможно, вы о нем читали. Они были очень дружны, мистер Де Бур всегда останавливался в поместье, когда приезжал в Калифорнию. Здесь же он и застрелился, когда узнал, что смертельно болен. Вы заметили, что Кристиан как будто немного заикается? – неожиданно спросил меня Мортон.

– Да, мне так показалось.

– Потому что именно он нашел труп дяди. Мальчику было всего десять лет. Он был очень привязан к Арьену, отправился сразу после завтрака к нему в коттедж и обнаружил, что тот выстрелил себе в голову. Это стало настоящим шоком для Кристиана, он почти год после этого не разговаривал. Совсем. Пришлось показывать мальчика специалистам. Потом речь у него выправилась, но не до конца. Знаете, что интересно? Когда Кристиан с семьей вернулся, чтобы преподавать в Роббене, он выбрал для жизни именно тот самый коттедж, в котором застрелился Арьен. Интересно у некоторых людей устроен мозг, не находите?

Ого. Кажется я недооценил Мортона. Если он и был преданной овчаркой, то овчаркой весьма разговорчивой и с собственным мнением.

– Давно вы работаете на Роббенов? – спросил я.

– Ох, дайте вспомнить. Я начинал в штабе сенатора, еще когда он только избрался в нижнюю палату. Потом когда он уехал из Вашингтона, то пригласил меня стать его личным секретарем. Я был уверен, что вскоре мы вернемся в Капитолий, так оно и произошло. Потому после войны сенатор предложил мне место в администрации «Роббен Лензес». Так что мы знакомы без малого полвека.

– То есть вы в курсе и всех вашингтонских интриг и дел предприятий Роббенов?

– Да что вы. Моей основной работой всегда была… ммм…. персональная помощь сенатору. Он давал поручения, а я их выполнял. От сбора информации на его политических оппонентов до рецепта коктейля «Май Тай»[20]. Да, представляете, он срочно потребовался для какого-то приема, уже не помню, почему. А вы попробуйте раздобыть рецепт «Май Тай» в Вашингтоне сразу после войны. Там о нем слыхом не слыхивали. Я поначалу решил, что это какое-то индокитайское месиво, даже звонил в ООН. А оказалось, что он родом из Калифорнии. Вы когда-нибудь пробовали «Май Тай»?

– Не доводилось.

– Будете в Окленде, обязательно попробуйте. Знакомые знакомых рассказали мне, что пили его в полинезийском баре, так я полночи тогда потратил, чтобы дозвониться до владельца. Представляете, чего только нет в Америке?

– Вы и сейчас работаете на Вима Роббена? Выполняете все его поручения?

– Нет, – засмеялся Мортон. – Я уже скорее… друг семьи. Несколько лет назад я решил выйти на пенсию, поскольку сколотил небольшой капитал. В отличие от сенатора, я не живу бизнесом или политикой. Я купил дом в Коннектикуте, откуда я сам родом. Там провожу лето, когда мне надоедает калифорнийская жара. Но мы за эти годы с сенатором привязались друг к другу. Так что он предоставил мне в пожизненное пользование один из коттеджей в поместье. Он часто советуется со мной в сложных вопросах. Или просит о помощи… вот в таких ситуациях. Ведь тут дело касается семьи все-таки. Итак, вы готовы? Поехали?

Глава 17

– Куда? – опешил я.

– Это вы мне скажите, – ответил Мортон, привычно склонив голову набок. – Если меня спросить, то вариантов несколько. Например, в больницу. Вид у вас, прямо скажем, неважный, к тому же вы периодически начинаете шататься. Я бы на вашем месте проверился на предмет сотрясения мозга. Это опасная штука, знаете ли. Ну уж за руль вам точно в таком состоянии лучше не садиться. Ради безопасности простых избирателей Лос-Анджелеса.

Он говорил доброжелательно, но уверенно, и я начинал понимать, почему Вим Роббен даже на пенсии ценил помощь Мортона. Тем не менее я покачал головой.

– Я не собираюсь в больницу. Не так уж и сильно я схлопотал, к тому же шляпа смягчила удар. Меня скорее беспокоят ребра, по которым эти ребята лупили ботинками. Это болезненно, но скоро пройдет. Не первый раз.

– Как скажете. Но за руль я вас все равно не пущу. Выбирайте, или я с вами или вызовем вам такси. Машину отгонят, куда вы скажете.

Поскольку я и правда нетвердо стоял на ногах, то решил, что помощь Мортона мне не повредит, поэтому отдал ему ключи от машины.

– В полицию? – спросил он, заводя мотор.

– Почему в полицию?

– Писать заявление о нападении, – разжевал он мне.

О, черт, я совсем забыл, что у меня украли пистолет. Видимо, после удара я сильно утратил умственную форму. Конечно, надо обязательно написать заявление. Но я решил, что могу обождать с этим делом пару часов.

– Нет, это позже. Давайте вначале съездим на юг. Надо посетить одну старую даму.

Судя по телефонной книге, миссис Финулла Йерден все еще проживала в Санта-Ане, правда, адрес, который указал Рэйми при выписке из военного госпиталя, отличался на одну цифру.

На узкой прямой улочке впритык друг к другу стояли симпатичные разноцветные одноэтажные домики с крохотными палисадниками, и, судя по всему, не менее компактными задними лужайками.

После моего звонка на крыльцо вышла румяная дама лет шестидесяти с розовым шарфом, обернутым вокруг головы на манер тюрбана. Вокруг ее ног, обтянутых чулками, вились две кошки, рыжая и полосатая.

– Миссис Йерден?

– Да. Только я ничего не покупаю. Господи, неужели у вас такая тяжелая работа? – сочувственно спросила она, изучая мое лицо.

– Я частный детектив, Дуглас Стин, а это Мортон Джасперс, мой… компаньон, – я достал из бумажника лицензию в пластиковом чехле. – Мы хотели бы поговорить с вами о давнем жильце, Абрахаме Рэйми. Надеюсь, вы помните. Он поселился у вас в самом конце войны, комиссовавшись из госпиталя. У него еще были обожжены лицо и руки…

– Абрахам! Естественно я помню мистера Рэйми. А что с ним такое случилось? И как это связано со мной. Ой, да не стойте на крыльце, а то вы похожи на проповедников. Заходите внутрь, я налью вам свежей орчаты[21]. У меня была жилица-мексиканка, она научила меня делать замечательную орчату. Есть и обычный свежий лимонад по рецепту моей покойной свекрови, пусть земля ей будет пухом.

В течение ближайших двадцати минут миссис Йерден пыталась нас угостить различными домашними напитками и закусками, представляющими кухни различных народов от Гавайев до Польши. Нам с Мортоном с трудом удалось остановить поток блюд, экспрессом доставляемых из кухни, при этом пресекая попытки кошачьего отряда занять выгодную позицию на наших брюках.

Как рассказала миссис Йерден, она всегда была чужда расовых предрассудков. Ее муж, покойный мистер Йерден купил несколько соседствующих коттеджей на этой улице еще в 30-е годы после рецессии, хотя тут был совершенно черный район, но покойный мистер Йерден (мир его праху) всегда подозревал, что ситуация рано или поздно изменится, и земля вырастет в цене. Сейчас так и происходит, доверительно сообщила миссис Йерден, она еще продолжает сдавать соседние домики, но уже получила очень хорошее предложение, позволяющее ей продать всю недвижимость и переехать во Флориду.

– Я прекрасно помню Абрахама, то есть мистера Рэйми. Он нашел мой адрес по объявлению в одном из военных журналов, пока лежал в госпитале. Ему понравилось, что я сдаю не квартиру, а именно отдельный коттедж на две спальни с маленьким садиком, ведь он хотел поселиться здесь с дочкой. Очень много о ней говорил, показывал фотографии малышки, которые жена присылала ему на корабль. Она умерла, бедняжка, представляете, не дождалась мужа. Я сама потеряла мужа, а мой старший сын Эдди погиб на Гвадалканале, так что я очень сочувствовала Абрахаму, хоть он и был черным. Негр – а жена белая, ну где такое видано? Хотя я никогда не считала негров ниже себя, ведь у меня тут много и жильцов и соседей были неграми, и они такие же аккуратные, как мы. Так что я без колебаний сдала Абрахаму дом. Представляете, как мне было обидно, когда он потом исчез, не предупредив.

– Как так?

– А вот так. Внес плату за месяц вперед и пропал. Сказал, что уезжает, чтобы привезти дочку.

– Совсем пропал?

– Конечно же нет. Но почти месяц от него не было ни слуху, ни духу. А потом он приехал, сказал, что заберет свои вещи. Мол, решил пожить у родственников жены. Выглядел он, надо сказать, значительно лучше. Видимо, они его там подлечили за этот месяц, потому что бинтов уже не было почти, да и говорил он не так сипло. Приехал на шикарной машине с шофером, с ним была дама, настоящая леди. Она очень извинялась за доставленные неудобства, предложила оплатить коттедж еще на месяц, пока я буду искать нового жильца. Они с шофером помогли Абрахаму собрать вещи и отнести в машину, ведь руки его еще были в бинтах. Хотите еще лимонаду? Я только что свежий сделала. А маринованных пикулей? Я сама их выращиваю и закатываю в банки, как меня учила бабушка из Чикаго, пусть земля ей будет пухом.

– Я плохо помню этот эпизод, – наклонился ко мне Мортон, когда миссис Йерден снова метнулась к холодильнику. – Мы тогда с сенатором были в Вашингтоне, а Эллен оставалась с Пиппой. Рэйми прожил в поместье несколько месяцев, поправлялся после ранения. Эллен удалось его убедить, что он не сможет один присматривать за ребенком в таком состоянии. Вы могли бы спросить у нее сами.

– И больше вы Рэйми не видели? – спросил я хозяйку, отцепляя кошачьи когти от своей штанины.

– Почему же, видела. Он приехал потом еще месяца через четыре. Спросил, не приходили ли ему какие-то письма. Ему и правда приходили открытки из госпиталя, письма из военного ведомства. А одно письмо я нашла, когда убирала дом после его отъезда. Оно упало в щель за комодом и там застряло. Я отодвигала комод, когда пылесосила, вот оно и выпало. Судя по конверту, это было письмо от его покойной жены, пусть покоится с миром. Я так переживала, что Арбрахам его потерял, но ведь он не оставил адреса родственников, к которым отправился жить.

– И что произошло дальше?

– Ничего. Абрахам поблагодарил меня, забрал все письма и уехал. Вот после этого я точно его больше не видела. Так что с ним случилось? Вы его разыскиваете? Ну точно не у меня, ведь я его почти двадцать лет не видела. Неужели он что-то натворил? Такой милый мужчина и очень любил свою малютку.

Нам с Мортоном с трудом удалось утихомирить любопытство миссис Йерден.

– А знаете, ведь не только вы его искали, – вдруг сказала она, когда мы уже встали, чтобы проститься. – Та девчонка из госпиталя, ну, что ему открытки писала, я же говорила. Так вот она приезжала сюда. Примерно через месяц после того как Абрахам забрал свои вещи. Довольно симпатичная для черной и одета прилично. Сказала, что работала медсестрой и беспокоится за здоровье мистера Рэйми, мол, как он идет на поправку, хотела она знать. Как по мне – так она неровно к нему дышала. Я читала в одном из романов, что с медсестрами такое бывает. Выхаживают, а потом влюбляются, даже если кто-то такой безобразный, как Абрахам. Не подала виду, но я заметила, как она расстроилась, когда я сказала, что мистер Рэйми переехал к родственникам жены.

– И больше не появлялась?

– Нет. Да и Абрахам, похоже, не испытывал к ней взаимных чувств. Раз не ответил на ее открытки. Надеюсь, девушка нашла себе хорошего мужа. Она довольно симпатичная была для черной, а они быстро дурнеют.

– Не помните случайно, как ее звали?

– А как тут не запомнить? Имя такое заковыристое – Каллиопа. А фамилия Остин, как город, там мой младший брат жил, пусть земля ему будет пухом. Каллиопа Остин, точно вам говорю.

Я возблагодарил прекрасную память миссис Йерден и ее многочисленную родню, пусть земля ей будет пухом. Поскольку всегда считал, что совпадения случаются, но с небольшой долей вероятности.

Кто мог предположить, что второй раз за последние дни мне встретиться женщина с именем Каллиопа. Фамилия у нее теперь, правда, была другая, но, как справедливо заметила миссис Йерден, может, она и правда нашла себе хорошего мужа?

Глава 18

– Я так понимаю, что ни в полицию, ни к врачу мы не едем? – мрачно спросил Мортон, когда я откинулся на пассажирское сиденье.

– Нет, это подождет. Сейчас самое время нанести неожиданный визит в контору ЮЗКЗГС в Анахайме. Вы знаете, где это?

– Не имею представления.

– Езжайте по пятой автостраде, а дальше я покажу.

Делайла Бэнкс, сторожевой цербер комитета защиты гражданских прав, снова встретила нас в приемной во всеоружии.

– По какому праву вы снова приходите сюда?! – возопила она. – Мистер Гаррисон не может вас принять, вы не назначили встречу.

– Мы пришли вовсе не к мистеру Гаррисону или к кому-то из оргкомитета. Нас интересует ваша телефонистка, миссис Пьюфрой. Она сегодня дежурит?

Для Делайлы это стало последней каплей.

Метнувшись в кабинеты начальства, она через пять минут вернулась, волоча на буксире самого Вирджила Гаррисона, а также адвоката комитета Эндрю Берснтейна.

– Вот они! – ткнула она пальцем в нас с Мортоном. – Хотят допросить миссис Пьюфрой. Эта женщина и так настрадалась от полицейского произвола, чтобы мы позволили ее безнаказанно терроризировать.

– Что происходит, Стин? – вполголоса спросил меня Гаррисон, теребя волосы. – Мы вроде вчера прояснили все вопросы. Почему вы возвращаетесь и устраиваете этот цирк? Кстати, что у вас с лицом?

– Напали неподалеку от вашего офиса. А цирк тут устраивает только миссис Бэнкс. Мы совсем не собираемся терроризировать достойную миссис Пьюфрой. Просто хотели поговорить о ее отношениях с мистером Рэйми. Кстати, познакомьтесь, это Мортон Джасперс, друг и консультант сенатора Роббена.

– О. Но у миссис Пьюфрой не было никаких отношений с Эйбом. Она пришла в комитет только в мае прошлого года. Они едва ли пару раз пересеклись в приемной.

– Позвольте нам самим выяснить это. В рамках конфиденциальной беседы. Или вы предпочтете, чтобы этот разговор велся в полицейском участке?

Как и сказал Вим, Гаррисон был прежде всего политиком. Он пошушукался с юрисконсультом, после чего нас с Мортоном проводили в маленький кабинет, куда через пять минут вошла зашуганная Каллиопа Пьюфрой. За ней семенил адвокат Бернстейн, всем видом давая понять, что не даст запугать женщину еще больше.

– Я не знаю, о чем вы хотите… – начала она.

– Ваше девичья фамилия Остин?

– О. Как вы узнали?

– Значит, это вы были медсестрой, которая выхаживала в военном госпитале Абрахама Рэйми. И потом вы писали ему открытки, а когда он не ответил, то приехали его лично повидать в коттедже миссис Йерден в Санта-Ане.

– О. Ну если вы все знаете, то зачем спрашиваете. К тому же это было так давно. Я с тех пор успела выйти замуж и овдоветь.

– Какие отношения у вас были с Рэйми?

– Отношения? Да никаких. Мы познакомились в госпитале. У него были тяжелые ожоги и осколочные раны. Он очень переживал из-за смерти жены. Я говорила, что ему надо держаться. Ради дочери. Мы договорились, что я буду ему помогать. Как медсестра, конечно. Писала ему. Он не ответил. Я забеспокоилась. Приехала и узнала, что он живет с дочерью в доме родителей жены. Я не знала, что они Роббены. Но я была за него рада. Вот и вся история.

– А потом? Когда вы встретились через двадцать лет?

– Что?

– Что произошло?

– Ничего. Эйб… сильно изменился. Я узнала, что он пьет. Послушайте. Мы с мужем были счастливы. Пока он не умер. Потом мой старший сын окончил школу и устроился на работу в другом городе. А младшего арестовали и посадили в Лэмпок по надуманному обвинению только потому, что он негр. Как взрослого, хотя он еще совсем ребенок. Теперь вся моя жизнь – это комитет и защита прав таких же невинных ребят, как мой сын Тимми. Я работаю добровольно, сижу на коммутаторе с утра до вечера. Дома меня никто не ждет. Мне не было дела до Эйба. Мы встретились, поболтали, вспомнили старые времена. Потом он опять куда-то пропал. Я не спрашивала, куда.

– И вы с тех пор с ним не виделись? Например, в вечер четвертого января. Ведь вы ушли довольно поздно около восьми. Разве не с вами он собирался встретиться в тот вечер в парке?

– Эйб… звонил, – выдавила она из себя после паузы. – Незадолго до шести. Я сидела на коммутаторе, поэтому первой взяла трубку. Он спрашивал… нельзя ли ему переночевать в офисе на диване.

– И что вы ответили?

– Что вообще-то это запрещено. К тому же я знала, что мистер Джексон и мистер Бертон собираются оставаться в конторе допоздна, обсуждая предстоящий митинг. Поэтому я сказала Эйбу, что… он может переночевать у меня.

Брови Эндрю Бернстайна поползли вверх, почти достигнув купола лысого черепа.

– У меня есть свободная комната после… ареста Тимми. Я сказала Эйбу, что, если он зайдет за мной в контору, то мы сможем вместе поехать на автобусе. Он ответил, что у него есть еще дела на пару часов, а потом он будет ждать меня внизу в холле и позвонит из тамошней телефонной будки, сказать, что пришел. Я ждала до восьми. И даже еще минут десять или пятнадцать. Но он так и не пришел и не позвонил. Было уже поздно, мне пора было домой. Я осмотрела холл, вышла из здания, посмотрела вокруг, Эйба нигде не было. Тогда я пошла к автобусной остановке. Я ничего не видела и не слышала. Мне и так было очень страшно. Не люблю возвращаться одна домой в темноте.

– Почему вы не рассказали об этом полиции, мэм?

– Почему? Ведь Эйб так и не пришел. Когда стало известно, что его убили, я подумала… что он напился и забыл о нашей договоренности. Решил заночевать в парке. Это был уже не тот Абрахам Рэйми, которого я знала.

– Думаю, достаточно, – вмешался Бернстейн.

– Я могу идти?

– Да, миссис Пьюфрой. Джентльмены закончили. Дальше я сам. Думаю, вы можете взять отгул на сегодня.

– Мне бы хотелось вернуться к своим обязанностям, сэр. Как я и говорила, комитет – это мой дом теперь.

Каллиопа Пьюфрой удалилась со скорбным достоинством.

– Вы собираетесь сообщать об этом полиции? – нервно спросил Бернстейн. – Как видите, у бедной женщины и так достаточно несчастия в жизни. Ее сын, несправедливо обвиненный, сейчас отбывает десятилетний срок в тюрьме, комитет занимается этим делом. А миссис Пьюфрой, не покладая рук, работает на благо общего дела. Получается, что миссис Пьюфрой так и не встретилась с Рэйми тем вечером, и он не заходил в здание комитета.

– А если она соврала? Она же врала уже, пока ее не приперли к стенке. Вдруг они встретились с Рэйми в парке, и бедная женщина почему-то его убила? Или стала свидетельницей убийства. Извините, советник, но я не считаю нужным утаивать такую информацию от полиции.

– Я вас понимаю, – Бернстейн почесал козлиную бородку. – Дайте мне время, Стин. Я постараюсь убедить миссис Пьюфрой добровольно явиться в полицию с показаниями. Естественно, комитет будет представлять ее интересы.

Глава 19

– А не пора ли нам перекусить? – спросил Мортон, когда мы вышли из здания ЮЗКЗГС. – Меня немного испугали закусоны этой Йерден, но сейчас зверски хочется есть, а время ленча на исходе. Я знаю неплохой ресторанчик, если поспешим, до доедем за четверть часа.

Меня мутило от самой идеи пищи, но несправедливо было оставлять нового компаньона без дозаправки.

Ресторан он знал и правда неплохой, итальянский, так что сразу впился зубами в кабанчика на гриле и пасту с чесночным маслом. Я с трудом запихнул в себя какой-то хлебец с вялеными томатами и заказал большую порцию виски.

– А вы хороши, Стин. Вчера, когда сенатор разорялся насчет того, что Пиппа наняла какого-то аутсайдера, я совершил пару звонков и узнал, что бы были одним из лучших детективов убойного отдела. И почему вас потянуло на частные хлеба? Что-то непохоже, что вы процветаете.

У меня совсем не было сил рассказывать Мортону Джасперсу историю моей жизни.

– Считаете, что эта Пьюфрой убила Эйба? – спросил Мортон, расправляясь со своим мясом.

– Не знаю. Тогда зачем ей признаваться в звонке от него? Ведь она сидела на коммутаторе. До сегодняшнего дня никто не знал, что они знакомы, и что Эйб ей звонил. Как правильно заметила Каллиопа, они не виделись почти двадцать лет, а потом он вновь исчез.

– Загадочный парень наш Эйб. Я совсем его не знал. Сенатор был в ярости, когда узнал, что за дичь вытворила Тина во время войны. Если вам интересно, он совсем не мог контролировать дочь. Она с детства вила из него веревки. Эллен, то есть миссис Роббен, всегда старалась действовать мягко, чтобы добиться своего, а Тина перла напролом. И сенатору это нравилось, он сам был таким. Он надеялся, что дочь перебесится, избавится от своих левацких идей и вернется к нему, чтобы заниматься семейным бизнесом. Представляете, что он пережил, когда получил ее письмо в Вашингтоне, а потом узнал, что не успел, что Тина умерла от какой-то незалеченной инфекции, потому что жила в жутком клоповнике. Зато в Пиппе он с детства души не чаял. Когда она закончит свой курс в Стенфорде, то станет настоящей наследницей Роббенов.

– А Алан? – спросил я, делая еще один большой глоток. Виски приятно обволакивало мой мозг.

– Алан мнит себя гениальным писателем, – сухо усмехнулся Мортон. – Спит и видит заголовки «Алан Роббен, лауреат Пулитцеровской премии» или еще какой-то премии. Им с сенатором трудно найти общий язык.

Я сделал еще глоток виски и полез во внутренний карман пиджака за сигаретами. Неожиданно меня что-то резко кольнуло в диафрагму, перед глазами будто полыхнула вспышка, а затем свет померк.

– Дружище, дружище, – Мортон хлопал меня по щекам, потом схватил за запястье, щупая пульс.

– Что вы делаете?

– Вы на несколько минут потеряли сознание. Давайте я все-таки отвезу вас к доктору. Метрдотель говорит, что здесь в паре кварталов есть медицинский кабинет. Конечно, оплатит сенатор.

Мортон помог мне подняться и аккуратно довел до машины.

Доктор велел мне раздеться до пояса, внимательно изучил мои синяки и шишку на голове.

– Судя по всему, у вас трещины в ребрах и небольшая гематома в черепе. Налицо признаки сотрясения мозга. Я бы рекомендовал вам лечь в больницу и сделать рентген.

– Спасибо, док. Я уже чувствую себя лучше.

– Еще бы. Я сделал вам укол анестетика. Дело ваше. Вот, примите эти таблетки, если будут сильно болеть ребра, и старайтесь поменьше двигаться. А эти пилюли принимайте каждый день для сосудов головного мозга.

Выйдя в приемную, я подошел к обеспокоенному Мортону.

– Пожалуй, на сегодня хватит. Анестезия еще действует, так что я сам смогу добраться до дома. Полежу пару часов, приду в себя.

Мой новый компаньон пожал плечами.

– Держите меня в курсе расследования, Стин. Вот мой прямой номер телефона в коттедже, – он взял со стойки регистратора пустой бланк и нацарапал на оборотной стороне цифры. Я заметил, что Мортон Джасперс был правшой. Как, впрочем, и большинство населения планеты.

Мы вышли на улицу, пожали друг другу руки, после чего я направился к своему «плимуту», а Мортон поднял руку, призывая такси.

Оказавшись в квартире, я рухнул на кровать, не снимая пиджака и обуви. Через час ко мне приехала Аманда, помогла раздеться и нацедила виски в стакан.

В прошлом, когда мы с ее дочерью были напарниками в детективном агентстве, Аманда жаловалась, что во всех передрягах синяки и шишки достаются исключительно Лекси, я же отделываюсь в худшем случае парой царапин. Теперь Лекси жила в тысячах миль от источника опасности в моем лице, а заслуженные шишки посыпались на мою голову. Засыпая под звук весеннего ливня за окном, я подумал, что Аманда должна быть довольна таким исходом событий.

Удар по голове, таблетки и алкоголь сделали свое дело – я проспал почти двенадцать часов и проснулся настолько бодрым, что смог принять душ всего лишь один раз схватившись за стену и пару раз охнув. Естественно, Аманда ушла еще ночью, вымыв бокалы и оставив после себя лишь слабый аромат духов на подушке.

Раздался телефонный звонок. Я решил, что это может быть Мортон или одна из дежурных секретарш, но звонил Вэл Крэддок.

– Тебя разыскивает Гровенер, – начал он без предисловий. – Будет лучше, если ты сам явишься в участок, прежде чем он официально пришлет за тобой парней.

– А что случилось? Неужели юристы комитета подали на меня жалобу за преследование?

– Ничего не знаю ни о каком комитете. Билл сообщил, что сегодня ночью в парке Санта-Мария была застрелена женщина. Застрелена из твоего пистолета, Дуг.

Глава 20

В участке Анахайма меня допрашивали двое детективов. Билл Гровенер и один неулыбчивый тяжеловес, представившийся Арбаклом. У обоих был такой вид, будто они не верят ни единому моему слову.

– Значит, позавчера вечером ты поперся в парк, где тебя оглушили алкаши, вытащили всю наличность и украли пистолет? Можешь их описать? – подвел итог Гровенер.

– Один из тех, с кем я разговаривал, был ниже меня на полголовы, примерно пять футов и девять дюймов[22], с недельной щетиной, каштановыми волосами и в грязном пальто приблизительно бутылочного цвета длиной до колен. Второй был щуплый, вряд ли выше пяти футов шести дюймов[23], длинная борода и волосы, одет в какой-то засаленный кафтан. С ними была девица от двадцати до тридцати лет, блондинка с визгливым смехом, кажется, зовут Прис. Но это не они на меня напали, эту компанию я не выпускал из виду. Других, которые сидели под деревом, я толком не разглядел.

– Неустановленные нападавшие, значит, – сурово сказал Арбакл, сверля меня взглядом.

– И ты не пошел сразу в полицию? Ты вообще не пошел в полицию?

– Каюсь, это было идиотизмом. Просто на следующее утро мне надо было ехать к клиенту, Виму Роббену. Мистер Роббен, его помощник Мортон Джасперс и другие свидетели подтвердят, что я им рассказал о нападении. Потом мы с мистером Джасперсом опросили свидетеля. И посетили офис ЮЗКЗГС. А потом мне стало так плохо, что мистер Джасперс отвез меня к доктору. Могу дать его адрес.

– И куда ты отправился от врача?

– Прямо домой. Мне требовался отдых. Я собирался прийти в участок сегодня. Собственно, и пришел.

– Даже получив новую информацию от миссис Пьюфрой, ты не поспешил поделиться ею со следователями. Почему? Решил придержать для собственного расследования?

– Я же говорил. Советник Бернстейн сказал, что попробует уговорить миссис Пьюфрой самой явиться в участок и сделать заявление. Мы с мистером Джасперсом согласились подождать.

– И ты больше не вступал в контакт с миссис Пьюфрой и не пытался назначить ей новую встречу?

– Нет.

– Что ты делал вчера с шести до восьми вечера?

– Лежал дома, в постели. Принял таблетки, выпил бурбона. Потом вырубился.

– Кто-то может это подтвердить?

Я вспомнил аромат Аманды, оставшийся на постельном белье.

– Нет. Я живу один.

– Алиби нет, – удовлетворенно заключил Арбакл.

– Подождите, я чего-то не понимаю, – заговорил я. – Это миссис Пьюфрой застрелили в парке? С шести до восьми вечера?

– Да. После разговора с тобой. Из твоего пистолета. И у тебя нет алиби. Как ты это объяснишь?

– Но это же какой-то бред. Что она делала в парке вечером? И в это время года еще светло, кто-то что-то должен был заметить. Даже в Санта-Марии в людей не стреляют средь бела дня.

– Вот ты и объясни. По словам мистера Гаррисона, вчера миссис Пьюфрой согласилась прийти в полицию и написать заявление, что она была встречалась с покойным Абрахамом Рэйми двадцать лет назад в военном госпитале. Мистер Гаррисон не мог понять, как это может помочь текущему расследованию, однако, по его словам, он не хотел, чтобы у органов правопорядка сложилось впечатление, будто сотрудникам комитета есть что скрывать. Они договорились, что миссис Пьюфрой явится сегодня к девяти утра в участок в сопровождении одного из адвокатов. Миссис Пьюфрой отработала вчера свою обычную смену на коммутаторе и ушла из конторы в половину шестого вечера, предположительно, чтобы сесть на автобус в сторону дома. По словам сотрудников приемной, женщина выглядела расстроенной и взвинченной, но это можно объяснить ее нежеланием иметь дело с полицией из-за сына, отбывающего срок за вооруженный грабеж. Больше миссис Пьюфрой никто не видел живой. Сегодня утром патруль наткнулся на ее тело в кустах в парке. В сумочке лежали документы, абонемент на автобус, кошелька не было. Смерть наступила в результате выстрела в грудь с близкого расстояния под углом с левой стороны. Офицеры прочесали кусты и обнаружили пистолет 38-го калибра, брошенный в трех футах от тела. Оружие зарегистрировано на некоего Дугласа Стина, частного детектива. Отпечатков на оружие не обнаружено, но есть отпечатки на патронах. Ты не против сдать свои «пальчики» и пройти парафиновый тест?

– Послушайте, ребята, вы и так знаете, что на патронах будут мои отпечатки. Ведь я же заряжал пистолет. Я предоставлю все, что нужно, даже костюм, в котором вернулся вчера домой. Вы серьезно предполагаете, что это я застрелил Каллиопу Пьюфрой? Зачем? Какой у меня мотив? Я расследую дело об убийстве Абрахама Рэйми по поручению мистера Роббена. Вчера я нашел связь Рэйми с комитетом, о которой никто не подозревал, кроме того, получается, что миссис Пьюфрой разговаривала с Рэйми по телефону в вечер убийства и они договорились встретиться у входа в здание. Как минимум, это объясняет, почему Рэйми вообще в тот вечер оказался в этих краях. Возможно, миссис Пьюфрой сообщила вчера не всю информацию. Не исключено, что она все-таки встретилась с Рэйми или видела, с кем он встречался в парке. Настоящий убийца мог испугаться, что миссис Пьюфрой расколется под давлением полиции и выдаст оставшуюся информацию.

– Звучит складно. Но как ты объяснишь, что миссис Пьюфрой была застрелена именно из твоего пистолета?

– Убийца мог пошляться по парку и купить пушку у того, кто на меня напал. Наверное стоит все-таки разыскать тех молодчиков, с которыми я общался, они могли видеть, что произошло.

– Смотри-ка, он нас еще учит работе, – нахмурился Арбакл.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, Стин, – задумчиво протянул Гровенер. – Считаешь, что ниточки тянутся в этот комитет защиты негров, и миссис Пьюфрой прикончил кто-то из своих. Сходил в обед в парк, разжился стволом, по странному совпадению, твоим, потом проследил за жертвой, когда она ушла с работы, и всадил в нее пулю.

– Не знаю. И с чего вообще бедную женщину потянуло в парк, если она шла к автобусной остановке? Или убийца мог договориться встретиться с ней после работы, чтобы еще раз объясниться. Но миссис Пьюфрой не была же совсем идиоткой. Даже безмозглая курица не согласилась бы отправиться вечером в парк, где рыщут наркоманы и убили ее старого друга.

Гровенер и Арбакл переглянулись.

– Все равно это станет известно, Ларри, – пожал плечами Гровенер. – Док думает, что жертву убили не в парке. Во-всяком случае, тело в кусты переместили уже после смерти. Следов крови вокруг нет, хотя их могло смыть, потому что до трех часов ночи шел дождь. Но главное, трупные пятна не соответствуют положению тела. Похоже, что после смерти жертва какое-то время провела лежа на спине с опущенными вниз ногами. Затем она была положена в кусты, где уже и наступило трупное окоченение.

– На спине с опущенными ногами? Словно она собиралась лечь в постель, когда ее застрелили. А вы осматривали квартиру миссис Пьюфрой?

– Естественно, сразу как опознали ее личность. Ни следа борьбы, крови и выстрелов. Не похоже, что она вообще вчера добралась до дома.

Я подписал показания, сдал отпечатки и тест на следы пороха, позволил осмотреть свой автомобиль и был отпущен без предъявления обвинений. Но мне рекомендовали не покидать пределы Лос-Анджелеса.

Билл Гровенер проводил меня до выхода из участка. По выражению его лица и слегка подрагивающим пальцам я догадался, что он уже мечтает о том, как пропустит первую рюмку. Я был близок к тому, чтобы составить ему компанию. Купить бутылку скотча и опустошить ее ровно настолько, чтобы забыть, каким же идиотом я себя проявил.

Глава 21

Правда, осуществить намерение надраться до потери сознания мне так и не удалось, потому что меня разыскал через телефонистку Мортон Джасперс и сообщил, что сенатор немедленно требует моего присутствия.

– Мне звонил Вирджил Гаррисон, – заурчал Вим Роббен недовольным львиным голосом. – Он был в бешенстве. Говорит, что ваше расследование привлекает ненужное внимание к комитету. И что полиция подозревает вас, Стин, в убийстве этой… телефонистки.

– Мне не предъявили обвинений. То, что орудием убийства послужил именно мой пистолет, вообще могло быть стечением обстоятельств.

Я рассказал о своих подозрениях относительно того, что миссис Пьюфрой могла что-то знать о вечере убийства Рэйми.

– Гаррисон боится, что эта история просочится в газеты, – гнул свое Вим. – И выставит комитет в таком свете, будто там орудует какой-то маньяк.

– А может, наоборот кто-то объявил охоту на сотрудников комитета? – предположил Мортон.

– Тогда почему он начал с мелких работников, а не с видных активистов? Вряд ли деятельность ЮЗКЗГС сильно пострадает от того, что он лишился курьера и телефонистки. Вот если бы застрелили Гаррисона…

– Пока что я вижу в вашей деятельности больше вреда, чем пользы, – прервал меня Вим. – Сейчас, когда Пиппы нет рядом, я могу сказать откровенно: ее отцу давно следовало бы сдохнуть. Мы ему давали сотни шансов, Мортон подтвердит. Устроиться на работу, пройти лечение, мы даже выправили ему лицо, насколько это было возможно. И все равно Эйб умел только пить и жаловаться на жизнь. Единственное хорошее, что он сделал – это оставил нам девочку и дал ей вырасти нормальной.

Во время этой речи я осматривал обстановку кабинета. Как и рассказывал Мортон, здесь было много официальных фотографий сенатора с первыми лицами государства, а также Вима и Эллен на различных благотворительных мероприятиях. Интересно, неужели Роббены и правда считали себя демократами? Судя по жесткой складке в уголках рта бывшего сенатора и наследника миллионного бизнеса, он не испытывал ни малейшего желания встать на место человека, которому значительно меньше повезло в жизни.

