Тиран Золотого острова

Глава 1

Прибытие в Дардан прошло триумфально. Отец, в бороде которого за это время появилось несколько новых седых прядей, с уважением оглядел львиную шкуру и мои шрамы, а Креуса посматривала на меня горделиво, покорно дожидаясь, когда ей прилично будет заговорить. Она повзрослела за это время, а из ее взгляда ушла детская мечтательность. Грудь Креусы распирала платье, сразу же притянув к себе мой жадный взор. Что-то я раньше такого не замечал.

— Господин мой! Я родила тебе крепкого сына, — сказала она и кивнула рабыне.

— О-ох! — только и смог вымолвить я, когда старуха-ахеянка вынесла замотанный в тряпки красный комочек, который спал, посасывая палец.

— Мы не давали ему имя, — улыбался в бороду отец. — Тебя ждали.

— Ил! — не задумываясь ответил я, взяв на руки своего ребенка. — В честь предка.

Креуса вспыхнула от счастья, ведь только сейчас ее сына признали по всем правилам. Отец взял его на руки и дал имя. Она, женщина знатного рода, исполнила свой долг перед семьей и богами. Я достал из поклажи ожерелье, серьги и перстни, и вручил ей под одобрительными взглядами отца. Креуса же посмотрела так, что у меня даже сердце сжалось. Ну неужели бывает такое? Здесь не принято говорить о любви прямо, лишь иносказательно. А она говорит об этом одними глазами. Да только ради этого взгляда стоило провалиться в здешний Мезозой. Просто для того, чтобы увидеть слепую, нерассуждающую преданность в глазах той, кто любит тебя по-настоящему. У меня никогда не было ничего подобного.

— Париама будет в ярости, — развеселился вдруг отец. — Ты дал своему сыну имя царя. Смотри, он еще подумает, что ты покушаешься на его власть.

— Кстати, об этом, — я сделал короткий жест, и домочадцы оставили нас вдвоем. — Отец, я скоро уплыву далеко отсюда, и никогда больше не вернусь.

— Что ты задумал? — прищурился Анхис, который сел за стол, своей рукой налил мне вина и поднял тяжелый серебряный кубок. Он достал его из своей сокровищницы в честь моего возвращения.

— Я хочу отбить у ахейцев остров и стать царем, — ответил я. — Тут мне жизни не будет. Либо дядя убьет, либо кто-нибудь из сыновей Париамы. Старик наплодил целый выводок гиен. Один Парис чего стоит. Поплывешь со мной?

— Нет, — покачал головой Анхис. — Я тут родился, тут и умру. Здесь мои лошади. Где их пасти на островах? В тамошних скалах могут выжить только козы.

— Со мной пришло много людей, отец, — сказал я. — Мы сможем разместить их на несколько месяцев?

— Пусть заселяются в наш дарданский дом, — равнодушно кивнул Анхис. — Я там все равно почти не бываю. Я купил помощников для кузнеца, как ты и просил. Они колотят своими молотами день и ночь, никакого спасу от них нет. А те, что не могут поднять молот, строгают древки для стрел. Надеюсь, от этого будет толк.

— Даже не сомневайся, отец, — усмехнулся я. — Мы получим немало и за это железо, и за стрелы.

— Да я уже это понял, — шумно отхлебнул он из кубка. — Мы стали купцами, подумать только. Но, с другой стороны, у меня никогда не было столько красивых кувшинов и тонких тканей, как сейчас. У Скамии даже руки тряслись, когда она пересчитывала твои подарки. Кстати, раз уж ты решил уехать… У меня всего один сын, Эней. Кто будет покоить мою старость?

— Признай Элима, — сказал я.

— И ты не будешь возражать против этого? — недоверчиво прищурился отец.

— Не буду, — сказал я. — Из Дардана я точно уеду, мне тесно здесь. Может, передумаешь, отец? Сюда скоро придет война. Париама затеял сложную игру, но мне кажется, что он проиграет. Ахейцы придут в Вилусу всей силой и раздавят Трою.

— Война так война, — равнодушно пожал могучими плечами Анхис. — Я не отдам землю предков этому сброду. А кому жить и кому умереть, решают боги. Я никогда не бегал от хорошей драки. Иди к жене, Эней, она уже выплакала все глаза. По-моему, она сильно привязалась к тебе.

До жены я дойти не успел, потому что, выйдя за дверь, наткнулся на Скамию, отцовскую наложницу. Она, вместо того чтобы поклониться и уступить дорогу, упала вдруг на колени и обняла мои ноги. Огромные влажные глаза ее заволокли слезы, а правильные черты лица исказила гримаса рыданий. Густые смоляные волосы рабыни рассыпались по плечам и спине, а она беззвучно плакала, даже не думая отпустить меня.

— Подслушивала? — догадался я, и она мелко-мелко закивала, глотая горошины слез, бегущих по ее щекам.

— Я умру за вас, господин, — жарко шептала она трясущимися губами. — Только слово скажите, сама на жертвенник взойду. Я столько лет мечтала об этом, каждый день молила богов. Сын — моя единственная отрада. У меня ведь умерло двое детей, один Элим и остался. Пусть хоть он человеком станет, а не вещью, как его мать.

— Береги моего отца. Поняла? — я поднял рабыню на ноги и пристально посмотрел в залитые соленой влагой глаза. Она молча кивнула и нетвердой походкой пошла по коридору, размазывая слезы по лицу. Она, по-моему, так и не поверила в то, что сейчас произошло.

За прошедшие месяцы здесь ничего не изменилось. Деревенская усадьба с небольшим двориком в центре, окруженном комнатами и службами. Камышовая кровля спускается вниз, образуя портик шириной в пять шагов, единственную защиту от здешнего солнца. Я пересек двор наискосок и открыл скрипучую дверь, замечая, что хотя бы комната жены сильно преобразилась. Помимо неизменной прялки в углу, рядом с кроватью появилась пустая детская люлька. А кирпичную стену, которая была голой, сколько себя помню, украшал расшитый с необыкновенным искусством гобелен.

— Господин мой, — сказал Креуса, которая встала, бросив ткацкий челнок, и опустила глаза к полу. — Я отдала нашего сына рабыне. А еще, твоя жена очень скучала.

— Иди ко мне, — сказал я, притянул ее к себе и начал целовать зажмуренные глаза счастливой молодой женщины. Надо же! А ведь я и сам начинаю понемногу привязываться к ней…

* * *

В Дардане я провел всего три дня, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы разместить толпу беженцев из Угарита и навестить дядю, обрадовав того подарками и своими планами навсегда покинуть его владения. По-моему, именно в этот момент он и полюбил меня по-настоящему. По крайней мере, и пир закатил, и много приятных слов сказал, поднимая каждый подаренный мной расписной горшок и каждую штуку ткани повыше, показывая их стонущим от зависти гостям. Слава богам, обязательная часть закончилась, и я отправился в Трою, где Рапану и ревниво поглядывающий на него Кулли продавали товары на рынке. Тандем оказался хорош, ведь два этих жулика следили друг за другом в оба глаза, мечтая избавиться от такого соседства. И это еще больше укрепило меня в мысли, что римляне были правы: разделяй, чтобы властвовать. Не дураки были люди, построившие такое государство.

— Царь примет тебя, сиятельный, — склонился писец, когда я вошел под прохладные своды троянского дворца. — Присядь и выпей вина. Он скоро выйдет к тебе.

Забавно, но Приам и впрямь не стал строить из себя повелителя вселенной, и вышел ко мне довольно скоро. Ласковым старичком он сегодня не притворялся, но и молний из глаз не испускал. Он явно настроен по-деловому.

— Здравствуй, Эней, — кивнул он. — Весь рынок шумит, твои люди привезли неплохой товар. Мне уже доложил писец, что пошлины будут небывалыми. Это хорошо, торговля скверная в последнее время.

— Ты стал дедом, великий царь, — сказал я. — Твоя дочь родила мне здорового сына, и я богато одарил ее.

— Это хорошо, — кивнул Приам, который даже не скрывал того, что ему на сказанное ровным счетом наплевать. Он и близко не представлял, сколько у него внуков, а потому эта новость не взволновала его совершенно.– Я рад, что Менелай тебя не прирезал, потом расскажешь, как тебе это удалось. Но давай ближе к делам. Ты ведь пришел обсудить со мной именно дела, Эней?

— И дела тоже, — кивнул я. — Но сначала хотел поговорить о другом. Я знаю, что Парис и Хеленэ уже здесь. Твой сын украл много женщин в Сидоне. Мне нужна одна из них, Анат. Родственники готовы внести выкуп за нее.

— Забирай, — равнодушно махнул рукой Приам. — Переходи к делу, не тяни.

— Война, царь, — сказал я, и глаза Приама удовлетворенно блеснули. — Ты приближаешь ее, потому что хочешь завершить ее при своей жизни. Из твоих сыновей нет ни одного, кто способен сделать это без твоих советов. Именно поэтому ты и приблизил Париса. Он взял на себя всю грязную работу, ту самую, на которую не способен Гектор. Кстати, как твой наследник отнесся к тому, что произошло?

— Боги дали мне тех сыновей, которых дали, — ответил Приам, едва заметно поморщившись. Видимо, мой пассаж насчет Гектора попал в цель. — Если бы из этих двоих слепить одного человека, получился бы неплохой царь. И ты прав, я хочу сам довести дело до конца.

— Армия ахейцев придет сюда, а в это время Клеодай со своими дикарями ударит им в спину и разорит их земли, — продолжил я. — Неплохой ход! Красиво. Именно для этого ты много лет собирал друзей вокруг себя. Ты готовился к этой войне всю свою жизнь. Царь Мисии Телеф — твой зять, царь Фракии Полиместор — тоже твой зять. Дарданцы — близкая родня. Царь Тенедоса — снова зять.

— А еще киликийцы из Тарса, пеласги, западные мушки, пафлагонцы и даже хеттские князья, — насмешливо добавил Приам. — Все они придут ко мне на помощь, когда высадятся ахейцы. Мы сбросим их в море и навсегда истребим этот зловредный народ. Я уже закапываю в землю огромные кувшины и заполняю их зерном. Данайцам ни за что не взять Трою, мальчик.

— Ты выманил ахейцев тогда, когда тебе самому это стало выгодно, — продолжил я. — Ты послал Париса, и он нанес тяжкое оскорбление Менелаю. Ты знаешь, что Агамемнон не простит этого, а это значит, что война придет сюда скоро, как и говорила Кассандра.

— Да, моя дочь умна, — с довольным видом кивнул Приам, — только слишком много болтает. Ты тоже оказался неглуп. И что дальше?

— Скажи, — растерялся я, — почему тогда ты сам смеялся над ее предсказаниями? Я не понимаю.

— А что я должен был делать? — насмешливо посмотрел на меня Приам. — Плакать, причитать и сеять панику среди подданных и друзей? Конечно, я смеялся над ней при всех и называл ее дурой. Мне и не оставалось ничего другого. Переходи к делу, Эней! Я начинаю уставать.

— Я предлагаю ударить в сердце Аххиявы, — сказал я и развернул перед ним лист папируса. На нем я схематично набросал карту мира так, как сам ее представлял.

— Это еще что такое? — удивился Приам.

— Чертеж земель, — пояснил я. — Вот Троя, вот Дардан, вот Проливы. Вот Микены и Аргос. Вот Угарит, но его сожгли дотла. Вот Милаванда, она стоит на нашей стороне моря. Если взять острова между ними, то оборвется нить, которая питает торговлей всю Аххияву. И поверь, этот удар будет куда сильнее, чем кража какой-то бабы, которая, по большому счету, никому не нужна. У них с Менелаем прекрасная семья. Хеленэ его ненавидит так, что даже его дочь не стала забирать с собой, а она сама нужна ему только потому, что без нее у него нет никаких прав на Спарту.

Последний пассаж я говорил в пустоту. Приам меня даже не слушал. Он взгляда не мог оторвать от листа папируса.

— Как ты это сделал? — Приам водил пальцем по карте и задавал мне вопрос за вопросом, напоминая любопытного ребенка. — Нил! Я понял! Убей меня молнией, зятек! Это же Нил! Вот его рукава! Большие острова — это Кипр и Крит! А кстати, какой из них Кипр? А, вот этот! Он же недалеко от Угарита.

— Я хочу нанять людей и корабли, — сказал я и ткнул в кучку островов, которые были известны мне как Киклады. — Сифнос, Милос, Парос, Наксос, Делос. Три десятка островов заселены людьми. Если взять их под контроль, то вся морская торговля будет под нами.

— Это так, — неожиданно согласился Приам. — Но взять мало, нужно еще удержать. От этих островов до Аххиявы куда ближе, чем до Трои. Агамемнон немедленно бросит туда свои силы.

— Я утоплю их в море, — откинулся я на спинку кресла и пристально посмотрел на Приама. — Они даже не дойдут сюда, понимаешь? Ты победишь, не начав войну.

— Пустая похвальба, — презрительно посмотрел на меня Приам. — Я думал, ты предложишь что-то толковое. Все-таки ты еще мальчишка. Уходи, зятек, ты разочаровал меня. Я трачу время на болтовню.

— Воевать на чужой земле дешевле, чем на своей, — торопливо сказал я. — Позволь нанять в Трое людей и корабли, и я докажу тебе, что прав!

— Людей нанимай, корабли тоже, — равнодушно пожал плечами Приам. — Я передам купцам свое позволение. В порту ошивается немало всякой сволочи. Если ты уведешь ее отсюда, это уже будет неплохо. Но пока нам не о чем говорить с тобой. Агамемнон могуч, а ты просто глупец. Он раздавит тебя одним ударом.

— Жди вестей, царь, — я встал и коротко поклонился. — Они придут очень скоро. Кстати, бывший царь Микен Эгисф еще жив.

— Я это знаю, — хмыкнул Приам, и в его глазах появилось что-то, похожее на тщательно скрываемое одобрение.

Я вышел от него, и мое сердце пело от счастья. Ведь мне от него ни хрена больше и не надо. Нужно, чтобы он просто не мешал. Весь расчет строился на том, что он захочет убрать беспокойного зятя и множество безработных стражников, которые уже становятся немалой проблемой. Не раскрывать же ему весь замысел до конца. Обойдется, гад продуманный!

* * *

Как произвести впечатление на голодранцев, готовых умирать за еду и добычу? Только используя тяжелый понт, и никак иначе. Именно поэтому я и стоял на возвышении перед двумя сотнями мужиков, собравшихся со всех концов Великого моря, и исправно потел в своей сбруе. Бронзовый панцирь, бронзовый шлем, блестевший на солнце, как котовы… очень сильно блестевший, в общем… и львиная шкура, надетая поверх него и завязанная лапами на груди. Абарис, который нашел пять безработных ватаг в порту, наплел им с три короба о моем героизме и царском происхождении, и они, узрев меня во всей красе, уверовали. Еще бы, ведь так носить львиную шкуру имел право только тот, кто собственноручно этого самого льва и сразил. А тут еще и не львица какая-нибудь, а зрелый самец с огромной гривой. Такое далеко не каждому удается свершить. Охота на льва — царская забава, а свежие отметины на лице лишь подтверждали эту версию, придав мне нужный ореол.

— Достойнейшие мужи! — безбожно польстил я куче безработных стражников, одетых в одни только набедренные повязки. — Я предлагаю вам наём на три месяца. Я Эней, сын Анхиса, из царского рода Дардана, возвращаю по праву то, что дано мне богами, и мне нужно войско. Моя еда, оружие в счет оплаты и раздел взятого по обычаю. Я плачу помимо еды по два сикля серебра, но будет условие: тех, кто сдается, не убиваем, баб берем только по согласию, в рабство никого не продаем. Дома не жжем, деревья не рубим, скот не режем, поля не травим. Добычу оценим, и я выплачу ее цену оружием, серебром, зерном и солью.

— Что это за война такая? — удивленно загудели наемники, а самые умные пояснили недогадливым.

— Сказали же вам, свое возвращает! А свое целым должно быть!

— Все так, храбрейшие! — кивнул я. — Оракул, гадающий по полету птиц, возвестил, что моему войску покорится богатый остров, и те, кто пойдет со мной, хорошо заработают.

— Оракул! Ишь ты! — уважительно закивали наемники, а потом заявили. — Прибавить бы надо, хозяин! Раз уж баб только по согласию… Когда такое бывало? Кто их, баб, вообще спрашивает!