– Мне прекратить расследование, сэр?

– А…хм.. Нет. Пиппа настроена очень решительно. В этом она походит на свою двоюродную бабку, мою тетю Филиппу со стороны отца. Ее тоже звали в семье Пиппой. Как интересно имя определяет характер. Упрямством она даже превосходила моего отца, – Вим ткнул сигарой в большой портрет маслом, изображавший, видимо, основателя оптической империи Роббенов, решительного мужчины с таким же львиным лицом, одетого по моде середины прошлого века. – Вот только тетка Пиппа пустила свою решительность не в то русло, выйдя замуж за этого бездельника Де Бура. Женщины нашего рода не умеют выбирать мужей. Хотелось бы мне посмотреть, что за идиота однажды приведет в дом юная Пиппа. В одном я уверен, если я сейчас вас уволю, она тут же найдет кого-то другого. Не знаю, почему она себе вбила в голову, что смерть Эйба была не случайной. Так что продолжайте расследование, Стин. Только по-возможности… деликатно. Я не хочу, чтобы в него была впутана наша семья, нельзя допустить, чтобы наше имя трепали на страницах газет, не хочу, чтобы Гаррисон и его шайка объявили мне войну…

– А я бы не хотел каждый раз являться к вам на ковер, когда вам что-то не нравится в моей деятельности. И еще мне нужно больше информации о вашем зяте. Каков был его характер? Рассказывал ли он о своей активистской деятельности? Был ли кто-то, желавший ему зла?

– Я уже говорил вам, Стин. Мы в семье практически не общались с Эйбом в последние годы. Даже Пиппе тяжело было его выносить, она отделывалась в основном письмами и телефонными звонками. Наверное, сейчас из-за этого ее мучает совесть, вот девочка и развела всю канитель.

– А как же ваша супруга? Она жила здесь вместе с Рэйми и Пиппой, пока вы были в Вашингтоне. И приезжала к нему домой год назад. Наверняка, у них были темы для беседы.

– Эллен рассказала все о прошлогоднем визите. Впрочем, дело ваше, спросите ее сами. Она должна быть где-то поместье, попросите Перкинса разыскать миссис Роббен.

Дворецкий объяснил мне, что хозяйка совершает конную прогулку и рассказал, как добраться до конюшен. Можно было доехать на автомобиле или минут за двадцать дойти пешком. Я предпочел пешую прогулку, чтобы привести в порядок мысли.

Видимо, таблетки, выписанные доктором для прочистки сосудов головного мозга, все еще не действовали, потому что в голове у меня царил полный туман. Я с трудом мог поверить, что кто-то по чистой случайности завладел моим пистолетом, чтобы потом использовать его для убийства Каллиопы Пьюфрой. И какую опасность она представляла для преступника? Если она знала, кто убил Рэйми, то почему молчала больше трех месяцев? Может, она шантажировала убийцу или молчала, потому что сама боялась за свою жизнь.

Увлекшись размышлениями, я, кажется, снова свернул куда-то не туда в огромном поместье, потому что через десять минут вышел на дорожку, ведущую к компактному георгианскому особняку, стоявшему посреди аккуратной лужайки и окруженному цветущими кустами. Никаких конюшен поблизости не было. Все-таки тут совсем не помешали бы указатели и таблички для посетителей.

Не зная, куда идти дальше, я поднялся на крыльцо и постучал в дверной молоток. Дверь мне открыла горничная в накрахмаленной форме.

– Простите, я заблудился. Я ищу конюшни.

– Конюшни в том направлении, – девушка деловито объяснила мне дорогу, очевидно приняв за одного из новых рабочих.

– А это что за дом?

– Это резиденция мистера и миссис Кристиан Роббен.

– Как интересно. Ваши хозяева сейчас дома? Вы не могли бы передать мистеру Роббену, что его хочет видеть Дуглас Стин.

Я подумал, что неплохо бы поболтать в спокойной обстановке с Кристианом о его шурине, раз уж представилась такая возможность. Вчера он стремительно покинул общее сборище, не произнеся и десяти слов.

Проследовав за горничной в квадратную гостиную, я подумал, что, если не принимать во внимание тот факт, что в этом доме покончил с собой человек, то вполне можно понять, почему Кристиан предпочел поселиться в гостевом коттедже. Может, его спроектировал совсем другой архитектор, не тот, что строил главное здание, а, может, он экспериментировал с разными стилями. Потому что этот особняк, как снаружи, так и внутри, напоминал типичное профессорское жилище со стенами, оклеенными старыми оливковыми обоями с цветочным рисунком, шкафами, полными книг, большим дровяным камином и ситцевой мебелью. Такие дома я видел в Бостоне во время своей недолгой учебы.

– Простите, муж сейчас занят, – услышал я женский голос. – Ему нужно дописать отзыв на статью, а потом он спустится к вам минут через десять. Я миссис Роббен. Или называйте меня просто Беттани, чтобы не путать со свекровью.

Я вспомнил, что Аманда называла жену Кристиана «милой» или «симпатичной», и безмерно удивился, увидев, что Беттани Роббен поразительно некрасива. Лицо ее было непропорционально полным и круглым с тяжелой нижней челюстью. Между двумя мясистыми щеками был зажат пуговичный нос, а маленькие глазки терялись под преждевременно набрякшими веками.

Между тем Беттани улыбнулась, показала жестом на софу и спросила, не хочу ли я каких-то напитков. И я сразу почувствовал стыд, что так предвзято отнесся к внешности женщины.

Конечно же, миссис Кристиан Роббен не была какой-то несусветной уродиной. Хоть ее лицо и правда напоминало плохо пропеченный блин, глаза глядели ясно и приветливо, а улыбка казалась искренней. Беттани почти не пользовалась косметикой, но если бы она подвела глаза, слегка накрасила губы и уложила бы волосы в модную прическу, то сразу стала бы обычной и по своему симпатичной женщиной – похожей на компетентную секретаршу, помнящую наизусть все расписание своего босса, официантку в закусочной, готовую предложить лишний кусок бесплатного пирога, учительницу, библиотекаршу или даже помощницу окружного прокурора.

Я легко мог вообразить Беттани Роббен практически в любом месте и так же легко стереть ее лицо из памяти. Типичная американская соседка, охотно соглашающаяся кормить кота, забирать почту, и которую любая жена без колебаний попросит приглядеть за мужем, пока сама будет навещать свою заболевшую мать в Финиксе. Именно эта обычность Беттани и показалась мне столь неуместной – на фоне царственного великолепия ее свекрови и экзотической красоты племянницы.

– Вы же Дуглас Стин, частный детектив? Крис мне вчера про вас рассказал. Я правда, не знаю, чем мы можем помочь в расследовании, мы же почти не знали отца Пиппы. Господи, вы хорошо себя чувствуете? Выглядите так, будто подцепили лихорадку. Может, вам предложить горячего чаю или вызвать доктора?

– Спасибо, я уже был у доктора. Всего лишь небольшой удар по голове. Пожалуй, я не откажусь от стаканчика содовой, пока буду ждать вашего мужа.

Беттани продолжала хлопотать вокруг меня, предложив кресло, в котором я мог бы откинуться, и послав служанку за тележкой с напитками. Казалось, ее участие было искренним.

– Я пойду потороплю Криса. Он мог закончить статью, а потом схватиться за какую-то книгу, забыв о времени. Сильвия вас проводит в курительный кабинет, там вам будет удобно разговаривать. К тому же, я не слишком люблю запах трубки мужа.

Просто типичная домохозяйка из пригорода. Я не мог понять, почему красавец Крис остановил свой выбор на этой женщине.

Глава 22

Прошло четверть часа, и, видимо, безжалостно понукаемый женой, в курительную комнату зашел Кристиан Роббен.

– Мистер Стин? – спросил он своим четким механическим голосом. – Боюсь, я не понимаю, чем обязан вашему визиту.

– Я пытаюсь больше разузнать о характере и прошлом вашего шурина, Абрахама Рэйми. Было ли что-то, приведшее его к гибели. Или вы тоже считаете, как и ваш отец, что мистера Рэйми зарезали во время пьяной ссоры в парке?

– Я не думал об этом. Вы считаете, что у любого деяния должна быть причина?

– Такова концепция правосудия. Баланс побудительных мотивов и их последствий. Не могу сказать, что я полностью разделяю представления американской морали о проступках и воздаянии. Хотите поговорить о seculus и nefas?

Кристиан впервые посмотрел на меня с интересом.

– Вы можете объяснить разницу?

– Более-менее. Seculus – это мелкий проступок, который может быть прощен, тогда как nefas является покушением на божественный порядок вещей. За него обязательно наступит воздаяние, даже если нарушитель и не будет публично осужден. Я почерпнул это у Сенеки. Вообще-то я тоже учился на юриста в Гарварде. Правда, провел там всего год.

– И что же случилось?

– Перл-Харбор. Может, я был глуп, но мне тогда казалось, что нельзя прятаться за стенами университетов, когда враг нападает на твою страну.

– Понимаю. К сожалению, я никогда не отличался подобным бесстрашием. Мне казалось, что от меня на войне будет больше вреда, чем пользы. Я даже боялся получить мячом по лицу, поэтому ни в школе, ни в колледже не занимался спортом.

Кристиан раскурил свою трубку и удобно устроился в кресле. Я заметил, что речь его стала более плавной, словно ему было действительно спокойнее говорить с одним собеседником, который затронул понятные ему темы. Правда, он так и не смотрел мне в глаза, обращаясь к какой-то книге за моим плечом.

– Зато ваш шурин и сестра были достаточно бесстрашными. Абрахам Рэйми рассказывал дочери, что женился на Тине в военном угаре. Мол, подействовало предчувствие, что жизнь может оборваться в любой момент, так почему бы не провести время с симпатичной девушкой, к тому же получив увольнительную.

– Вполне в его духе. Я плохо знал Эйба, впервые увидел его, когда он уже выписался из госпиталя и приезжал навещать Пиппу. Мы с женой тогда жили в Кэмбридже, только что усыновили Алана и как-то приехали на каникулах к родителям показать внука. Тогда же пришел и Эйб. Он еще не был таким запойным алкоголиком, но уже, по-моему, был слегка навеселе. Несмотря на шрамы на лице, он мне даже понравился. У парня было грубоватое чувство юмора и он не капли не благоговел перед моим отцом. Думаю, я догадываюсь, чем он мог привлечь Тину.

– Настолько, что она влюбилась без памяти? Или тоже поддалась военной лихорадке? Все-таки для белой девушки решиться на брак с негром – это очень серьезный шаг. Тут недостаточно просто «встретить симпатичного парня» даже с хорошим чувством юмора.

– Думаю, моя сестра всегда была склонна к некой романтической жертвенной экзальтации. Ее постоянно терзало чувство неудовлетворенности мироустройством. Отец воплощал все пороки капитализма и американской системы подавления слабых. Мать символизировала то угнетенную роль женщины, то лживость пуританских устоев. Когда Тина училась в колледже, она ходила на коммунистические собрания, но быстро в них разочаровалась. В коммунистах, я имею в виду. Видимо, они были для нее недостаточно революционными. Потом она бросила и колледж, вбив себе в голову, что не должна жить на деньги отца, а собирается сама себя обеспечивать. Я не удивился, что, когда началась война, она на сто восемьдесят градусов развернула пушки и записалась в женский добровольческий корпус, чтобы защищать американскую демократию, которую еще пару лет назад мешала с грязью, как лицемерный фасад капитализма и плутократии. В этом отношении ее брак с Рэйми был вполне закономерен. Он был не просто каким-то очередным активистом, но еще и чернокожим. Став женой негра, Тина автоматически превращала свою жизнь в трагическую борьбу. Даже если бы все сложилось хорошо и Рэйми вернулся с войны невредимым, а Тина не заболела, вряд ли они зажили бы обычной спокойной семейной жизнью.

– Тина хотела стать мученицей?

– Что-то вроде этого. Но боевой публичной мученицей вроде Жанны Д’Арк. Которая несет свой крест с гордо поднятой головой. К сожалению, она совсем не думала о ребенке.

– А что не так с Пиппой?

– Я считаю, что Тина поступила очень безответственно, – серьезно сказал Кристиан. Во-первых, родить ребенка-мулата в наше время означает обречь его на изоляцию. Его не примут ни черные, ни белые. И я не знаю, что стало бы с Пиппой, если бы не наши родители. Как Тина представляла себе ее дальнейшую жизнь? Что девочка будет расти в трущобах, ходить в муниципальную школу, а в пятнадцать лет ее обрюхатит какой-то местный подонок с мозгами устрицы?

– Кажется, вы даже рады, что Тина умерла.

Кристиан помолчал.

– Я был очень привязан к сестре. Она была веселой, жизнелюбивой, обаятельной. Словом, имела все качества, которых не хватало мне. Мне еще с детства больше всего нравилось сидеть с книгой в своей комнате, а Тина всегда была душой компании. И она не была пустоголовой, у сестры был живой мятущийся ум. Она постоянно спорила с отцом и часто побеждала в спорах. За что он ее уважал. Но эмоционально Тина была… нестабильна. И не слишком заботилась о чувствах окружающих. Понимаете, она не хотела по-настоящему становиться ни женой, ни матерью, для нее брак с Рэйми и рождение дочери стали очередной формой протеста перед обществом. Разве можно так к этому относиться?

– Сестра была очень ветреной с самого детства, – продолжил Кристиан, погрузившись в воспоминания. – Она мгновенно чем-то «загоралась», но также быстро и перегорала. Например, когда отец баллотировался в Сенат, мама и Тина его сопровождали в предвыборной поездке. Ему стало плохо во время одной из встреч, оказалось, острый аппендицит. К счастью, папу немедленно отвезли в больницу и прооперировали, так что его жизни ничего не угрожало. Но мама ужасно переволновалась. Она даже звонила мне в колледж, чтобы я прилетел. Зато на Тину эта история произвела совсем другой эффект – она немедленно захотела учиться на врача. Изводила докторов и медсестер вопросами, читала папину карту, как будто хоть слово в ней понимала. Потом заставила родителей накупить ей справочников по медицине и даже настоящий докторский саквояж. Мама боялась, что она будет ходить в школу со стетоскопом. Но прошло пару месяцев, и это ее увлечение прошло, будто ничего и не было. Справочники были отправлены в библиотеку колледжа, чемоданчик на чердак, а сестра увлеклась чем-то другим, кажется фортепьяно. Хотя поскольку явного таланта в ней сразу не открылось, она и к этому занятию скоро охладела. Помню, одно время Тина хотела также стать юристом. Знаете, почему? Она утверждала, что создана для этой профессии, потому что обожает спорить.

Мне кажется, что я хорошо понял Тину, как понял и Кристиана, поскольку находил в своем характере черты их обоих. Зудящая неудовлетворенность, заставляющая постоянно сворачивать с протоптанного комфортного пути. При этом страсть к уединению, когда общество книг становится намного предпочтительнее людского. Как будто на примере брата и сестры я увидел, что было бы, если бы обе стороны моей натуры зажили собственной жизнью. Одна была бы мертва, а вторая превратилась бы в андроида.

Глава 23

– Вы и есть тот сыщик, которого нашла Пиппа? – услышал я высокий голос, когда вышел из коттеджа Роббенов.

Облокотившись на дверь зеленого спортивного купе «Астон-Мартин Загато» выпуска 59-го года, передо мной стоял парень лет восемнадцати. Он был высок и светловолос и выглядел совсем неплохо на свой грубоватый манер, хотя в его лице не было ничего общего с гамлетовской красотой Кристиана. И еще впечатление портил резкий голос, так до конца и не сломавшийся.

– Да, меня зовут Дуглас Стин. А ты Алан Роббен?

– Так меня зовут, во всяком случае. Мамочка и папочка никогда не признаются, у какой именно потаскухи в бостонской трущобе они меня забрали. Наверняка вам тут уже растрепали, что я приемный ребенок, а не настоящий Роббен.

– Если честно, меня это не слишком интересует. Как ты знаешь, твоя кузина попросила меня расследовать убийство ее отца.

Я намеренно сделал акцент на слове «кузина», но парень пропустил это мимо ушей.

– Так это я его убил! – триумфально вскричал он, протягивая мне обе руки, будто бы готовые для наручников. – Вот, решил не дожидаться, пока вы сами докопаетесь, и признаться. Надо заканчивать этот фарс, так я думаю.

– Интересно, почему ты это сделал?

– Давно мечтал убить какого-нибудь черномазого. Шлялся по местам, где они собираются, думал, подкараулить одного и зарезать в подворотне. Вряд ли бы полиция меня раскрыла. А потом я выследил Абрахама в парке ночью и вонзил ему нож в горло. Все равно Пиппе от него не было никакого толку. Но я не думал, что она так помешается на смерти своего папочки, что все каникулы будет посвящать этому расследованию. Вот и решил признаться. Вы заявите на меня в полицию?

– Может, у тебя есть доказательства? Например, нож с кровавыми отпечатками совсем бы не помешал.

– Я его выбросил в реку. Эй, я же не полный идиот.

– А как ты выследил Рэйми в парке, если даже Пиппа не знала, где он?

– Он позвонил в поместье, искал ее. Я подошел к телефону, когда Перкинс сообщил мне, кто звонит. Сказал, что приеду и заберу его, чтобы он ждал меня в парке. А сам вонзил ему нож в горло. Никто не заметил, что я уезжал, мать отдыхала наверху, а отец был с дедушкой и бабушкой на каком-то приеме в городе. Пиппа сразу после приезда из колледжа укатила к подругам.

– Почему ты сам не признался кузине, что убил ее отца?

– Да вы что! Она слишком помешана на этом неудачнике. Говорит, что это ее «корни». Ну не дура ли? Так что вы собираетесь делать?

– Где ты был вчера, начиная с шести вечера?

– Это еще зачем?

– Просто ответь на вопрос.

– Да нигде. Здесь, дома. Поужинал с родителями, то есть с Крисом и Бет, потом пошел в свою комнату. Пиппа снова укатила на какую-то вечеринку с подругами в Малибу, так что просто читал и слушал пластинки. Вы расскажете Пиппе, что я убил ее отца?

– Не думаю. И, наверное, тебе не стоит называть его «черномазым».

– Вы мне не верите! Ну и черт с вами. Значит, меня никто никогда не разоблачит!

Алан Роббен запрыгнул в свою машину и дал по газам, намеренно пульнув в меня кусочками гравия. Из открытого салона вылетел листок бумаги и приземлился на дорожку. Когда я поднял его, автомобиль парня уже исчез за поворотом. Я быстро просмотрел бумажку. Судя по всему, это был фрагмент какой-то пьесы, причем одним из действующих лиц был Сократ, а другим – кот. Машинально я сложил листок и убрал его во внутренний карман пиджака.

Я ни секунды не поверил, что Алан Роббен убил Абрахама Рэйми, хотя он показался мне довольно неприятным молодым человеком и к тому же водил зеленую европейскую спортивную машину, которая бродяге в парке вполне могла показаться «маленькой». В его рассуждении о том, что он выслеживал «бесполезных» негров, чтобы убить, прозвучало какое-то настоящее обдуманное намерение. Хотя, может быть, юноша просто подражал Родиону Раскольникову. Интересно, был ли у него в колледже курс русской литературы? Я вспомнил, что Маркус говорил, что Алан писал работу по «Потерянному раю» Мильтона.

И еще в одном я был уверен точно – Алан Роббен влюблен в Пиппу и стремится привлечь ее внимание. Как бы он ни переживал по поводу своего происхождения, ему будет приятно, если она начнет смотреть на него не только, как на младшего кузена.

Глава 24

Когда я вернулся обратно в главный особняк, Мортон Джасперс встретил меня в холле.

– Мы вас обыскались, Дуглас. Миссис Роббен вернулась полчаса назад и сказала, что не видела вас у конюшен. Ваша машина еще здесь, так что мы были уверены, что вы не уехали.

– Я навестил Кристиана и его жену. Побеседовал о Тине и ее замужестве.

– Понятно. Узнали что-то интересное?

– Не особенно. Только то, что Тина бунтовала против родителей.

– Это и я мог бы вам рассказать. Когда она ушла из колледжа, сенатор несколько раз посылал меня к дочери в Сан-Диего, уговорить ее вернуться домой. Все без толку. Эллен просила передать, что готова с вами встретиться, ей нужно только привести себя в порядок после конной прогулки. Минут через двадцать она примет вас в своем кабинете. Не желаете ли пока составить мне компанию и выпить чего-нибудь?

Я попросил стакан содовой, которой запил одну из стимулирующих мозг таблеток. Мортон остановился на легком коктейле с джином, каким-то лавандовым сиропом и кайенским перцем. Он начал объяснять, что узнал этот рецепт в одном из баров Гонолулу, а потом приучил к нему все семейство Роббенов, поскольку этот напиток прекрасно освежает в полдень.

– Почему Кристиан Роббен женился на простушке Беттани? – прервал я его монолог. – Она выглядит белой вороной в этом семействе.

– Из-за ее состояния, – меланхолично ответил Мортон, снова демонстрируя удивительную осведомленность в делах своих бывших нанимателей. – Она из семьи Миллеров, владеющих нефтяными месторождениями, собственными танкерами и прочей ерундой. Не знаю, богаче ли Миллеры Роббенов, но отец Беттани щедро одарил молодых в честь свадьбы.

– Зачем, – изумился я. – Ведь Кристиан и так главный наследник своего старика?

– Думаю, ему хотелось иметь собственные деньги, а это был единственный доступный ему способ обзавестись независимым доходом. Независимым от отца. Вы же видели Кристиана? Он выглядит волевым и решительным будто Александр Македонский, но по характеру он очень тихий и закрытый человек. Отец отправил Кристиана в юридическую школу, но в итоге тот выбрал академическую карьеру. Причем занялся именно классическим римским правом, чтобы как можно меньше соприкасаться с современностью. Даже преподавание Крису дается с большим трудом, он прекрасно читает лекции, когда седлает любимого конька, но вопросы студентов его парализуют. Думаю, в идеале Кристиан Роббен предпочел бы сидеть в одиночестве где-нибудь в библиотеке и писать монографии. Он так и делал в Кэмбридже и Колумбийском, пока отец не вынудил его занять кафедру в Роббене.

– Но зачем Кристиан на это согласился? Ведь это выглядит как понижение его академической карьеры, к тому же откровенный непотизм. Все уверены, что Роббен, преподающий в колледже Роббена, ни на что не способен без папочкиной поддержки.

– И это, конечно, неправда. Кристиан далеко не глуп, как знаток римского права он считается одним из лучших в стране. Верховный суд постоянно обращается к нему за справками и комментариями. Он прекрасно себя чувствовал, живя с Беттани в Массачусетсе. Но он очень слабоволен, к тому же совершенно не способен противостоять отцу. Тот пилил его и пилил, пока не уговорил возглавить кафедру в Роббене. Думаю, в будущем он видел его деканом колледжа, хотя из Криса совершенно некудышный руководитель. А теперь он тащит сына в политику. Не спорю, Кристиан может быть обаятельным по-своему, но не уверен, что он сможет потянуть политическую борьбу, уж я-то знаю, что это такое. Хотя, наверное, ему кажется, что проще выдержать предвыборную кампанию или даже дебаты в Конгрессе, чем спорить со стариком Вимом. Единственно, в чем отец так и не смог сломить Кристиана – это Беттани. Наверное, изначально он и женился на ней ради денег, но он искренне к ней привязан.

– А что Вим Роббен имел против своей снохи?

– То, что Беттани так и не смогла родить ему наследников. Алан приемный, вы знали? Старый Вим и так не понимал, почему Кристиан остановил выбор на такой, как вы выразились, простушке, а когда оказалось, что она бесплодна, то едва ли не открытым текстом уговаривал сына развестись. И черт с ним, с наследством Миллеров, ведь Роббены и так неприлично богаты. Вы будете смеяться, но Вим и Эллен многие годы подсовывали Крису «правильных» кандидаток на замену Беттани. Конечно, Крис не ангел, к тому же он довольно рассеянный и мягкотелый, не может устоять перед лестью и смазливой мордашкой. Впрочем, как и любой из нас. У него случались романы с коллегами, флирт со студентками. Но ни к чему серьезному это никогда не приводило, никаких скандалов, публичного выяснения отношений, никаких внебрачных детей. Беттани разумно научилась закрывать глаза на эти шашни, зная, что Крис даже мысли не допускает ее бросить.

– Так, может, это Кристиан бесплоден? Почему все так уверены в ущербности Беттани?

– Не знаю. Так глубоко в семейные тайны меня не посвящали. В любом случае, Крис и Беттани поставили жирную точку в этих разговорах, усыновив Алана. Кстати, Беттани оказалась прекрасной матерью. Из их сына вырос интересный юноша, хотя и со странностями.

Я мог бы рассказать Мортону о недавних признаниях Алана, но сдержался. Появился слуга и сообщил, что миссис Роббен ожидает меня в своем кабинете.

Глава 25

Эллен Роббен после конной прогулки успела принять ванну, заново уложить волосы, поправить макияж и облачиться в деловой жакет и юбку, словно она принимала какого-то лоббиста от демократов, а не грошового частного детектива.

Я вспомнил, что взлетом политической карьеры Вим был изначально был обязан своей жене, и подумал, что Эллен Йенссен совсем чуть-чуть не догнала свое время – в 30-х годах она вполне могла бы самостоятельно баллотироваться в Сенат, а еще раньше в Палату представителей Конгресса, если бы не встретила Вима Роббена и не спряталась бы за фигурой амбициозного мужа.

Ее кабинет мало отличался от кабинета супруга, только были другие портреты на стенах (возможно ее знаменитых предков с Восточного побережья), а кроме того, наряду с изображениями миссис Роббен вместе с Элеонорой Рузвельт, Хэтти Карауэй и Амелией Эрхарт[24], на полках можно было увидеть много фотографий Эллен с детьми. Что поделать, американская мать – прежде всего мать.

Миссис Роббен почти не пила спиртного и не курила, возможно, этим объяснялся ее прекрасный внешний вид. Когда я зашел в кабинет, она что-то сосредоточено писала в ежедневнике, но немедленно отложила автоматическое перо и протянула мне руку. Настоящая демократка.

Хотя протянутая рука и была правой, я заметил, что писала Эллен Роббен левой, что, скорее всего, от бабушки унаследовала и Пиппа.

– Муж передал, что вы хотели меня подробнее расспросить об Эйбе.

– Да. Как я понял, вы с ним общались чаще прочих членов семьи. Какое-то время даже жили в одном доме. Наверное, вы лучше всех можете рассказать о его характере, привычках, прошлом. Может, он обмолвился о чем-то, когда вы навещали его в прошлом году.

– С Эйбом было непросто. Когда он выписался из больницы, то приехал проведать Пиппу, она тогда уже полгода жила с нами. Он был очень решительным и смелым парнем, я поняла, что моя дочь в нем нашла, правда. Но совсем не оценивал свои возможности. Он был весь в бинтах, ему нужно было делать регулярные перевязки, Эйб отказался от дальнейшего лечения. Я предложила ему гостевой коттедж, где он мог бы жить вместе с Пиппой. Крис тогда еще жил в Кэмбридже, Вим был на очередной сессии в Вашингтоне. Мы не хотели тащить туда маленького ребенка, поэтому я осталась с Пиппой в поместье. Понимаете? Эйб приехал и не даже не подумал, что может не застать нас на месте. Таким он был. В итоге я наняла ему врачей и сиделок, он жил в коттедже вместе с дочерью почти три месяца. Вим навещал нас иногда, когда ему удавалось вырваться из Вашингтона. Тогда Эйб еще не пил, и с ним было довольно интересно. Он был умным парнем, несмотря на то, что вырвался из каких-то жутких низов в Алабаме.

– Он рассказывал о своей активистской деятельности?

– Очень мало. Мне показалось, что после войны и ранения Эйб совсем забыл об этой стороне своей жизни.

– Так что случилось потом? Почему он уехал от вас?

– Эйб был очень гордым человеком. Для него стало шоком, когда он получил в госпитале последнее письмо от Тины и узнал, что она наша дочь. Мне кажется, Эйба… коробил наш статус и образ жизни. Как будто Вим виноват в том, что он и его отец работали всю жизнь и получили за это достойное вознаграждение. К тому же Эйб все чаще ссорился с Вимом, потому что считал, что тот должен использовать свое политическое влияние, чтобы облегчить жизнь… черным, ветеранам войны, я не знаю. В общем, Эйб решил переехать. Мы договорились, что когда он найдет работу и жилье, то будет забирать к себе Пиппу.

– Но ведь у Рэйми уже было жилье. У миссис Йерден в Санта-Ане. Вы сами ездили с зятем и помогли перевезти его вещи оттуда.

– Эйб не умел планировать. В этом он был похож на мою дочь Тину. Да, он снял коттедж на армейские выплаты, но как он собирался дальше содержать себя и дочь? Так что мы убедили его, что Пиппе будет лучше в спокойной семейной обстановке, пока он не встанет на ноги. Что было дальше, вы знаете.

– А в последующие годы, когда вы виделись с Рэйми, он не говорил, чем занимается, что снова участвует в активисткой деятельности?

– Нет… честно говоря, я узнала об этом от Пиппы. Пока она училась в Лозанне и приезжала домой на каникулы, он появлялся только пару раз. Вроде как проведать дочь, но на самом деле, попросить у нас еще денег. Мы никогда не знали, где он, и чем занимается. Мне кажется, что в последние годы… Эйб уже начал терять рассудок. Думаю, он не раз допивался до белой горячки, такое даром не проходит.

– И каким он вам показался, когда вы навестили его на Лорел-стрит?

– Хуже, чем обычно, – холодно произнесла Эллен. – Жаловался на жизнь, говорил, что его преследуют, что ему не дают нормально работать.

– Преследуют?

– Ох, я не восприняла это всерьез. Он был подвержен приступам паранойи, как и все алкоголики. Честно говоря, я надеялась, что он возьмет деньги и уедет куда-нибудь на лето, чтобы не тревожить Пиппу на каникулах. Вы думаете, что его правда кто-то хотел убить? Боюсь, я не могу вам помочь, потому что уже давно не воспринимала его бормотания всерьез. Он вроде бы даже обвинял свою домохозяйку в том, что она за ним шпионит. Конечно, это могло быть и правдой, я же видела эту ужасную женщину, у нее на лице написано, что она шарит в комнатах своих жильцов. Но вы же не думаете, что она могла убить Эйба?

– А ваш зять не упоминал имени Каллиопы Пьюфрой или Остин? Или кого-то еще из комитета защиты гражданских прав?

– Нет, – покачала головой Эллен. – Мы не разговаривали об этом. Если хотите знать мое мнение, то Эйб вернулся к комитет, чтобы почувствовать свою значимость, но так и не смог этим снова увлечься.

– Ваш муж и сын считают, что Пиппе гораздо лучше без отца. Вы разделяете это мнение?

– О, вы даже успели поболтать с Кристианом. Я не вообще не знала, что у него на этот счет есть мнение. Мне казалось, что его интересуют только древние законы и его милая женушка.

– Ну… на самом деле ваш сын очень серьезно подходит к вопросу воспитания детей. Например, он считает, что его сестра поступила безрассудно, решив родить Пиппу.

– Да, Кристиан всегда был необычным ребенком. Тихим и замкнутым, никто не мог понять, о чем он думает. Даже еще до того, как он… нашел Арьена и почти перестал разговаривать. Я знаю, что Мортон рассказал вам об этом эпизоде. Мне всегда было тяжело с Крисом, а еще тяжелее с Тиной, особенно когда она стала подростком. В какой-то момент она возненавидела меня, решив, что я предала идеалы женщин своего поколения. Но все равно я любила своих детей больше жизни. Нет ничего ужаснее для матери, чем пережить свое дитя. Я почти умерла, узнав о смерти Тины, но постаралась отдать всю любовь Пиппе и Алану, конечно. С Аланом, правда, вышло сложнее. И не потому, что он мне не родной внук или что я не понимаю, какой толк от этой его писанины. Просто мне всегда казалось, что Крис и Беттани завели ребенка из каких-то возвышенных гуманных соображений. Забрали сиротку-подкидыша. Крис вообще не обращал внимания на мальчика, пока тому не исполнилось лет пятнадцать, и тогда только начал обсуждать с ним прочитанные книги. А Беттани наоборот – обложилась всевозможными руководствами по воспитанию детей, Монтессори и еще бог весть чем. Стремилась доказать, что среда определяет личность, а не гены. Мальчику ничего не запрещали, все делалось для того, чтобы «развить его личность». Меня особенно в жизнь Алана не допускали, наверное, Беттани считала, что я недостаточно хорошо умею воспитывать детей. Но дело в том, что я никогда никого не воспитывала, вы понимаете, мистер Стин? Я обожала своих детей, как сейчас обожаю Пиппу. Я никогда не думала о том, что для нее лучше. Я просто ее люблю и готова на все, чтобы она не страдала.

Глава 26

Простившись с Эллен Роббен я покинул особняк и обнаружил Мортона Джасперса, курившего рядом с моими «плимутом».

– Куда направимся? – спросил он, непринужденно протягивая руку, чтобы взять ключи от машины.

– Знаете, Мортон, сегодня я чувствую себя намного лучше, так что сиделка и шофер мне больше не требуются.

– Да пожалуйста, – насупился Мортон. – Я просто хотел предложить свою помощь. Если хотите действовать в одиночку, на здоровье. Правда, жаль, что меня не было с вами, когда вы решили ночью отправиться в парк, где вас огрели по голове и отобрали пистолет. Однако держите меня в курсе, если вдруг понадобится помощь. Мой номер у вас есть.

– Честно говоря, возможно, мне и понадобится ваша помощь. Я собирался снова посетить офис ЮГКЗГС.

– Да вы с ума сошли, Дуглас. Возможно, вам и правда нужен рентген мозга. Неужели вы забыли, о чем говорил сенатор сегодня утром? Да вас просто вышвырнут из приемной, причем вызовут полицию. Зачем вы снова собираетесь досаждать этим людям?

– Потому что я уверен, что смерти Рэйми и Пьюфрой связаны. И эта связь кроется в комитете. В тот вечер в офисе допоздна оставались двое: Юинг Джексон и Уитмен Бертон. Возможно, они тоже что-то недоговаривают. Надо отловить кого-то из них вне стен офиса и попробовать разговорить. Я бы поставил на Бертона, он не такой самоуверенный, как Джексон, и к тому же писатель. Джексон занимается организацией митингов, он привык к давлению. С другой стороны, Джексон молод и амбициозен, явно метит в кресло главы комитета. Если есть какая-то информация, способная подгадить боссу, он с удовольствием ее выдаст.

– Я бы поговорил с обоими. По отдельности, – в Мортоне заговорил политический консультант, проведший годы на Капитолийском холме. – Например, вы возьмете на себя Бертона, а я поболтаю с Джексоном. Ненавязчиво, будто представляю интересы сенатора. Остается только вопрос, как их выманить из комитета, чтобы не вызвать подозрений у остальных сотрудников.

Я пожал плечами.

– Думал заняться обычной скучной сыщицкой рутиной. Припарковаться неподалеку от их конторы и ждать, пока сотрудники соберутся на ленч. Проследить за Бертоном и застать того врасплох.

– А если он обедает в офисе? Или пойдет на ленч с коллегой? Вы всегда так работаете: ждете, выслеживаете и полагаетесь на удачу?

Мне пришлось признаться, что это основная часть занятия частного детектива.

– Давайте попробуем другой вариант. Как я сказал, Джексона я беру на себя. Прямо сейчас позвоню ему и назначу встречу, чтобы обсудить… сложившуюся ситуацию. Я не буду прямо ссылаться на сенатора, но, думаю, ему будет интересно.

– Вы подали мне интересную идею, – оживился я. – Уитмен Бертон руководит связями с общественностью комитета. Как вы думаете, возможно, его заинтересует встреча с журналистом из «Икземинера»?

– Дуглас, хочу вам напомнить, что сенатор говорил об участии прессы.

– Не беспокойтесь, никакого участия прессы не планируется. Я просто воспользуюсь помощью одного хорошего знакомого.

– Значит, берем свои задания? И поедем на разных машинах? И как мы потом встретимся и обменяемся данными?

– Предлагаю вам зайти в мой офис, скажем, после трех. Если у вас поменяются планы, оставьте сообщение в телефонной службе.

– Неплохой район, – задумчиво потеребил губу Мортон, изучая адрес на моей визитной карточке. – Кажется, мне уже нравится профессия частного детектива.

Мне не хотелось пользоваться телефоном в доме Роббенов или любом из принадлежащих им гостевых коттеджей (интересно, кстати, как выглядит жилище Мортона, может, архитектор построил его в виде швейцарского шале или русской избы), поэтому я выехал из поместья, вернулся к обычной городской цивилизации, нашел забегаловку с телефонной кабинкой и только тогда позвонил знакомому журналисту в «Икземинер».

Мне пришлось потратить немало времени и пятицентовиков, чтобы убедить Фреда Дормана пригласить пресс-секретаря комитета Уитмена Бертона на «важный разговор», причем самому на нем не присутствовать. Я также старался минимизировать информацию о деле, которым занимаюсь, и совсем не упоминать фамилию Роббен. Хотя я был уверен, что скоро журналисты обо всем пронюхают и без моей помощи.

В результате Фред перезвонил мне через четверть часа и сообщил, что Бертон будет ждать за столиком, заказанном на его, Фреда, имя, в половину второго в ресторане «Элизиум» на бульваре Уилшир.

– Ты специально выбрал самое дорогое заведение, которое вспомнил? – пожаловался я.

– Конечно. Ты же платишь. Мне кажется, Бертон и согласился только потому, что его ни разу не приглашали в подобные места. И помни – потом с тебя обед в том же ресторане, где ты расскажешь мне все подробности.

Я вспомнил, что так и не депонировал чек на текущие расходы, выписанный мне еще вчера Мортоном Джасперсом, и отправился в свой банк. Надо признать, счет из ресторана съест существенную часть этой суммы, так что мне, видимо, снова придется оправдываться перед сенатором.

К счастью, «Элизиум» находился недалеко от моей собственной конторы, так что я прибыл заранее, узнал, где находится забронированный столик, и расположился в баре в ожидании прихода Бертона.

Взяв со стойки несколько свежих газет, я бегло их пролистал. Естественно, об убийстве Каллиопы Пьюфрой не было ни слова, и я сомневался, что смерть чернокожей телефонистки вообще заинтересует центральную прессу. С другой стороны, она стала уже второй жертвой за последние четыре месяца, которая, как и Рэйми, сотрудничала с ЮЗКЗГС. Если Бертон хорошо справлялся со своими обязанностями, то еще до ленча он должен был разослать во все издания гневное коммюнике за подписью Гаррисона, сообщающее, что борцов за права негров в Лос-Анджелесе так просто не запугать.

В пиджаке что-то зашуршало, и засунув руку в карман, я извлек машинописный лист, вылетевший из автомобиля Алана Роббена. Как я и думал, это оказалась сцена из пьесы, а точнее что-то наподобие платоновского диалога, развернувшегося между философом Сократом и котором по имени Теодред. Имя животного показалось мне странным[25].

Выглядело это примерно так:

СОКРАТ

Почему ты лежишь целый день щурясь на солнце? Что ты надеешься там увидеть?

КОТ ТЕОДРЕД

Я не вижу ничего. А когда я прикрываю глаза, то размышляю о смерти.

СОКРАТ

Разве животные могут осознать смерть?

КОТ ТЕОДРЕД

Откуда я знаю, что могут осознать животные. Ведь ты сам наделил меня способностью говорить и отвечать на дурацкие вопросы, так что теперь у меня вполне человеческое сознание.

СОКРАТ

Тогда ты должен понимать тщетность своих размышлений. Как человек не может заглянуть за Солнце, так его сознание не может преодолеть преграду между осознанным бытием, называемым нами жизнью, и бытием иного, которое представляет собой непостижимый истинный мир.

КОТ ТЕОДРЕД

И это говоришь мне ты – величайший из мудрецов человечества? Вы, люди, только и делаете, что размышляете о смерти, а потом разводите руками и говорите – мы слишком глупы, чтобы осознать этот феномен. А потом опять по-новой садитесь в кружок и говорите: ну, может, теперь мы что-нибудь поймем?

И так далее до конца страницы. Я усмехнулся. Произведение выглядело довольно претенциозным и наивным, хотя не без доли иронии. Может, у мальчишки и есть задатки психопата, но талантливого.

Убрав листок в карман, я подумывал, не заказать ли мне еще стакан тухлой французской воды за огромные деньги, когда увидел, что мимо бара в ресторан прошествовал Уитмен Бертон.

Глава 27

К моему удивлению пресс-секретарь явился не один. С ним под ручку следовала молодая негритянка, в которой я опознал Тесс Стоктон, отвечавшую в комитете за сбор пожертвований. Девушка нацепила лучшую шляпку на гладкие черные волосы. Также я обратил внимание на миндалевидные глаза – возможно, в ее роду присутствовали не только африканские, но и азиатские корни.

«Элизиум» считался не только дорогим, но и модным прогрессивным заведением. Здесь гордились тем, что не обращают внимание на цвет кожи, а только на толщину бумажника и умение разбираться в винной карте. В отличие от Лас-Вегаса, где Сэмми Девису-младшему[26] и другим черным ребятам можно было только выступать на сцене, но не обедать в ресторане, в Голливуде отношение к звездам было намного терпимее. Тем не менее, метрдотель был счастлив, что Фред выбрал для нас столик в отдельном кабинете.

Я дождался, пока пару не проводят на место, и последовал за ними. Судя по всему, молодые люди и правда были парочкой. В присутствии мисс Стоктон на встрече с журналистом не было никакой необходимости, но, видимо, благородный Уитмен решил, что может накормить свою девушку ленчем в шикарном заведении на дармовщинку.

Увидев меня, сотрудники комитета вытянулись в струнку и отложили меню. Бертон бешено завращал белками глаз.

– Вы не мистер Дорман, – наконец изрек он. – Вы… тот частный детектив, который приходил на наше собрание. Идем, Тесс. Нам запрещено с вами общаться.

Видно было, что это решение далось ему с трудом, судя по взгляду, который юноша бросил на хлебную корзинку и вазочки со сливочным маслом, сдобренным травами.

– Подождите, Бертон. Это я вас пригласил. Клянусь, я не хотел вас обманывать, но выбора не было. Вы бы иначе не пришли. Как вы, наверное, знаете, я расследую убийство Абрахама Рэйми по поручению мистера Роббена. Вима Роббена, бывшего сенатора. Он разговаривал сегодня с вашим боссом и все равно попросил меня продолжать расследование. Я убежден, что комитет не имеет отношение к этим смертям, а миссис Пьюфрой убили, потому что она видела или слышала что-то в вечер гибели Рэйми. Вы же оставались вечером в конторе до глубокой ночи, не так ли?

– Я и Юинг Джексон. Мы же вам все рассказали два дня назад.

– А сейчас попробуйте вспомнить какие-то подробности. Может, вы слышали что-то в приемной, когда совещались с Джексоном? Или были подозрительные телефонные звонки? Не торопитесь, сделайте заказ официанту.

Бертон и его девушка снова переглянулись и молчаливо решили, что устрицы в «Элизиуме» стоят небольшой беседы с потенциальным врагом.

– Кто-то из ваших предков азиат? – спросила Тесс, украдкой разглядывая мое лицо.

Это только подтвердило мои выводы о крайнем расизме самих жертв расизма. До нее всех интересовало, как я заработал черные синяки вокруг глаз, а не сами раскосые глаза.

– Возможно, из Вьетнама, – кивнул я. – Для моего отца и деда это такое позорное пятно, что об этом в нашей семье не говорят.

– А моя мать была японкой. Отец познакомился с ней на Гавайях, он сам наполовину маори. Во время войны ее объявили шпионкой и интернировали.

Девушка ожидала от меня какой-то реакции, но не дождавшись, гневно нахмурилась и стала яростно диктовать заказ официанту.

– Я пытался вспомнить, но ничего в голову не приходит, – сообщил Уитмен, разделавшись с устрицами и крабовой запеканкой. – Мы сидели с Джексоном в совещательной комнате, обсуждали программу митинга и где мы разместим прессу и телевидение. Оттуда почти не слышно, что происходит в приемной. Миссис Пьюфрой просто переводила на нас звонки, если вопрос касался митинга. Честно говоря, мы думали, что она давно ушла, когда часов в восемь заглянула в комнату и сказала, что с нее на сегодня работы достаточно.

– Как она выглядела?

– Если честно, не помню. Усталой, наверное, как и все мы.

– И что было потом?

– Ну, миссис Пьюфрой оставила дверь открытой. Примерно через полчаса мы услышали звонок в приемной. Она, видимо, забыла перевести коммутатор на наш телефон. Джексон сходил и взял трубку.

– Джексон?

– Ну да. Не я же. Звонил мистер Гаррисон из мэрии. Он хотел рассказать, что согласовал какие-то последние детали.

– Вы слышали разговор?

– Только отчасти. Джексон поговорил минут пять, потом вернулся и пересказал мне, о чем шла речь.

– Вы уверены, что он отсутствовал не больше пяти минут?

– Господи, ну, может быть, семь. Если вы хотите знать, не мог ли он за это время спуститься, сбегать в парк, зарезать Эйба Рэйми и вернуться, то мой ответ – точно не мог.

– И после этого звонка вы все время оставались вдвоем в конторе?

– Да, я ведь уже говорил. Мне нужно было доработать речь мистера Гаррисона на митинге, я пошел в свой кабинет. А Юинг сидел на телефоне, обзванивал техников, волонтеров и проговаривал последние детали. Где-то без четверти двенадцать мы вышли вместе из офиса, я дожидался Юинга, потому что он был на машине. Он запер входную дверь своим ключом, потом подбросил меня до дому. Его автомобиль был припаркован прямо перед входом в здание, так что мы сразу тронулись. Ничего подозрительного в округе не видели и не слышали.

– Вы вообще хорошо знали Абрахама Рэйми?

– Почти не знали, – ответили Уитмен и Тесс одновременно.

– Он не был постоянным сотрудником, – пояснил Уитмен. – Так, выполнял мелкие поручения, иногда подменял девушек на коммутаторе, пока не появилась миссис Пьюфрой.

– Вы не заметили, у этих двоих были хорошие отношения?

– Ну как… – замялся Бертон. – Я вообще не помню, чтобы они общались. Ведь миссис Пьюфрой вышла на работу незадолго до исчезновения Эйба…

– Они ссорились, – вдруг заявила Тесс Стоктон. – Как-то вечером я проходила через приемную, когда другие секретарши уже ушли, и услышала, что Эйб и Каллиопа разговаривают в коммутаторной на повышенных тонах. Я заглянула проверить, что происходит, и после этого Эйб сразу выскочил вон. Мне кажется, я вообще его после этого не видела.

– Рэйми угрожал миссис Пьюфрой?

– Нет, это скорее она нападала на него. Она не кричала, так что я не слышала, о чем шла речь, но вид у нее был очень… разгневанный. А Эйб выглядел скорее испуганным.

– Наверняка сделал что-то не то, вот она него и разозлилась, – предположил Бертон. – Эйб был паршивым работником даже для волонтера. Несколько раз забывал доставить срочные письма в редакции, представляете? Мне кажется, мистер Гаррисон держал его только из жалости, хотя это было и в ущерб нашему делу.

Глава 28

Мортон Джасперс заявился в мою контору в начале четвертого.

– Очень настырный этот юный Джексон. Еле от него отделался. Предупреждаю сразу – я почти ничего не узнал об Эйбе или этой миссис Пьюфрой, зато много узнал о самом Юинге Джексоне. У него, видите ли, есть мечта. Или точнее видение. Что в скором времени чернокожий может стать президентом Соединенных Штатов, и этим чернокожим будет он сам – Юинг Джексон. Пока же он планирует стать первым негром-сенатором. Или на худой конец губернатором Калифорнии. Если я правильно понял, то в его планы входит также и женитьба, поскольку мистер Джексон настойчиво пытался выведать, помолвлена ли уже мисс Роббен.

– Возможно, Пиппе он понравится. Человек с активной жизненной позицией и четкими целями.

– Еще я выяснил, что Гаррисона наш Джексон в грош не ставит. Считает его приспособленцем и устаревшим политиком. Я думаю, он сам хотел возглавить отделение в Анахайме, когда два года назад там появился Вирджил Гаррисон. Приехал из Сакраменто и сразу начал наводить свои порядки. Джексону он не доверяет ничего серьезнее организации митингов и собраний в университетах. Джексон, конечно, признает, что босс умеет хорошо договариваться со спонсорами, при нем финансирование офиса значительно увеличилось. Но как публичная фигура Гаррисон недостаточно хорош. Мало дает резонансных интервью, свои выступления доверяет писать Бертону, который, по мнению Джексона, слабак и тряпка. В случае с убийствами Рэйми и Пьюфрой босс тоже неправильно себя ведет, ведь это отличный повод призвать к ответу городские власти и поднять острый вопрос преступности в Анахайме. Это я вкратце пересказал его почти двухчасовую речь.

Я в свою очередь рассказал то, что узнал от Бертона и его девушки.

– В целом Джексон подтверждает рассказ Бертона. Миссис Пьюфрой ушла около восьми. Где-то в полдевятого позвонил Гаррисон из мэрии, хотел уточнить окончательный список выступающих на митинге. Он поговорил с ним с секретарского пульта, затем переключил телефон на свой кабинет и еще три часа обзванивал коллег с последними наставлениями. Кто-то накануне выходного, как водится, заболел, кто-то отказался, так что пришлось искать замену. С миссис Пьюфрой сам Джексон практически не общался, но вчера днем после нашего визита ее вызывал к себе в кабинет Гаррисон. Видимо, убеждал идти в полицию с заявлением, потому что потом с ней долго беседовал Бернстейн. Джексон убежден, что в случае с Каллиопой Пьюфрой босс снова повел себя неправильно – надо было немедленно обратиться в прессу и обнародовать историю Абрахама Рэйми, изуродованного героя войны, и его старой подруги, бывшей медсестры, вдовы и матери, потерявшей любимого сына.

– Который сел за вооруженное ограбление.

– Но горе матери, Стин. Не забывайте о горе матери. Миссис Каллиопа простая труженица и невинная жертва злодеяния. В общем, этот парень далеко пойдет.

– Особенно если начнет подбивать клинья к Пиппе.

– Ладно, если на сегодня у нас все, то я поеду в свой клуб. Хочется поговорить с каким-нибудь нормальным человеком, например, о ценах на свинину или недавней игре «Лэйкерс».

Я проводил Мортона за дверь и стал мучительно думать. Что-то в его рассказе меня обеспокоило, какая-то фраза, которая вызвала в памяти воспоминание о другой фразе, произнесенной… кем? По какому поводу?

Наверное таблетки для прочистки мозга все-таки наконец сработали, потому что я вспомнил. Мортон говорил о матери, потерявшей любимого сына. Еще раньше Эллен рассказывала о том, что нет страшнее для матери, чем потерять свое дитя, имея в виду смерть Тины. А еще раньше… Вирджил Гаррисон сказал о Пиппе, что она «такая же безрассудная, как и ее мать». Или что-то в этом роде. Но откуда он мог знать о безрассудстве Тины? Ведь он возглавил отделение в Анахайме всего два года назад, приехав из Сакраменто.

Был единственный способ узнать ответ на этот вопрос и на этот раз я решил действовать обычными сыщицкими методами, не прибегая к уловкам в стиле Мортона. Я закрыл офис и поехал в Анахайм, припарковав машину неподалеку от входа в здание комитета, устроился поудобнее и стал наблюдать. В половине шестого сотрудники начали покидать контору, спеша на автобус.

Я увидел, как Тесс Стоктон завела свой маленький «моррис», сделала круг по кварталу, а затем вернулась, чтобы быстро подхватить Уитмена Бертона, ждавшего на тротуаре. Очевидно парочка по какой-то причине скрывала от коллег свои отношения. Может, Тесс была замужем, а работу к комитете использовала не только во имя равноправия всех африканцев, маори и японцев, но и ради волнующего романа с юным автором прокламаций. Хотя, может, у этой секретности была и другая причина, например, злая мама Бертона.

Наконец в начале седьмого из здания вышел сам Вирджил Гаррисон, что-то на ходу втолковывая Бернстейну. Мужчины зашли на парковку во дворе, после чего один за другим выехали на своих автомобилях: к моему удивлению Гаррисон водил «Порше 550 Спайдер», что не очень сочеталось с образом бескорыстного радетеля за гражданские свободы. Его машина была тускло-серебристой и тоже довольно компактной.

Я последовал за ним.

Глава 29

Я знал, что Гаррисон живет там же в Анахайме, но ближе к холмам Чино, поэтому ожидал, что он поедет вдоль набережной реки на северо-восток, но он избрал противоположное направление и вырулил к 405-му шоссе в направлении Лонг-Бич. Если он собирался на очередную деловую встречу или какое-то официальное мероприятие, это могло бы сильно усложнить мою задачу.

Однако, съехав с шоссе и немного покружив по однотипным дорожкам южного пригорода Лос-Анджелеса, Гаррисон неожиданно остановился у третьеразрядного мотеля. Припарковавшись поодаль, я с интересом наблюдал, как он аккуратно загоняет свой «порше» между двумя фанерными домиками так, чтобы машину не было видно с подъездной аллеи, а потом крадучись и оглядываясь проскальзывает в дверь номера, которую он отпер собственным ключом.

Выйдя из машины, я осторожно подошел к домику и заглянул в окно сквозь щель в занавесках. Я увидел лишь кусочек разобранной кровати со смятыми простынями, но мне этого было достаточно. Речь явно не шла о тайной политической встрече.

Поэтому я постучал в дверь.

– Кто там? – раздался звонкий девичий голос.

– Сосед из восьмого номера, – ответил я. – Это ваша машина только что заблокировала мне выезд?

– Минуточку.

В комнате послышалась возня, потом дверь открылась и на пороге появилась молодая коротко стриженная негритянка в цветастом сарафане. В руке у нее были зажаты ключи от «порше».

– Сейчас я переставлю, – сказала она, пытаясь просочиться мимо меня, чтобы захлопнуть дверь.

Я в свою очередь бесцеремонно оттолкнул девушку и зашел внутрь номера, не обращая внимание на то, что она тянет меня за пиджак и молотит по спине.

– Выходите, Вирджил, – позвал я. – Я знаю, что вы здесь. Ваш пиджак висит на спинке стула.

Через полминуты из ванной комнаты показался Гаррисон без галстука, в белоснежной рубашке, которую правда успел не слишком аккуратно заправить в брюки.

– Что вам надо, Стин, – прошипел он. – Почему вы шпионите за мной. Я заявлю на вас в полицию за преследование.

– Интересно на это будет посмотреть. Еще интереснее послушать, что скажет миссис Гаррисон, когда узнает, где именно я вас преследовал. И что скажет ваше руководство в Сакраменто, когда об этом пронюхают газетчики. И я уже не говорю о полиции нравов, которой также будет интересно узнать, какая дата стоит у присутствующей здесь дамы в свидетельстве о рождении.

– Мне восемнадцать! – выкрикнула девушка.

– Мисс… Смит… является одной из волонтерок нашей организации. У нас было сугубо деловое свидание.

– Честно говоря, Вирджил, я не работаю на вашу жену и на ваш комитет, поэтому мне нет дела до того, как вы проводите свободное время после работы. Я готов забыть об этой встрече, если вы ответите на пару моих вопросов.

– Тори, детка… то есть мисс Смит. Не могли бы вы сходить прогуляться и выпить… большой молочный коктейль. Самый большой, который найдете. Думаю, когда вы догрызете последний кубик льда, мистер Стин уже покинет помещение.

Вирджил всучил девушке купюру, она скорчила гримасу и вышла вон. Я заметил, что это была двадцатка. На нее можно было купить целую цистерну молочного коктейля.

– Сенатор Роббен знает, что вы здесь? – спросил Гаррисон. – Вы сообщили об этом его человеку Джасперсу?

– Нет, на меня неожиданно нашло озарение. Послушайте, Вирджил, вам же будет лучше, если вы просто ответите на пару моих вопросов, пока Тори не вернулась и вам не пришлось ей давать следующую купюру.

– Я бы попросил вас называть меня мистером Гаррисоном, сэр, – подчеркнуто вежливо обратился ко мне босс комитета.

Я согласно кивнул. Если застаешь человека в мотеле со спущенными штанами и малолетней проституткой, это не повод переходить на панибратство.

– Вы упомянули в нашем разговоре, что Пиппа очень похожа на свою мать. Скажите мне, мистер Гаррисон, вы были знакомы с Тиной Роббен? Только не пытайтесь увиливать. В конце концов, именно я сейчас держу вас за яйца.

Гаррисон поморщился. Ему все-таки не нравился мой стиль общения.

– Да, вы правы. Мы познакомились с Абрахамом Рэйми давным-давно, когда наша организация помогла ему переправиться из Алабамы на запад и поступить в колледж. Мы работали вместе в Сан-Диего, помогали неграм, мексиканцам, всем, чьи права нарушали. Я был старше Абрахама на шесть лет, можно сказать, стал его наставником. Но потом началась война, и его призвали одним из первых. Мы пытались организовать ему отсрочку от призыва, помочь ему скрыться, но он отказался. Его забрали в морскую пехоту. Мы часто встречались в то время, он пытался сделать так, чтобы комитет защищал права чернокожих солдат. Тогда он и познакомил меня со своей невестой Тиной. Честно говоря, я был шокирован. Белая девушка, явно с хорошим образованием, решила выйти замуж за негра. Родители отвергли выбор сына, вы наверное знаете. Даже многие соратники тогда от него отвернулись, потому что… впрочем, это не так важно. А потом моего друга все-таки отправили на войну. Он просил меня позаботиться о Тине, тем более, когда выяснилось, что она беременна. Но… времена были неспокойные. Я переехал в Лос-Анжелес, ведь здесь был настоящий очаг сопротивления. Наши братья не хотели идти на войну, пока белые детишки прохлаждаются в своих колледжах и папиных конторах. У меня еще не вышел срок призыва. С одной стороны, тогда по городу разъезжала военная полиция и тащила в призывной пункт всех негров, кто подходил по возрасту. С другой стороны, в городе лютовали молодчики из гражданской гвардии, которые избивали все негров, которые, на их взгляд, уклонялись от призыва. Мне пришлось уехать на север штата, чтобы там продолжить борьбу.

– Какую борьбу?

– Эта война никогда не была нашей, – жестко сказал Гаррисон. – Я ни разу в жизни не видел ни нациста, ни японского захватчика. Зато я видел множество белых сограждан, которые считали, что моей жизнью можно пожертвовать ради их спокойствия.

– Значит, вы не сдержали слово, данное Рэйми?

– Получается так. Я очень жалею об этом, но сделанного не воротишь. После войны наши пути с Эйбом окончательно разошлись, я даже не знал, что он был ранен, что Тина умерла. У меня было много работы. В Сан-Франциско, Тусоне и Сакраменто. Я посвятил этой работе всю свою жизнь.

Он кажется забыл, что выступает не в телевизионной студии.

– И потом вы снова встретили Рэйми в Анахайме. Спустя столько лет.

– Признаюсь, я был вновь шокирован. Поначалу я не сразу его узнал. Я же не знал о ранении. Но дело было не только во внешности. Он совершенно опустился… отчаялся. Это был не тот Абрахам, которого я знал в молодости.

– Вы общались с ним в последние два года?

– Честно? Почти нет. Я пытался сохранить для него работу в комитете. Вы же слышали, что говорили другие сотрудники: Эйб часто пропадал, не выполнял поручения, мог уйти в запой или просто уехать на несколько недель, не предупредив. Даже для волонтера нашего движения это слишком большая роскошь. Мало с кем у него были хорошие отношения в конторе. Я знал, что это дело важно для Эйба, поэтому пытался сохранить для него место. Иногда даже давал денег из собственных средств. Ведь он был живым доказательством того, что американское общество сделало с одним из нас.

– Что именно?

– Послало в мясорубку, уничтожило личность, отобрало последние остатки достоинства.

Я бы тут поспорил. Рэйми сам согласился защищать родину, получил ранение от японского снаряда, и никто не заставлял его приникать к бутылке на долгие годы. Будь он настоящим бойцом, мог бы повернуть свою жизнь совсем по-другому, как мой хороший друг Монти Фостер, потерявший на войне ногу и кисть руки, а теперь работавший общественным защитником. Но у нас тут были не теледебаты, поэтому я промолчал.

– Вы знали, что Каллиопа Пьюфрой была медсестрой Рэйми в военном госпитале?

– До вчерашнего дня нет. Она только пришла в комитет в начале прошлого лета, когда Эйб в очередной раз исчез. Я даже не знал, что они общались. Я не вникаю в личные дела сотрудников. И я понятия не имел, что он собирался переночевать у нее в ночь своей гибели.

– Какие вас связывают отношения с Вимом Роббеном?

– Боже, мистер Стин, а это здесь при чем? Как я и говорил, Эйб привел Пиппу в комитет, она загорелась идеей поддерживать наше движение. Познакомила меня со своим дедом. До этого момента я и не знал, что Тина была дочерью сенатора Роббена. Не знаю, насколько мистера Роббена и правда волнует равноправие в нашей стране, но у него хороший нюх на политическую повестку. Мы разрабатываем… некие совместные стратегии. Не думаю, что уместно сейчас их обсуждать. Послушайте, мистер Стин, то, что мы были знакомы с Абрахамом Рэйми раньше, ничего не меняет. Я понятия не имею, кто его убил и почему. А сейчас я очень прошу вас удалиться. Мне пора домой к семье.

Я вышел из номера мотеля. На крылечке сидела Тори и обгладывала рожок гигантского мороженого. Я подумал о том, что сегодня миссис Гаррисон наверное придется подождать мужа с ужином.

Глава 30

Разговор с Гаррисоном меня взволновал, но не привел к конкретным выводам. Итак, были двое друзей, можно сказать, соратников по гражданскому сопротивлению. Один хитрый и трусливый, другой увлекающийся и смелый. Трус сбежал от призыва, смелый отправился на войну. Спустя двадцать лет они встретились, и выяснилось, что трус был прав: он по-прежнему занимался важным делом, достигнув определенных карьерных высот и добившись значительного влияния, а смельчак потерял все, что имел, включая семью и репутацию. Трус успешно вел двойную жизнь, изменяя законной супруге с юной девицей из мотеля. Возможно она была не единственной и далеко не первой его любовницей. Смельчак даже у собственной дочери вызывал лишь чувство вины. Конечно, жизнь устроена несправедливо.

На город опускались сумерки, и я решил, что сейчас самое время вернуться в Анахайм, чтобы обойти местные ночлежки и бесплатные столовые, показывая фотографию Рэйми. Мне пришлось отклонить несколько предложений полакомиться тушеными бобами со свиным рагу, так что я уже начал привыкать, что к югу от Лос-Анджелеса меня принимают за бродягу. Когда усталый мексиканский юноша, дежуривший приюте для бездомных «Второй шанс», поддерживаемом ассоциацией молодых христиан, сообщил, едва взглянув на меня, что свободных коек у них не осталось, но он может выдать мне одеяло, я всерьез задумался о том, чтобы купить себе приличный костюм из денег, отписанных Роббеном авансом на деловые расходы.

– Я его знаю, – наконец сообщил мне упитанный бородач в клетчатой рубашке, более похожий на лесоруба, чем на раздатчика супа в бесплатной столовой, уже четвертой по счету, которую я посетил за вечер.

– Девчонки с ним не было, хотя наверное она уже взрослая девица. Снимок вроде старый. Но парня я все равно узнал. Такое лицо не забудешь, – утвердительно кивнул он сам себе. – Тут многие, кто приходят, имеют шрамы, но у этого были прямо пятна, будто кислотой плеснули. У меня у самого такой есть, – мужчина закатал рукав рубашки и показал мне мускулистую руку, покрытую бугристыми шрамами. – Попало горячим битумом на дорожных работах. Кожа прямо кусками слезала.

– А вот это, видишь, на койота похоже, – он показал на внешнюю сторону кисти, где розовел выпуклый шрам, напоминающий пятно Роршаха[27]. – Видишь, вот уши, лапы, а тут хвост. Меня из-за этого прозвали Койотом. Эй, да это удобно. Если со мной что случиться, есть особая примета, понимаешь. Ну а у этого парня шрам был похож на тунца. Я сразу это заприметил, потому и запомнил. Спросил, откуда у него, а он сказал, что на войне, – Койот пожал плечами. – И говорит, вообще на тунца не похож. Но мне-то со стороны виднее, так ведь. Вот я и запомнил. А что случилось с Тунцом? Пропал что ли? Давненько я его тут не видел.

– А когда видели?

– Ну, в начале года это было. Зимой, точно. Приходил всего один раз, холодно было, вот он и попросил чашку горячего супа. Если бы не тунец, я бы его не запомнил.

– И не помните, говорил ли он что-то еще? Например, где ночует, куда собирается.

– Эй, ну у нас тут не загородный клуб. Народ вообще малость неразговорчивый. Ребята приходят, получают свой суп и сваливают. Есть постоянные клиенты, с ними я могу перекинуться парой слов, а так болтать времени нет. Точно супу не хочешь?

– Спасибо, в другой раз. Может, он с кем разговаривал тут, пока ел? С кем-то из постоянных?

Койот задумался.

– Эй, Профессор! – он махнул половником в сторону старого негра, вцепившегося в оловянную чашку двумя руками. – Профессор у нас тут, как часы, каждый вечер. Кажется, Тунец с ним парой слов перемолвился.

Я подсел за стол к Профессору и достал из бумажника купюру в пять долларов. Глаза у старика заметно округлились, по форме и размеру почти сравнявшись с его очками в дешевой проволочной оправе, но в целом он не потерял невозмутимости, продолжая неспешно прихлебывать суп. Выглядел Профессор действительно, как потрепанный сумасшедший профессор из комикса, с нечесаной седой шевелюрой и подстриженной клоками бородкой. На месте был также пиджак с заплатками у локтей, от которого невыносимо несло затхлостью, промокшим табаком и кислым вином.

– Вы помните этого человека? – показал я ему снимок. – Койот говорит, что он приходил сюда в начале января и о чем-то с вами беседовал. У него еще такой большой шрам на щеке, Койот утверждает, что он похож на тунца.

– У Койота действительно очень интересный ассоциативный ряд, – проговорил Профессор ровным лекторским баритоном. Может, он действительно в прошлом был преподавателем?

– Я помню этого человека, хотя убей бог не могу воскресить в памяти, о чем мы с ним говорили. И мы сидели рядом? Очень может быть, если Койот так считает. Память, к сожалению, у меня уже совсем не та, сэр. Безусловно меня привлекает перспектива получить денежное вознаграждение за информацию, но я не уверен, что могу вам помочь.

Я подтолкнул к нему пятерку.

– Все равно возьмите себе. Может, позволите угостить вас выпивкой, сэр?

– Вы очень любезны. Хотя и довольно бестактны. Как вы можете догадаться, именно алкоголь и стал причиной моего теперешнего положения. Так что я стараюсь воздерживаться от спонтанных возлияний и позволяю себе не больше двух стаканов крепленого вина перед сном. И только в полном одиночестве, чтобы не провоцировать коллективное возбуждение. Как вы понимаете, алкоголизм может быть также проявлением folie à deux[28], когда один человек понимает, что ему хватит, но другой подталкивает его продолжать, потом роли меняются. И так до полного достижения delirium tremens[29] всеми участниками процесса. Именно поэтому меня всегда настораживали группы взаимной поддержки вроде Анонимных Алкоголиков. Я подозреваю, что их встречи регулярно заканчиваются пьяной оргией.

В другой раз мне было бы очень интересно послушать рассуждения Профессора, тем более, что я подозревал, у него давно не было собеседника из-за строгих правил относительно групповых возлияний. Но сейчас мне оставалось только поблагодарить его и вежливо откланяться.

– Подождите, сэр, я кажется вспомнил. Нет, не кажется, я точно вспомнил. Мы говорили с этим мужчиной со шрамом о его пьянстве. Он сам был алкоголиком, но старался завязать. Уверял, что уже несколько месяцев не брал в рот ни капли, и все благодаря помощи друга. И еще сказал, что ходит на собрания, так что ему не понравилась моя эскапада относительно встреч АА. Господин со шрамом как раз интересовался, не проводятся ли в округе подобные встречи.

– И что вы ответили?

– По стечению обстоятельств я как раз обладал информацией о месте, где проходят означенные мероприятия. Некоторое время назад я сам пытался посещать данные собрания, однако, как я вам уже рассказывал, нашел их недостаточно эффективными. Совместное времяпровождение людей с зависимостью…

– Простите, что перебиваю. Так вы дали мистеру Рэйми адрес?

– Рэйми? Не припоминаю, чтобы он так представлялся. А представился ли он мне вообще… Как видите, сэр, память уже совсем не та, что раньше. О чем вы спрашивали? Ах, да, адрес. Я действительно сказал мистеру… Рэйми, что собрания АА проводятся в церкви Милосердной Библии на Орандж-стрит. Кажется, он собирался немедленно отправиться туда, как только подкрепился супом.

Я поблагодарил Профессора и покинул свое место за столом. Обернувшись, я заметил, что он успел убрать пятерку в карман пиджака, но недостаточно быстро – по обе стороны от него на скамье уже успели пристроиться потенциальные собутыльники, готовые поддержать дискурс коллективного безумия.

На улице я услышал тихий свист – Койот курил, прислонившись к полуоткрытой двери кухни и делал мне какие-то знаки. Я подошел.

– Послушайте, я тут кое-что вспомнил, – сказал он. – Насчет этого Тунца. Он кое-что болтал у раздаточного стола, пока я ждал чистых чашек с кухни.

– И что он говорил?

– Ну, это… не бесплатно. Может, вы дадите мне за информацию такую же купюру, как дали Профессору? Я тут работаю волонтером из добрых побуждений, но сами понимаете. Деньги лишними не бывают.

Я полез в бумажник и вытащил оттуда пятерку, надеясь, что Койот не выдумал только что эту «важную информацию» из жадности.

– Честно говоря, ничего особенного, – смущенно сказал он, аккуратно складывая банкноту и убирая в застегивающийся карман рубашки. – Просто этот мужик со шрамом жаловался, что хозяйка выбросила все его вещи, пока его не было, и сдала комнату. Он костерил ее последними словами, потому что среди вещей было что-то ценное. Но сказал, что это не так важно, потому что у него есть друг, который ему поможет. Или что-то в этом роде. В общем, ничего оригинального. Большинство из тех, кто сюда приходят, жалуются на то, что их выселили подлые родственники или домовладелец, а чемодан с документами украли на центральном вокзале. Как будто мы тут можем решить их проблемы. А это всего-навсего столовая с бесплатным супом.