На самом деле, им было все равно, на кого идти, лишь бы платили и кормили, но в таком деле оракул точно не помешает. Так начался длительный и содержательный диалог, который привел к тому, что к концу дня мне принесли клятву верности сто девяносто два человека. Местные тевкры, лелеги, ахейцы, пеласги, карийцы и даже несколько невесть откуда взявшихся здесь сикулов, маялись в порту Трои, и всем этим людям нечего было терять. Они жили от найма до найма, и не раз уже рисковали своей шкурой за куда меньшее. Они стояли в одном шаге от того, чтобы заняться разбоем, так почему бы и нет?

— Куда пойдем, Эней? — шепнул мне Абарис, когда мы остались с ним вдвоем, без лишних ушей. — Я твоя родня, конечно, и верю тебе, но все это непонятно как-то.

На его широкой физиономии было написано жадное ожидание. Он был могуч как вол, но довольно неглуп, а потому стремительное обогащение безусого юнца оценить по достоинству успел. А поскольку я куда более знатен, чем он, да и воинской доблестью не обижен, подчиняться мне для Абариса незазорно. Где-то в глубине его души все пазлы заняли нужные места, и он признал мое старшинство.

— Ты хочешь уехать из Дардана и стать богатым вельможей? — задал я вопрос, на который не могло быть отрицательного ответа. — Ты будешь водить в бой сотни воинов. Ты получишь бронзовый доспех и шлем.

— А меч? — жадно спросил Абарис, в глазах которого понемногу разгоралось пламя ненасытной алчности.

— И меч тоже! — махнул я рукой. — А еще большой дом, много красивых и толстых жен, и рабов, которые будут работать на тебя? Хочешь?

— Хочу! — решительно кивнул Абарис. — Только для этого надо богатый остров захватить. Или город на побережье.

— Остров Меропа, — ответил я. — Или Сифнос, как называют его ахейцы. Рядом с ним — Милос, где правит басилей, поставленный из Микен, Парос, Наксос, и еще три десятка островов, где живут люди.

— Почему именно Меропа? — наморщил лоб Абарис. — Там крепость сильная стоит. И на Милосе тоже.

— На Меропе есть серебро, золото и железо, — терпеливо пояснил я. — Богатейшие залежи! А еще необыкновенного качества глина для горшков. На Милосе — острый камень1, на Паросе — лучший мрамор из всех, на Наксосе — эмерия2, на Кифносе — отличная медь, а на Фере — камень для полировки. В тех водах бесчисленное множество тунца, и самое главное — там уже все построено. И дворцы, и крепости. Нужно лишь прийти и взять.

— И как ты это сделаешь? — с любопытством спросил Абарис, который уже согласился стать богатым вельможей.

— Я тебе расскажу по дороге, — пообещал я. — Увидишь, у нас все получится. Мы выходим завтра. Рапану! — позвал я. — Ты завтра выходишь в Угарит. Семью пока оставишь здесь.

— В Угарит? — невероятно удивился купец. — А что там делать-то?

— Меня ждать, — пояснил я. — А еще искать нужных людей, остатки бронзы и корабельный лес. Он там есть?

— Скорее всего, да, — кивнул Рапану. — Не думаю, что разбойники добрались до них. Времени прошло немного, и мне кажется, его не успели еще растащить. Кедр рубят и сушат в горах, это довольно далеко от города. Если верфь не сожгли и не разграбили, нам повезло. Сухому корабельному лесу цены нет.

— Ну так найди мне его! — сказал я. — И корабелов найди тоже. И вообще, собери всех, кто представляет хоть какую-либо ценность. Столяры, плотники, гончары, стеклодувы, кузнецы, медники, ювелиры. Они начнут новую жизнь на новом месте.

— А почему мы не сделали это, когда плыли из Сидона, господин? — поинтересовался он.

— У меня воинов не было, — развел я руками. — Ну вот представь, нашли мы нужное, а взять не смогли. Кто после такого со мной пойдет?

— Может быть, заглянуть сначала в Египет, господин? — испытующе посмотрел на меня Рапану. — Я отвезу в Пер-Аммон груз железного оружия, там возьму зерно и лен, оттуда заеду в Тир, продам все это и загружусь пурпуром и стеклом. А уже оттуда подамся в Угарит?

— В Египет ты пойдешь только после Угарита, — покачал я головой. — Хорошие мастера мне сейчас куда нужнее, чем египетское зерно. И не смотри на меня так, Рапану! Представляешь, есть вещи более важные, чем твой барыш. Вот еще что! Мой тамкар Кулли пойдет с тобой. И чтобы ни одной сделки без него!

Скривившееся лицо аморея сказало лучше всяких слов, что я совершил верный шаг. Скроить хотел, сволочь! Ну почему люди не меняются? Не понимаю!

1 На Милосе добывали обсидиан и вулканический пепел-пуццолану, основу римского бетона. Обсидиан вовсю использовался при изготовлении серпов, потому что египетские крестьяне бронзовых орудий труда в это время не знали.

2 На Наксосе богатые месторождение породы, богатой корундом. С незапамятных времен — это лучший крупный абразив. Мелкий абразив добывался на Санторини (Фера) из вулканического пепла.

Глава 2

План был прост как топор и учитывал все особенности здешнего военного искусства, а точнее, его полное отсутствие. Когда мы плыли из Спарты, то посетили и Сифнос, и Милос, и еще несколько островов покрупнее. Предварительную рекогносцировку мы провели и даже продали там кое-что по мелочи, взяв в счет оплаты рыбу. Людей там живет немного, в голове всплывает оценка населения теперешних Киклад, всех трех десятков обитаемых островов, в двадцать пять-тридцать тысяч человек. Более-менее серьезные укрепления есть лишь на Милосе и Сифносе, причем на Сифносе они чрезвычайно серьезные. Там настоящая крепость стоит, с двумя рядами стен и восемью башнями. Но дело в том, что на каждом из островов по полсотни воинов, не больше. Да и то они по совместительству рыбаки и козопасы. Этого вполне достаточно для защиты от набегов критян, да и ванакс Агамемнон неподалеку обретается. От Навплиона плыть дня четыре, это если вдоль берегов пробираться. Но пока туда дойдет весть, может пройти не одна неделя, а пока соберут карательный поход — еще больше. Ванакс в это самое время может быть на другом конце Пелопоннеса, а то и вовсе воевать с кем-нибудь. Обычное дело. Так что у меня есть шанс успеть до этого времени.

Здесь нет регулярного сообщения, даже голубиной почты нет… Голубиной почты! Кстати, на заметку! Для связи между островами голуби могут стать незаменимыми. Так информация придет куда быстрее, чем отправлять ее кораблем. А учитывая, что расстояния здесь просто смешные, то и весть прилетит в считаные часы.

Начнем с Милоса. Он будет первым. Я всегда хотел увидеть древний городок Филакопи и ту самую рыбку на фреске, которой повезло уцелеть.

* * *

Остров Милос немного похож на Санторини, взрыв вулкана которого угробил Минойскую цивилизацию. Он тоже напоминает пончик, который надкусили с одной стороны и выбросили в море. Но, несмотря на наличие глубокой бухты, городок находился на северной стороне, изрезанной узкими шхерами. Тысяча с небольшим жителей теснилась вокруг цитадели, построенной по данайскому обычаю из крупных глыб, уложенных без раствора. Там, где получалась щель, просто забивали каменюки поменьше. Дешево и сердито. И после землетрясения восстанавливать легко, сложил камни обратно, и вуаля! Крепость как новая. Это я шучу так сам с собой, успокаивая дрожь в коленях. План у меня, конечно, есть, но основан он на двух постулатах. Первый: по ночам тут не плавают, потому как напороться на какую-нибудь скалу — плевое дело, а второй: здешнее понятие о караульной службе, мягко говоря, весьма далеко от идеала моего ротного. В цитадели есть дозорная башня, но я ставлю любой зуб на выбор, что никто с нее не смотрит, и часовой преспокойно дрыхнет на своем посту. Да, тут дежурят трое. Один на башне и двое у ворот.