Койтот отшвырнул окурок щелчком ногтя и вернулся к работе. Я не был уверен, что его спонтанное воспоминание было правдивым, скорее всего, разговор с Рэйми смешался с обрывками фраз других бедолаг.

Глава 31

Сверившись с картой, я разыскал церковь на Орандж-стрит. Это было обычное одноэтажное строение, напоминающее амбар с двускатной крышей, внутри был главный зал для молитвенных собраний и несколько дополнительных помещений. Человек в пасторском воротничке и двое мужчин средних лет собирали деревянные складные стулья и составляли их вместе в углу одной из комнат. Вид у всех был очень уставший. Почему-то все, кто творили добро в Анахайме, выглядели так, будто на них наложено пожизненное проклятие.

– Последнее собрание уже закончилось, – сказал мне один из страдальцев. – Приходите завтра.

Я хотел было сказать ему, что в моих планах значится сочный стейк и минимум две порции бурбона с содовой в ближайшем приличном баре, но вместо этого просто показал фото Рэйми.

– У меня есть предположение, что этот человек мог посетить одно из ваших собраний в начале января. Понимаю, что прошло уже много времени, но попытайтесь вспомнить. Возможно он приходил не один раз.

– Я помню парня со шрамом, – наконец сказал один из мужчин, назвавшийся Хамфри. – Видел его всего один раз на собрании. По-моему, он ничего не говорил. Только представился, потом слушал, а в конце прочел молитву вместе со всеми. И после этого ушел. Такое часто бывает. Я имею в виду, что к нам часто заглядывают люди, которые в городе проездом, например, направляются в Сан-Бернардино или наоборот к побережью, и им нужно посетить собрание, чтобы не сорваться. Мы всегда раздаем буклеты АА, там обычно указаны телефоны и адреса организаций в ближайших округах, чтобы человек знал, куда он может обратиться. Симпатичная девчушка. Это его дочка?

– Да. Я на нее работаю. Вы не помните, когда точно это было?

– Нет. Помню, что вскоре после Нового года. А что он натворил?

– Ничего. Его убили четвертого января. Здесь неподалеку, в парке Санта-Мария.

– Что? – изумился Хамфри. – Подождите, я же что-то об этом читал. Точно, на следующий день в парке зарезали бездомного. Так это был он?

– Абрахам Рэйми, – подтвердил я.

На лице у Хамфри появилось сомнение, как будто он пытался что-то вспомнить.

– Но он совсем не походил на бездомного, – поднял руки пастор. – Иначе я бы предложил ему помощь.

– Точно, – кивнул Хамфри. – От него не воняло… ну вы понимаете, как от человека, который спит на улице. И одежда у него была потрепанной, но приличной. Вот как на вас. Конечно, у него были эти жуткие шрамы на лице, но в целом он не выглядел… бродягой. Вы не подумайте, наши двери открыты для всех… просто брат… как вы говорите… Абрахам… странно, да… в общем, если бы он был пьян или выглядел неадекватно… это могло обеспокоить наших других братьев и сестер. Я ничего подобного не помню. Неужели это его убили? Помню, мы обсуждали этот случай. Еще и женщину недавно застрелили в парке Санта-Мария. Мы даже подумывали о том, чтобы отменить вечерние собрания после восьми. Как странно, вы сейчас сказали, теперь я вспомнил, что этот человек пришел как раз на пятничное собрание в шесть вечера. Получается, что его зарезали в тот же вечер, когда он ушел от нас?

– Во сколько закончилось то собрание?

– Незадолго до восьми. Как обычно. Некоторые еще задержались, чтобы помочь убраться перед следующей группой и выпить кофе, но… брат Абрахам ушел почти сразу.

– И ни с кем не разговаривал? Например, после собрания?

– Точно нет. Обычно я приветствую новичков, стараюсь обменяться парой слов, вдруг кто-то боится сразу выступать перед группой. Но он просто ушел сразу после молитвы.

– Он попросил у меня, нельзя ли воспользоваться телефоном, – неожиданно вступил пастор.

– Что?

– Еще до начала собрания. Спросил, можно ли ему сделать важный звонок. Я проводил его в свой кабинет.

Я напряг память. Каллиопа Пьюфрой сказала, что Рэйми позвонил ей около шести вечера с вопросом, нельзя ли ему переночевать в офисе комитета. Потом они договорились, что в восемь он зайдет за ней и проводит до дома. Пока что все сходилось – Рэйми планировал сразу после собрания повидать старую подругу, поэтому ушел, не задерживаясь, как только укрепил силы на пути трезвости.

– И больше он не просил у вас позвонить? Например, после собрания.

– Нет, – покачал головой пастор. – Я даже не видел, как он ушел. Но первый раз, когда он был в моем кабинете, то сделал два звонка.

– Что? Вы уверены?

– Ну… видите ли… я не подслушивал, конечно. Но я.. слонялся неподалеку, чтобы убедиться, что все в порядке. Конечно, у меня в кабинете нет ничего ценного, мы там не держим золотых чаш для причастия или церковной кассы. Просто мне было неспокойно, потому что этот человек был…

Страшным негром со шрамом, закончил я мысленно.

– … совершенным незнакомцем. Он прикрыл дверь, а я тихонько ходил по коридору. Первый раз он разговаривал недолго, буквально пару минут. Потом, когда я снова прошел мимо двери, то услышал снова звук набираемого диска. Я отошел подальше, и тут меня отвлек один из помощников, который спрашивал насчет воскресного баскетбольного матча для ребят из местной школы. Я все время поглядывал на дверь. Не могу сказать точно, но наверное разговор продолжался минут пять, а потом этот мужчина вышел и отправился в комнату собрания.

Я поблагодарил пастора и Хамфри и другого унылого мужчину, который за все время нашего разговора не проронил ни слова, продолжив уборку с видом полнейшей безнадежности всех начинаний этого бренного мира. На всякий случай я записал номер телефона церкви и оставил им свою карточку.

По дороге домой я лениво поковырял вилкой стейк в гриль-баре, потом купил бутылку бурбона в азиатской лавочке и, налив почти полный стакан безо льда, принял таблетки и завалился в постель. У меня не было сил разговаривать ни с кем больше, даже с Амандой, к счастью, она так и не позвонила.

Глава 32

Проснулся я от назойливого телефонного звонка. Взглянув на настольный будильник, с удивлением обнаружил, что уже почти полдень. Выходило, что я проспал больше двенадцати часов, зато чувствовал себя почти совершенно здоровым.

– Я тебя разбудил что ли? – услышал я в трубке изумленный голос Вэла.

Отпираться не было смысла.

– Только не говори мне, что ты стал частным детективом, чтобы дрыхнуть до полудня.

– Во многом из-за этого. Чем обязан твоему звонку? Снова кого-то убили?

На другом конце провода повисло тягостное молчание.

– Что ты об этом знаешь? – наконец угрюмо спросил Вэл.

– О чем?

– Об убийстве. Час назад некая Эпифани Роббен позвонила в участок с заявлением, что она обнаружила труп мистера Вирджила Гаррисона. Мистер Гаррисон был застрелен в упор в десять двенадцать утра.

Я выпрямился в кровати, изгоняя остатки сна. Гаррисон – убит. Пиппа обнаружила труп.

– Подожди, в какой участок? Почему ты мне об этом сообщаешь?

– Потому что убийство произошло в Фэрфаксе. Хочешь узнать, по какому адресу? Это случилось в твоей конторе, Дуг! И как ты это объяснишь?

Презрев душ и завтрак, ограничившись лишь чисткой зубов и свежей рубашкой, я помчался к своему офису на 5-й Западной. Никаких объяснений происходящему у меня не было.

Я совсем не удивился, увидев среди полицейских, оккупировавших мою скромную комнатушку на первом этаже здания, детективов Гровенера и Арбакла.

– Значит, с десяти до одиннадцати утра ты спал в своей квартире? Один? – спросил Билл Гровенер.

– Да. Вэл, то есть лейтенант Крэддок меня разбудил своим звонком.

– Алиби нет, – привычно резюмировал Арбакл.

– Послушайте, но это полный бред. Я не понимаю, как Гаррисон вообще оказался в моей конторе. Почему его обнаружила мисс Роббен. Ни с кем из них я сегодня не договаривался о встрече. Все знают, что я вообще редко появляюсь в офисе до полудня. Но до этого времени дверь всегда заперта. И разве я бы вел себя настолько по-идиотски, чтобы убить Гаррисона в собственной конторе?

– Я пытаюсь им втолковать, что ты не идиот, хотя сам в этом сомневаюсь, – сказал Вэл.

– Ты же не откажешься сдать парафиновый тест? – спросил меня Арбакл.

– Гаррисона застрелили прямо в моем офисе? – спросил я в ответ. – Откуда такое точное указание на время смерти?

К моему приезду полицейский фотограф уже закончил работу и тело увезли, оставив только следы мела на полу и отметки об уликах. Судя по положению тела, оно лежало прямо у двери, словно он едва успел войти в кабинет. Но ведь не исключено, что Гаррисона могли и попросту затащить в мою контору.

Вэл открыл блокнот и начал зачитывать мне свои заметки.

– В начале одиннадцатого работники соседних офисов в этом здании услышали хлопок, который приняли за автомобильный выхлоп на улице или лопнувший пузырь в вентиляционной шахте. Поэтому на звук особенно не обратили внимания, но в опросах все сошлись о времени, когда он раздался. Один из свидетелей даже машинально посмотрел на часы и запомнил точный момент: десять двенадцать утра. Что позволяет предположить, что выстрел был произведен с использованием некачественного самодельного глушителя. Судебный врач подтвердил временные рамки смерти, как и тот факт, что жертва скончалась на месте от выстрела в сердце. Орудие преступления на месте не обнаружено, также как и гильза. Мы ожидаем вскрытия, чтобы определить калибр и тип оружия. Также есть свидетельница, мисс Роббен. Она пришла в контору без десяти одиннадцать, постучала в дверь, на всякий случай повернула ручку. Обнаружив, что дверь не заперта, вошла внутрь и сразу же увидела труп Гаррисона. Девушке потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, после чего она отправилась в соседний офис, к миссис Пападжан, гадалке на картах, и попросила вызвать полицию.

– Где сейчас мисс Роббен?

– Эй, – буркнул Арбакл. – Тут мы задаем вопросы.

Вэл примирительно махнул рукой.

– Мисс Роббен также позвонила своему семейному адвокату. Когда девушка рассказала, что случилось, советник Руни препроводил ее в больницу, поскольку мисс Роббен явно находилась в состоянии шока.

– Но она объяснила, зачем пришла в мою контору? И зачем сюда явился Гаррисон?

– Мисс Роббен заявила, что мистер Гаррисон сам позвонил ей сегодня в девять утра и попросил приехать в агентство Стина к десяти или десяти пятнадцати, потому что он собирался, по ее словам, сообщить ей нечто важное. Также по словам девушки, она задержалась дома дольше, чем рассчитывала. Хотела позвонить твоей телефонной секретарше и предупредить, но потом подумала, что полчаса – вполне приемлемое опоздание по калифорнийским меркам.

– Гаррисон назначил Пиппе свидание в моей конторе?

Пока что события не выстраивались в логическую цепочку.

– Так она утверждает. Но говорит, что звонок может подтвердить дворецкий, который позвал ее к телефону.

– Мы допросили служащих ЮЗКЗГС, когда получили сообщение от лейтенанта Крэддока, – вмешался Гровенер. – Телефонистка, мисс Тэтчер, заявила, что без десяти девять получила звонок от Дугласа Стина с просьбой передать мистеру Гаррисону, что он будет ждать его в своей конторе с десяти до десяти пятнадцати утра в связи с новыми открывшимися фактами. Если Гаррисон не явится, то мистер Стин будет действовать сообразно обстоятельствам. Также мистер Стин продиктовал адрес своей конторы, куда следует явиться Гаррисону. Мисс Тэтчер приняла сообщение, записала информацию на бланке, после чего передала ее делопроизводительнице офиса, миссис Бэнкс. Та отнесла бумагу в кабинет Гаррисона, и заметила, что она вызвала у ее шефа «необычайное волнение». Впрочем, подумав, она решила, что сообщение скорее возмутило Гаррисона, но, возможно, она списала эти чувства на собственное возмущение навязчивостью мистера Стина. Мистер Гаррисон заперся в кабинете, а через некоторое время покинул офис, как оказалось, навсегда. Бланк с сообщением был найден в его мусорной корзине и передан полицейским. Теперь объясни, зачем ты звонил Гаррисону и о каких новых фактах шла речь?

– Я не звонил Гаррисону. И вообще никому не звонил сегодня с утра. Как давно работает эта мисс Тэтчер? Я не помню, чтобы общался с ней в комитете.

– Она одна из работниц на добровольных началах. Занималась раздачей листовок. Сейчас периодически дежурит на коммутаторе.

– То есть она не слышала раньше моего голоса. Можем попробовать устроить звуковое опознание. Впрочем, не знаю, что это даст. Телефон искажает голос, к тому же девушка получает сотни звонков в день. Я к тому, что любой мог позвонить в комитет и оставить сообщение от моего имени.

– А как ты объяснишь, что Гаррисон был убит внутри твоего офиса? Если ты, как утверждаешь, оставил его запертым.

– Я не знаю, – пожал я плечами. – Кто-то стремится подставить меня. Одну жертву застрелили из моего пистолета, другую в моем офисе. Хотя бы вы оружие у меня конфисковали, поэтому убийца не стал бросать дымящийся ствол на месте преступления.

– Ты мог купить пистолет с рук, – упрямо сказал Арбакл.

– Ну да, и после этого позвонить в контору Гаррисону, представиться своим именем, назначить свидание в конторе и пристрелить. А потом вернуться домой и лечь в постель. Я полный псих по-вашему?

Ответом мне стало молчание.

– Когда ты в последний раз видел Гаррисона? – наконец спросил Вэл.

Я честно рассказал о своей вчерашней слежке, о мотеле и Тори, а также о том, что Гаррисон с Рэйми были знакомы в течение многих лет. Также я доложил о своих вечерних изысканиях, закончив одиноким ужином и стаканом виски перед отходом ко сну. Насколько я мог судить, передвижения Рэйми трехмесячной давности ничуть не заинтересовали детективов. Зато, услышав о молодой любовнице Гаррисона, полицейские переглянулись.

Вэл попросил офицеров сопроводить меня в участок, чтобы я смог подписать показания и сдать тест на следы пороха. Смерть Гаррисона пока что относилась к его юрисдикции, и, видимо, только это помешало Гровенору и Арбаклу немедленно задержать меня по подозрению в убийстве.

Когда мы вышли на улицу, там уже толпились репортеры, среди которых я узнал Фреда Дормана, отчаянно подававшего мне знаки.

– Ты считаешь, что все эти убийства связаны с комитетом? – спросил меня Билл Гровенер. – Похоже, убийца наконец сумел привлечь внимание к этой организации.

Глава 33

На всякий случай я позвонил своему другу Монти Фостеру, уголовному адвокату, работавшему по большей части в качестве общественного защитника. Я настоял на том, чтобы заплатить ему гонорар из своих собственных денег, рассудив, что вряд ли Роббены сочтут это оправданными расходами. О приличном костюме на какое-то время снова придется забыть.

– Похоже, все твои неприятности начались, когда ты ввязался в дело Абрахама Рэйми, – рассудительно сказал Монти. – Ты не думаешь просто отказаться?

– Я подумал о том же самом примерно полчаса назад. С другой стороны, мой пистолет сейчас в полиции в качестве улики в деле об убийстве, а мой офис опечатан как место преступления. Вряд ли я сейчас найду нового клиента. А ведь пока что меня никто не увольнял. Кстати, мне действительно не помешало бы пообщаться со своей нынешней клиенткой.

Мы пожали друг другу руки и я поехал в частную клинику, куда отвезли Пиппу. Я ожидал некоего сопротивления со стороны ее родственников или адвоката, но оказалось, что девушка сама заявила, что хочет меня видеть.

– Я не понимаю, что происходит, мистер Стин.

Она сидела на постели в окружении подушек и, судя по заторможенной речи, была под воздействием транквилизаторов.

– Мистер Гаррисон сказал, что хочет сообщить мне правду о моем отце. Что вы также в курсе всего. О чем он хотел мне рассказать? Что это за правда?

– Мне жаль, но у меня нет ответов на ваши вопросы. Кто-то позвонил утром Гаррисону и выманил его в мою контору, представившись моим именем. Но, видимо, Гаррисон действительно знал что-то важное о вашем отце, раз сразу после этого звонка решился позвонить вам и также попросить присутствовать на этой встрече. Вы не могли бы вспомнить, что именно он вам сказал?

– Только это. Что вы в курсе всего, и что скоро правда выйдет наружу. И он хотел бы объясниться, но не хочет этого делать по телефону. Но что такого мистер Гаррисон мог знать о моем отце?! Они же были знакомы только последние два года.

– На самом деле Вирджил Гаррисон и ваш отец знали друг друга еще до войны. Он также был знаком с вашей матерью, обещал заботиться о ней и о вас, когда Рэйми призвали. Но сбежал.

Я в общих чертах рассказал Пиппе историю, которую узнал вчера от Гаррисона.

– Вы думаете, что смерть моего отца и Вирджила как-то связана с их общим прошлым? – в отчаянии спросила Пиппа.

– Я не знаю.

– Что может быть таким ужасным, чтобы скрывать это целых двадцать лет?

Пиппа задумчиво откинулась на подушки, между ее бровей пролегла суровая вертикальная складка, напомнившая мне ее бабушку. Неожиданно я заметил, что глаза девушки изменили цвет – они больше не были голубыми, а приобрели серо-ореховый оттенок.

– Вы знаете, что ваши глаза меняют цвет? – спросил я.

– Да, это странная наследственность. Бабушка Эллен рассказала мне, что, когда я была совсем маленькой, то глаза у меня были темными. А когда мне исполнилось четыре года, то вдруг у меня начала светлеть кожа, а глаза стали голубыми. И тогда бабушка окончательно убедилась, что я ее внучка. К тому же мы обе левши, как была и мама. Но до сих пор, когда я начинаю бояться или нервничать, радужка как будто теряет цвет. Словно из меня уходит сила Роббенов. Господи, – Пиппа обхватила ладонями лицо. – Я все время хотела быть такой же смелой, как бабушка, как была мама. Но я совсем их недостойна. Моя мать работала на военной базе во время войны, она вышла замуж за отца, ни секунды не колеблясь. А Эллен участвовала в экспедициях, скакала на диких мустангах по прериям, стреляла из лука, научилась управлять самолетом, она бы наверняка отправилась на войну, как дядя Арьен, если бы у нее не было маленького сына, ну и… времена тогда были другими. Я должна пользоваться тем, что предыдущие поколения женщин добились для меня, но я такая трусиха. Увидела труп папы, то есть Вирджила, и чуть не грохнулась в обморок. Я минут десять стояла в коридоре, ноги меня не слушались. Я думала только о том, чтобы сбежать, и забыть об этом кошмаре, когда папа лежал на полу с простреленной грудью… нет, что я говорю. Мистер Гаррисон. Там лежал мистер Гаррисон. Видите, у меня мысли путаются. Ведь моего папу не застрелили?

– Нет, он был зарезан.

– Все равно ужасно. Все мое воспитание не подготовило меня к реальной жизни. Я заставила себя постучать в соседнюю дверь к этой ужасной гадалке и позвонить в полицию. Но сейчас я думаю, что… не готова ко всему этому. Что зря это затеяла. Каникулы заканчиваются через два дня, я хочу вернуться в колледж, вернуться к своей… нормальной жизни. Хотя теперь я не понимаю, как. Мы постоянно ходим на демонстрации, говорим, что хотим перемен. Но как я могу бороться за перемены, если сама их не желаю. Не желаю сталкиваться с… насилием. Я хотела только добиться справедливости для отца, чтобы его смерть не осталась безнаказанной, как нелепый итог нелепой жизни… Но теперь мне самой страшно..

– Я мог бы прекратить расследование и доверить дело полиции, – мягко предложил я.

– Что происходит, Стин? – услышал я голос у двери.

В палату зашел Мортон.

– Советник Руни позвонил сразу же, как уладил все формальности с показаниями Пиппы, – пояснил он. – Ее лечащий врач рекомендует оставить ее здесь до завтрашнего утра под наблюдением, чтобы избежать повторного нервного срыва. Пиппа, моя дорогая, сенатор и Эллен хотели сразу поехать к тебе, но доктор настоятельно просил тебя сейчас не беспокоить. Миссис Роббен просила передать тебе сумку с необходимыми вещами. Честно говоря, я не ожидал, что застану вас здесь, Стин. Но если уж вы тут, не могли бы мы обсудить, ммм, текущее расследование.

Я вопросительно посмотрел на Пиппу. Она откинулась на подушки, готовая отдаться сну. Тем не менее, девушка нашла в себе силы ответить.

– Я хочу, чтобы вы продолжали, мистер Стин. Все происходящее подтверждает, что я с самого начала была права, и это не просто случайная поножовщина. Я хочу знать правду, – из-под полуприкрытых век снова сверкнули голубые искры.

– Тогда ответьте на важный вопрос, Пиппа.

– Стин, не сейчас, – попытался вмешаться Мортон. – Вы же видите, девочка совсем измотана.

– Но это важно. Гаррисон позвонил вам сегодня утром и попросил приехать к десяти часам в мою контору. Но вы задержались почти на сорок минут. Что помешало вам приехать вовремя?

Веки снова устало зашевелились.

– Алан. Алан меня задержал.

Пиппа окончательно провалилась в сон.

Глава 34

– Я бы хотел поговорить с Аланом Роббеном, – сказал я Мортону, когда мы покинули клинику.

– Конечно. Надеюсь, парень никуда не уехал из поместья, иначе найти его будет трудно. Сенатор также хотел вас видеть. Его весьма обеспокоило убийство Вирджила Гаррисона, но еще больше взволновало то, что в это дело оказалась замешана Пиппа. Подумать только, если бы Алан ее чем-то не отвлек, девочка могла бы приехать в назначенное время и тоже рисковала стать жертвой убийцы.

Я заметил, что Мортон искренне переживал. Его длинное овчарочье лицо вытянулось еще больше, он несколько раз снимал шляпу, чтобы промокнуть пот со лба.

– Вы считаете, убийство Гаррисона связано со смертью Эйба? Это все дела этого чертового комитета?

– Если честно, я не знаю. Вряд ли кто-то из них теперь захочет со мной разговаривать. Злоумышленник мог намеренно представиться моим именем и выманить Гаррисона в мою контору, чтобы настроить остальных активистов против меня и помешать расследованию.

– Я могу с ними поговорить, – предложил Мортон. – С Юингом Джексоном у нас сложились хорошие отношения, и думаю, что сейчас он воспользуется ситуацией, чтобы самому возглавить отделение в Анахайме.

– Вы не считаете, что это вполне может быть мотивом для убийства? Изначально убрать хотели именно Гаррисона, а Рэйми и Каллиопа Пьюфрой стали, так сказать, побочным ущербом. Возможно они что-то знали о намерениях убийцы.

– Вы подозреваете Джексона? – удивленно спросил Мортон. – Знаете, Стин, я в политике около полувека, но даже на Капитолийском холме не сталкивался с подобной ерундой. Шантаж, дискредитация, подкуп – это все присутствует в изобилии. Но пальба из пистолета? Если Юинг Джексон или кто-то другой из Юго-западного комитета решил таким образом продвигаться по карьерной лестнице, то он вывел политику на новый уровень. Тем не менее, я сейчас могу отправиться в их контору и разузнать, что там говорят о смерти Гаррисона. Как мне теперь с вами связаться?

Я вспомнил, что полиция опечатала мой офис.

– Позвоните в секретарскую службу. Мы можем назначить где-то встречу в городе.

– Я оставлю адрес своего клуба. Кстати, я как раз после посещения Пиппы планировал вас разыскать, чтобы отдать чек. Обычный гонорар за неделю вперед и средства на текущие расходы. Кстати, не сочтите меня назойливым, Стин, но не могли бы вы… купить себе новый костюм? И шляпу. И галстук. Я ни в коем случае не сноб, мне нет дела до вашей манеры одеваться. Но все-таки вы работаете на сенатора. К тому же, в моем клубе очень консервативные требования этикета.

Выполнив просьбу Мортона Джасперса и посетив магазин готовой мужской одежды в универмаге «Десмондс» на Бродвее, затем я там же перекусил сэндвичем, стоившим как хороший обед в ресторане средней руки, и двинулся в поместье Роббенов.

Практически все семейство я застал отдыхающим у олимпийского бассейна. Бывший сенатор в длинных шортах и расстегнутой льняной рубахе читал газету, его супруга плавала мерным кролем, одетая в серебристый купальник и такую же шапочку, что делало ее похожей на какую-то диковинную рыбу. Кристиан, напоминавший в белых плавках и небрежно накинутом халате греческого бога, сидел под зонтиком с карандашом в руках, погрузившись в изучение какого-то машинописного текста. Беттани и Алана в поле зрения не наблюдалось.

– Моя сноха не любит воду, – пояснила Эллен, элегантно взбираясь на бортик. – Там, где она выросла, не было океана. Я же с детства проводила время на пляжах Хэмптонса и Кейп-Кода. Вы видели Пиппу? Как она? Я хотела немедленно приехать, но доктор сообщил, что сделал ей укол сильного успокоительного, так что до вечера бедняжка точно проспит. Не думаю, что ей имеет смысл оставаться в этой больнице, да, дорогой? – спросила она мужа. – Когда она проснется, я пришлю за ней шофера. Пиппа сразу лучше себя почувствует, когда окажется дома.

– Зачем вы назначили встречу Гаррисону? – рявкнул Вим в своей обычной манере. – И что за информацию он собирался сообщить Пиппе?

Мне пришлось снова объяснять, что знаю об этой истории не больше присутствующих.

– Я бы хотел поговорить с Аланом.

– Алан дома, – монотонно сказал Кристиан, не поднимая головы. – Когда я уходил, то слышал треск его печатной машинки.

– Как получилось, что он задержал Пиппу сегодня утром?

– Я не знаю, – пожала плечами Элен. – Я видела, как он пришел после завтрака, а потом отправилась на конную прогулку. Когда я вернулась, мне сообщили, что… Пиппа нашла тело этого Гаррисона.

– Все утро я провел с Кристианом в кабинете и вообще не видел Алана, – заявил Вим.

Его сын, как водится, вообще не удостоил меня ответом, чтобы не тратить силы на подтверждение слов отца.

– Вы знаете, что Алан на днях сделал довольно странное заявление. Будто бы это он убил Абрахама Рэйми. Выследил его в парке вечером и зарезал.

– Какая возмутительная чушь! – взревел сенатор.

– Ну что за несносный мальчишка. Вечно мелет языком, лишь бы привлечь к себе внимание, – всплеснула руками Эллен. – Крис, дорогой, ты должен серьезно поговорить с сыном. Он обязан прекратить болтать глупости, ведь кто-то вдруг ему и поверит. Представляешь, что это будет за скандал?

– Не думаю, что кто-то поверит россказням Алана, – рассудительно заметил Кристиан. – У мальчика просто буйное воображение. Он слышал, как Пиппа говорила о смерти отца, вот и придумал собственную картину, где он – убийца. Возможно, Алан хочет написать об этом пьесу.

– Да, но это настоящее убийство! – настаивала Эллен.

– Я слышал, что Трумен Капоте сейчас как раз пишет роман, основанный на реальном убийстве[30], – не удержался я.

Эллен посмотрела на меня, как на умалишенного.

– Между прочим, Алан все складно описал. Вы были на каком-то приеме, Пиппа гостила у друзей, миссис Беттани Роббен приняла таблетку от головной боли и легла спать. Алан заявил, что вполне мог выскользнуть незамеченным из дома, отправиться в Анахайм и убить Рэйми.

– Надеюсь, вы не успели никому повторить эту ерунду, Стин, – сурово сказал Вим Роббен.

– Ну да, мы действительно были в тот вечер на благотворительном приеме, устроенном Энн Рэтклифф и ее последним мужем, кажется, Айзеком Вишневски. Нет, Вьяновски. А ведь мне надо помнить его фамилию, потому что он согласился спонсировать кампанию Кристиана, – рассеянно произнесла Эллен. – Это было в одном из тех потрясающих викторианских особняков за Менло-авеню. Настоящие английские дома прошлого века, к тому же окруженные садами. Энн и ее муж как раз купили один из таких особняков, он напомнил мне Новую Англию. Хотя, конечно, сразу чувствуешь, что это уже Лос-Анджелес, там определенно не хватает уединения. Мы говорили с Энн о ценах на землю в этом районе, она предложила мне осмотреть дом и сад… Все-таки мы могли бы переехать поближе к городу, раз дети уже выросли.

– Хватит с нас городской жизни, дорогая, – неожиданно мягко сказал сенатор. – Что касается Алана, то нам предстоит серьезный разговор. Милая, позови Перкинса, пусть он позвонит Алану домой и попросит прийти сюда.

– Зачем такие сложности, – покачал я головой – Я с удовольствием доеду до жилища вашего внука, побеседую с ним, а потом попрошу прийти к вам. Тем более, что я помню дорогу.

– Вы не могли бы подвезти меня домой? – спросил Кристиан, быстро собирая свои листы. Я с удивлением подумал, что еще никогда прежде в салон моего автомобиля не садился человек в одних плавках и купальном халате.

Однако если я думал, что профессор Роббен хочет сообщить мне какую-то информацию наедине, то я заблуждался. Вся дорога на машине от главного особняка до коттеджа Кристиана заняла около трех минут, но этого было вполне достаточно, чтобы обменяться несколькими фразами. Тем не менее профессор хранил отрешенное молчание, разглядывая за окном пейзаж поместья, будто видел его впервые.

– Ваш сын очень талантлив, – сказал я. – Я случайно прочитал отрывок одной из его пьес.

Кристиан молча пожал плечами. То ли занятия сына его не слишком интересовали, то ли он не мог принимать на свой счет похвалу за успехи неродного ребенка. Я поставил машину на дорожке перед коттеджем, где заметил также серо-голубой «Остин-Мини». Вначале я решил, что это машина садовника или еще какой-то прислуги, но Кристиан неожиданно резво метнулся к ней и вытащил с переднего сиденья портфель, после чего окончательно ушебаршился в дом, едва кивнув мне на прощанье.

Услугами садовника супруги, видимо, вообще не пользовались – из садика перед домом ко мне вышла Беттани в огромной соломенной шляпе и розовых перчатках, держа в одной руке опрыскиватель, а в другой секатор.

– Извините моего мужа, – смущенно сказала она, наблюдая, как полы купального халата исчезают за дверью. – Кристиан такой рассеянный. Он ни за что не догадается сам распорядиться насчет напитков. Сейчас я скажу горничным, чтобы вас обслужили.

– Это автомобиль Кристиана? – удивился я. – И как он в него помещается при его росте?

– Просто отодвигает сиденье до упора. У меня есть другая машина и у Алана тоже. А этой муж пользуется, чтобы ездить в колледж. Он привез ее из Бостона и очень любит. На заднем сидении у него всегда лежит рыбацкий плащ на случай сильного ливня. Мы в шутку называем все это автомобиль-зонтик. Муж даже на официальные приемы на ней ездит, если я не могу его сопровождать. Говорит, что всегда может по-тихому улизнуть домой на такой неприметной машинке. Извините, мне надо закончить работу по саду, а потом я к вам присоединюсь. Проходите в дом.

– Вообще-то я пришел к Алану.

– К моему сыну? Он наверху. Хорошо, сейчас я переоденусь и позову его.

– Не стоит утруждаться. У меня короткий разговор, я сам поднимусь к нему. Скажите, неужели у вас нет садовника?

– Есть, конечно. Но мне нравится самой возиться с цветами. Здесь особо больше нечем и заняться.

Видимо, забавы свекрови – светские приемы, плавание, езда на лошади и все прочее – Беттани совсем не привлекали.

– Вы слышали, что случилось сегодня утром? – спросил я.

– Нет, – удивленно ответила Беттани. – Я завтракала в постели, а потом все время возилась в саду. Мужчины ушли в большой дом после завтрака, потом вернулись, потом Крис снова ушел, но мы не обменялись и парой слов. Я привыкла к его молчанию, знаете ли. А что случилось? Что-то связанное с его политической кампанией?

– Нет. Сегодня утром Пиппа нашла мертвого человека. Главу активистского комитета, борющегося за права черных. Его застрелили.

– Боже мой, – Беттани поднесла руку ко рту, забыв, что на ней грязная перчатка. – Как Пиппа? Она не пострадала?

– С ней все в порядке. Просто пережила сильное потрясение. Думаю, уже к вечеру она будет дома. Значит, ни Кристиан, ни Алан вам ничего не говорили?

– Что они должны были сказать? Алан вообще с самого утра дома. Он ничего не знает об этой истории. Подождите, о чем вы хотите говорить с моим сыном?

– Он видел утром Пиппу до отъезда на встречу с мертвецом.

– И что? Они постоянно встречаются. Знаете, мне не нравится, что вы пытаетесь втянуть Алана в делишки Пиппы. Он не имеет никакого отношения к смерти ее черномазого папаши! И вообще ко всей этой ерунде с защитой каких-то прав. Алан – очень чувствительный и утонченный мальчик, мне не нравится, что с тех пор как Пиппа вернулась из Швейцарии, она постоянно на него плохо влияет, подбивает на всякие… глупости. С тех пор как она поступила в Стэнфорд, Алан сам не свой на каникулах. Он даже предложил ей свою помощь в расследовании убийства этого черномазого.

Ну вот, как печально. Беттани мне казалась самой милой в этой семейке, но теперь она проявила себя не только невменяемой матерью-тигрицей, но еще и оголтелой расисткой. Если у них с мужем настолько расхожие взгляды на жизнь, не удивительно, что они привыкли к многолетнему молчанию.

– Что происходит, мама? Перестань так кричать и волноваться. Лучше убей еще несколько насекомых, которые жрут твои розы. Смотри, по-моему вон на том кусте ползают долгоносики.

В сад вышел Алан, держащий в руке бутерброд с арахисовым маслом. Он с удовольствием уплетал его у меня на глазах. Как и его отец, он, видимо, был чужд условностям и хорошим манерам. Войти в дом он мне не предложил, но настойчиво повел в другую сторону сада подальше от матери.

– Я хотел поговорить о сегодняшнем утре.

– Да, отец рассказал, что Пиппа наткнулась на какой-то труп в городе. Надо же, мне интересно, как бы я себя повел на ее месте. Может, грохнулся бы в обморок. Мне никогда раньше не довелось натыкаться на трупы.

– А как же ваше признание?

– Мне жаль, если вы восприняли его серьезно. Я вас просто разыгрывал. Дурачился. Отец сказал, что дед сильно на меня разозлился. Они считают, что у меня что-то не в порядке с психикой. Дурная наследственность и все такое. На мой взгляд, это они все тут полные психи. Ну кроме Пиппы, но и она немного свихнута на своем папочке и великой миссии Роббенов. Вы знали, что в доме, где мы живем, застрелился человек?

– Да, что-то такое слышал.

– Папин дядя Арьен. Отец, говорят, его очень любил, тот никогда не отказывался с ним играть в пиратов и прочую детскую чепуху. Поэтому он пошел к нему утром после завтрака – поиграть и нашел его в кабинете мертвым. В кабинете на первом этаже. С тех пор, как мы сюда переехали, эта комната всегда закрыта на замок, а отец работает на втором этаже. По-вашему, это нормально? Жить с постоянным воспоминанием о покойнике? Я вообще не мог понять, почему нам непременно надо было поселиться в дедушкином поместье. Мама говорит, что отсюда папе недалеко добираться на работу, а мне ездить в колледж. Но мы могли выбрать любой другой коттедж, сейчас к деду Виму приезжает не так много гостей. Видимо, Крис пережил травму в детстве, от которой до сих пор не избавился. Во всяком случае, например, со мной он никогда ни во что не играл. Может, это и хорошо, что у родителей нет своих родных детей. Но за каким чертом им понадобилось меня усыновлять?

– Не знаю. Я слышал, что Беттани хорошая мать, да и отец к тебе наверняка привязан, просто не подает виду.

– Когда мне исполнится двадцать один год, я съеду от них.

– Очень разумное решение. Детям не следует долго жить под одной крышей с родителями. Так что было сегодня утром?

– Ээээ, – Алан с неохотой переключился с разговора о своих горестях. – Я зашел за Пиппой, чтобы прочитать ей свою новую пьесу, которую написал для студенческого театра. Но она сказала, что должна скоро уехать. Но я ее уговорил хотя бы помочь мне по ролям пройти первый акт, поскольку через два дня мне сдавать работу своему руководителю. Наверное, мы немного увлеклись. Я никогда не думал, что встречи Пиппы такие важные, она постоянно опаздывает.

– Но почему тебе нужна было именно помощь кузины?

– А кого? Мать ничего сложнее реплик из телевизора не может осилить. Отец… заикается, ненавидит художественную литературу, театр, не знаю, может быть, ненавидит меня. К тому же они заперлись с дедом в его кабинете. А Эллен уже надела свои конные сапоги. Она и попросила Пиппу не упрямиться и почитать со мной хотя бы пару сцен. В своем царственном стиле, «дети, дорогие, не ссорьтесь». Потому что Пиппа не хотела мне говорить, куда это она так срочно собралась, когда мы и договаривались с ней заранее, что будем прогонять текст.

– Это очередной платоновский диалог? – зачем-то брякнул я. – Я подобрал страницу, которая выпала из вашей машины. Весьма неплохо.

– Спасибо, – удивленно ответил Алан. – А я ее обыскался. На самом деле, это уже старая вещь, так, эксперимент. Новая пьеса представляет собой вариацию на тему Мильтона, как будто продолжение его «Потерянного рая». Там действуют Адам, Ева, их две дочери и Люцифер. Но одновременно это и пьеса-маска[31], навеянная мотивами его «Комуса». Там будут музыкальные номера, а в конце все актеры спускаются в зал и танцуют вместе со зрителями. Музыку пишет один из однокурсников, это будет частично современный мюзикл. А с меня либретто и диалоги. Вам не кажется, что мы можем многому поучиться у старых английских поэтов?

Мне жутко хотелось расспросить Алана о сюжете его пьесы, примерно также, как ему хотелось поговорить о своем творчестве. Но я решил не отвлекаться.

– Твоя мама сказала, что ты предлагал Пиппе помощь в поисках убийцы ее отца.

– Был такой порыв. На самом деле я даже ездил в Анахайм и прогулялся по этому парку. Днем, конечно. Ничего толком не разузнал, но встретил нескольких интересных типажей. Там была девица, по-моему, она хотела, чтобы я заплатил ей за секс. При этом смеялась, как сумасшедшая. Называла себя Присциллой. Она утверждала, что видела ночью в парке настоящего белого ангела с черными крыльями. Я где-нибудь использую этот образ.

Я поблагодарил Алана, вернул ему страницу пьесы, которую он небрежно взял правой рукой, облизнув пальцы от арахисового масла.

Глава 35

На обратном пути в город я остановился позвонить Вэлу. Судебный врач уже закончил вскрытие, которое не принесло никаких сюрпризов. Выстрел был произведен правшой с близкого расстояния, извлеченная из сердца пуля оказалась 32-го калибра без каких-либо особых характеристик.

Я рассказал Креддоку, что девушку, с которой я беседовал ночью в парке, когда меня оглушили, скорее всего зовут Присциллой. Он обещал передать информацию ребятам из Анахайма, но выразил сомнения в ее полезности.

– Даже если они устроят рейд по парку и найдут твою Присциллу или Прис, какой смысл в ее показаниях? Ты говоришь, девке мерещатся ангелы. Так она скажет, что на тебя напал сам Везельвул и унес твой пистолет в ад.

– А маленькая машина? Которую видел один из ее приятелей.

– Ни марки, ни описания. Может, какому-то идиоту понадобилось отлить. Или парочка припарковалась у парка, пообжималась немного и двинулась дальше.

Я решил проверить еще один след, для чего вновь отправился на Лорел-стрит. Миссис Браунсвик совершенно не обрадовалась моему визиту.

– Почему вы не можете оставить в покое честную женщину, мистер как-вас-там? Никто не докажет, что я обобрала беднягу Эйба, пусть его родственники хоть удавятся. Я сейчас же звоню своему адвокату, чтобы заявить о преследовании. Врываетесь ко мне в дом, надоедаете, как назойливая муха.

– Вы не сказали, что мистер Рэйми возвращался в ваш пансион в начале года и имел с вами конфликт.

– Что вы сказали? Конфликт! Я не видела Эйба с тех пор как он дал деру в начале лета, не заплатив за комнату. Или вы хотите сказать, что я лгунья?! Никто не называл Эдну Браунсвик лгуньей, лопни мои глаза, мистер. Если я говорю, что не видела Эйба с прошлого лета, мой покойный муж Херб, мои родители и мой сынок, погибший на войне и смотрящий на меня с небес, будут свидетельствовать перед Господом, что ноги его здесь не было.

– Однако есть вполне живой свидетель, который слышал слова Рэйми, что тот вернулся в ваш пансион и обнаружил, что его комната сдана, а от вещей вы избавились.

– Кто этот свидетель?! Очередной пьяница, с которым Эйб водил компанию?! Вы поверите ему, а не честной женщине, которая всю жизнь убирала и мыла за вот такими пьяницами, чтобы заработать себе на пропитание?!

– Этот человек добропорядочный гражданин. Честный прихожанин, примерный семьянин. Он работает волонтером в столовой для бедных. И прекрасно помнит разговор с мистером Рэйми. Думаю, полицейские вполне серьезно отнесутся к его словам, когда он придет делать заявление.

Конечно, я немного приврал о высоких моральных качествах Койота и его социальном статусе. Я понятия не имел, ходит ли он в церковь, и есть ли у него семья. К тому же детективы уже слышали мою историю и не проявили к ней никакого интереса. Однако Эдну Браунсвик мои слова заставили понервничать.

– Не знаю, что наплел этому бедолаге Эйб. От беспробудного пьянства он путал день с ночью, лето с зимой.

– Мистер Рэйми был совершенно трезв в тот период. Это может подтвердить пастор церкви Милосердной Библии, куда он приходил на собрания.

– Да что ж вы вцепились в меня, как гремучник, мистер! Теперь еще и пастора какого-то на свет вытащили. В чем вы хотите меня обвинить? В том, что я обокрала Эйба? Там там нечего было красть, вот что я вам скажу. Чемодан с барахлом, который ничего не стоил, и пара чеков, которых едва хватило на оплату счетов. И ведь он так и не позвонил за все полгода, не дал знать о себе. Может, он умер, подумала я, зачем мне хранить вещи покойника, скажите?

– Значит, вы все-таки видели Рэйми зимой?

– А если и так? – угрюмо спросила миссис Браунсвик.

– Послушайте, расскажите мне правду. Обещаю, я не буду заявлять в полицию, это останется между нами. Он пришел потребовать назад свои вещи?

Мысли миссис Браунсвик отчаянно метались в ее черепушке. Похоже, понятие «говорить правду» давно стерлось из ее лексикона, теперь она отчаянно выбирала ложь, которую считала наиболее подходящей для данного момента.

– Заявился он ко мне сразу после Нового года, – наконец выдавила она. – Хотел свой чемодан. Про чеки даже не вспомнил, клянусь прахом Херба.

Я был уверен, что Эдна Браунсвик и тут соврала: на самом деле Рэйми хотел забрать скопившуюся почту, да только домовладелица сочинила очередную сказку.

– Он не говорил, где провел все это время?

– Да я и не спрашивала! Какое мне дело, где эти отбросы шляются, пока я тут горбачусь.

– И он просто ушел?

– Да. Разорался по поводу своего вшивого чемодана. Я сказала, что выбросила его, но он мне не поверил. Кричал, что обратится в полицию, прямо как вы тут. Да в какую полицию? Он сбежал, не заплатив, я так прямо ему и сказала. Но мне скандалы не нужны, мистер, у меня тут приличное заведение, слышите. Так что я призналась ему, что чемодан забрал Джерри Данбар, наш местный старьевщик. Сказала, что Эйб может выкупить какие-то вещи, если у него водятся деньжата. Мне-то он ничего не заплатил за те месяцы, что я стерегла его комнату.

– Где мне найти этого Джерри Данбара?

– Да у него лавка тут в двух кварталах. Эй, мистер, не смейте ему ничего на меня наговаривать! Эдна Браунсвик всегда продавала только то, на что имела законное право. Я ничего в жизни не украла, Джерри всегда забирал только то барахло, что гнило в кладовке, потому что там развернуться негде, понимаете, мистер.

Магазинчик Джерри Данбара, гордо называемый ломбардом, представлял собой хлипкую постройку во дворе трехэтажного здания, доверху забитую всяким барахлом. Как я понял, владелец не брезговал никакими предметами, прилипшими к его рукам: грубые деревянные полки были завалены разношерстым товаром от старых умывальников до сломанных игрушек.

– Эдна Браунсвик из пансиона на Лорел-стрит сказала, что продала вам чемодан своего постояльца, Абрахама Рэйми. Парня с огромным шрамом на щеке.

– И что?

В отличие от Эдны, Данбар излучал полное безразличие и невозмутимость. Это был старый негр с лицом, напоминающим печеную сливу, одетый в теплый джемпер и пальто, несмотря на жару.

– Там были личные вещи Рэйми.

– Возможно. Эдна продает мне иногда какое-то имущество. Честная сделка.

– Куда вы дели чемодан и вещи?

– Я не веду учет, молодой человек. Люди приходят ко мне, выбирают то, что им нравится, и уходят. Честная сделка.

– Однако я знаю, что владелец чемодана, мистер Рэйми, три месяца назад возвращался за своими вещами. Он сказал вам, что Эдна не имела права их продавать?

Данбар пожал худыми плечами и стал набивать трубку.

– Может, и приходил. Ко мне много людей приходят, мистер. Если бы он хотел выкупить обратно свой чемодан, то я бы не возражал. Я работаю честно.

Да, судя по всему, этот квартал был полон честных предпринимателей. Однако, в отличие от Эдны, у Джерри Данбара существовала четкая система ценностей, которую я просчитал сразу. Поэтому я извлек из кармана двадцать долларов. Насколько я помнил, Эдна (если она не врала) утверждала, что старьевщик отдал за имущество Рэйми всего три бакса.

– Если еще что-то осталось от того чемодана, я это куплю. А также информацию.

– Накиньте еще десятку, – невозмутимо ответил Данбар. – С вас не убудет, по глазам вижу. А мне надо делать бизнес.

– А если я вместо этого натравлю на вас полицию?

Данбар только насмешливо уставился на меня. Действительно, на каком основании? Я даже не понимаю, зачем мне самому старые вещи Рэйми, кроме того, что он сам почему-то хотел получить их обратно.

– Хорошо. Дам тридцать долларов после того, как вы покажете мне чемодан с его содержимым и расскажете, что от вас хотел Абрахам Рэйми.

– Так не пойдет. Давайте тридцать сейчас, потом поговорим. Не волнуйтесь, я не обманываю. Вы мне деньги, я вам вещи. Честная сделка.

Я подумал, что поторопился с покупкой нового костюма. Теперь я выглядел как парень, у которого водились деньги, а такие как Джерри Данбар справедливо считали, что имеют полное право получить часть из них. Торговаться было бессмысленно, поэтому я добавил еще одну десятку и положил деньги на захламленную столешницу. Данбар быстро ощупал купюры и убрал их в недра пальто. Потом ухмыльнулся.

– Вот если бы этот Рэйми действовал так же, глядишь, я бы и отдал ему барахло. Но он сразу начал качать права, мол, Эдна его ограбила. У Эдны в голове, конечно, солома, и хавальник она ни на минуту не закрывает, но она из самых надежных моих поставщиков. Понимаете, мистер?

– Так вы мне покажете вещи Рэйми или так и будете языком трепать?

– Чемодан у меня, конечно, уже ушел, – продолжал болтать Данбар, копаясь в коробках на полках. – И костюмы тоже. Они хоть и потрепанные, но у меня сестра держит прачечную, она все может почистить и залатать так, что будет почти как новое. Некоторые постояльцы Эдны у меня закупаются, старуха даже не подозревает, что парни тащат в ее богадельню вещички, которые она мне же и продает. Кое-что пришлось выбросить, я же не барахольщик все-таки, а бизнесмен.

– Так что вы мне хотите показать?

– Вот. Все, что осталось от добра вашего Рэйми.

Данбар выложил на стол старую сигарную коробку, которую я открыл и принялся изучать ее содержимое.

– Там были неплохие вещички. Медальон, например, я продал. Но фотографию из него, естественно, вынул. Вот она.

Я увидел обрезанный коричневый снимок чопорной негритянской пары. На голове у женщины была шляпа, украшенная живыми цветами. Наверное, родители Рэйми, решил я, те самые, которые отказались принять его белую жену.

– Вот тут есть совсем непонятные вещи. Решил пока не выбрасывать, вдруг кому-то понадобятся.

– Это канифоль и струны для скрипки, – пояснил я. – А самой скрипки не было?

– Такого добра не припомню.

Я подцепил из коробки цепочку, на которой болтался армейский жетон с именем и личным номером рядового Абрахама Рэйми. Странно, что он оставил его в чемодане. Впрочем, как я понял, погибший не слишком гордился своим военным прошлым, как мне сказали в комитете ветеранов, он ни разу не посетил ни единого мероприятия, на которые ему высылали приглашения.

– Тут какие-то бумажки. Ноты, старые письма и открытки. А вот это моя сестра обнаружила зашитым в подкладку пиджака.

Данбар ткнул пальцем в лист пожелтевший газеты, сложенный несколько раз.

– Там внутри кое-что есть.

Я осторожно развернул газету и увидел старое свидетельство о рождении, выданное в штате Оклахома. Оно было заполнено от руки, чернила почти выцвели, поэтому я не мог с первого взгляда разобрать, что там написано. Но если Рэйми не поленился завернуть документ в газету и зашить в подкладке пиджака, его явно следовало изучить внимательно.

– Я тоже поначалу подумал, что барахло, мистер, – будто прочитал мои мысли Данбар. – Но потом подумал, раз парень хранил эту бумажку, а потом пытался вытрясти из меня свои вещи, наверняка найдется кто-то, кто за это заплатит. Я же бизнесмен в конце концов.

Глава 36

Вернувшись домой, я первым делом справился, не звонил ли мне кто-нибудь. Кроме шквала звонков от репортеров, как оказалось, меня разыскивал только Мортон Джасперс, который сообщил, что будет после пяти в своем клубе «Астор» в Шевиот-Хиллз – элитном районе на границе центрального и западного Лос-Анджелеса. Судя по тому, что в его послании не содержалось требования немедленной встречи, я предположил, что моему новому напарнику не удалось разузнать ничего сенсационного в офисе комитета.

Часы показывали уже половину шестого. Вот что бывает, когда просыпаешься в полдень и узнаешь, что в твоей конторе с утра застрелили человека. Конечно, был велик соблазн отправиться немедленно в «Астор», пока мой новый костюм еще не утратил магазинной свежести, и насладиться хорошим ужином за счет Мортона. Однако мне вначале хотелось самому разобраться с вещами и документами, выкупленными у Джерри Данбара, прежде чем делиться информацией с кем-то еще.

Я вновь перебрал содержимое коробки. Кроме уже изученных вещей там была маленькая балерина, видимо, отломанная от музыкальной шкатулки, значок добровольца пожарной бригады, пара обглоданных оловянных солдатиков времен Гражданской войны, в общем, настоящее барахло, которое даже Данбар не смог продать.

Тогда я внимательно стал изучать бумаги. Среди корреспонденции Рэйми, оставленной в пансионе миссис Браунсвик, также не было ничего интересного. Пара писем от Пиппы, присланных из Швейцарии, приглашения на встречу ветеранов дивизии и старая открытка от некоего Майка из округа Юба в Северной Калифорнии.

Письмо от Тины, написанное мужу во время его службы. Я начал читать.

«Дорогой Абрахам,

Ты не представляешь, как я расстроилась, узнав, что ваш корабль опять бомбили пока вы направлялись к новому месту высадки. Я знаю, что ты не хочешь меня волновать, и все время пишешь только о забавных случаях, которые видел на войне, но, дорогой, мы же договорились, что будем говорить друг другу только правду. И ты же знаешь, что я сильная, к тому же я читаю газеты и знаю, какой ад вы переживаете в Тихом океане.

Иногда я думаю о том, что было бы неплохо, если бы тебя несильно ранили и комиссовали, чтобы ты мог воссоединиться со мной и с нашей Пиппой. Прости меня, дорогой, если я пишу тебе, как какая-то дурацкая домохозяйка, которая ставит свои семейные интересы выше наших идеалов, но сейчас я правда так думаю. Хочу, чтобы ты поскорее вернулся.

У нас с Пиппой все хорошо, я немного приболела в начале года, но сейчас уже совсем поправилась. Пиппа – чудесная, она так быстро учится, все схватывает на лету…».

Милые, глупые дети. Обещали не врать другу, а сами только и дело, что врали, думая, что из лучших побуждений. Я не стал дочитывать письмо до конца, решив передать его при случае Пиппе.

Самое интересное – свидетельство о рождении – я оставил напоследок. Записи, сделанные витиеватым подчерком какого-то чиновника, выцвели, но не стерлись. Поэтому было достаточно настольной лампы, чтобы разобрать, что сертификат был выдан на имя Лероя Гранта Свита, родившегося 21 октября 1919 года в семье Уайетта и Белинды Свит (девичья фамилия Харрис) в городе Овассо, округа Талса, штата Оклахома.

Зачем Рэйми хранил чужое свидетельство о рождении? Может, это был документ какого-то его армейского сослуживца или еще какого-то знакомого. Рэйми зачем-то одолжил чужую метрику, а потом пытался ее вернуть, вот только забыл в чемодане жадной домовладелицы. Но зачем было так тщательно прятать документ, да еще и заворачивать в газету. Я присмотрелся – это был всего один листок, не слишком аккуратно оторванный по сгибу, и я чуть было не отбросил его в сторону, если бы не заметил, что газета была оклахомская. Вдруг Рэйми не случайно хранил ее вместе со свидетельством о рождении?

Я стал внимательно изучать текст на обеих сторонах страницы. Это даже не была первая полоса, очевидно первые были посвящены новостям с фронта, потому что газета была датирована декабрем 1943 года – я вспомнил, что в это время мы воевали у островов Гилберта[32], которые успешно захватили. Хотя, не знаю, интересно ли было об этом читать жителям Талсы. Судя по всему, в городе вообще ничего интересного в это время не происходило. Не было громкого ограбления, нераскрытого убийства, даже какого-то мало-мальского скандала. Какие-то дрязги городского совета, проблемы фермеров (почему у фермеров всегда проблемы?), благотворительный бал на нужды фронта, пожар на заводе «Роббен Пластикс».

Знакомое имя сразу же привлекло мое внимание. Правда, заметка была совсем маленькой, из нее было трудно что-то извлечь конкретное. В одном из цехов завода вспыхнул пожар. Двое рабочих погибли, несколько пострадали. К счастью, пожар удалось быстро локализовать, всем пострадавшим и их семьям оказана помощь. Завод вскоре восстановит работу в штатном режиме.

Никакого указания имен, ни слова о причине возникновения пожара или каком-либо расследовании. Это меня не удивило. Время было военное, наверняка завод Роббенов в Талсе, если не работал непосредственно на оборонную отрасль, то уж точно был важным экономическим двигателем округа и штата. Удивительно, что газете вообще дали напечатать такую заметку, наверняка она была и единственной. Однако почему-то Рэйми спрятал газету с сообщением о происшествии на заводе Роббенов вместе с чужой метрикой.

Я посмотрел на циферблат – стрелки показывали начало седьмого. Значит, в Талсе было на два часа позже, девятый час. Звонить кому-то туда в такое время уже не имело никакого смысла. К тому же Талса, насколько я себе представлял, был вовсе не захолустным городком из полутора улиц, вряд ли можно было рассчитывать на то, что редактор газеты «Талса Уорлд» является также ее владельцем и бессменным хранителем местных новостей и сплетен на протяжение многих лет, как мне уже повезло в конце прошлого года, когда речь шла об одной заметке из Миннесоты[33].

Выход оставался только один – лететь в Оклахому и попытаться самому разузнать все о пожаре на заводе, Лерое Гранте Свите и о том, как с этим связан Абрахам Рэйми.

Я позвонил в аэропорт и узнал, что ближайший самолет в Талсу вылетает только через день, зато в девять вечера есть рейс в Оклахома-Сити, а если взять в аэропорту машину, то я окажусь в Талсе через полтора часа. Получалось с учетом разницы во времени, что я прибуду в город около трех часов ночи. Не самое удобное время, но как раз останется несколько часов, чтобы отдохнуть, принять душ и позавтракать, а потом приступать к расспросам.

Глава 37

Я не из тех, кто может спать в самолете, каким бы долгим ни был перелет. Мой сосед, лысеющий здоровяк в полосатом костюме, сразу после взлета выпил свой стакан виски, потушил сигарету, натянул шляпу на лицо и принялся тихонько похрапывать. Подобным образом поступила большая часть пассажиров полупустого салона – очевидно бизнесменов, отправлявшихся в Оклахому ночным рейсом, чтобы назавтра прямо с утра приступить к делам.

Только я возился и ворочался в своем кресле, пил содовую и колу, ходил в туалет, аккуратно протискиваясь мимо соседа, наконец читал «Потерянный рай» Мильтона. Из предисловия я узнал, что поэт написал свой монументальный труд в конце жизни, когда практически ослеп, а буквы он выводил по памяти. Я представил себе, как, сидя в кромешной тьме, Мильтон рождал в голове красочные образы адского Пандемониума. С раем у него получилось несколько хуже, хотя тоже живописно.

Интересно, что на фоне достаточно однобоких персонажей: истекающего злобой Сатаны, занудного Бога и туповатого Адама самой реалистичной и человечной получилась Ева. И, правда, удивительно, что еще в райских кущах ей одной пришла в голову разумная и по-женски практичная идея – разделить с мужем фронт работ по саду, чтобы больше успеть до наступления ночи. Ай, да молодец. Мужа послала подпирать кусты жимолости, а сама пошла подрезать розы. Я вспомнил Беттани с лейкой и в рабочих перчатках, закопавшуюся в своем саду, и Кристиана, спешащего в кабинет с кипой бумаг.

Не удивительно, что даже Сатана, увидев работящую женщину, «стал на время добр», но ад в его груди все-таки взял верх. Дальнейшая сцена соблазнения, хорошо известная всему человечеству, теперь мне показалась надуманной. Я решил, что настоящая Ева даже Сатане немедленно дала бы полезные задания.

Пролистнув несколько глав и заглянув в конец, я убедился, что люди были изгнаны из рая, но ушли вполне довольные друг другом. Тогда я начал смотреть в ночь за стеклом иллюминатора, чувствуя себя почти что дьяволом, преодолевшим Хаос и достигнувшим Земли:

Все меньшие усилья Сатане

Потребны для полета, он теперь

В мерцанье сумерек, совсем легко

Скользит по успокоенным волнам,

Так радостно заходит в порт корабль,

Рангоут потеряв и такелаж,

В борьбе со штормом.

Я попросил у стюардессы свежих оклахомских газет и читал их почти до самого приземления.

В аэропорту купил дорожный атлас, взял на круглосуточной стоянке в аренду автомобиль и отправился в Талсу.

Честно говоря, до сих пор не могу рассказать, что из себя представляет Талса. Велик этот город или мал, какая в нем главенствует архитектура, насколько хороши рестораны, красивы ли девушки.

Потому что, чувствуя огромную усталость, я остановился в первом же мотеле со свободными номерами на подъезде к городу, где и проспал почти до половины десятого. Наутро регистратор мотеля любезно поделился со мной телефонным справочником, где я быстро обнаружил номер и адрес завода «Роббен Пластикс». Если бы предприятие закрылось или сменило название, мне пришлось бы искать какие-то другие варианты, но так я просто позвонил и договорился о встрече с неким мистером Зирингом, директором по кадрам, представившись доверенным лицом Вима Роббена.

Остановившись в придорожной закусочной, чтобы позавтракать яйцами и бифштексом, уже через полтора часа я подъехал к заводу, расположенном к западу от Талсы на берегу реки Арканзас.

– Вы говорите, что работаете на лос-анджелесский офис «Роббен Лензес»? – непонимающе спросил меня мистер Зиринг, оказавшийся вертлявым молодым человеком лет тридцати пяти, который даже в сапогах на высоких каблуках едва доставал мне до плеча. Его замшевый пиджак был украшен бахромой и заклепками. Ковбойского «стетсона» я нигде в кабинете не заметил, но, возможно, шляпу он оставил в приемной или в своей машине.

– Я работаю лично на мистера Уиллема Роббена, – уточнил я. – Выполняю его конфиденциальное поручение. Если хотите, мы можем прямо сейчас позвонить мистеру Роббену в его резиденцию. Или мистеру Мортону Джасперсу, консультанту мистера Роббена. С Джасперсом мы партнеры.

Несколько минут Зиринг колебался, глядя на телефон, но, похоже, что мой новый костюм еще пока выполнял свою службу.

– И все равно я не понимаю сути вашей просьбы. Зачем вам знать подробности несчастного случая, произошедшего более двадцати лет назад?

Очевидно, что сам Зиринг в силу возраста не мог быть участником этого инцидента. Возможно, он вообще был не в курсе давнего происшествия.

– Потому что у одного человека, которого я разыскиваю по заданию мистера Роббена, была найдена вот эта газетная заметка, – я показал листок Зирингу и ткнул пальцем в сообщение о пожаре. – Подозреваю, что он имел к этому какое-то отношение или знал кого-то, кто имел.

– Ничего не понимаю, – Зиринг пожал плечами. – Производство пластика было весьма опасным в то время и не очень развитым. Несчастные случаи происходили.

Он поднял трубку и связался с секретаршей.

– Мисс Доддс, пригласите, пожалуйста, ко мне в кабинет мистера Лунгстрема. Это начальник цеха «Си», он работает на заводе уже тридцать лет с момента его открытия. Надеюсь, он сможет ответить на ваши вопросы.

Через пятнадцать минут в кабинет вошел мужчина лет пятидесяти в джинсах, ковбойских сапогах и самой чистой спецовке, которую я когда-либо видел в жизни.

– Курт, это мистер Стин из Лос-Анджелеса. Он работает на мистера Роббена.

– Частный детектив? – подозрительно посмотрел на меня Курт Лунгстрем, изучая визитную карточку.

– Я веду расследование по личной просьбе мистера Роббена, – сообщил я. – Изучаю прошлое одного человека, Абрахама Рэйми.

– Никогда не слышал о таком, – решительно заявил Лунгстрем.

– А что вы можете сказать об этой заметке?

Начальник цеха вдумчиво прочитал текст.

– Это было так давно. Ну да, помню, был несчастный случай в одном из помещений. В механизме, приводившем в движение конвейер термопластформ, произошло короткое замыкание. Рядом стоял куб с ацетоновым составом, которым чистили оборудование. Его пары мгновенно вспыхнули, огонь перекинулся на чан с пластиком, лившимся на конвейер. Но все обошлось, пламя удалось быстро потушить, цех почти не пострадал. Тут даже не о чем говорить.

– А люди?

– Ну, это все-таки завод. Мы имеем дело с машинами, с горючими веществами, с бутаном. Тут постоянно случаются травмы. Вот, смотрите, – Лунгстрем поднял левую руку, на которой отсутствовал мизинец и половина безымянного пальца. – Рукой чистил конвейер от излишков, пока был еще подмастерьем. Жизнь за такие штуки быстро наказывает. Сейчас уже намного лучше, конечно. И оборудование другое. И техника безопасности более строгая.

– Тут написано, что были погибшие.

– Да, двое ребят, которые принесли куб. Собственно, его не должно было там быть, когда конвейер работал. Так что они сами виноваты. Вспыхнули мгновенно, мы не успели сбить пламя.

– Не помните, как их звали?

– Вот еще. Я и не знал их толком. Какие-то новички. Тогда много ребят на завод нанималось, хотели таким образом избежать призыва. А многие просто бежали со своих ферм. Я тоже пришел сразу, как школу окончил. И до сих пор не жалею. Уж лучше палец потерять, чем молиться, чтобы насекомые не сожрали твою люцерну. А то теперь жалуются, будто это завод виноват, что у них нет урожаев, что он как-то отравляет почву и воду в реке. Я, честно говоря, вначале подумал, что вы из этих… кто работает на жалобщиков.

Зиринг предупреждающе сдвинул брови. Лунгстрем мгновенно заткнулся.

– В любом случае, я думаю, всем пострадавшим и их семьям выплатили достойную компенсацию, – сухо сказал Зиринг. – Если вы работаете мистера Роббена, то должны знать, что у служащих его предприятий никогда не возникало претензий. Все-таки я не понимаю, причем тут все эти расспросы о давнем случае. Наверное, мне все же стоит позвонить руководству и поставить их в известность о вашем визите.

– Последний вопрос. Вам что-то говорит имя Лерой Грант Свит? – обратился я к Лунгстрему.

– Лерой Свит? Так вы его разыскиваете? – изумился Лунгстрем.

– Вы его знаете?

– Ну как сказать. Он был одним из пострадавших в том пожаре. Парню досталось, хотя не так, как некоторым остальным. Его положили в больницу, там подлечили. За счет компании, самом собой. Но потом он не вернулся на завод. Вот и все, что я знаю. Мы не были большими друзьями. Это не потому что я не общался с такими, как он, просто парень был не моего круга. Не было в нем рабочей косточки, если понимаете. Все время витал в облаках. Мы и подумали с ребятами, что он просто получил компенсацию и подался куда-то искать счастья. Пострадал-то он не так сильно, я уже сказал. Если бы вовремя среагировал, то вообще бы ничего не было. Ну, понятно, мальчишка был совсем молодым, едва за двадцать. Кому понравится, что у тебя облезло лицо. Может, он стеснялся своей рожи, чтобы возвращаться на завод.

– Лицо?

– Ну да. Лерой стоял совсем близко к чану, когда полился горящий пластик. Капли полетели прямо в него. Он закрылся руками, но что-то все-таки попало на лицо, пока он не успел отпрыгнуть. Рукава спецовки выдержали, но ему сожгло пальцы и брызги плеснули прямо на щеку. Или пару пальцев он еще раньше потерял на конвейере, уже не помню. Я же говорю, времена были другие, теперь все намного более безопасно. Мы брызнули огнетушителями, но пластик уже присох к коже. Боль, думаю, была адская, но это же не смертельно. Он, правда, верещал, как резаный, так что наглотался дыма, а там много опасных веществ. В больницу его отвезли без сознания, как и многих ребят.

– Вы его навещали?

– Нет. Мне и некогда было, к тому же, повторю, мы не дружили. Насколько я знаю, он просто выписался из клиники и уволился.

– И вы не знаете его родных? Может, с ним кто-то дружил на заводе?

– Майк, – ответил Лунгстрем после минутного раздумья. – Майк Холл с ним чаще всего общался. Он тоже пострадал от того пожара, потому что бросился тушить огонь одним из первых. Спалил себе легкие, потом еще несколько лет кашлял, как чахоточный. И говорил, что ему напрочь отбило нюх. Совсем не чувствовал запахов, понимаете. Вот Майк был стоящим парнем, хотя и тоже из этих. Но своим в доску. Не таким бездельником, как они все. Вернулся на завод, отработал еще десять лет, пока брат ему не предложил выкупить его ранчо где-то на западе. Отвальную устроил нормальную, всех ребят из цеха пригласил в кегельбан, все честь по чести. Он потом еще открытки присылал откуда-то из Калифорнии. Насколько я знаю, Майк был единственным, кто продолжал переписываться с Лероем после того, как тот уволился. Ну он вроде как шефство взял над пареньком, когда тот только пришел на завод, хотел его всему научить, очень переживал, когда тот бросил работу. Он же из своих, понимаете. Майк стоящий был мужик, надеюсь, у него там все срослось с ранчо. Никогда не был в Калифорнии. Вот, думаю, выйду на пенсию и съезжу к нему, посмотрю хоть на океан.

– Майк Холл? А адрес ранчо у вас случайно не сохранился?

– Родни Майкл Холл, если точно. Но он не любил, когда его называли Родни. Где-то должна быть открытка от него. Дома в ящике. Могу поискать сегодня после смены.

– Если найдете, сообщите адрес моей секретарше. Номер указан на визитке. Мистер Лунгстрем, когда вы сказали, что Майк поддерживал Свита, потому что он был из «своих», что вы имели в виду?

– Разве я не сказал? Майк был негром. И Лерой тоже из этих. Вот только Майк приехал откуда-то с востока в поисках заработка. А Лерой из местных. Парень всегда искал легкой жизни. Пошел на завод, чтобы не идти на фронт. Ну и получил, чего хотел. Единственное, что в этом парне было хорошего – он неплохо наяривал на скрипке. Такой, знаете ли, самоучка, какой-то сосед на ферме его приохотил. Ничего особенного не умел, но на заводских танцульках всегда мог резво изобразить и польку, и джигу, и что-то такое заунывное, что девчонкам нравилось.

Мне оставалось только одно. Достав из кармана фотографию, я показал ее Лунгстрему.

– Вы узнаете мужчину на этом снимке?

Он рассматривал его несколько секунд.

– Это Лерой. Старше, конечно, но это точно он. Эти розовые пятна на роже его не красят, но он и был не сказать, чтобы красавцем. Неужели этот ангелочек его дочурка?

Глава 38

Всю обратную дорогу до аэропорта Оклахома-Сити я проклинал себя. Как я мог быть таким слепцом? Высматривал сходство Пиппы с Роббенами, но так и не заметил, что она ни капли не похожа на своего так называемого отца.

Лерой Свит оказался обыкновенным мошенником. Познакомился с Рэйми после выписки того из госпиталя, воспользовался тем, что у него было обезображено лицо. И что потом? Он убил Рэйми и принял его личность? В качестве награды он получил репутацию героя войны, Пурпурную звезду, пенсионные выплаты, богатых родственников покойной жены, которые в глаза его не видели раньше, но готовы были ссужать деньгами. В качестве неприятного довеска – маленькую девочку, которая считала его своим отцом. Не удивительно, что лже-Рэйми так легко отказался от родительских прав в пользу Роббенов.

Теперь многое находило объяснение. Например, нежелание Рэйми встречаться с товарищами по службе. Окончательный разрыв с родственниками в Алабаме. Упорное пристрастие к игре на скрипе, единственному истинному увлечению Лероя. Рэйми закончил базовый колледж, а Свит пришел на завод с фермы, в лучшем случае получив школьный аттестат. Поэтому он не мог заниматься никакой квалифицированной работой, предпочитая жить на подачки Роббенов. Но и их терпение имело пределы, так что в итоге он запил и опустился.