Даже если морской набег по своей стремительности напоминает молнию Тешуба, то и это не гарантирует победы. Беда всех налетчиков в том, что они начинают грабеж прежде, чем победят. В этом случае в крепости успевают поднять гарнизон, отнесясь с полнейшим равнодушием к судьбе плебеев, живущих за стенами. Кто смог в ворота заскочить, тому повезло. Остальные становятся добычей пиратов, пока басилей смотрит на них со стены с выражением самого искреннего сострадания на лице. Ему очень жаль несчастных подданных, но он выйдет из крепости только в том случае, если у него будет явное преимущество. Вот на это я и сделал свой расчет.

Мы заночевали на островке, что располагался в часе хода с востока, и я, хоть убей, не знал, как он называется. Он был необитаем, и даже единственную рыбацкую деревушку, на месте которой мы остановились, давным-давно сожгли критяне. Пепелища успела затянуть трава, а среди разрушенных домов пробились деревья толщиной в руку. Это место мертво уже не первый год.

— Делаем, как договорились! — сказал я Абарису. — Не подведи, брат! Иначе только понапрасну людей положим.

— Да понял я все, — почесал бычий загривок воин, поставленный командовать полусотней дарданцев из младших сыновей, которых сам и набрал.

— Тогда мы поплыли, а ты зайдешь в город прямо перед рассветом, — обнял я его и скомандовал остальным. — С богом!

— С каким именно богом? — заинтересовались вдруг парни, и я даже губу прикусил от неожиданности. Вот ведь дурак!

— Бог моря Посидао! — нараспев произнес я. — Прими мою жертву!

Я бросил в волны золотой браслет, который снял с руки, и гребцы взорвались радостными криками. В их понимании подношение было достойным, и теперь они доберутся к острову без лишних приключений. А мне вот золота жалко до ужаса. Ну что за дебильные обычаи!

Палинур, мой кормчий, изучил это место в прошлый раз, а потому обошел по широкой дуге россыпь крошечных островков, посещение которых закончилось бы для нас проломленным днищем. Даже тусклого света луны было ему достаточно, ведь до Милоса меньше часа пути. Пропустить остров у нас никак не получится.

— Держи «Собачий хвост» по правую руку и ничего не бойся, — сказал я ему, называя Полярную звезду ахейским именем.

— Поучи еще меня, — едва слышно пробурчал тот в ответ.

Сухой, прокопченный соленым ветром мужик поминал богов и костерил почем зря неразумного мальчишку, но ослушаться приказа не посмел и повел суда ночью. Черные, как деготь волны качали корабль, по-дельфиньи ныряющий носом. Ветер бил прямо в лицо, а потому мы шли на веслах, не поднимая парус. Ветер сегодня против нас. Наверное потому, что ему-то я жертву и не принес.

— Парус! Парус! — бормотал я. — Паруса здесь полное дерьмо. Нужно косое вооружение ставить, иначе это не мореплавание, а ерунда полнейшая. Замаешься веслом махать. И мачты одной мало будет. Если забирать под себя острова, на море должно быть подавляющее преимущество. Неоспоримое! Плевать я тогда хотел на всех этих Агамемнонов и Ахиллесов. Пусть в своей Греции сидят, оливки выращивают и горшки расписывают.

— Булей! — услышал я озабоченный голос. — Очнись, Булей! Да помогут ему боги! Смените его на весле, олухи! Сомлел мужик. Эй! Булей! Открой глаза!

Самый пожилой из нас, наемник лет сорока с лишним, из фракийских пеласгов, захрипел вдруг и упал на товарища впереди. Из его груди вырывался свист, а лицо побледнело и заострилось. Смертушка глянула на нас из его глаз, затянувшихся потусторонней пеленой. Он дышал редко и сипло, и с каждым вздохом грудь его поднималась все реже, пока не перестала подниматься совсем.

— Что с ним? — задал я глупый вопрос, растерянно глядя на Палинура.

— Весло убило его, — ответил тот, шепча молитвы морским богам. — Я такое много раз видел. На весле долго не живут, Эней. Не бывает седых гребцов, они все умирают вот так, как он. Булей еще здоровый как вол… Был… Он лет десять лишних переходил.

— По местам! — скомандовал я. — На берегу попрощаемся с ним. Он уйдет к богам как должно!

Вместе с остальными! Это не прозвучало, но посыл поняли все. Нам не обойтись одним покойником, сегодня много парней уйдет в подземные чертоги. Погребальные костры — вот верный спутник славных побед.

— В море его бросьте, — покачал головой Палинур. — Богу Посидао было мало твоей жертвы Эней. Ему нужна человеческая жизнь.

Я сделал короткий знак, и тело мертвого товарища раскачали и бросили в волны, бормоча молитвы ненасытному повелителю моря, который в это время стоит повыше даже чем Диво, будущий Зевс.

В холодном свете острого месяца показался вдруг остров. Горы его огромной черной кучей разлеглись посреди морской глади, и Палинур безошибочно направил корабль к небольшой бухте, где кроме мелкой гальки и кустов не было совсем ничего. Теперь даже рыбаки не рискуют селиться на отшибе. Они сбиваются в стаи, как бараны, надеясь, что волк задерет не их. А нам только того и надо, кому нужны лишние глаза и уши. Пять кораблей приблизились к берегу, а с их бортов посыпались молчаливые тени, которые ухватили брошенные вниз концы.

— Лопаты! — скомандовал я, и десятки воинов воткнули деревянное полотно в каменистый берег. Они выроют канавы, вытащат корабли и поставят подпорки. Их мы привезли с собой. На все про все — не больше часа. Потом — двадцать стадий быстрым шагом по пустынному берегу до самого городка. Там мы заляжем в зарослях на ближайшем холме и будем ждать, когда приплывет Абарис.

* * *

— Хозяин! Плывут! Вон они!

Сфанд, командир ватаги карийцев, ткнул меня локтем и показал в занимающийся горизонт. Там на глазах росла темная точка, превращающаяся в корабль Абариса. Еще немного, и мы услышим плеск морских волн, которые беспокоят весла.

— Вижу! — ответил я. — Передай по цепочке парням, чтобы сидели до команды. Кто раньше высунется, пусть лучше в бою погибнет, иначе я его своей рукой зарежу. Мы тогда под этими стенами надолго застрянем.

— Понял, старшой, — кивнул курчавой башкой Сфанд. — Передам.

Крепкий, основательный мужик, он лет двадцать ходил с караванами на восток, а теперь вот остался без работы. Если бы не мой наём, следующий его рейс закончился бы взятием какого-нибудь городка. У него и выхода не оставалось. И он, и его парни подъели все, что успели скопить. Язык карийцев понятен мне, ведь мы соседи и близкая родня, что, впрочем, совсем не мешает нам отчаянно резаться между собой. Ну так то дело обычное.

На смотровой башне раздался протяжный крик. Да, проспорил я сам себе зуб. Плохо я думал о здешней страже, не спят они, оказывается. Такая на островах жизнь, не поспишь на посту. Не прошло и минуты, как из хижин показались перепуганные люди, которые, таща в руках домашний скарб, потянулись к воротам крепости, отворившиеся с протяжным скрипом. Рыбаки, гончары и плотники отнюдь не горели желанием биться с налетчиками. Для этого басилей имеется и его воины. Зря, что ли, они подати платят? Бабы тащили ревущих детей, а мужики подгоняли баб и волокли все самое ценное. Кто-то расписной горшок тащил, кто-то серп или топор, а кто-то пытался снять сети, которые поставил сушиться. Все это длилось совсем недолго, народ тут жил привычный, а потому, когда корабль моего троюродного брата по матери со скрипом пропахал гальку берега, в городке уже не было ни души.

— Тащи корабль! — заорал Абарис, давая воинам басилея обозреть во всей красе и самого себя, и два десятка своих парней, щеголяющих в одних набедренных повязках. Выглядели эти вояки до того убого, что на стене воцарилась оглушительная тишина. Воины не понимали, что происходит, я чувствовал их удивление даже отсюда. Еще бы! В крепости полсотни обученных бойцов со щитами и копьями, а город будут грабить какие-то голодранцы, вооруженные непонятно как.

— Они купятся! — шептал я, до боли прикусив губу. — Они должны купиться. Ну же, сволочь трусливая! Чего ждете? Вас же намного больше!

Городок этот с вершины холма был похож на гигантскую черепаху, которая решила отдохнуть у подножия крепости. Здесь не было отдельных домов, и каждый квартал представлял собой единое здание, перекрытое плитами сланца. Одна семья могла занимать одну крошечную клетушку, а могла и несколько. Тут не только жили, здесь работали. Даже крестьяне перебрались сюда, к подножию крепости, уходя к своим посевам и виноградникам лишь на время полевых работ. Все население Милоса собралось в одном месте, в тщетной надежде защититься от грабителей, и теперь горожане с болью в сердце толпились на стенах, проклиная разбойников и грозя им кулаками.

Воины Абариса, открыто глумясь над островитянами, полезли в хижины и потащили оттуда все, что смогли найти. Добро сваливалось в кучу без разбора, а со стен на творящееся безобразие хмуро смотрели жители, чьи дома грабили у них на глазах. Наши воины подходили к стенам и с хохотом показывали голые задницы, а когда в них летели стрелы, убегали и прятались под защиту каменных хижин.

— Поджигай! — заорал Абарис и бросил факел в дом, куда стащили столы и лавки.

— Ну если и это не подействует, — шептал я, — то уже и не знаю, что делать. Неужели не выйдут?

Мои предположения все-таки оправдались. Видимо, горожане высказали здешнему начальству все, что о нем думали, и тот решился исполнить свой долг. Ворота отворились, и оттуда в походном порядке вышла полусотня воинов со щитами и копьями, которых возглавлял лично басилей в сверкающей на утреннем солнышке бронзовой кирасе, кожаной юбке, расшитой медными бляхами, в поножах и шлеме, украшенном пучком перьев. Щит его покрыт искусной чеканкой, а рукоять длинного меча отделана серебром. Небедный парень! Весьма небедный. Наверное, на обсидиане поднялся.

— Не вздумайте его убить! Только живым! Чтобы ни единой раны на нем не было! — предупредил я командиров ватаг, и те заворчали согласно. Приказ был им непонятен, но к исполнению принят.

Парни Абариса выстроились в кривую шеренгу и уставили копья на воинов басилея. Они скалили зубы и показывали оскорбительные жесты. Их не сбить одним ударом. Улочки Филакопи, или как он тут называется, узкие, шириной в пару метров. И они как раз встали поперек одной из таких. Басилей прокричал что-то, и его воины потрусили на моих парней. Теперь дарданцы должны продержаться несколько минут. Больше не потребуется! Нам всего лишь нужно спуститься с холма.

— Вперед! И не шуметь! — скомандовал я. — Сфанд! Ты со своими людьми мчи к воротам, пока их не закрыли, остальные — за мной!

Полторы сотни воинов, показавшиеся в стадии от стен, не остались незамеченными. Черта с два нам позволили ворота захватить! Крепкие створки закрылись, а в бронзовые петли упал тяжелый брус. Я сплюнул на каменистую землю и заорал:

— Построились!

Две сотни и пятьдесят человек. Воины басилея вооружены лучше, но их в четыре раза меньше. Они только что теснили мелкую банду, а теперь сами попали в ловушку. Островитяне не ждали пощады, а потому резались отчаянно, до последнего человека. Басилей, неуязвимый в своем доспехе, махал мечом, отрубая наконечники копий и пронзая обнаженные дела. А с нашей стороны густо летели стрелы и камни, которые щадили правителя этого острова.

— Сети бросай! — заорал я, и несложная рыбацкая снасть полетела, опутав воющего от бессильной злобы воина. Ахейцев осталось десятка три, и почти все они были ранены.

— Клянусь богом Посидао! — заорал я. — Кто сложит оружие, останется жив и увидит свои семьи! Богом Посидао клянусь! Ну же!

Понемногу бой стихал. Ахейцы сложили оружие, а мои опустили копья. Мы потеряли десятерых, они потеряли двадцать. Первый шквал камней сразу же выбил многих. Они не ожидали удара в спину.

— Ты! — вращал налитыми глазами басилей. — Сразись со мной, если не трус!

— Зачем! — с любопытством спросил я. — Тогда один из нас умрет, а это не входит в мои планы. Если погибну я, то и твоя семья умрет до заката, потому что в городе остались одни рыбаки и горшечники. Если погибнешь ты, то не успеешь услышать мое предложение. А оно интересное, поверь. Ты и твоя семья останетесь живы.

— Говори! — сказал басилей с таким гордым видом, как будто это не он, а я сейчас лежал на земле, запутавшийся в рыболовных сетях.

— Отдай меч, принеси клятву, что не нападешь, а потом преломи со мной хлеб, — сказал я. — Мы отойдем в сторонку и побеседуем. Думаю, солнце еще не встанет в зенит, как ты сдашь мне город по доброй воле.

— Да не бывать этому! — выплюнул басилей. — Лучше убей меня!

— Ты так и продолжишь валяться на земле, как дохлая корова, и при этом строить из себя египетского фараона? — терпеливо спросил я. — Или мы все же поговорим?

— Поговорим! — в бессильной злобе сказал басилей и разжал пальцы, которые держали рукоять меча.

* * *

Рыбка! Где ты, рыбка? Нет здесь никакой рыбки, да и никаких других фресок нет тоже. Мегарон, видимо, был построен поверх старинных дворцов, уничтоженных взрывом вулкана и цунами. Филакопи сохранился лишь частично, ведь море наступало на острова три тысячи лет. Даже бухты, что я вижу перед собой, в мое время не существовало. Хотя… О чем это я? В двадцать первом веке Троя и вовсе стоит так далеко от моря, что и не скажешь, что там когда-то шумел оживленный порт.

— Этот остров я заберу под свою руку, — произнес я, сдвинув кубки с басилеем, носившим гордое имя Кимон. — Будешь мне служить?

— Зачем мне служить мертвецу? — пожал тот широкими плечами.

Был Кимон мужиком лет тридцати с небольшим, прямым, отважным и на редкость неглупым. Другой не удержит власть, когда со всех сторон идет пожар перемен. Его предки правили здесь уже несколько поколений, с тех самых пор, как ахейцы стали захватывать наследство сгинувших критян.

— А если я разобью на море флот Агамемнона? — спросил я его.

— Тогда буду, — усмехнулся тот. — Только ведь я тебе понадобился для чего-то, Эней, сын Анхиса? Ты же не зря оставил мне жизнь.

— Не зря, — отпил я из кубка. — Твоя семья посидит в заложниках в Дардане, а тебе все равно придется послужить мне. Ты ведь не хочешь, чтобы я продал твоих дочерей с торгов? Я недорого выручу за твою семью, Кимон, потому что сначала воины потешатся с ними.

— Чего ты хочешь? — Кимон сжал кубок так, что его пальцы побелели.

— Ты отдашь мне крепость Сифноса, — ответил я, — и своей рукой прилюдно перережешь глотку тамошнему басилею. Тогда и ты, и твоя семья можете быть свободны. Я тебя просто отпущу.

— Если я это сделаю, — покачал головой Кимон, — то мне некуда будет бежать. Агамемнон найдет меня даже на дне моря. Я отдам тебе Сифнос, а ты отдашь мне жену и детей. И оставишь править на этом острове. Я принесу тебе клятву верности.

Ну вот, он не дурак, я так и думал. Агамемнону он тоже такую клятву давал.

— Я согласен, но первое время твоя семья поживет в Дардане, — протянул я ему руку. — К ним будут относиться с подобающим уважением, а одна из твоих дочерей выйдет замуж за моего родственника.

— Согласен! — протянул он руку в ответ после некоторого раздумья. Легкая гримаса, исказившая его лицо, тут же ушла. — Говори…

Глава 3

— Пусть до скончания веков эринии терзают твою черную душу, сволочь! Предатель проклятый! Ванакс Агамемнон не простит тебе…

Эти слова выкрикнул басилей Сифноса аккурат перед тем, как Кимон провел лезвием ножа по его горлу. Сотни людей, стоявших на площади перед мегароном, выдохнули как один и замерли в упавшей на них тугой, вязкой тишине. Только что их жизнь прервалась вместе с жизнью их царя. Власть поменялась, но чего ждать от новой власти, они пока не знали. Они боялись, я чувствовал их страх даже из отдаления. Да и чего бы не бояться, когда перемены пока что не принесли ничего хорошего, только кровь.