Как я и сказал, многое можно было объяснить. Но не причину, по которой убили Лероя Свита. Предположим, его обман наконец разоблачили. Например, Гаррисон, который знал настоящего Рэйми еще до войны. Или Каллиопа Остин, в замужестве Пьюфрой, выходившая Рэйми в военном госпитале. Неужели кто-то из них настолько разозлился на Свита, что решил сам свершить правосудие, вместо того, чтобы просто донести властям? И кто тогда убил Гаррисона и Пьюфрой уже после смерти Свита?

Я не знал ответов на все эти вопросы, но предполагал, кто может предоставить мне еще один кусочек головоломки. Единственный человек, с которым Свит поддерживал контакт после отъезда из Оклахомы.

Родни Майкл Холл, тот самый Майк, приславший другу открытку из округа Юба.

Глава 39

Мне пришлось ждать рейса до Лос-Анджелеса в аэропорту почти три часа, но, с учетом разницы во времени, уже к вечеру я был снова у себя дома. Позвонив в секретарскую службу, я получил подробный отчет о звонках за прошедшие сутки.

Меня искали полицейские Лос-Анджелеса и Анахайма, правда, судя по тому, что патрульные не дежурили под дверью, ордер на мой арест пока что не был выписан. Мне названивали журналисты, а Фред Дорман просил передать, что, если я ему не перезвоню до вечера, то он лично свернет мне мерзкую шею. Синди особенно подчеркнула слово «мерзкую». Мортон Джасперс искал меня достаточно регулярно, сообщая, что ждет моего звонка то в своем коттедже, то в клубе, каждый раз педантично оставляя номер телефона. Видимо, он не доверял моей способности пользоваться записной книжкой. Также звонил владелец здания, где была расположена моя контора, и также настойчиво просил с ним связаться. Интересно, а ему что было надо? Неужели старый проныра задумал меня выселить под предлогом того, что в моем кабинете был найден труп чернокожего активиста? Или просто решил, что это хороший повод, чтобы пересмотреть условия контракта?

Все это было не слишком интересно. Проигнорировав угрозы Дормана, я перезвонил Джасперсу в его коттедж в поместье Роббенов.

– Вы так и не появились вчера, Стин, – недовольно сказал он.

– Извините, возникал новая зацепка, и я решил немедленно ее проверить. Пришлось слетать в другой штат. Расходы вполне укладываются в выданный аванс, так что не беспокойтесь.

– Что значит, в другой штат? Какая зацепка? Вы же не хотите сказать, что летали в Алабаму повидать родителей Эйба?

– Нет, не в Алабаму. В Оклахому.

– При чем тут Оклахома? Разве Эйб там когда-нибудь бывал?

– Нет, насколько я знаю. Но то, что я выяснил, поворачивает расследование совершенно в другую сторону. Я не хочу рассказывать об этом по телефону.

– Тогда приезжайте немедленно и все расскажите. Или, если хотите, я могу к вам приехать.

– Давайте не сегодня, Джасперс. Я провел сутки в дороге и ужасно устал. Сейчас собираюсь лечь спать. Совершенно не мог заснуть в самолете, так что я совершенно вымотан. К тому же мне нужно проверить еще один след, я сделаю это завтра с утра. Думаю, после этого я смогу предоставить новую информацию мистеру Роббену. Кстати, Пиппа уже вернулась домой?

– Да, еще вчера вечером. Девочка довольно быстро оправилась от потрясения. Она думает о том, чтобы вернуться в Стэнфорд, если у полиции к ней больше нет вопросов. Черт, Стин, ну можете хотя бы намекнуть, что за новый поворот в расследовании? Я же теперь спать не смогу.

– Потерпите совсем немного, Джасперс. Извините, больше не могу говорить. Мой подогретый виски остывает, а подушка на кровати выглядит, как Царство небесное в глазах Сатаны.

– Да вы поэт, Стин. Буду ждать завтра вашего звонка, – рассмеялся Мортон и отключился.

Насчет виски я не соврал, хотя он и не был подогретым. Никогда в жизни не пил горячего виски. Но что касается остального, то я обманул Мортона дважды. Во-первых, положив трубку, я схватился за сигарную коробку и нашел открытку от Майка. Во-вторых, почти сразу же раздался звонок от Аманды, спрашивающей, может ли она приехать сегодня ко мне после работы. Так что спать я точно не собирался.

– Значит, ты с утра едешь в Юбу? – спросила Аманда, когда мы выбрались из постели.

– Да. Ранчо «Кармель» на берегу озера Коллинз. Я прочитал адрес на открытке и нашел место на карте.

– Поедешь на машине?

– Нет, это же другой конец штата. У меня целый день займет только одна дорога туда и обратно. Вылечу с утра в Сакраменто, а там не больше часа езды.

– Ты не хочешь вначале позвонить этому Майку и договориться о встрече? Почему ты так уверен, что застанешь его на этом ранчо. В конце концов, открытка довольно старая, и ты не можешь знать, что они со Свитом по-прежнему общались.

– Я и не знаю. Но если он покрывал Свита все эти годы, то мой звонок его только спугнет.

– И поэтому ты оправляешься туда один? В какую-то глушь к человеку, которому, возможно, есть, что терять?

Я взглянул на нее с интересом. Впервые на моей памяти Аманда демонстрировала чисто женское беспокойство за мою безопасность.

– Ты же даже не вооружен, – продолжала настаивать она.

– К чему ты клонишь? Это моя работа. Всякое бывает.

Вместо ответа она дошлепала босиком до стула, на котором лежала ее сумка, и принялась в ней рыться.

– Вот, возьми, – произнесла она, протягивая мне небольшой пистолет.

Я совершенно забыл волшебные свойства сумок Аманды, из которых она могла извлечь самые неожиданные предметы – от фляжки виски и фонарика до набора отмычек и огнестрельного оружия. Но сейчас ее жест меня совершенно обескуражил.

– Откуда у тебя это?

– Так. Достал один парень по знакомству. Это для самообороны, сам понимаешь. Ты же знаешь, как опасен центр города особенно по вечерам.

– Он не зарегистрирован?

Аманда раздраженно отмахнулась.

– Я постоянно теряю оружие и покупаю новое.

Бывший коп во мне закипел от возмущения. Но я вспомнил, что ничего по сути не знаю об превратностях жизни голливудских тружеников, в особенности, продюсеров. Например, я до сих пор не знал, чем именно занимается Аманда, когда улетает в многодневные командировки, когда задерживается до трех часов ночи в своем офисе или на студии, когда садится в свой лимузин и катается часами по шоссе с каким-то режиссером, чтобы побеседовать с ним «в спокойной обстановке». Я подозревал, что, если посетить обычный прием в Беверли-Хиллз или на Голливудских холмах, то из присутствующих там гостей можно вытрясти столько незарегистрированных стволов, что хватило бы на бодрую гангстерскую перестрелку. И я был уверен, что, отдав мне свой пистолет, уже на завтрашний день Аманда попросит своего «знакомого», чтобы он достал ей новый.

– Я не смогу им воспользоваться, – покачал я головой. – У меня и так проблемы с полицией. Вдруг меня опять огреют по голове, а из этого пистолета снова кого-то застрелят?

– Тогда просто не говори, что он твой, – засмеялась Аманда. – Ствол чистый, клянусь. Послушай, не хочешь, не бери. Мне странно, что ты так боишься оружия, хотя служил в армии и в полиции. По мне, так это просто инструмент. Мне нравится, как в Америке к этому относятся. Не то, что в Англии. Просто покажи мужику пушку, если почувствуешь, что разговор принимает неприятный оборот. Например, если он достанет гаечный ключ или решит спустить на тебя собаку.

Я поцеловал Аманду. Пистолетик у нее был не то, чтобы очень внушительный, но как аргумент в споре вполне мог сослужить мне службу.

Глава 40

Юба – самый маленький округ Калифорнии, плоский, как жестяной лист. Если Курт Лунгстрем мечтал увидеть океан, то, посетив ранчо своего друга Майка, он был бы сильно разочарован. В Юбе были только реки и озера, окруженные соснами. Впрочем, по сравнению с Оклахомой, даже этот пейзаж показался бы каким-то разнообразием.

Ранчо «Кармель» располагалось как раз на берегу одного из озер. Тут не было ни закрытых ворот, ни хмурых охранников с дробовиками, ни злых собак. Я припарковал арендованную машину у длинного бревенчатого одноэтажно дома с широкой открытой верандой. На веранде стояли уютные кресла-качалки и висели кормушки для птиц. Сразу за домом переливалась гладь озера. Хотя время близилось к полудню, воздух все еще был свежим и навевающим прохладу, в отличие от лос-анджелесского зноя. Несколько минут я стоял около машины, просто наполняя легкие озерным эфиром и слушая птичье пение.

– Вы к нам по записи или просто заехали по пути? – на крыльцо вышел молодой мексиканец.

– Это же ранчо «Кармель»?

– Совершенно верно.

– А Майк здесь? Мистер Холл. Я хотел с ним повидаться.

– Майк сейчас рыбачит с группой на озере. Но они скоро вернутся. Пока что я могу вас зарегистрировать и показать вашу комнату. Меня зовут Гильермо. Вы договаривались лично с Майком?

– Нет. Я просто проезжал мимо и вспомнил, что он как-то раз прислал открытку с приглашением посетить его, когда будет время. Вот и решил, что сейчас как раз то самое время.

– Понятно. Ну что ж, – улыбка Гильермо ни на миг не померкла. – Проходите в дом. Там все накрыто к ленчу. Ребята вернутся с рыбалки до смерти голодными, так что еды много. Думаю, улов будет отменным, так что, надеюсь, вы останетесь у нас на ужин. Вы с багажом? Помочь вам донести сумки, мистер…?

– Стин. Дуглас Стин. Нет у меня багажа. Я же сказал, что просто проезжал мимо, поскольку был в ваших краях.

Гильермо продолжал дружелюбно улыбаться и понимающе кивать. Мы зашли внутрь бревенчатого дома, где я обнаружил огромную комнату с большим камином, сложенным из камня, и прекрасным видом на озеро из противоположных от входа окон. Центр комнаты занимал не менее огромный стол, на котором громоздились тарелки с тушеной фасолью, лепешками, печеными овощами и жареными ребрышками. При этом старая мексиканка и две ее помощницы на этом не успокоились, а продолжали таскать на стол из кухни какие-то соусы, ароматные закуски и выпечку. Все улыбались мне белозубыми ртами, а Гильермо уже пододвигал стул и предлагал начать угощаться до прихода остальной группы.

Что за чертово ранчо? Все работники проводят утро со своим хозяином на рыбалке, а после ленча что – они дружно сядут на лошадей поедут скакать галопом по лужайкам, как будто в каком-то фильме?

Я положил себе на тарелку несколько закусок, зачерпнул лепешкой чили и оказался наверху гастрономического блаженства. Даже мексиканская кухарка Аманды не могла сравниться в мастерстве с местными поварихами.

Молодая девушка поставила передо мной стакан с бледно-желтым содержимым. Я осторожно попробовал – это оказался домашний лимонад, свежий и ароматный, но слишком сладкий, на мой вкус. Подсознательно я ощутил смутную тревогу. Все это гостеприимство показалось мне неестественным, как будто меня заманивали в какую-то секту. Вдруг в напиток был добавлен наркотик, и я отключусь, чтобы оказаться во власти безумцев на краю мира. Хорошо, что хотя бы Аманда знает, куда я направился.

Тут входная дверь открылась и в комнату ввалилась компания примерно из дюжины человек, которые немедленно начали с шумом рассаживаться вокруг стола, обсуждая подробности утренней рыбалки. К моему присутствию все отнеслись спокойно, кто-то протягивал мне руку через стол, чтобы поздороваться, кто-то просто меня игнорировал.

Я всматривался в чернокожего мужчину, сидящего во главе стола. Примерно одного возраста с Лунгстремом, но намного симпатичнее. Мелкие морщинки вокруг глаз указывали на привычку часто улыбаться или щуриться на солнце. Скорее первое, потому что улыбался мужчина действительно часто, следя за разговором за столом. Впрочем, и привычку часто бывать на открытом воздухе выдавали черные пигментные пятна, похожие на крупные веснушки, которые щедро покрывали его скулы и щеки.

Я заметил, что и сам хозяин периодически бросает на меня внимательный взгляд. Наверняка Гильермо рассказал ему о неожиданном старом друге, заехавшем в гости по пути, и теперь он явно гадал, откуда он мог меня знать.

Встав из-за стола, я подошел к хозяину.

– Вы Майк Холл? Родни Майкл Холл?

– Ну да. Называйте меня Майком. У нас тут все по-простому. А вы какой-то там Дуглас, Гильермо мне сказал, что вы мой старый приятель. Но, убей Бог, старина, я вас первый раз в жизни вижу. А у меня отличая память на лица. Раз увижу – не забуду.

– Да, у моей девушки такой же дар, – мне было неожиданно приятно назвать Аманду своей подругой, тем более зная, что в кармане у меня лежит ее маленький пистолет. – Нет, мы не встречались. Я приехал, чтобы поговорить с вами о Лерое Свите.

– С Лероем все в порядке? – Майк был искренне обеспокоен. Он говорил тихим сиплым голосом, а теперь стал еще чаще шипеть и откашливаться.

– Нет, он мертв.

– Боже мой, – лицо мужчины утратило часть коричневой краски, от чего черные пятна стали видны еще четче. – Давайте выйдем на воздух. Поговорим в спокойной обстановке.

Мы отошли в дальний конец веранды и расположились в двух плетеных креслах.

– Вы говорите, Лерой мертв? И давно?

– С начала января.

– Боже мой. Я и не подозревал. Извините, мне нужна минута, чтобы прийти в себя.

Под черными пятнами задвигались желваки. Кажется, Майк едва сдерживал слезы.

– Может, вам принести чего-то выпить? – спросил я.

– Нет, спасибо. Лимонад сейчас в горло не лезет.

– Я имел в виду что-то покрепче. Капельку виски?

Майк изумленно уставился на меня, даже забыв, что скорбит об ушедшем друге.

– У нас нет ни капли спиртного. Вы хоть знаете, куда приехали?

– Я думал, на ранчо. Или на ферму. Я впервые в Юбе, так что не знаю, чем вы тут занимаетесь. Сам я из Лос-Анджелеса.

– Если бы я хотел заниматься фермой или ранчо, то остался бы в Оклахоме, – хрипло хохотнул Майк. – Нет, я выкупил землю у брата, потому что он прогорел на этом деле. У нас здесь ретрит для алкоголиков и наркозависимых. Вообще-то вы выглядите… подходяще. Не удивительно, что Гильермо решил, что вы один из наших новых клиентов. У нас не клиника и не официальный реабилитационный центр, так что многие… постояльцы просто делают вид, что заезжают сюда в гости. Рыбалка, походы, кайякинг, тихая обстановка. На много миль вокруг никаких городов, нет баров и магазинов с алкоголем. Уединение, но довольно комфортабельное, как вы могли заметить.

Вот в чем дело. Для поездки в Юбу я снова надел один из старых костюмов, и хотя синяки под глазами уже почти сошли, видимо, сказывался недостаток сна и долгие переезды. Меня опять приняли за парня с серьезными проблемами.

– Что произошло с Лероем? Он опять сорвался? – хмуро поинтересовался Майк.

– Нет. Если вас это утешит, в момент смерти он был совершенно трезв. Его зарезали в парке в начале января.

– Боже мой. Это было ограбление?

– Не совсем. На самом деле это я хотел бы задать вам несколько вопросов, если не возражаете.

– О том, что Лерой выдавал себя за другого человека? – прямо спросил Майк.

Я облегченно выдохнул. Разговор проходил легче, чем я рассчитывал. В это время из дома начали выходить постояльцы заведения и тихо переговариваясь разбредаться в разные стороны.

– Все в порядке, Майк? – к нам подошел Гильермо. – Ребята поели и пошли отдыхать. Через час начнутся упражнения в стрельбе, Дугласу нужно оружие?

– Нет, он здесь надолго не задержится, – рассеяно ответил хозяин. – Спасибо, Гильермо.

– Упражнения в стрельбе? – удивленно спросил я.

– Да, у нас тут есть собственное стрельбище. Стрельба по мишеням очень успокаивает и помогает отвлечься от желания выпить. Как я говорил, место уединенное, поэтому мы никого не беспокоим.

– Разве только рыбу.

Майк пожал плечами.

– Я все равно не фермер и не рыбак. Мне главное, чтобы ребятам тут было спокойно и весело, а пару форелей они всегда поймают.

– Так что вас связывало с Лероем все эти годы?

– Вы хотите полную или краткую версию?

– Полную, если можно.

– Хорошо. Пойдемте ко мне в кабинет.

Глава 41

Зайдя в свой офис и закрыв дверь на ключ, Майк достал из шкафа бутылку «Катти Сарк» и щедро плеснул себе в стакан, бросив на меня вопросительный взгляд. Даже по моим меркам для виски было слишком рано, и я чуть не впал в панику, подумав, что присутствую при стремительном падении проповедника трезвости.

– Не смотрите с таким ужасом, я не алкоголик, – успокоил меня Майк. – Я бизнесмен. Я уже говорил вам, что выкупил ранчо у брата, который пробовал тут заниматься сельским хозяйством. Вообще я всю жизнь работал и копил деньги, чтобы на старости лет поселиться у океана, ловить рыбу и ничего не делать. Особенно после того, как надышался горящим пластиком и повредил себе легкие. Но потом приехал как-то к брату в гости, посмотрел на эту красоту и подумал, а почему бы и не здесь? Зачем ждать пенсии. Вначале я попытался превратить это место в отель. Тихий отдых в неизведанной Калифорнии, представляете. Слишком тихий, как оказалось. Далеко от всего, даже любители дикого кемпинга любят, чтобы можно было при желании дойти до города и выпить в местном пабе. Вот я и подумал, что из этого может получиться хорошее убежище для тех, кто хочет избавиться от зависимостей. Никаких соблазнов, только природа, вкусная еда и постоянные интересные занятия. Нормальные мужские занятия, я имею в виду, а не эти дурацкие уроки керамики, которыми пичкают в модных рехабах. Я изучил вопрос, когда решил этим заняться. Многим тут нравится. Живут месяцами. Беру я недорого, как раз достаточно, чтобы содержать это место, закупать продукты в Бангоре, ну и все прочее, платить зарплату персоналу. Круглый год тут есть, чем заняться, так что мне в радость проводить время с ребятами.

– Да, Курт Лунгстрем рассказывал, что вы всегда были компанейским парнем.

– Ого, вы даже беседовали с Куртом. И как он? Все еще в Талсе?

– Он теперь начальник цеха в «Роббен Пластикс». Скоро выходит на пенсию, и думает заехать к вам в гости. Правда, мне кажется, у него сложилось превратное представление о вашем месте. Мистер Лунгстрем рассказал, что вы дружили с Лероем Свитом и были единственным, кто поддерживал с ним связь после того, как он получил травму и уволился с завода.

– Да, тогда много ребят пострадало. Двое сгорели заживо, еще трое обгорели так, что умерли через несколько недель. Пока пытались остановить конвейер, многие обожгли кожу, мясо до костей и потеряли пальцы, их просто резало, как секатором. Лерой был одним из них. Я уж не говорю о том, что в цеху совсем не было вентиляции. Когда пластик загорелся, мы все надышались этим чертовым черным дымом, – Майк закашлялся. – И о какой компенсации шла речь? Эти сволочи оплатили только базовое лечение, а потом – поступай, как хочешь. Я еще сам еле дышал, когда снова вернулся на завод, потому что выбора не было. А Лерой не смог. Руки его почти не слушались, какой от него толк? А компания не предоставила никакого отпуска для реабилитации. Из больницы выписали, не хочешь работать – катись на все четыре стороны. Тем более, что он был негром. Да за него вообще никто не вступился.

– Я был единственным, кто навещал Лероя в больнице, – продолжил Майк, наливая себе еще в стакан жидкости на палец и убирая бутылку. – Все, это последняя. Иначе ребята не поймут. Потом он сидел дома, весь в бинтах, и жаловался на жизнь. Даже мне как-то стало невмоготу с ним общаться. А затем я узнал, что он съехал из квартиры. Подумал, вернулся на ферму к родителям. Несколько лет ничего не слышал о парне, но потом лет пять спустя получил от него письмо. Мол, все нормально, жив-здоров, привет из солнечной Калифорнии. Я написал ему в ответ. Так с ним и переписывались, ну раз в полгода что-то черкали друг другу. Я заметил, что адреса у него постоянно менялись, парень жил перекати-полем. А потом у меня наметилось дело с фермой брата, и я послал Лерою открытку, раз мы теперь в одном штате живем, подумал, вдруг заедет в гости. Но он так и не ответил. Это был наш последний контакт. То есть до прошлого года.

– А что случилось в прошлом году?

– Мы случайно столкнулись в Лос-Анджелесе. Кто бы мог подумать, представляете? В этом адском муравейнике. Я приехал в город буквально на три дня, мой доктор из Сакраменто направил меня в какую-то специализированную клинику на обследование. Ничего особенного мне там не сказали, умру в свое время, как и все. Может, чуть раньше. И вот я вышел от врача, искал, где поймать такси до отеля, и вдруг вижу, что по улице, шатаясь, бредет Лерой. Я его сразу узнал, говорил вам, что у меня хорошая память на лица? Еще не было полудня, а он был уже в слизь. Ну я его затолкал в такси, отвез в свою гостиницу, отправил в душ, напоил кофе, дал проспаться на диване. Причем он даже пьяным мертвой хваткой вцепился в свой футляр со скрипкой. Так и заснул с ним в обнимку.

– У Лероя была с собой скрипка?

– Он рассказал, что хозяин какой-то подавальни разрешал ему иногда там играть. Но его и оттуда выперли накануне, потому что Лерой на ногах не держался.

– И что было дальше?

– Ну он проспался, а я сказал, что был рад его повидать и все такое, но у меня вечером поезд. Не могу летать самолетами. Рассказал, где живу, чем занимаюсь, предложил помощь. Я думал, Лерой откажется, если честно. Он не выглядел человеком, готовым изменить свою жизнь. Но он почему-то вдруг загорелся. Сказал, что готов уехать вместе со мной немедленно. Я спросил про его вещи, а он сказал, что за комнату заплачено вперед, так что вернется за ними потом. Честно говоря, я удивился, но почему бы не помочь старому другу? Ему вполне подошли несколько моих старых вещей, жил он тут на всем готовом. Вначале парню, конечно, худо пришлось, но потом он втянулся. Помогал по хозяйству, занимался мелким ремонтом. Лерой сказал, что был разнорабочим, поэтому многое умел. Ну и гостей развлекал игрой на скрипке. За прошедшие годы он хорошо продвинулся, хотя так и остался самоучкой.

– Когда Лерой рассказал вам правду?

– Месяца через три, когда окончательно прочистил мозги. Он совсем не раскаивался, что тянул из Роббенов деньги, говорил, что они те еще сволочи, и могли бы дать ему гораздо больше. Но вот перед девчонкой ему было стыдно. Она его искренне любила, по его словам. Незаслуженно. Даже скрипку эту ему купила.

– Он рассказал, что случилось с настоящим Абрахамом Рэйми?

– Нет. Когда я спросил, замкнулся в себе. Но я и не давил. Может, он не хотел, чтобы я… разделил его грех? Понимаете?

Я кивнул. Если Лерой был причастен к смерти Рэйми, то Майк, узнав об этом, становился его моральным соучастником.

– Зато он рассказал, почему так быстро убрался из Лос-Анджелеса. Там была одна женщина, которую он повстречал с своей правозащитной организации. Призрак из прошлого.

– Каллиопа Пьюфрой?

– Не помню, как ее звали. Лет десять назад Лероя зачем-то понесло в комитет защиты гражданских свобод. Или защиты черных братьев, черт ногу сломит теперь в этих комитетах. Был с похмелья, сходил на митинг, и тут в нем что-то торкнуло, решил хоть немного быть похожим на этого Рэйми. Тем более, что девчонка тут еще больше его зауважала, а Лерою хотелось ей сделать что-то приятное. Так он вообще не рисковал – тот парень больше промышлял в Сан-Диего. К тому же Лерой не слишком боялся встретить кого-то из прошлого Рэйми. Говорил, что так уже бывало: люди видели только шрамы и пьянство и думали: «о, как же бедолага изменился». Но с этой мэм получилось по-другому. Она оказывается выхаживала Рэйми в госпитале и вроде как неровно к нему дышала. Может, у них там что-то и наклевывалось. Так вот дамочка поначалу с трудом могла поверить, что перед ней «ее» Абрахам. Но главная проблема заключалась в том, что он ее не узнал. Не узнал, потому что в жизни ее не встречал и слыхом о ней не слыхивал, понимаете? Вот тут она его и раскусила. Раскричалась, что перед ней самозванец, что она всем расскажет. Хорошо, что хоть в полицию не обратилась, потому что, насколько я понял, у мэм были не лучшие отношения с органами власти. Лерой ей со страху что-то наплел, что, мол, это недоразумение, обещал, что все уладит. Ну и когда он меня встретил на улице, то в пьяном угаре не придумал ничего лучше, чем просто сбежать. Решил, что вряд ли настырная мэм будет его разыскивать в округе Юба.

– Он оказался прав. Каллиопа Пьюфрой промолчала. И когда Лерой уехал и даже когда его убили.

– Лероя убили? Скажите, так все-таки это было ограбление или он снова вляпался в какие-то неприятности.

– Подождите. Вначале я хотел бы услышать финал истории.

– Да уже больше нечего рассказывать. Как я сказал, Лерою здесь понравилось. Он встретил Рождество на ранчо, подумывал совсем переехать. И после Нового года засобирался в Лос-Анджелес. Сказал, что хочет уладить последние дела. Забрать вещи у хозяйки, как я думаю. Здесь всего знали как Лероя Свита, и он думал дальше опять жить под своим именем. Сказал, что больше не хочет получать пенсионные чеки, распорядится, чтобы они поступали в фонд помощи ветеранам. В общем, парень обрел мир, как мне казалось.

– А когда он так и не вернулся в течение трех с половиной месяцев, вы не обеспокоились?

– Решил, что он опять запил, – пожал плечами Майк. – Соблазны большого города, что поделаешь. Я же не его персональный сторож, у меня тут своих дел хватает. К тому же в ту клинику в Лос-Анджелесе я больше не ездил.

– Лерой держался. Он посещал собрания Анонимных Алкоголиков.

– Знаю таких. Я же изучал вопрос, помните. Не могу сказать, что мне нравятся их методы. Сам ходил на собрания, там тоска смертная. Очень они религиозны и печальны, как будто злого духа изгоняют. Их послушать, так чтобы оставаться трезвым, надо все время молиться и каяться во всех грехах. Мой девиз – в трезвости тоже есть много веселого. А эти в АА не предлагают никакой альтернативы, только болтовню.

– Вы же не алкоголик, откуда вам знать?

– Эй, парень, я тут умираю вообще-то. И ничего, живу так, как мне нравится. Так почему я не могу поделиться своим удовольствием с другими? В этой жизни каждый что-то делает прежде всего для себя. Хочешь бросить пить, потому что упускаешь что-то важное. А не потому, что, видите ли это причиняет боль твоим близким. Они там в этой ассоциации АА все время что-то такое проповедуют. Мол, ты не властен над своей жизнью, ты полное ничтожество, раз дошел до ручки, извинись перед всеми, кому причинил боль и бла-бла-бла. По мне так чушь свинячья. Все то же нытье, только вид сбоку. Каждый человек отвечает за свою жизнь от коротких штанишек до могилы. А близкие пусть катятся к черту, если чувствуют себя обиженными. Выпивка – не самая гигантская проблема этого мира, чтобы за нее постоянно извиняться.

– Когда вы говорите, что надо извиниться перед теми, кому причинили боль, что имеете в виду?

– Вот, – Майк пошарил в ящике стола и извлек уже знакомую мне брошюру АА. – Это их так называемые «Двенадцать шагов». Шаг восьмой: составить список всех тех людей, кому мы причинили зло, и преисполниться готовностью загладить свою вину перед ними. Шаг девятый: лично возместить причиненный этим людям ущерб, где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому. Почему бы это не посоветовать чертовым политикам, которые посылают несмышленых ребят на войну, или жадным капиталистам, которым наплевать на условия труда и компенсации при производственной травме? Черт, вы меня расстроили, Дуглас. Я все еще надеялся, что Лерой очухается от очередного загула и вернется сюда. И что теперь делать с его скрипкой?

– Он оставил скрипку у вас?

– Да. Просил ее хранить и не открывать футляр. Сказал, что, если с ним что-то случится, чтобы я передал скрипку его дочери, точнее, дочери Рэйми. Оставил ее адрес в Стэнфорде. Видимо, хотел вернуть, раз она ее купила, инструмент же дорогой. И что мне теперь придется тащиться в Стэнфорд? Или можно просто отправить ей по почте?

– Я работаю на Пиппу Роббен-Рэйми. Именно по ее просьбе я расследую обстоятельства смерти ее так называемого отца. Я могу сам передать ей скрипку вместо вас.

– Эй, дружище, вы мне нравитесь, но я вас первый раз в жизни вижу. Мой старый друг просил передать его имущество мисс Роббен. Откуда я могу знать, что вы и правда на нее работаете? И вообще, это только ваши слова, что Лерой умер.

– Мы можем позвонить в резиденцию ее дедушки, и вы лично поговорите с ней по телефону. Она сейчас там проводит остаток каникул.

– Не доверяю я телефонам, Дуглас.

– Полагаю, и лос-анджелесских газет вы здесь не читаете? Там много писали в последнее время об убийствах членов Юго-западного комитета защиты гражданских свобод. Между прочим, и об убийстве Каллиопы Пьюфрой. А также Вирджила Гаррисона, главы отделения в Анахайме, где работал Лерой. Я полагаю, что все эти преступления связаны между собой. И связаны именно личностью Лероя Свита, который выдавал себя за Абрахама Рэйми. Оба, и Гаррисон и Пьюфрой знали настоящего Рэйми. Мне пришлось буквально по крупинкам, по хлебным крошкам восстанавливать эту связь благодаря вещам, оставленным Лероем в местах, где он жил. Не исключено, что еще одна ключевая улика в этом деле связана с его скрипкой, которую он доверил вам на хранение.

Минуту Майк переваривал полученную информацию.

– Мне это не нравится, – наконец изрек он. – Несколько убийств, вы говорите. Я бы не хотел, чтобы я или мое ранчо было впутано в какую-то криминальную историю.

– Если хотите, мы можем вместе отправиться к местному шерифу и в его присутствии осмотреть скрипку и футляр. Если там нет ничего важного, я попрошу мисс Роббен самой с вами связаться. Она может лично прилететь и забрать у вас скрипку. У ее дедушки есть собственный вертолет.

– Какого черта, Дуглас. Во что Лерой меня впутал? До управления шерифа ехать минут сорок, не хочу тратить на это время. Давайте откроем футляр, если вам так хочется.

Майк подошел к несгораемому шкафу в углу кабинета, в котором хранились в основном какие-то коробки с документацией, и достал с нижней полки потрепанный скрипичный футляр. Шкаф даже не был заперт на замок, просто на обыкновенную щеколду.

В футляре, как я и ожидал, лежала скрипка. Лак местами стерся, на корпусе были заметны царапины и пара неглубоких вмятин, но в целом инструмент выглядел дорогим и в хорошем состоянии.

– Ну вот, убедились? Обычная скрипка.

Я вынул ее из футляра. Подкладка внизу была взрезана, и оттуда торчал уголок серого конверта.

Аккуратно подцепив его, я извлек из конверта две рукописные страницы и, несмотря на протесты Майка, начал бегло читать.

– Как вам не стыдно? Наверняка это прощальное письмо, которое Лерой оставил своей дочери. Хотел, чтобы девчонка знала правду. В любом случае, это предназначалось не для ваших глаз.

– Это не письмо Лероя дочери, – покачал я головой. – Это последнее письмо, которое ее мать написала перед смертью своему мужу, Абрахаму Рэйми.

– И что оно вам объяснило?

– Все.

Глава 42

– Хотите вы или нет, а это письмо я заберу с собой, – решительно заявил я.

– Иначе что?

– Я вооружен.

– И не стыдно вам направлять пистолет на умирающего человека? Вы думаете так меня напугать?

– Я не собираюсь вас пугать. Я просто выйду сейчас отсюда с этим документом и отправлюсь с ним обратно в Лос-Анджелес. Если вы попробуете мне помешать, то я буду защищаться. Да, у меня будут неприятности, но и вам мало не покажется.

– Не ожидал от вас такой напористости, Дуглас. Я совсем не хочу нарываться на конфликт. Может, просто объясните, в чем дело?

Я молча протянул ему письмо. Майк надел очки и начал внимательно читать.

– Вот ведь бедная девчушка, – сказал он, закончив и положив страницы на стол. – Что вы намерены с этим делать?

– Как я понимаю, мы оба действуем в интересах Пиппы Роббен-Рэйми. Вас попросил старый друг, а меня она наняла лично. Я намерен исполнить последнюю волю Лероя Свита.

– Хорошо, – кивнул Майк. – Почему-то я вам верю. Забирайте бумажку.

Я с облегчением сложил листки обратно в конверт и засунул его во внутренний карман пиджака.

– Если честно… можете захватить и эту чертову скрипку. Не знаю, обрадуется ли ей девчонка, узнав правду, но, как вы сказали, это была последняя воля Лероя. На самом деле, я буду вам признателен, если вы сможете… не впутывать меня в это дело.

– Конечно. Сделаю все, что в моих силах.

Положив скрипку на место и защелкнув футляр, я направился к выходу. Майк вышел за мной на крыльцо, видимо, чтобы убедиться, что я покинул его жизнерадостное ранчо.

На дорожке перед домом была по-прежнему припаркована только моя машина, но едва я взялся за ручку водительской двери, как увидел, что от одной гигантских сосен отделилась темная фигура в шляпе и двинулась в мою сторону. Я обернулся. В руках у фигуры был пистолет с прикрученным глушителем. Разделяло нас не более десяти шагов, и расстояние стремительно сокращалось. Я догадывался, кто это мог быть, но окончательно убедился, увидев, как голова человека рефлекторно склонилась к плечу.

– Отдайте мне футляр, Стин, – сказал Мортон Джасперс. – Отдайте по-хорошему и забудем об этой истории.

Я медленно положил футляр на землю.

– Вы следили за мной, Мортон? Поздравляю, я вас не вычислил.

Он не ответил, продолжая приближаться. Я заметил, что дуло подрагивает в его руке.

– Отойдите от машины.

Я повиновался, обойдя капот.

– Эй, вы, – крикнул он Майку. – Идите сюда и встаньте рядом со Стином.

Тот даже и не подумал пошевелиться, с интересом наблюдая за разыгрываемой на лужайке сценой, облокотившись на перила веранды. И правда, Майк Холл умел получать удовольствие от каждого мгновения жизни.

Мортон пошел было к футляру, потом с недоверием посмотрел на меня. Наверное, это было игрой воображения, но на секунду мне показалось, что он пошевелил ушами.

– Вы его открывали? Нашли письмо?

– Да.

– Оно у вас? Отдайте его мне.

– Зачем все это, Мортон? Ведь я читал его. Вам в любом случае придется убить меня.

Джасперс нервно огляделся, словно пытаясь удостовериться, насколько реально пристрелить меня тут на месте, а заодно и Майка. В эти мгновения я засунул руку в карман пиджака и нащупал пистолетик Аманды. Если я скроюсь за машиной до его выстрела, то шансы могут сравняться.