— Добрые люди! — крикнул я, выйдя во всей красе, включая бронзовый панцирь и львиную шкуру на голове. — Я, тиран Эней, сын Анхиса, из рода царей Дардании, на веки вечные беру Сифнос под свою руку. Расходитесь по домам и живите, как прежде. Никто не обидит вас, и никто не возьмет даже битого горшка из вашего имущества. А если и возьмет, то я возмещу взятое и примерно накажу виновного.

Рудокопы, рыбаки, горшечники, углежоги и кузнецы загомонили в недоумении и потянулись понемногу в свои дома, что стояли под горой. Здесь, в акрополе, жил басилей, писцы, мастера-рудокопы и воины. А теперь вот буду жить я. Черта с два я уеду куда-либо из крепости, охраняющей золотые рудники. Это же полным идиотом быть надо.

Как взяли неприступный город, опоясанной стеной с восемью башнями? Да очень просто. Кимон прибыл к своему соседу с дружеским визитом, а ночью он и его слуги перебили стражу и открыли ворота моему войску. Одна группа действовала в Верхнем городе, а другая — в Нижнем. Сюда еще не дошли новости с соседнего острова, ведь минул всего лишь день. Некому было передать злую весть. Мы с Милоса ни одной рыбацкой лодки не выпустили, а купцы появляются там весьма и весьма нечасто.

Здесь тоже все население сгрудилось в одном месте, уезжая на хутора лишь на время полевых работ. Каждый кусочек пахотной земли на острове засеян и засажен. Здесь много солнца и мало воды, а потому хорошо родит лишь ячмень, просо, олива, инжир и виноград. Если бы не рыба, которой в здешних водах водится неимоверное количество, на Сифносе и половины всех этих людей не прокормить.

Верхний город стоит на высокой скале, царящей над бухтой, а город Нижний прилепился к нему снизу, словно подол юбки. Здесь строят так же, как и везде на Кикладах: кварталы-инсулы, где дома лепятся друг к другу стена к стене, и крыши из плоских сланцевых плит. Все это великолепие разделено узкими прямыми улочками, где едва разъедутся две тележки и, если смотреть сверху, напоминает спину огромного дракона, мирно свернувшегося калачиком вокруг акрополя.

— Можешь отправляться к себе, — сказал я мрачному Кимону, который только что принес мне присягу кровью. — Ни тебе, ни твоей семье больше ничего не грозит. Готовь груз обсидиана. Его отвезут в Египет, а ты получишь за него хорошую цену.

— Благодарю, господин! — коротко поклонился Кимон, упрямо сжав зубы. — Это не будет лишним.

Еще бы было. Вся его казна, запасы бронзы и меди, ткани и украшения жены попали в общий котел. Я забрал это все себе, а теперь должен вознаградить воинов. Моя доля — пятая часть, а остальное делится между командирами ватаг и их людьми. Лицо басилея оставалось непроницаемым, только желваки ходили, и он покрылся багровыми пятнами весь, до самой груди. Новость была такой, что он должен от счастья прыгать, да только клеймо предателя теперь на нем до конца жизни повиснет. Ну, да это его личная проблема. Басилей Кимон мог просто отказаться и с честью погибнуть в бою, но он выбрал жизнь. Он ненавидит меня, но не знает, как теперь поступить. Он по уши извалялся в грязи, и ему не остается ничего другого, кроме как служить мне. Он растерян и зол до того, что у меня мурашки по коже бегут. Мне придется следить за ним в оба глаза, но убивать его сейчас невыгодно. Пусть держит свой островок и ту тысячу человек, что там живет. Если все пойдет так, как задумано, скоро я просто забуду о нем.

— Можешь ехать к себе, — отпустил я его. — Подати останутся в том же объеме, что ты слал Агамемнону. Вези товар, я отплываю совсем скоро. И помни, твоя семья будет в Дардане в безопасности. К ним отнесутся там с полным уважением.

Басилей Милоса ушел, а я повернулся к пожилому мужичку с небольшим пузиком и тоскливым взглядом. Он теребил нарядную накидку, переброшенную через плечо, и явно не ждал ничего хорошего. Это был здешний хранитель шахт.

— А покажи мне, почтенный Алкаст, как вы добываете серебро и золото? — спросил его я. — И куда потом деваете свинец? Если я хоть что-то понимаю в добыче серебра, у вас свинца должна оставаться просто уйма.

— Конечно, господин, — склонился хранитель. — Нам его девать некуда. Продаем рыбакам, они из него грузы для сетей делают. Еще пращники из него свои пули льют. Я сейчас все вам покажу. Насколько я понял, у меня ведь и выбора нет.

Копи располагались совсем близко, ведь этот город построили именно из-за них. Штольни уходили метров на пятьдесят в глубину. Деревянные подпорки держали потолок шахты, и лезть туда было страшно до ужаса. Я сжал зубы и сделал первый шаг, почти физически ощущая, как над головой висят тысячи тонн скал и грунта. Идти можно только согнувшись, и когда встречаешь рудокопа, который тащит на плечах корзину, то едва получается разойтись.

Работа здесь построена примитивно и убого. Люди рубят породу бронзовыми кирками и клиньями, а там, где она не поддается, разводят костер и заливают водой, чтобы она лопнула. Такая вот прикладная физика для школьников Микенского периода. Потом руду тащат корзинами наверх, дробят каменными молотами и промывают получившийся порошок, отделяя более тяжелый галенит, а затем металлы плавят в глиняном горшке, где серебро оседает на дне в виде яркой капли. При необходимости, для повышения пробы, плавку повторяют. Все! Железа здесь пока что не знают, хотя бурые камни гематита валяются в пяти стадиях от города буквально под ногами. С золотом все еще проще. Островитяне промывают золотоносный песок в решетах.

Насколько я помнил, добычей драгметаллов здесь занимались еще критяне, а потом эстафету у них перехватили ахейцы. Столетиями Сифнос считался богатейшим островом древней Эллады, пока греки не выгребли отсюда все, до последней крошки. Дивное местечко, мне здесь уже нравится. Жаль только, семью пока нельзя привезти. Не хочу рисковать, визит Агамемнона не за горами. Он ни за что на свете не простит потери своей кубышки. У него же не абы какие Микены, а самые что ни на есть Златообильные. Вот именно отсюда это злато и ехало, потому как на Пелопоннесе никаких месторождений и в помине нет.

— Когда отправка товара в Микены? — спросил я. — Где золото и серебро?

— А почти ничего нет, господин, — низко склонился мастер Алкаст. — Двух недель не прошло, как все отправили великому царю.

А ведь я догадался, почему эта сволочь поклонилась. Чтобы я не увидел глумливой усмешки на его лице. Он думает, что мальчишка-налетчик будет локти кусать оттого, что потерял добычу. Ну и дурак! Да я же счастлив без памяти. У меня теперь есть минимум два-три месяца в запасе.

— Абарис! — повернулся я к своему родственнику, лицо которого разочарованно вытянулось. Он-то как раз разжиться золотишком был бы не прочь. — Я ухожу в Угарит. Ты остаешься за старшего.

— Мне эта рожа доверия не внушает, — Абарис кивнул в сторону мастера. — Если он обманывать начнет, что с ним сделать… царь?

— Поджарь ему пятки, вызнай все и, если виновен, распни у ворот вместе со всей семьей, — сохраняя самое серьезное выражение лица, сказал я. — А на его место назначишь помощника.

— Слушаюсь, — поклонился Абарис, прижав ладонь к сердцу.

Его доля в добыче была такой, что он теперь свято верил каждому моему слову. Я подарил ему дом, несколько молодых рабынь, меч, шлем и доспех, взятый с казненного басилея. Младший сын из знатной семьи зубами готов держаться за свое место в новой жизни. И, кажется, он так и не понял, что я пошутил насчет того, чтобы распять почтенного Алкаста. Я решил было посмеяться над удачной шуткой, но, увидев бледное лицо мастера и его трясущиеся губы, не стал ничего говорить. По-моему, так даже лучше получилось.

* * *

Я бродил по развалинам великого города вместе с Рапану, который плакал, размазывая слезы по лицу, когда гладил почерневшие камни своего дома. Он до сих поверить не мог, что места, где жили десять поколений его предков, больше нет. И что он теперь не уважаемый купец, защищенный властью царей, законами и обычаями, а безродный скиталец, которого носит по свету словно лист, оторвавшийся с дерева. Его семья осталась в Дардане, а он сам с товаром приплыл сюда. Рапану совсем скоро поплывет в Египет, где поменяет железное оружие на зерно и лен, а оттуда отправится в Сидон и Тир, чтобы часть его продать там, снова загрузиться пурпуром и стеклом, и отправиться дальше. Доходность ожидалась такой, что эта схема живо напомнила мне выкладки начинающих кролиководов, когда к концу второго года такого бизнеса все они становились долларовыми миллиардерами. Правда, я никогда не встречал ни одного богатого кроликовода, зато людей, досрочно поседевших на этом, видел немало. Все время находились какие-то необъяснимые причины, которые препятствовали их устремлениям. Как правило, неблагодарные грызуны просто дохли непонятно почему и категорически не хотели обогащать своих хозяев.

Высокая доходность всегда уравновешивается низкой безопасностью, в этом и есть весь секрет. Угарит, на обгоревших руинах которого копошились сотни людей, свидетель этому. Он напоминал мертвеца, на теле которого еще жили паразиты в тщетной надежде найти себе пропитание. Этот город умер, я шкурой чувствовал его тоску. Люди жили здесь пять тысяч лет, и никто и подумать не мог, что все закончится в один миг.

— Они скоро уйдут отсюда, — сказал Рапану, показывая на развалины и редких горожан, что копошились в них. — Здесь больше нечего делать. Здесь нет защиты, нет еды и законов. Это место мертво.

Я смотрел на людей, которые тенями бродили по пепелищу и прятались тут же, едва увидев чужеземцев. Я затылком чувствовал их испуганные взгляды. Они явно не ждали ничего хорошего от группы вооруженных людей.

— Скажи мне, ты нашел хороших мастеров? — спросил я Рапану.

— Конечно, — непонимающе посмотрел на меня купец. — Это же великий и славный Угарит. Тут живут… жили искусные гончары, плотники, кузнецы, корабелы…

— Стоп! — поднял я руку. — Корабелы! Приведи мне их. Где запасы леса? Они целы?

— Целы! — улыбнулся во всю свою кошачью морду Рапану.

Я заметил, как вавилонянин Кулли, который шел рядом, горделиво выпятил тощую грудь. Не будь его, запасы бесценного кедра сгинули бы в вихре неспокойных времен. Он просто уверен, что только из-за него жулик Рапану еще не разворовал весь товар. Я продолжаю укреплять его в этом мнении, ведь от этих двоих зависит доход моего крошечного царства.

— Лес уже прибрали кое-какие людишки, господин, — медовым голосом сказал вавилонянин. — Но мы знаем, кто они. Они хотят начать торговлю, но им пока не до этого. Тут даже есть нечего.

— Так чего теряемся? — удивленно посмотрел я на него. — Возьми два десятка парней и забери все! Не хватало еще, чтобы кто-то у меня из-под носа утащил доску из сухого ливанского кедра.

— Слушаюсь, господин, — расплылся в улыбке Кулли.

— Горожане увидели корабли с людьми, — продолжил я, — и попрятались, как крысы. Ты же знаешь всех этих людей, Рапану. Тащи их сюда! Скажи, что царь Сифноса обещает им достойную жизнь на новом месте.

— Разве ты уже захватил остров? — испытующе посмотрел на меня Рапану. Это он так тонко намекнул, что я могу оказаться вруном.

— Захватил, — проникновенно сказал я и выложил беспроигрышный козырь. — И твоя семья скоро приедет туда. И сестра Анат тоже! Я подарю тебе дом в Верхнем городе. Ну что, разве Баал послал меня тебе зря?

— Нет! Не зря! Я пойду и приведу старейшин! — просветлел лицом Рапану, который после такого поверил мне безоговорочно. Я, в отличие от него, относился к поминанию здешних богов всуе крайне легкомысленно. Я в них просто не верил.

Не прошло и получаса, как к порту подошли три десятка горожан со скорбными лицами. Многие из них потеряли сыновей, жен и дочерей, и абсолютно все из них потеряли свою жизнь. Угарит больше не был царством. Теперь это две сотни деревень и руины города, в котором они ищут хоть что-то, имеющее ценность.

— Я Заккар-Илу, мастер кораблей, — поклонился мужчина лет сорока, с длинной бородой, в которой мелькали седые пряди.

Он смотрел прямо и открыто, невзирая на то, что был оборван и изможден. Здесь, в Угарите, жители питались тем, что находили на руинах своих домов. Захватчики, хоть и ограбили город дочиста, но оставили здесь многое. Не утащить за один раз то, что люди копили тысячелетия.

— Кто эти люди с тобой? — спросил я.

— Со мной мастера-горшечники, кузнецы, медники, ювелиры, плотники, столяры, купцы, колесники и стеклодувы, — сказал Заккар-Илу. — Но какие мы все теперь мастера, господин? Мы нищие изгои, без рода и племени. Наши дома, наши семьи, наши товары и мастерские… Так много погибло, что и не передать.

И он просто махнул рукой, не находя больше слов. Горожане были грязны и оборваны, а их глаза горели голодным огнем. Они нашли кувшины с жалкими остатками обгоревшего зерна, которое не смогли унести грабители, и теперь питались им. Они меняли то, что находили в руинах, на сушеные финики в окрестных деревнях. Они перебили всех собак и ослов, что имели глупость остаться здесь. Они кое-как пытались ловить рыбу найденными сетями. Все люди до единого, что стояли сейчас передо мной, были тощими, словно весло.

— Я Эней, сын Анхиса, царь островов Сифнос и Милос, — выпятил я грудь, — предлагаю вам свою защиту. Вы получите место для поселения и освобождение от податей на три года. Я сам готов оплатить ваши инструменты и сырье для работы, а вы возвратите мне их стоимость товаром и трудом. И я объявлю награду за ваших жен и детей. Их вернут за выкуп, в какой бы конец Великого моря ни продали.

— Великие боги! — загомонили горожане растерянно и начали кланяться как заведенные. — Чем мы милость такую заслужили, добрый господин?

— Чем заслужили? — задумчиво посмотрел я на них. — Пока ничем, но можете заслужить. Мне нужен корабль. Лучший корабль на свете! И ты, почтенный Заккар-Илу, построишь его мне за два месяца. Я нарисую на папирусе то, что мне нужно. Если промедлишь, нашей сделке конец. Живите на развалинах Угарита, подыхайте с голоду и ждите, когда за вами придет новая шайка разбойников с Крита.

— С Кипра, господин, — несмело поправил меня высокий нескладный мужчина лет двадцати пяти, с умильным лицом и грязными руками, никогда не знавшими труда. — Простите за дерзость! Банды данайцев, сикулов, карийцев и шарданов делят Кипр, и там теперь самое настоящее разбойничье гнездо. Кипр процветает, господин, ведь туда тащат награбленное со всего Великого моря.

— Тогда в ваших интересах управиться как можно быстрее, — любезно сказал я. — Тут ведь до Кипра рукой подать, всего-то день пути на закат. Полагаю, ваши родные еще там. Чем быстрее построите корабль, тем быстрее вернете жен и детей.

— Я Аддуну, — низко склонился нескладный мужчина, — писец покойного царя Аммурапи. Я знаю всех этих достойных людей и прекрасно помню, сколько и какого товара производит каждый из них. Никто не скроет даже сикля податей от моего глаза. Я знаю, кто из них спрятал корабельный лес, и кто из них нашел в развалинах бронзу. Буду рад служить вам, величайший.

М-да… А ведь точно, люди никогда не меняются. Он только что вместе ними дерьмо с помойки жрал, а теперь, как в том анекдоте: два аморея — партизанский отряд, три аморея — партизанский отряд с предателем. Какой, однако, полезный человек!

— Писец Аддуну назначается моим наместником в Угарите, — сказал я, и тот подбоченился и свысока посмотрел на присмиревших горожан. — Но только пока не построят корабль и, только если он не будет уличен в мздоимстве. Если подтвердится, почтенный, что ты торгуешь моей волей, я сам отвезу тебя к ахейцам на Кипр и сброшу в море в двух стадиях от берега. По частям.