– Не обязательно вас убивать, Стин. Если я заберу письмо, вам никто не поверит…

В этот момент прогремел выстрел. Я инстинктивно пригнулся, спрятался за машиной, потом осторожно выглянул. Прозвучал второй выстрел и пуля просвистела где-то над моей головой, срезав пару веток с деревьев.

Мортон стоял на поляне, изумленно поворачиваясь вокруг своей оси, потом сделал ответный выстрел в сторону кустов. Оттуда раздался вскрик. Неожиданно загрохотало сразу несколько ружей. Пули летели над поляной во все стороны, по счастью, ни одна не попала в автомобиль. Мортон начал панически отстреливаться. Вдруг он охнул, и я увидел, что над его коленом появилось пятно крови. Еще один выстрел угодил Мортону в плечо. Третья пуля попала в живот, и он наконец рухнул на землю.

– Хватит! – заорал Майк, размахивая руками. – Что вы творите, черт возьми?

Из-за кустов и деревьев стали показываться его «ребята», держащие в руках револьверы и двустволки.

– Майк, мы как раз шли на стрельбище. Но тут Бутс заметил, что в кустах прячется какой-то мужик. Только мы хотели к нему подойти и спросить, что он тут забыл, как тут он вышел на поляну и достал пушку. Мы рассредоточились и стали ждать, что будет дальше. Ну вид у него был такой, что он прямо сейчас начнет палить. Тут Лайонел и выстрелил в воздух, ну чтобы сбить с него кураж. Правильно я говорю, Лайонел?

– Угу, – кивнул похожий на жердь мужчина со следами оспин на лице.

– Ну а потом он начал палить в ответ и задел Шелли.

Испуганный толстяк кивнул, прижимая руку к предплечью, сквозь его пальцы сочилась кровь.

– Разве я вас так учил?! – взревел Майк. – Кто так стреляет? Да я уже сам хотел пристрелить бедолагу из жалости, пока вы тут тратили патроны на крошечной полянке. Удивительно, что никто не попал в меня или Дугласа.

– Надо вызвать полицию. И врача, – сказал я приближаясь к Мортону. – Хотя бы для Шелли.

Мортон был еще жив. Я подошел к нему и носком ботинка откинул пистолет от его руки.

– Кто эти люди? – удивленно спросил он.

– Подопечные Родни Майкла Холла. Стреляя по мишеням, они избавляются от тяги к алкоголю. Иронично, не находите?

– Мне нужна скорая помощь.

– Думаю, она уже в пути. Но, судя по количеству крови, которая из вас вытекает, спасти вас уже не успеют. Минуты через две вы почувствуете холод и онемение конечностей, это значит, что сердце не получает достаточно крови, чтобы качать ее по артериям. Есть и хорошая новость – боли не будет. Примерно так же умер Лерой Свит, который выдавал себя за Абрахама Рэйми. Но ведь вы же это знали?

– Это я… я убил их всех. Рэйми, Свита, эту Пьюфрой, Гаррисона. Пистолет… из него застрелили Гаррисона. Надо было убить и вас тогда… в парке.

– Так это были вы? Огрели меня по голове, забрали оружие. Что еще – сделали слепок с ключей от офиса.

– Ваш офис, – закаркал Мортон. – Его можно вскрыть скрепкой для бумаг. Я хотел забрать ключи… тогда, но подумал… что вы смените замок. Когда вы потеряли сознание… тогда, в ресторане… я сделал слепок с вашего ключа. Форма была наготове, я просто… ждал… удобного случая.

– Почему Мортон? Зачем вы все это делали? Неужели ради преданности Виму Роббену?

– Сенатор дал мне все… жизнь… семью… любовь. Он не имеет к этому отношения. Только я…

На фронте я много раз видел, как жизнь покидает человеческое тело. Повторять этот опыт мне не хотелось, поэтому я повернулся и медленно пошел к своей машине.

– Вы все-таки втянули меня в неприятности, Дуглас, – укоризненно сказал Майк.

Девушки с кухни уже оказали Шелли первую помощь, Гильермо позвонил шерифу.

– Вы не могли бы спрятать это у себя? – спросил я, протягивая Майку пистолет Аманды. – Не хотелось бы, чтобы офицеры на него наткнулись, если им вздумается меня обыскать. Как вы заметили, я не стрелял, так что проблем быть не должно. Если хотите, можете вообще оставить его себе. Человек, который мне его дал, утверждал, что ствол чистый. Пригодится для стрельбища.

– Эта пукалка? Ну уж нет. К тому же у меня все оружие зарегистрировано.

– Ну тогда подарите одной из ваших девчонок.

С местными полицейскими все прошло проще, чем я ожидал. Похоже, у Майка с шерифом были дружеские отношения. Меня Майк представил своим старым приятелем (что подтвердил Гильермо), Мортона Джасперса он видел впервые в жизни. Помощники шерифа обнаружили машину Мортона, спрятанную под деревьями у дороги недалеко от въезда на ранчо. Видимо, весь остальной путь он проделал пешком.

Ребята Майка рассказали свою историю про то, как застали Мортона, спрятавшегося в кустах, потом доставшего пистолет с глушителем, и открыли предупредительный огонь. Шериф только поцокал языком, когда его помощники собрали все гильзы с поляны.

– Ты не думал о том, чтобы нанять своим гостям профессионального инструктора по стрельбе? – спросил он Майка. – Мой помошник Пейнтон отлично сдает все нормативы, ему не помешает подработка.

Майк обещал подумать. Я посмотрел на его постояльцев. В иных обстоятельствах я бы решил, что людям, после того, как они в упор расстреляли человека, не помешала бы хорошая доза алкоголя. Но похоже они были удовлетворены собственной дозой адреналина и теперь с энтузиазмом обсуждали предстоящий ужин и матч по софтболу[34]. Может, Майк собирал на своем ранчо не завязавших алкоголиков, а настоящих психопатов?

Шериф без интереса записал мои скупые показания, переписал номер лицензии и даже не стал везти в участок. Всего через полтора часа после стрельбы я направился обратно в аэропорт Сакраменто. Пистолетик Майк мне брезгливо вернул.

Глава 43

По дороге домой я думал о том, как же много вещей я не замечал раньше. Мортон Джасперс сам позвонил мне в контору и пригласил приехать на следующий день в поместье Роббенов. Очевидно, что тем же вечером после звонка он проследил за мной и наблюдал всю сцену в парке Санта-Мария. Воспользовавшись тем, что я не спускал глаз с компании бездомных, подкрался сзади и ударил по голове чем-то типа монтировки или простого камня. Забрал мое оружие и деньги из бумажника, чтобы я решил, что это было ограбление. Я был уверен, что это он пнул меня несколько раз ботинком. Наверняка всех бездомных к этому времени оттуда как ветром сдуло.

Интересно, если найти все-таки найти Присциллу с ее истеричным смехом, сумеет ли она опознать Мортона? Вряд ли. В парке было темно, и он, скорее всего, натянул шляпу до самых бровей. К тому же Присцилле, видящей ангелов с черными крыльями, Мортон вполне мог показаться демоном или суккубом.

А после того, как сенатор Роббен официально меня нанял, Мортон делал все, чтобы влезть в расследование. Пытался ездить за мной повсюду, постоянно звонил и расспрашивал о результатах. Этим он преследовал две цели. Во-первых, он был постоянно в курсе того, что мне удалось разузнать, и по возможности направлял расследование в нужное русло. Во-вторых, он следил, не получится ли у меня вопреки всему выйти на след секретов Лероя Свита. Надо сказать, он играл свою роль довольно ловко, почти безупречно. Великолепно притворился, что не понимает, в какой именно штат я ездил, чтобы узнать о прошлом Рэйми. Если бы я еще вчера вечером рассказал ему о своих изысканиях в Оклахоме и о ранчо Майка, наверняка он вылетел бы немедленно, воспользовавшись вертолетом Роббенов, и постарался бы первым выманить скрипичный футляр, прикрываясь интересами Пиппы.

Конечно, я ни минуты не сомневался, что Мортон Джасперс действовал не по собственному почину, а с согласия, а возможно и по поручению своего бывшего работодателя.

Я был так же уверен, что именно Роббены приложили руку к исчезновению настоящего Абрахама Рэйми и его последующей замене на Лероя Свита. Ведь это был служащий одного из их предприятий – было бы невероятным совпадением, если бы травмированный работник пластикового завода из Оклахомы случайно встретил зятя Вима Роббена из Сан-Диего, человека с похожими шрамами, и спонтанно решил занять его место.

В свою квартиру я вернулся уже вечером. Конечно, можно было подождать до завтрашнего дня, сделать еще несколько звонков, собрать дополнительные доказательства, поговорить с полицейскими, в общем, провести большую рутинную работу. Но меня это все не слишком интересовало.

Моей клиенткой была Пиппа Роббен-Рэйми, которая наняла меня найти убийцу своего отца. По пути из Сакраменто до Лос-Анджелеса у меня было достаточно времени подумать, так что теперь я точно знал ответ на этот вопрос.

Поэтому, едва войдя в квартиру, я набрал ее телефонный номер.

– Резиденция Роббенов, – услышал я напыщенный голос дворецкого Перкинса.

– Позовите, пожалуйста, мисс Роббен и поскорее.

– Как вас представить, сэр?

– Черт возьми, Перкинс, это Дуглас Стин. Я приезжаю в вашу чертову резиденцию в последнее время чуть ли не каждый день. Это неотложный звонок, так что найдите мне Пиппу, да побыстрее.

– Что случилось, мистер Стин? – услышал я голос Пиппы в трубке.

– Я готов вам все рассказать. Буду у вас примерно через сорок минут.

– О, это не очень удобно. У дедушки сейчас гости. В общем, у нас почти официальный прием в пользу кампании дяди Криса. Может, лучше я к вам приеду? Я могу улизнуть так, что этого никто не заметит. Как говорит бабушка Эллен, это один из важнейших навыков в Вашингтоне. Алан меня привезет.

– Нет, простите. Я бы хотел поговорить со всей вашей семьей. Передайте им, что я нашел скрипку Рэйми.

– Вы нашли скрипку моего отца?!

– Пиппа, пожалуйста, это очень важно. Скажите своему деду, что я выезжаю. Хорошо, могу быть у вас через час. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы закончить вечер и вежливо спровадить гостей.

– Вы меня пугаете, мистер Стин. Вы правда знаете, кто убил папу?

– Я почти уверен, что знаю. И это был не уличный грабитель.

Глава 44

Когда я подъехал к особняку Роббенов, там еще были заметны следы недавнего приема. Вся главная аллея полыхала иллюминацией, на балюстраде стояли недопитые бокалы шампанского, в холле горели все люстры и сновала многочисленная прислуга. Судя по всему, Вим Роббен приложил серьезные усилия, чтобы разогнать гостей в разгар веселья.

Невозмутимый Перкинс проводил меня в знакомую уже камерную гостиную, где на этот раз собралась вся семья. Мне это напомнило сцену из старого фильма: мужчины были в смокингах, а женщины в вечерних платьях. Эллен была одета в белое платье с блестками, жестким корсетом, подчеркивающим ее тонкую талию, и широкой юбкой. Белокурые волосы были собраны в высокую прическу, которую украшала диадема. Ее невестка облачилась в лиловое платье с длинными рукавами и пышными плечами, которое совсем не красило ее коренастую фигуру и придавало странный свекольный оттенок пухлым щекам. Впрочем мне показалось, что саму Беттани это совсем не беспокоило. На Пиппе было обманчиво простенькое платье цвета морской волны, перехваченное белым пояском. В нем она была совершенно неотразимой, сверкая бронзовыми плечами и ледяными глазами.

– Стин, я надеюсь, у вас серьезные причины приехать в такой час и прервать наш небольшой вечер, – рявкнул Вим. – Хорошо, что это была действительно небольшая дружеская вечеринка, всего на двадцать гостей. Но вам придется объясниться. Мне кажется, вы превысили свои полномочия, напугав мою внучку настолько, что она буквально вынудила меня… попросить гостей удалиться. Если это какая-то шутка, то вам это даром не пройдет.

– Прошу вас, не надо со мной разговаривать, как с одним из ваших служащих. И не стоит изображать это показательное возмущение. Вы сами не хотите, чтобы кто-то из ваших гостей присутствовал при том, что я собираюсь рассказать. В первую очередь хочу сообщить, что Мортон Джасперс мертв.

– Что? Как? – раздался хор голосов.

– Убит.

– Вами? – угрожающе спросил Вим.

– Нет. Его застрелили клиенты реабилитационного центра для алкоголиков, приняв за грабителя. Перед смертью Мортон признался, что убил Абрахама Рэйми, Лероя Свита, Каллиопу Пьюфрой и Вирджила Гаррисона.

– Он признался?

– Совершенно отчетливо. Правда, его признание слышал только я. И никому о нем не рассказал.

– Хорошо, хорошо, – забормотал Вим Роббен. – Наверное, Морт сошел с ума перед смертью. Он не ведал, о чем болтает. Вы говорите, его застрелили в каком-то рехабе? Где? Надо будет связаться с местной полицией, прояснить вопрос. Наверняка произошло какое-то ужасное недоразумение. Мы это немедленно решим. Очень хорошо, Стин, что вы пришли сразу к нам, правда, дорогая? Боже мой, Морт, старый друг. Какой ужас…

– Что Морт делал в этом центре, Стин? – спросила Эллен. – И что там делали вы?

– Как я и сказал Пиппе по телефону, я поехал туда, чтобы забрать скрипку Рэйми, которую он оставил там на хранение. Скрипка, кстати, у меня в машине. Мистер Джасперс последовал за мной и попытался отнять футляр со скрипкой, угрожая пистолетом с глушителем. Он сообщил, что именно из этого оружия был убит Вирджил Гаррисон, что наверняка и выяснит полиция, когда сравнит пули.

– Я не понимаю, – наконец включилась Пиппа. – Дядя Мортон и правда убил моего отца… и всех этих людей, как он и признался? Но зачем?

– Думаю, ваш дедушка прекрасно знает. Ведь он совсем не удивился, когда я назвал имя Лероя Свита. Мне надо рассказать вам правду о вашем отце.

– Стоп! – Вим властно поднял руку. – Алан, ты можешь идти домой.

– Почему? – фальцетом спросил тот. – Потому что я не член семьи?

Беттани тяжелым взглядом посмотрела на свекра.

– Потому что… это дело касается только Пиппы. Я бы хотел, чтобы вы все ушли. Ты и твои родители.

Кристиан оторвался от своего любимого наблюдательного поста у окна, словно только и ждал этого приказа. Беттани протянула сыну руку.

– Алан, пожалуйста, останься, – попросила Пиппа. – Ты мне нужен.

Юноша не колебался ни секунды, тут же усевшись рядом с кузиной на диван и взяв ее за руку. После чего с вызовом взглянул на деда.

– Мы наверное можем идти? – неуверенно спросил Кристиан. – Вечер и так был довольно утомительным.

– Я бы хотел, чтобы вы тоже остались, – подал я голос. – Мне кажется, вам будет важно это услышать.

– Кристиан, возьми жену и сына и отправляйся домой, – жестко сказал Вим. – Измышления мистер Стина не представляют никакого интереса. Ты толком не знал ни Мортона, ни Эйба. Зачем тебе впутывать себя в эту историю?

Взгляд Кристиана заметался где-то между пробором Алана и ключицей Беттани. Неожиданно лиловое пятно зашевелилось и супруга Кристина тяжело плюхнулась обратно в свое кресло.

– Мы остаемся, дорогой, – веско сказала она. – Мне надоели грязные секреты твоей семейки. Я хочу знать, что происходит.

– Милая Беттани, у нас нет никаких грязных секретов, – замурчала Эллен. – Вим, дорогой, конечно, не надо никого выгонять. Мы же все одна семья. Нет таких проблем, с которыми мы не могли бы разобраться вместе.

Кристиан развернулся против своей оси, как робот, и вернулся к окну, где начал набивать трубку к заметному неудовольствию супруги. Теперь на фоне вечерней тьмы я видел, насколько он нечеловечески красив, настоящий сэр Исаак Ньютон с гравюры Блейка, я полистал его альбом в библиотеке.

– Пиппа, вы должны знать. Человек, которого вы считали своим отцом, на самом деле им не был. Его роль все эти годы играл некий Лерой Свит, бывший работник завода «Роббен Пластикс» в штате Оклахома. Именно его зарезали в начале января в Анахайме. Я подозреваю, что ваш настоящий отец давно мертв.

Пиппа ничего не сказала и даже не вскрикнула. Только смотрела на меня расширившимися глазами, внезапно утратившими всякие краски.

– У вас есть доказательства этих заявлений? – педантично спросил Кристиан.

– О, я думаю, их предостаточно. Хотя тело мистера Свита было выдано родственникам, и, как я полагаю, кремировано, что уничтожило возможность опознания по зубной карте, есть множество способов установить его настоящую личность. В полиции сняли сохранившиеся отпечатки пальцев с трупа. Их можно сравнить с отпечатками из карточки, хранящейся в деле Рэйми в армейском архиве. Даже если эта карточка по какой-то причине исчезла или затерялась, есть коллеги Свита по заводу в Оклахоме, которые сразу опознают его по фотографии. Что они уже и сделали в моем присутствии. Думаю, мы также можем опросить сослуживцев Абрахама Рэйми, наконец его родителей и родственников в Алабаме. Наверняка, если сравнить юношеские фотографии Рэйми и снимок Свита, то даже несмотря на все шрамы, будет заметно, что это два разных человека.

Кристиан Роббен коротко кивнул, словно я был студентом, давшим правильный ответ на экзамене.

– Впрочем, зачем я вам все это рассказываю. Ваш отец и так давно знал, что Эйб Рэйми – не настоящий. Поэтому так легко забрали у него Пиппу. Судя по рассказам Каллиопы Пьюфрой и бывшей домовладелицы Рэйми миссис Йерден, едва выписавшись из больницы у него был только один стимул – перевезти к себе дочь, чтобы самому ее воспитывать. Он был удручен тяжелым ранением и потерей жены, но, насколько я понял, Абрахам Рэйми был целеустремленным человеком, который направил все силы на то, чтобы воссоединиться со своим ребенком. Ребенком, для которого он сам выбрал имя. Насколько я понял, Рэйми, сняв семейный коттедж с садиком, где могла бы играть девочка, направился сюда, в поместье, чтобы вернуться уже с дочкой. Но он вернулся лишь через месяц только для того, чтобы забрать свои вещи. Миссис Йерден, конечно, не могла вспомнить точно, тот ли это Рэйми – от нее уехал негр с повязкой на лице, а вернулся негр со шрамами. Правда, ей показалось, что его голос слегка изменился, но она списала это на последствия лечения. Так же произошло со многими, кто видел Рэйми только мельком. Для многих из нас все негры на одно лицо. А что уж говорить про чернокожих со шрамом – ведь он и запоминается в первую очередь. Думаю, Свиту не без вашей помощи удалось таким образом обмануть чиновников из военного ведомства. А изменение подписи можно было легко объяснить изувеченной рукой. Свит работал на одном из ваших предприятий, мистер Роббен. Кому как не вам было проще всего перевезти его из Оклахомы и выдать за Рэйми.

– Все это глупые инсинуации, Стин. Вы что, думаете, я лично знаю каждого работника моих заводов? Да у меня десятки предприятий и лабораторий только в США. И зачем бы мне помогать этому Свиту обманывать нас же самих и выдавать себя за нашего зятя?

– Ответ очевиден, вам не кажется? Чтобы все думали, что Абрахам Рэйми жив. Что-то произошло в тот момент, когда он приехал забирать свою дочь, не так ли? Не так ли, миссис Роббен? – спросил я Эллен.

Глава 45

– Не понимаю, о чем вы говорите, – спокойно сказала она.

– Насколько я помню, именно вы тогда жили здесь с Пиппой. Ваш муж и его помощник были в Вашингтоне, Кристиан с семьей в Бостоне. Вы повздорили с Рэйми и убили его?

– Какой бред! Я вам все уже рассказала. Эйб действительно приехал, чтобы забрать Пиппу. Но он был разумным человеком. Мы обсудили ситуацию, и я предложила ему остаться в одном из коттеджей, пока он не поправится.

– Забавно, что вы называете его Эйбом. Тина в своих письмах называла мужа полным именем, Абрахам. Так же называл его и Вирджил Гаррисон, когда вспоминал о настоящем Рэйми. Когда же речь шла о самозванце, он тоже называл его Эйб. Впрочем, к покойному мистеру Гаррисону мы еще вернемся.

– Я даже не буду это комментировать. Не помню, кто первый назвал зятя Эйбом. С тех пор так и повелось. Моего мужа тоже далеко не все называют Вимом.

– Мы больше не обязаны это выслушивать, Стин, – подвел итог бывший сенатор. – Даже если этот человек и правда был… Лероем Свитом, в чем я вовсе не уверен, у вас нет никаких доказательств, что этот подлог имеет отношение к одному из нас. И где, черт возьми, тогда настоящий Абрахам Рэйми?

– Я видела… – неожиданно заговорила Пиппа, смахнув слезы с глаз. – Мне всегда казалось, что это был просто сон или дурной кошмар. Как будто я еще маленькая, но уже хожу, вся мебель мне кажется огромной. А папа лежит на ковре в… доме дяди Криса. Я помню эти цветочные обои в гостиной. У него какая-то марлевая повязка на щеке и еще одна повязка закрывает один глаз. Он одет в светлую военную форму, и через ткань проступает красное пятно… Я знаю, что это папа, и знаю, что в него стреляли. Я почти забыла об этом видении, но оно вновь вернулась, когда я увидела… мистера Гаррисона в вашей конторе. Бабушка тогда взяла меня на руки и отнесла обратно в большой дом по тропинке. Мне дали теплого молока, а потом сказали, что мне все это приснилось. А потом папа… приехал снова.

Пиппа уткнулась в плечо Алана и тихо заплакала.

– О, господи, – выдохнула Эллен. – Хорошо, мистер Стин, вы раскопали эту ужасную историю. Ну и что нам теперь делать? Это была самооборона. Я была тогда одна в доме с малышкой, а Рэйми приехал без предупреждения и начал… на меня кричать. Он обвинял нас с мужем, что мы допустили смерть Тины. Сказал, что не позволит дочери расти с такими бездушными снобами. Честно говоря, я была в таком ужасе, что уже не помню, что именно он говорил. Мне кажется, он был на взводе. Хотел силой забрать дочь и уехать. Он… ударил меня. И отшвырнул в сторону. Я действовала инстинктивно: побежала в кабинет, где в ящике стола хранился пистолет, и наставила его на Эйба. Сказала, чтобы он не смел приближаться к Пиппе, пока не успокоится. Возможно, я пригрозила ему судом и обвинением в нападении, потому что он снова бросился на меня. Мне пришлось выстрелить…

– Бедная Эллен, что ей пришлось пережить, – тихо сказал Вим. – Она позвонила мне тем же вечером в панике в Вашингтон, рассказала, что произошло. Мы с Мортоном немедленно вылетели в поместье.

– Но почему вы не обратились в полицию? Ведь если это была самозащита, все можно было бы объяснить, а не устраивать этот спектакль.

Вим Роббен молчал долгую минуту.

– Все не так просто, Стин. В тот момент я еще был сенатором, и стоял вопрос о моей репутации. Если бы началось официальное расследование, я оказался бы в центре скандала. Это было совершенно неприемлемо в тот момент, потому что от моего голоса зависел ряд важных законопроектов. Моя жена прекрасно это понимала, поэтому позвонила сразу мне. Каюсь… это я попросил ее ничего не предпринимать до моего приезда. Надо было быстро что-то решать. Если бы Рэйми… просто исчез, со временем могли бы возникнуть вопросы. Он мог сообщить своим друзьям, что поехал к нам. В кармане его формы мы нашли договор на аренду дома. Мортону пришла в голову идея, что можно найти кого-то, кто временно сыграет роль Рэйми. Заберет вещи у домовладелицы, уладит все формальности с военным ведомством. Мортон просмотрел все отчеты о несчастных случаях на наших заводах и нашел этого парня, Лероя Свита, которому обожгло лицо и руки. Для нас это был идеальный кандидат. Мортон… избавился от тела Рэйми. Теперь отступать уже было некуда. Я вернулся в Вашингтон на следующий же день, а Мортон отправился в Талсу, побеседовать со Свитом. Конечно, тот согласился. Мы обещали ему, что займемся его лечением, а также заплатим ему пять тысяч долларов через три месяца, когда он сыграет роль Абрахама Рэйми. Потом он должен был взять деньги и навсегда уехать из Калифорнии, подписав отказ от опекунства над Пиппой в пользу нас с Эллен. Через пять лет по закону штата мы бы официально объявили Рэйми умершим. Таков был план.

– Однако Свит никуда не уехал, а продолжил прикидываться Рэйми.

– В любом хорошем плане случаются роковые ошибки. Этой ошибкой стала Пиппа. Прости, что так говорю, дорогая, но мы старались и в первую очередь ради тебя. Ты была очень травмированным ребенком, скучала по матери и неистово ждала, когда наконец увидишь своего папу. Потом… ты видела, как… Эллен пришлось в него выстрелить, и тебе стали сниться кошмары. Мы подумали, что если Свит просто проведет с тобой какое-то время, ну… покачает на коленке, как любой обычный взрослый, то ты успокоишься. Но ты очень привязалась к нему почти сразу же! Прошло три месяца, а ты постоянно говорила только о своем «папе». Мы не могли его так просто удалить из твоей жизни, потому что ты наконец стала оттаивать и превращаться в обычную жизнерадостную девчушку. Пришлось пересмотреть наше соглашение. Свит получил свои деньги, но также мы стали выплачивать ему содержание. Чтобы он временами появлялся и проводил с тобой время. Я действительно оплатил ему пластическую хирургию. Правда, шрамы были уже зарубцевавшимися, поэтому доктора почти ничего не смогли сделать, чтобы не повредить лицевые нервы. Но когда я рассказывал, что предлагал Свиту хорошую работу и возможность изменить свою жизнь, я не врал. Я действительно хотел поддержать парня. К тому же… мы не знали настоящего Эйба Рэйми. Может, оно и к лучшему. Так почему бы не признать другого Эйба нашим зятем? В конце концов, это просто…

– Еще один негр, – закончил я.

– Вы не имеете права нас судить, – взволнованно сказала Эллен. – Все, что мы с Вимом делали, было только ради интересов нашей внучки.

– И поэтому обманывали меня почти двадцать лет? – выкрикнула Пиппа.

– Если бы я могла воскресить свою дочь, я бы не задумываясь отдала бы за это жизнь, – Эллен приложила руку к груди в декольте. – Если бы я могла повернуть время вспять и отменить тот злосчастный выстрел в твоего отца, когда я была в полной панике и не соображала, что делаю, я бы немедленно согласилась. Но человек не властен над смертью и не может воскрешать мертвых. Хотя в случае с Эйбом мы сделали все, что смогли. Ты любила своего отца, и он тоже был к тебе сильно привязан. Разве так важно, что вас не связывали кровные узы? Спроси у Алана, насколько важно человеку иметь любящую семью, пусть не родную.

– Я вас всех ненавижу, – отчетливо произнес Алан.

– Глупый мальчишка, – фыркнул Вим.

Беттани заплакала и Крис неожиданно подошел и неловко погладил жену по плечу.

– Значит, интересами Пиппы вы также объясняете убийства Свита, Пьюфрой и Гаррисона?

– Что вы говорите, Стин? – возмутился старший Роббен. – Мы не имеем к этому ни малейшего отношения. Я понятия не имею, почему Мортон решил взять на себя эти смерти. Тем более, что он не мог убить Эйба. То есть Лероя Свита. В тот день его даже не было в городе, он летал по моей просьбе на одно из предприятий в Детройте, должен был вернуться прямо ко дню рождения Пиппы.

– Вот именно. Мортон никого не убивал. Он грозился в меня выстрелить, но я не думаю, что он бы смог. Я видел, как у него дрожала рука с оружием. Удар по голове – вот на все, что он способен.

– Тогда что вы тут несете?

– А то, что Мортон до последнего вздоха защищал настоящего убийцу. Очень дорогого ему человека. И этот человек не остановится ни перед чем ради своих целей.

– На что вы намекаете?!

– Я не намекаю. Я утверждаю, что вы мне тут наговорили целый короб лжи.

Глава 46

– Я тут выслушал удивительную историю о том, как вы, Эллен, жили вместе с маленькой Пиппой, а ужасный агрессивный Рэйми вломился в ваш дом и избил вас, чтобы забрать свою дочь. Вы хотите меня убедить, что жили вдвоем в лесной избушке? Ведь речь идет об этом доме – до отказу набитом слугами. Шофер, дворецкий, ваши садовники и конюхи. Да если бы Рэйми хоть шаг сделал в вашу сторону, вам стоило только закричать, чтобы прибежали пятнадцать здоровых молодцев и скрутили его. Да еще по воспоминаниям Пиппы убийство ее отца произошло не в главном доме, а в георгианском коттедже, который в то время пустовал. Почему для разговора с потенциально опасным зятем вы выбрали такое уединенное место? Я думаю, как раз из-за того, что там не было слуг, а, значит, свидетелей. Рэйми хотел забрать дочь, но вы не собирались ее отдавать. И стали действовать решительно. Наверное как-то усыпили бдительность зятя, например, позволив ему побыть наедине с Пиппой в гостевом коттедже. Пошли вместе с ними, и когда Рэйми расслабился в присутствии дочери, хладнокровно выстрелили в него. Мне кажется, в этот момент вы вовсе не думали о том, какую травму наносите ребенку, вы были уверены, что спокойно убедите внучку, что ей все это просто привиделось. Так почти и получилось. И потом вы спокойно позвонили мужу. Вы знали, что он найдет способ покрыть ваше преступление, ведь репутация для него была превыше всего. Не исключено, что план с использованием Лероя Свита вам с самого начала не понравился, но у вас не было выбора – ведь приходилось играть роль «дамы в беде», испуганной женщины, которая совершила ошибку и теперь надеется, что благородные мужчины ее защитят. Эту роль вы освоили с блеском.

– Зачем моей жене надо было убивать бедолагу Рэйми, если он на нее не нападал? – нахмурился Вим Роббен. – Мы и так планировали с ним договориться или оспорить его опекунство в суде. Наш адвокат сказал, что у парня почти не было шансов.

– Потому что у Рэйми был рычаг давления на вашу жену. Рычаг, который потом по несчастливому стечению обстоятельств заполучил Свит. Вы считали, что платите ему содержание для того, чтобы он продолжал играть роль вашего зятя для Пиппы и остальных. Понимали, что он никогда не раскроет ваш общий секрет, потому что тогда лишится надежного источника дохода. В чем ему прок признаваться в том, что на самом деле он не Абрахам Рэйми? Ведь за это время Свит так и не обрел ни работы, ни положения в обществе, только окончательно стал игроком и алкоголиком, поэтому даже ваши деньги у него надолго в руках не задерживались. Даже встреча с Вирджилом Гаррисоном два года назад не представляла особой проблемы. Да, последний хорошо знал настоящего Рэйми, поэтому сразу разоблачил Свита. И выманил у него всю подноготную – точнее то, что знал сам Свит. Но Гаррисон, как известно, был не столько борцом за правду, сколько дальновидным политиком. Он быстро понял, насколько выгодно иметь такой компромат на Вима Роббена. Так что ему тоже было выгодно, чтобы Свит был жив, относительно здоров и на всякий случай находился в его поле зрения, поэтому постоянно находил ему какие-то дела в комитете. Что он требовал за молчание? Хорошие пожертвования? Поддержку его собственной политической кампании? Думаю, вы с легкостью согласились, ведь в глазах общественности вы теперь выглядели еще более прогрессивным демократом.

– Но вот Каллиопа Пьюфрой – это другое дело, – сказал я, переведя дух. – Ей не нужны были деньги и власть. Эта ожесточенная жизнью женщина хотела только одного – чтобы Свит рассказал ей, что случилось с настоящим Абрахамом Рэйми, в которого она была влюблена, когда работала медсестрой в госпитале. Он не мог ответить на этот вопрос и, чтобы избежать дальнейших объяснений, решил уехать из города на ранчо к своему старому другу, знавшего его под настоящим именем. Там за полгода с Лероем Свитом произошли серьезные перемены. Возможно, он переосмыслил всю свою жизнь. Он решил завязать не только с пьянством, но и с чужой личиной. В начале января он вернулся в Лос-Анджелес, чтобы забрать свои вещи, настоящее свидетельство о рождении, зашитое в подкладку пиджака, и вернуться в Юбу. Думаю, он не случайно выбрал именно это время – накануне дня рождения Пиппы. Может, он хотел последний раз повидать свою фальшивую дочь. А, скорее всего, в качестве последнего подарка преподнести ей всю правду. Ведь он посетил несколько собраний Анонимных Алкоголиков за те дни, пока был в городе. А один из важнейших шагов их программы – загладить ущерб, причиненный близким людям.

– И вот, что произошло в тот вечер. Придя на собрание АА около шести вечера, Свит позвонил на работу Каллиопе и договорился, что встретит ее по окончании собрания, после восьми. Может, он хотел и правда у нее переночевать, а, скорее всего, обещал, что расскажет ей все, что знает о Рэйми. Именно поэтому женщина так упорно его ждала и ушла домой, только когда совсем отчаялась. Затем Свит совершил еще один звонок. Это может подтвердить пастор церкви, где проходило собрание АА. Логично предположить, что он разыскивал Пиппу. Она как раз должна была приехать домой из колледжа, чтобы отпраздновать свой день рождения. Но Перкинс не позвал Пиппу к телефону. Может, она уже уехала с друзьями, может, ее звонок перехватил кто-то другой. Думаю, стоит вызвать Перкинса и спросить, кто ответил на звонок Рэйми в шесть вечера четвертого января?

– Ну хорошо. Это была я, – устало ответила Эллен. – Пиппа только что прилетела из Сан-Франциско и готовилась к вечеру с друзьями. По-моему, ты принимала ванну, дорогая, и я попросила Перкинса тебя не беспокоить. Эйб позвонил сказать, что хотел бы прийти к Пиппе на день рождения. Мы не слышали о нем ничего более полугода, так что я обрадовалась, что он снова объявился. Мы договорились, что он приедет в воскресенье, и я положила трубку.

– И ничего мне не сказала? – обиженно спросила Пиппа.

– В тот вечер у меня голова была занята другим. Если помнишь, мы с Вимом сами были приглашены на прием, мне нужно было одеться. Машина уже была подана, оставались какие-то мелочи, о которых всегда забываешь. А на следующий день сообщили… что Эйба обнаружили мертвым, надо было ехать на опознание… Я не стала тебе рассказывать о его звонке, чтобы ты еще больше не переживала, дорогая.

– И снова эта удивительная забота о душевном спокойствии Пиппы. Однако вы больше никому не сообщили об этом звонке. Ни мужу, ни сыну, ни полицейским. Почему?

– Возможно, я забыла. Я и сейчас вспомнила только потому, что вы об этом заговорили.

Эллен была неподражаема. Она не пыталась давить на меня статусом мужа, казалось, она искренне готова разъяснить любое недоразумение. Она была практически уверена, что не оставила следов, и рассчитывала, что я сдамся первым.

– Нет, я думаю, вы ничего не сказали о звонке Свита, также как и в прошлый раз, когда вы приходили к нему в начале лета и принесли деньги, вынуждены были рассказать об этом только, когда вас приперли к стенке. Но в этот раз все было серьезнее. Свит сообщил, что хочет во всем сознаться Пиппе. Думаю, вы поняли, что настало время его убрать, и стали действовать немедленно.

– Невозможно! – воскликнул Вим. – Вы же знаете, что мы с женой были на приеме. Нас там видели, как и Кристиана. У нас у всех есть алиби на время убийства.

– Ах, да. На приеме. В одном из этих «милых викторианских особняков за Менло-авеню», как вы сами выразились. От Менло до Анахайма ехать всего пятнадцать минут. Вы каким-то образом сумели разговорить Свита, узнали, где он находится. Назначили ему встречу в Санта-Марии. В кабинете вашего мужа есть прошлогодняя фотография, где вы участвуете в открытии новой школы в Анахайме, я проверил – это совсем недалеко от парка. Вы бывали там не раз и прекрасно знали район. Ну а что такое для вас, опытной светской львицы из Вашингтона, ускользнуть со светского приема на часок так, чтобы никто не заметил. Вы всегда могли сказать, что ходили осматривать дом или подышать свежим воздухом или еще что-нибудь. Ваш супруг давно привык вам доверять в таких делах и не стал бы вас разыскивать.

– Но как Эллен могла бы добраться до Анахайма и остаться незамеченной в вечернем платье? И к тому же, у нее не было машины, они приехали в лимузине. Неужели она бы стала ловить такси? – эти вопросы задал Алан, который внимательно слушал мой рассказ.

Мне показалось, он начал о чем-то догадываться.

– Но ведь ваш отец поехал на прием на собственном автомобиле, не так ли? Скажите, Кристиан, мать просила у вас одолжить ключи от машины?

– Я не пппомню, – выдавил из себя тот. – Ппправда, не пппомню. Тттакие приемы всегда сссстрес для меня.

– Господи, Крис, перестань молоть чепуху, – резко сказала Беттани. – Я не была на том приеме, но знаю, что Эллен обычно забирает у тебя ключи от машины. Чтобы ты не улизнул раньше времени, пока не пожмешь все нужные руки.

Кристиан опустил голову, видимо, решив оставить попытки разговаривать в столь стрессовой ситуации.

– Эллен взяла машину сына и поехала в Анахайм на встречу со Свитом. Поверх своего вечернего платья она надела плащ Кристиана, который он всегда держит на заднем сидении на случай дождя. Как вы это называете – машина-зонтик? На голову накинула капюшон, так что огромный черный балахон полностью скрыл ее фигуру.

Я подумал о том, что бродяжка Присцилла вполне могла видеть той ночью в парке Эллен в сверкающем платье, выбившемся из-под распахнувшегося плаща, и принять ее за того самого ангела с темными крыльями.

– Миссис Роббен привезла Свиту бутылку хорошего виски, которую захватила из бара хозяев. А в вечерней сумочке у нее был обычный складной нож. Думаю, вначале она рассчитывала, что он просто не сможет устоять перед выпивкой, и с ним будет легко справиться. Но даже когда Свит отказался от спиртного, Эллен это не остановило. Ведь эта женщина в молодости отправлялась в экспедиции и ездила на сафари. У нее твердая рука, в отличие от своего подельника Мортона, она может убить без колебаний. Знаете, меня долгое время вводило в заблуждение, что Свит был заколот с левого угла, что вроде бы указывало на то, что убийца правша. Но все было намного проще. Миссис Роббен сидела на скамье с левой стороны от Свита. Она достала нож и вонзила его левой рукой прямо над ключицей. На нее саму не попало ни капли крови. Потом она спихнула Свита со скамьи, вынула нож из раны, когда сердце перестало биться, на всякий случай приложила пальцы Свита к бутылке скотча и разбила ее о каменную поверхность. Точно также она поступила и Каллиопой Пьюфрой. Пригласив ее в свою машину, она повернулась и выстрелила с водительского сиденья в грудь женщине. Судебный эксперт опять решил, что выстрел был произведен спереди с левой стороны с близкого расстояния, а жертва провела некоторое время, лежа на кровати с опущенными вниз ногами. На самом деле, миссис Роббен просто откинула сиденье автомобиля почти до горизонтального состояния, накрыла чем-то миссис Пьюфрой и спокойно отправилась в театр, создавать себе алиби. Труп в парк позже вечером отвез Мортон. Что касается Гаррисона, то миссис Роббен стреляла в упор правой рукой. Ведь она блистательно стреляет из классического длинного английского лука для левши. То есть рукоять она привыкла держать именно правой рукой.

Эллен вопросительно взглянула на мужа. Очевидно, она решила, что пришло время избавить ее наконец от этого недоразумения.

– Вы нагородили кучу фантастических предположений, Стин, – устало сказал Вим. – Мы вас терпеливо выслушали. Думаю, никто здесь не поверил, что моя жена является сумасшедшей убийцей, которой вы попытались ее представить. Все эти измышления про левую и правую руку, про то, как Эллен якобы ускользнула с важного приема, чтобы разгуливать по самому преступному парку Анахайма в вечернем платье под плащом, они… годятся для романа. Действительно, вам бы детективы писать. Сейчас я слишком устал, чтобы всерьез возмутиться. К тому же, мне надо заняться обстоятельствами, при которых погиб Морт. Сейчас я надеюсь, что вы оставите нас немедленно и больше никогда не побеспокоите. В противном случае вы будете иметь дело со всей юридической армией нашей компании. Для человека, который реально, а не гипотетически замешан в двух убийствах, у вас довольно шаткое положение.

Вим встал обнял жену за плечи, разворачивая в направлении двери. Кристиан призывно посмотрел на Беттани.

– И все-таки я не понимаю, – задумчиво прогнусавил Алан. – Все, что вы рассказали, с технической точки зрения звучит довольно логично. Но зачем Эллен убивать этого Свита, а потом других людей? Вот, мы только что узнали, что настоящий отец Пиппы погиб много лет назад. Конечно, для нее это шок, но я думаю, что она быстро оправится. Правда же, старушка? Ты же не из тех, кто позволит прошлому сломать твою жизнь.

Пиппа удивленно смотрела на кузена, словно он говорил на незнакомом ей языке.

– Ну, ты же хотела знать правду? Вот, теперь ты ее знаешь. К тому же есть и хорошая новость – у тебя нет наследственного алкоголизма. Можешь перестать цедить свою безалкогольную шипучку и позволить себе настоящее шампанское. Кстати, принести тебе бокал?

– Алан, перестань паясничать, – сурово сказал Вим.

– А я бы не отказался от глоточка, – не дал себя сбить Алан. – В горле пересохло после всех этих откровений, прямо как в пьесах Юджина О’Нила. Да и мистеру Стину не помешает выпить, после того, как он тут разорялся. Где знаменитое гостеприимство Роббенов?

– Алан! – на самом деле закричали уже сразу трое, Вим, Эллен и Беттани.

– Я бы тоже выпил, – заявил Кристиан, вновь овладев своим механическим голосом. – Перкинс, – позвонил он в колокольчик. – Принесите шампанского для всех. Вы же не откажетесь, мистер Стин?

– Почему бы и нет.

Пиппа вначале покачала головой, когда дворецкий обнес всех подносом с напитками и потянулась было к стакану с апельсиновым соком, но потом передумала, схватила хрустальный бокал и сделала большой глоток.

Вим и Эллен смотрели на внучку с глубокой печалью.

– Так вот я чего не могу понять, – продолжил Алан с бокалом в руке, завладев вниманием. – Предположим, этот Лерой Свит раскаялся и в лучших традициях рождественских рассказов решил рассказать Пиппе правду о том, что он не ее отец. Вы видели, что произошло. Это не произвело эффекта разорвавшейся бомбы. Может, маленькой гранаты, но не стало Хиросимой нашей семьи. А, может быть, Пиппа вообще ему бы не поверила. Решила бы, что папочка окончательно дошел до ручки и пропил остатки разума. Зачем по-вашему Эллен понадобилось идти на такой риск и его закалывать в парке?

– Отличный вопрос, Алан. Просто отличный. Потому что личность самого Лероя Свита вовсе не была главным секретом, который он собирался сообщить Пиппе.

Глава 47

– Мортон Джасперс навязался в мое расследование не только для того, чтобы быть в курсе его результатов. Он преследовал более важную цель.

Шампанское после долгого дня ударило мне в голову, и мне приходилось следить за тем, чтобы не потерять ясность изложения.

– Дело в том, что Лерой Свит завладел неким документом, который позволял ему столько лет держать на коротком поводке Эллен Роббен и выманивать у нее дополнительные деньги сверх содержания, положенного Вимом. Он не мог шантажировать сенатора, потому что сам не знал, что случилось с настоящим Рэйми, а значит не мог объяснить, почему столько лет выдавал себя за него. Но с Эллен дело обстояло по-другому. Этот документ – именно то оружие, которое изначально планировал использовать Абрахам Рэйми, чтобы заставить миссис Роббен вернуть ему дочь без разговоров. Именно поэтому она убила его. К ее несчастью, он прозорливо не взял бумагу с собой. Позже она приехала в дом миссис Йерден вместе с псевдо-Рэйми и внимательно просмотрела все вещи, которые там были. Но единственной нужной она не нашла. Эллен какое-то время поддерживала обман Свита, ожидая, что кто-то, кому он оставил документ на хранение, выйдет с ним на связь. Когда ничего не произошло, она решила, что опасность миновала, и где бы ни запрятал Абрахам Рэйми свой секрет, он умер вместе с ним. Но оказалось, что это было не так. Рэйми спрятал конверт за комодом в своей комнате, миссис Йерден нашла его при уборке и вернула Свиту, когда он заехал к ней один. Мы это выяснили вместе с Мортоном. Представляю, какое он испытал потрясение, узнав, каким образом данный документ попал к Свиту. Но это не проливало свет на его нынешнее местоположение. Оказалось, что Свит оставил конверт в футляре своей скрипки, спрятав за подкладку. А скрипка хранилась все это время у его старого друга в округе Юба, которому было дано поручение передать ее Пиппе, если со Свитом что-то случится. Вот только этот старый друг не читал лос-анджелесских газет и не знал о смерти Лероя Свита, впрочем, о ней особо и не писали. Должны были пройти месяцы, прежде чем он бы забеспокоился и начал разыскивать Лероя, а потом Пиппу. Эллен с помощью Мортона решила воспользоваться этим шансом и узнать, не смогу ли я вывести ее на доказательство, которое отравляло ей жизнь последние двадцать лет.

– Что за документ? Что за доказательство? – вскричал Алан.

– Здесь у меня письмо, – ответил я, доставая из кармана конверт. – Написанное Тиной Рэйми незадолго до смерти своему мужу в госпиталь. Она в ужасе от того, что он получил серьезное ранение, и наконец признается ему, что сама смертельно больна. Перед смертью Тина хочет сообщить Абрахаму правду о своих родителях. Сейчас я прочитаю этот абзац.

Я вынул листки из конверта. Неожиданно Эллен Роббен вывернулась из-под руки мужа, рванулась ко мне и выхватила бумаги. И тут же яростно разорвала на мелкие кусочки.

– Дорогая, – Вим Роббен был явно шокирован.

– Миссис Роббен, я сожалею, но это было другое письмо. Тоже письмо Тины к Абрахаму, но написанное намного раньше. Очень трогательное послание, я хотел передать его Пиппе. Оно хранилось в вещах Свита, может, он носил его с собой из каких-то сентиментальных соображений. Если кто-нибудь подержит миссис Роббен, чтобы не допустить больше подобных фокусов, я готов прочитать настоящее письмо.

Никто не шевельнулся. Впрочем, я этого ожидал. Ни у кого в этой комнате не было достаточной власти, чтобы покуситься на свободу Елены Троянской.

– Хорошо. Я перечитывал письмо целый час в самолете, поэтому запомнил нужный абзац практически наизусть. Итак, он гласит…

– Вим, выгони его немедленно! – наконец у Эллен сдали нервы.

– Нет, пусть выговорится, – размеренно ответил ее муж.

– Тина пишет, что навсегда порвала отношения со своими родителями, потому что они погрязли во лжи. Что когда она поступила в добровольческий корпус, ей пришлось сдать анализы крови. И она выяснила, что у нее группа крови АВ[35]. Этот результат ее очень удивил, так что она даже перепроверила. Потому что она запомнила, когда читала медицинскую карту отца в больнице, куда он угодил с аппендицитом, что у него группа крови О[36]. Тина тогда увлекалась медициной и читала много книг и справочников. Она точно знала, что, какая бы ни была группа крови у матери, у отца с нулевой группой не может родится ребенок с группой АВ. А значит – Вим Роббен не является ее отцом. После этого она полностью отказалась от родительского содержания и прервала с ними все связи. Для Тины честность была превыше всего. Когда она выходила замуж, то хотела, чтобы после войны они начали с мужем собственную жизнь, отказавшись от наследия Роббенов, на которое, как она полагала, не имеет права. Впрочем, в последние дни, когда Тина осознала, что Рэйми в ближайшее время не вернется, а дочь после ее смерти может отправиться в приют, то она написала родителям с просьбой забрать ребенка. Но она была уверена, что Абрахам непременно вернется за дочерью. Поэтому и сообщила ему эту информацию. И он вернулся. Рассказал о письме Тины. Он думал, что сенатор не захочет бороться за девочку, которая даже не была его внучкой.

Повисло тягостное молчание. Эллен тяжело дышала, Кристиан вцепился в плечо жены, Пиппа, кажется, была пьяна и не очень следила за событиями. Только Алан внимательно наблюдал за всеми, будто впитывая сцену.

– Дайте мне письмо, – потребовал Вим Роббен. – Оно же у вас с собой?

Я осторожно приблизился к хозяину дома и передал ему конверт, который достал из внутреннего кармана, стараясь не попасться в орбиту Эллен. Муж повернулся к ней широкой спиной и принялся внимательно читать.

– Это правда? – спросил он через пару минут, смяв листки в кулаке. – Тина не моя дочь?

– Нет, дорогой, конечно же это полная ерунда. Тине что-то показалось, она никогда толком не разбиралась ни в чем. Наша девочка писала это письмо в бреду, она не соображала, что делала. Наверное, хотела как-то… отомстить нам за то, что мы недостаточно поддерживали ее увлечения.

– У меня тоже группа крови АВ, – медленно сказал Кристиан. – Мы сдали так много тестов вместе с Беттани, когда пытались завести ребенка. И потом, когда усыновили Алана. Мы хотели проверить, сможем ли мы быть его донорами крови, если с нашим сыном что-то случится.

– Что? Я не понимаю, – забормотал Вим. – Что значит вся эта абракадабра? Что вы пытаетесь мне доказать?

– Очевидно, что и мне ты тоже не отец, – отчеканил Кристиан.

– Тогда кто?! Эллен, кто отец этих детей?

– Арьен, – спокойно ответила она.

Глава 48

– Арьен?! – взревел Вим. – Как можно? Ведь он даже не Роббен! Эллен, скажи, почему?

– Почему? – искренне изумилась Эллен. – Видимо, потому что ты бесплоден, дорогой. Мы поженились и прожили почти пять лет, а у меня все так и не получалось забеременеть. Я видела, что моя мать и другие родственники уже начали на меня косо поглядывать, задавать разные вопросы. Во времена моей молодости у женщины было главное предназначение – составить хорошую партию и обеспечить продолжение рода. Миллионы Роббенов! Империя Роббенов! Я должна была оставить это все своим детям. Если бы я оказалась неспособной создать семью, ты бы развелся со мной и нашел бы новую жену. Я никогда не была дурой, я видела, как ты помешан на фамильной чести и прославлении имени Роббенов. Я почти впала в отчаяние, поэтому увлеклась Арьеном. Мы никогда не думали о серьезных отношениях. Для него вся жизнь была лишь чередой прекрасных мгновений, он ничего не планировал наперед. Пока ты заседал в Конгрессе, Арьен приглашал меня на сафари или просто отправиться к какой-то спонтанный поход в Адирондак[37] посреди недели. Это было просто… безумие, порыв. И как же я удивилась, когда после первой же ночи с Арьеном вскоре я узнала, что беременна! Вначале я подумала, что это просто совпадение. Так иногда бывает, как мне рассказывали. Любовник просто помогает женщине… раскрепоститься. Но когда Кристиан рос, я все больше замечала, как он похож на Арьена. И он так и оставался единственным ребенком, сколько бы мы с мужем ни старались. А потом… мы снова сошлись с Арьеном. И родилась Тина. Тут уже у меня не осталось никаких сомнений. И у Арьена тоже. Он сразу же догадался, что Тина его дочь. Впрочем, это его совершенно не волновало. Мы никогда не любили друг друга, не так… как мы с тобой, дорогой. С тобой мы были одной командой, я использовала все связи своей семьи, чтобы добиться твоего избрания в Сенат. А Арьен… Он был, как бесплотный дух, летавший над водой. Я знала, что у него были другие любовницы, которые делали аборты, были даже внебрачные дети. Его это никогда не волновало. И он не собирался рушить мою семейную жизнь. Он с радостью возился с Крисом и Тиной, когда приезжал к нам в поместье, но не более того. Арьен слишком любил тебя.

– Настолько любил, что захотел во всем признаться, когда узнал, что умирает? – вдруг осенило меня.

– Идиот, – горько сказала Эллен. – Наверное опухоль изменила его мозг. Почему-то он решил, что не может умереть спокойно, если не признается Виму в нашем романе. Мол, нельзя держать Вима в неведении. Я умоляла Арьена держать рот на замке хотя бы ради будущего детей, но он был непреклонен. Если Вим сам захочет признать детей – то так тому и быть. Я себе воочию представляла эту сцену: Вим, мой Вим, который искренне верил в божественную исключительность своего папочки, старого Кристиана Роббена, вдруг соглашается признать детей непутевого кузена. Ну, может быть, и признал бы, чтобы не раздувать скандала, но наверняка лишил бы всех возможностей унаследовать хоть цент из «Роббен Лензес». Как в свое время поступил его отец со своей сестрой только потому, что ему не нравились Де Буры. И, конечно же, Вим развелся бы со мной.

– Ты убила дядю Арьена? – Кристиан пораженно уставился на мать.

– Точнее твоего настоящего отца, – поправил Алан.

– Мне пришлось, – печально сказала Эллен. – Собственно, это было и не убийство, лишь небольшая… ассистенция. Он знал, что скоро умрет, а перед этим ослепнет и потеряет над собой контроль. Его мучили ужасные головные боли, даже морфий уже не помогал. Арьен говорил о том, что собирается пустить себе пулю в голову прежде, чем опухоль окончательно завладеет им. В тот вечер он приехал к нам в гости. За ужином он был непривычно тих, и я заподозрила, что Арьен собирается объясниться с Вимом. Но потом он заявил, что очень устал, и ушел в коттедж. Ночью, когда все легли спать, я выскользнула из своей спальни и отправилась к нему. Все еще надеялась отговорить. Арьен сидел в своем кабинете и писал. На его столе лежал револьвер. Я догадалась, что он задумал – покончить с собой и оставить Виму прощальное письмо. Поэтому я подошла, обняла его сзади за плечи – в последний раз – схватила со стола револьвер и выстрелила ему в висок. Правой рукой, как верно заметил мистер Стин. Я всегда хорошо стреляла с обеих рук. Все сложилось даже более, чем удачно. Арьен успел написать только, что он просит прощения у Вима, но не указал, за что. Я решила, что все примут это за предсмертную записку. Прости, дорогой, – протянула она руку сыну. – Я не предполагала, что с утра ты первым делом побежишь к Арьену. Я надеялась, что его найдут слуги.

– Мортон знал, что вы наделали, – предположил я. – Он тоже не спал той ночью и наверняка видел, как вы бегали в коттедж и обратно. И он слышал выстрел.

– Морт рассказал, что видел меня, – кивнула Эллен. Теперь, когда ей не надо было изображать потрясение и беспомощность, она рассказывала обо всех убийствах спокойно, будто пересказывала недавно прочитанную книгу. – Он так и не спросил меня, убила ли я Арьена и за что. Я думала, он будет шантажировать меня, но Мортон сказал, что всегда готов меня поддержать. Что бы я ни совершила. Пришлось терпеть его постоянное присутствие в нашей жизни даже после того, как муж вышел в отставку. Хотя в последнее время он мне сильно пригодился. Пока все окончательно не испортил.

– Мортон боготворил вас. Именно ради вас он покинул Вашингтон вслед за сенатором и поселился в вашем поместье. Чтобы быть как можно ближе к вам. Перед смертью он сказал, что действовал только из-за любви.

Эллен даже ухом не повела. В жизни ее интересовал только брак с Вимом Роббеном, положение в обществе и будущее ее потомства. Все остальное было для нее лишь расходным материалом.

– Я слишком устала за сегодняшний вечер, чтобы дальше отвечать на ваши вопросы, мистер Стин, – царственно кивнула она и пошла к двери. – Я отправляюсь в свою спальню. Кто-нибудь попросите горничную, чтобы мне принесли теплого молока и немного виски.

Глава 49

– Что нам теперь делать? – прошептала Беттани, когда свекровь покинула гостиную.

– Мы тоже идем домой, – решительно отчеканил Кристиан. – Я не буду баллотироваться ни в какой Конгресс. И мы завтра же съедем из коттеджа и найдем себе уютный дом в Пасадене. А когда летом истечет мой контракт с колледжем, то вернемся в Кэмбридж.

– А как же Алан? – тревожно спросила его жена.

– Алан уже взрослый, – ответил Кристиан, бросив быстрый взгляд в сторону сына. – Он сам может решить, что ему делать. Ты идешь с нами?

– Нет, папа. Я хочу побыть с Пиппой.

– Хорошо, – супруги чопорно кивнули и вышли, ни с кем не попрощавшись.

Сцена заметно поредела.

– Настоящий Юджин О’Нил, – покачал головой Алан, наполняя еще бокалы себе и кузине. – О, господи, мистер Стин… Вы же не думаете, что Эллен там наверху может… что-то с собой сделать?

– Отравиться? Застрелиться? О, нет, думаю, это не в ее характере. Как бы ни легли карты, она будет бороться до конца. Она рассчитывает, что муж будет ее по-прежнему покрывать, не так ли, мистер Роббен? Вряд ли вы готовы к скандальному суду, разводу и лишению прав своих детей и внуков?

– Вопрос в том, что собираетесь теперь делать вы, Стин, – сейчас бывший сенатор не выглядел как один из самых могущественных людей Америки. Скорее он напоминал кота, которого свора бульдогов загнала на столб. Вроде бы еще жив, но дальнейшие перспективы не ясны.

– Я? Да пожалуй что ничего. Как вы неоднократно подчеркивали, все улики против миссис Роббен косвенные, так что полиция может не поверить моим выводам. Конечно, я могу настаивать, и какой-нибудь дотошный следователь постарается найти тех бродяг из парка, которые повторят свои истории о «белом ангеле» и небольшом автомобиле непонятного цвета. Затем опросит гостей на приеме в Менло, видел ли кто-нибудь Эллен, например, с половины девятого до половины десятого. Подтвердит и обнародует настоящую личность Лероя Свита. Что еще… а, может быть, кто-то из свидетелей опознает миссис Роббен как женщину, заходившую с утра в здание, где находится моя контора, в то время, когда убили Гаррисона. Но, знаете, там много мелких офисов и нет консьержа. Кто-то все время приходит и уходит. Арендаторы даже не обращают внимания на тех, кого встречают на лестнице и в коридоре.

– Но я не понимаю… – промолвила Пиппа. – Как бабушка могла застрелить Гаррисона? Она же была здесь, в поместье, каталась на лошади.

– А, эти ее знаменитые конные прогулки, которые длятся пару часов. В вашем огромном поместье. Прекрасное алиби, простое и дерзкое. Миссис Роббен просто доскакала до безлюдного участка дороги, привязала там лошадь и пересела в автомобиль, который ей заранее оставил Мортон. Он же купил пистолет с глушителем, а также звонил Гаррисону, представившись мной. Между прочим, когда ваша бабушка узнала от Перкинса, что вы собираетесь в мою контору на встречу к Гаррисону, она сделала все, чтобы вас задержать – ведь это она настаивала, чтобы Алан почитал с вами его новую пьесу, хотя раньше довольно пренебрежительно отзывалась о его творчестве. Хотя совсем отговорить Пиппу от поездки она не могла, не вызвав подозрений.

– Они намеренно хотели подставить вас? – спросил Алан.

– Думаю, скорее пытались затормозить расследование и сбить меня со следа. Мортон Джасперс присутствовал при нашем разговоре с Каллиопой Пьюфрой и понял, что эта женщина определенно знала, что Абрахам Рэйми был фальшивым. На следующий день она собиралась с заявлением в полицию. Во время допроса она могла не выдержать и сообщить полицейским всю правду, к тому же Эллен и Мортон не знали точно, о чем Свит разговаривал с Каллиопой по телефону накануне своей гибели. Думаю, что когда мы расстались с Мортоном в ресторане, он отправился в свой клуб, позвонил Эллен и все ей рассказал. Мой пистолет он передал ей еще накануне – на всякий случай. Она позвонила Каллиопе на коммутатор и попросила с ней встретиться. Наверняка посулила ей денег за информацию, обещала помочь вытащить ее сына из тюрьмы… все-таки она была женой влиятельного человека. Вряд ли миссис Пьюфрой что-то заподозрила. Для нее Эллен была обеспокоенной тещей Абрахама Рэйми.

– А зачем было убивать мистера Гаррисона?

– Думаю, что после того, как я застукал его в мотеле с любовницей, он запаниковал. Любой бы запаниковал на его месте. Решил, что ему нужна дополнительная защита и деньги от Роббенов. Он связался с сенатором, тот сообщил о ситуации Мортону, а Эллен решила действовать. К тому же, как казалось, это убийство окончательно уводит расследование в сторону недоброжелателей комитета.

– Сейчас все в ваших руках, – сказал я, надевая шляпу. – Против миссис Роббен нет ни одной бесспорной улики, даже нет мотива, если вы уничтожите письмо Тины. Я не рискну повторять свою историю в полиции, зная, что в ответ вы сплотите ряды и будете защищать Эллен всеми способами, характерными для вашего круга. Мисс Рэйми, – я приподнял шляпу. – Желаю вам всего наилучшего в жизни. Пусть она сложится удачнее, чем у ваших родителей.

Алан вышел проводить меня на крыльцо.

– Как вы думаете, что они решат? – спросил он. – Понятно, что моего мнения тут не спрашивают.

– А вы сами как думаете? Вопрос скорее в другом: хватит ли у Пиппы сил и решительности разрушить свой уютный живой мир во имя справедливости к мертвым.

Алан задумался.

– Я поддержу ее в любом случае. Знаете, о чем я сейчас подумал? Какое же это счастье, что Эллен Роббен – не моя бабушка.

Глава 50

Прошло почти две недели, прежде чем Эллен взяли под стражу. Бывший сенатор Вим Роббен отказался вносить за жену залог, и в газетах писали, что он начал бракоразводный процесс.

Меня несколько раз вызывали в полицию давать показания. От Вэла Крэддока я узнал, что ни один из гостей на приеме четвертого января не смог уверенно подтвердить ее алиби в течение целого часа, а один из арендаторов офисного здания, где располагалась моя контора, действительно опознал Эллен, выходившую из дверей в утро убийства Гаррисона. Были опрошены многочиленные свидетели, подтвердившие личность Лероя Свита, среди них был и Родни Майкл Холл. Даже Хамфри из церкви Милосердной Бибилии вспомнил, что, придя на собрание АА, Свит представился группе своим настоящим именем.

О письме Тины нигде не упоминалось. Ни в газетах, ни в вопросах полицейских детективов. Даже Майк Холл, который читал это письмо, свидетельствовал только о том, что Мортон Джасперс явился на его ранчо с целью убить меня – видимо, потому что я раскрыл подлинную историю Свита. Я не сомневался, что Вим Роббен нашел достойный способ помочь его реабилитационному центру и всем «ребятам», приезжающим в округ Юба, чтобы хорошо провести время вдали от стрессов и соблазнов.

Официальная версия обвинения гласила, что Джасперс и миссис Рэйми вступили в сговор, чтобы скрыть совершенное ею убийство Абрахама Рэйми. Они двадцать лет хранили эту тайну и пошли на три новых убийства, чтобы не дать ей выйти на свет. У прокуратуры не было никаких доказательств, что Вим Роббен имел к этой истории хоть малейшее отношение – тем более, что он сам свидетельствал против своей жены, вскоре уже бывшей.

Хранила молчание и сама Эллен. Как я понял из заявлений адвоката, ее тактика заключалась в том, чтобы валить все на покойного Джасперса: хоть физически он не мог совершить все убийства, но он руководил ее действиями, а она лишь хотела защитить мужа от скандала. Она сообщила, что не знает, каким образом Мортон избавился от тела ее зятя – он лишь заявил, что похоронил его в горах.

Ни Пиппа, ни Кристиан с семьей на суде не присутствовали. Даже когда присяжные признали миссис Роббен виновной по всем пунткам обвинения, но учли смягчающие обстоятельства и приговорили к пожизненному заключению – в Калифорнии никогда не казнили богатых красивых белых женщин.

Я был уверен, что Эллен согласилась признаться во всех преступлениях, не упоминая участия мужа в истории с подменой Лероя Свита и о своем истинном мотиве, ради будущего детей. Хотя Вим Роббен окончательно отказался от любого рода публичной деятельности, была надежда, что Пиппа однажды унаследует «Роббен Лензес».

– Как Вим Роббен на это пошел? – спросила Аманда, наполняя наши бокалы из бутылки, стоявшей на полу.

– Гордось. Стыд, – пожал я плечами. – Наконец Кристиан и Тина все-таки его родная кровь, хоть и не прямые потомки. Корпорация все равно останется в семье.

– А если Эллен и здесь соврала? Вдруг она вообще родила детей от садовника или конюха, а бедняга Арьен вовсе был ни при чем?

Я с интересом посмотрел на свою подругу.

– Знаешь, дорогая, мне кажется, предположить подобное могла только настоящая демократка.

Примечания

1

Перевод Аркадия Штейнберга.

2

Колледж Вассара, основанный в 1861 году в штате Нью-Йорк, стал первым в США высшим учебным заведением для женщин. Входит в ассоциацию «Семи сестер», включающую семь старейших и наиболее престижных женских американских колледжей. В 1969 году в Вассар-колледже было разрешено совместное обучение мужчин и женщин.

3

Речь идет о событиях романов Кеннета Дуна «Человек без тени» и «Не там, где надо».

4

Женский колледж Рэдклифф был основан в 1879 году в штате Массачусетс, также входил в ассоциацию «Семи Сестер». В 1963 году вошел в состав Гарвардского университета.

5

Эпифания или Богоявление, христианский праздник, традиционно отмечаемый во всем мире 6 января. Считается, что именно в этот день к Иисусу пришли волхвы.

6

Etonne-moi! («Удиви меня») – считается, что с такими словами Сергей Дягилев обратился к французскому художнику и поэту Жану Кокто во время совместной работы над «Русскими сезонами» в Париже.

7

1 ярд – примерно 0,9 метра.

8

Часть бульвара Уилшир в Лос-Анджелесе, которая начиная с конца 1930-х годов заполнилась торговыми центрами, бутиками и ночными клубами.

9

Город в округе Ориндж, расположенный к югу от Лос-Анджелеса. Сейчас входит в агломерацию Большого Лос-Анджелеса.

10

Grosvenor Square находится в Лондоне в престижном районе Мэйфейр. В русской традиции ее ошибочно называют площадь Гросвенор, хотя и носителям английского языка нелегко на слух распознать, как именно пишется фамилия Гровенер.

11

Уильям Блейк (1757-1827), английский поэт, художник и гравер, важный представитель эпохи романтизма. Знаменит в первую очередь своими книжными иллюстрациями, а также фантасмагорическими офортами, которым Блейк зачастую сопровождал собственные поэмы и философские трактаты.

12

Роман Клиффорда Д. Саймака «Снова и снова» (Time and Again) или в другом переводе «Никто не идет в одиночку» был издан в 1951 году. Сюжет посвящен противостоянию людей и андроидов, а также временным петлям.

13

Роберт Браунинг «Пиппа проходит», перевод Николая Гумилева.

14

Кларенс Дэрроу (1857-1938), американский юрист, один из руководителей Американского союза гражданских свобод, некоммерческой организации, занимающейся защитой ущемленных прав населения, в том числе защитой прав афроамериканцев, а также изменении стандартов образования. Деятельность АСЗГС изначально была не только направлена на судебную защиту, но и на изменение законодательства. Будучи убежденным атеистом и противником смертной казни, Дэрроу принял участие во многих громких процессах.

15

Игрок в американском футболе, чьей задачей является проход с мячом как можно ближе к зачетной зоне соперника.

16

Около 40 гектаров.

17

Антонис или Антон Ван Дейк (1599-1641), фламандский живописец. Фамилия Van Dyck и ее разновидности (Van Dijk, Van Dijke, Van Dijck) очень распространена в Нидерландах, а составляющее имени слово Dijk сходно по звучанию с английским переводом dike («дамба»).

18

Около 12 метров.

19

Эдмунд «Пэт» Браун, адвокат, представитель демократической партии, избранный в 1959 году 32-м губернатором Калифорнии. В в 1967 году проиграл выборы республиканцу Рональду Рейгану.

20

Коктейль на основе рома с ликером «Курасао», миндальным сиропом и соком лайма. Впервые был представлен Виктором Бержероном в 1944 году.

21

Прохладительный напиток испанского происхождения на основе дробленого риса или орехов с водой или молоком. Очень популярен в Мексике.

22

Около 175 см.

23

Около 167 см.

24

Первая леди США, жена президента Франклина Рузвельта, первая женщина, демократически избранная в Сента от штата Арканзас, и первая женщина, совершившая одиночный перелет через Атлантику.

25

Теодред – персонаж трилогии Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец», единственный сын и наследник короля Рохана Теодена. В начале 1960-х книга была издана в США и сразу приобрела огромную популярность, особенно в студенческой среде.

26

Сэмюель Дэвис-младший (1925-1990), американский актер, музыкан и певец, в 60-х состоял в коллективе «Крысиная стая» Фрэнка Синатры, будучи там единственным чернокожим исполнителем, снялся в фильме «Одиннадцать друзей Оушена» (1960).

27

Тест, придуманный швейцарским психиатром Германом Роршахом в 1921 году для оценки отклонений в психике. Пациенту предлагается дать собственную интерпретацию десяти произвольным чернильным кляксам, чей узор расположен симметрично относительно вертикальной оси.

28

В психиатрии так называется индуцированное расстройство, когда какая-то бредовая идея разделяется двумя или несколькими лицами с сильной эмоциональной связью.

29

Алкогольный делирий или «белая горячка».

30

Речь идет о романе «Хладнокровное убийство», написанный американским писателем Труменом Капоте на основе обстоятельств настоящего преступления, совершенного в 1959 году в штате Канзас.

31

Музыкально-драматургический жанр, сложившийся во времена Елизаветы I в XVI веке и достигший наивысшего расцвета в XVII веке. Как правило состоял из двух актов и сочетал морализаторские диалоги с танцевальными вставками. «Комус» является пьесой-маской Джона Мильтона, изданной в 1637 году и написанной белым стихом.

32

Коралловые атоллы в Тихом океане, сейчас относятся к государству Кирибати.

33

Речь идет о событиях романа Кеннета Дуна «Человек без тени».

34

Разновидность бейсбола, где мяч больше, а поле наоборот меньше.

35

Соответствует российской IV групе.

36

Соответствует российской I группе.

37

Горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

Content

Кеннет Дун
Дочь Авраама

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Примечания