Глава 4

Феано с довольным видом поглаживала наливающийся новой жизнью животик. Все прошло именно так, как она и задумала. Царь Менелай был на редкость простым парнем, а потому, пребывая в расстроенных чувствах, мог делать всего три вещи: драться, пить и спать со своими наложницами. Подходящей войны для него не нашлось, рабы и крестьяне прятались, как только его видели, и поэтому царь беспробудно пил. А поскольку всех симпатичных баб беглая царица забрала с собой, отдуваться за всех пришлось Феано, которая, в общем-то, оказалась совсем не против. Она и не поняла поначалу, зачем басилейя всех наложниц мужа увезла с собой, а потом догадалась. Мстить она будет тем, кто дарил ласки ее супругу, припоминая им долгие годы унижений.

— Бр-р! — передернула плечами девчонка, продевая челнок через переплетение нитей, натянутых в раме ткацкого станка. — Даже жалко этих дур стало.

— Феано! — услышала она рев царя, прервавший ее размышления за прялкой. — Иди сюда! Быстро!

Она только пару месяцев, как перестала ронять женскую кровь, а потому ее стан еще не потерял привычной стройности. Феано вскочила, отложив работу, и ее босые пятки зашлепали по вытертым до блеска плитам пола. Через три удара сердца она прибежала в мегарон, где Менелай развалился на ложе и с отвращением вертел в руках пустой кубок. Длительный забег по винным погребам дался царю нелегко. Лицо его отекло, а под глазами набрякли синеватые мешки. Он пил уже не первую неделю. И даже не вторую.

— Гонец прибежал из Микен, — хмуро посмотрел на нее Менелай. — Мой брат приедет через пару дней. Позаботься, чтобы был богатый стол. Мы не можем ударить в грязь лицом.

— Слушаюсь, господин, — прощебетала Феано, не веря своим ушам. Она только что встала на ступень выше обычной служанки. Она сама будет отдавать приказания рабыням. И от того, как она справится, зависит ее будущая жизнь. Только бы лишний раз на глаза царю Агамемнону не попасться. Мало ли чего…

* * *

Ванакс Агамемнон не стал унижать брата, привозя с собой большую свиту. Он слишком многим был ему обязан. Если бы не отвага Менелая, ему ни за что не удалось бы изгнать двоюродного братца Эгисфа из Микен. Потому-то царь и подарил забытую в Спарте рабыню, даже не особенно вникая в мелочи. Ну, понравилась Менелаю бабенка, и слава богам. Пусть развлечется и развеет горечь обиды.

— Приветствую тебя, брат!

Менелай — могучий воин, но и Агамемнон весьма широк в плечах, а с годами еще и оплыл, статью все больше напоминая медведя. Они уже не раз обсудили дикую историю, что произошла в доме спартанского царя, но сегодня разговор пошел совсем о другом. Феано, которая уставила стол кушаньями, навострила уши, стоя в прохладной тени коридора. Она, казалось, даже не дышала.

— Тот Эней, которого ты пощадил, Сифнос и Милос взял, — сказал Агамемнон, шумно прихлебывая из кубка. — Вот так твоя доброта, брат, нам боком выходит.

— Да иди ты! — удивился спартанский царь. — Там же твердыня такая, что не взять ее. Как он смог-то? Осадой, что ли?

— Предатель Кимон, правитель Милоса, изнутри стражу перебил, — хмуро сказал Агамемнон. — А потом басилея Левкаста при всем честном народе, как барана зарезал.

— Да зачем ему это? — Менелай даже вином поперхнулся. — Он совсем спятил, что ли? Они же с Гитисом соседи были и родня недальняя.

— Эней это сделал, — веско обронил Агамемнон. — Кровью повязал моего человека.

— Ну, Кимон! — охнул Менелай. — Ну и сволочь! На куски порубить гада! Или собакам скормить. Меч об такого зазорно марать!

— Ты не понимаешь, брат, — сказал Агамемнон. — Эней — мальчонка еще, ему не по годам такие дела. Это старикашка Приам воду мутит. Знает, что мы поход на него готовим, вот и снарядил зятя своего, чтобы нам в самое сердце ударил. Оттягивает конец, жадный шакал.

— Думаешь? — погрузился в размышления Менелай. — А на кой-они тогда мою жену украли? Знают ведь, что мы войной пойдем. Я что-то запутался совсем.

— Приам — хитрая сволочь, — чавкая и брызжа мясным соком, произнес Агамемнон. — Мясо вкусное, с травками! И вино холодное! Угодил, брат!

— Пустое! — порозовел от похвалы Менелай, и у Феано даже сердце сжалось в приятной истоме. Она справилась! Справилась!

— Так вот! — продолжил ванакс. — У меня под боком враг появился, который золотишком Сифноса подпитываться будет. Если еще пару островов заберут, нашей торговле конец. Без разрешения троянцев ни один корабль на восток не пройдет. А жену твою Приам приказал украсть, чтобы за свою сестру отомстить. Ее Теламон, царек саламинский, мордовал много лет. А потом Аякс, его сынок тупоумный, отцово дело продолжил. Два дурака! Чтоб их молния поразила! Вот Приам и взъелся на нас. Он теперь Хеленэ окрестным князьям и купцам показывает так, как моя жена показывает ручную обезьянку, которую ей из Нубии привезли. Скажет Приам, Хеленэ откроет рот, скажет — закроет. Она теперь в их полной власти, а сынок его Парис на Спарту в любой момент может права заявить. А если она ему сына родит, то ты и вовсе здесь непонятно что делаешь. Чужак приблудный в доме басилея Тиндарея. Знать может законного царя поддержать, особенно если им моего же золотишка отсыплют. И тогда у меня прямо под носом вместо друга будет враг. Понял теперь их затею?

— Я этому Парису кишки выпущу! — заревел Менелай. — Я царь Спарты! Я, а не этот козий выкидыш! Собирай войско! Пойдем на Трою!

— А золото Сифноса? — ледяным тоном произнес Агамемнон. — Золото Приамов зять прибрал. Надо сначала остров назад отбить.

— Да ловушка это! — рявкнул Менелай. — Мы под этим островом год просидим. Тот город не взять! Если Эней не дурак, то он уже полные пифосы(1) зерном засыпал и воинов нагнал! Нас же заманивают туда, чтобы мы на Трою не шли!

— Кимон тот город Энею подарил, — процедил сквозь зубы Агамемнон. — Он же нам его и вернет. И тогда я пощажу его. И даже оставлю его править на Милосе. Я не гневаюсь на копье, которым меня разят. Я гневаюсь на человека, который держит его в руках.

— О как! — растерянно сказал Менелай. — Так ты его не станешь собакам скармливать, что ли? Он же предатель!

— Я не буду делать того, что от меня ждут враги, брат, — холодно сказал Агамемнон. — Это затея троянца Приама. Это он играет людьми, как ребенок играет глиняными куклами. Я лучше его самого скормлю собакам.

— Мы вернем золотой остров! А потом сожжем Трою! — ударил кулаком по столу Менелай. — Я привезу эту тварь домой и буду драть ее, пока она не родит мне трех сыновей. А когда родит, зашью в мешок и утоплю в море! И пусть хоть одна сволочь посмеет мне слово поперек сказать!

— Да, — кивнул Агамемнон. — Так и сделаем. Выпьем, брат.

— Выпьем!

Царица Хеленэ вернется в Спарту? У Феано, стоявшей в коридоре и слышавшей каждое слово, даже лицо вытянулось от разочарования.

— Да на кой-она мне тут нужна? Да еще и с тремя сыновьями! Я так-то сама хочу своему царю сыновей родить! — пробурчала она, пробираясь в комнату, где ее поселили. — Надо гонца на Сифнос послать. Если Энея убьют, плакал мой выкуп, опять рабыней стану. И тогда вся моя новая жизнь непонятно чем закончится. А вдруг Менелай жену простит? Он просто недалекий воин, а вот Хеленэ — редкостная сука. Если простит, она меня с дерьмом сожрет! Так! Где тот браслет, что дарданец подарил? Вот он! Эней точно узнает его.

Уже под утро, когда Менелай разметался во сне, она села на ложе и тихонечко толкнула его в бок. Ей пришлось изрядно потрудиться этой ночью, ведь царь взял ее в постель, будучи весьма нетрезв. Она старательно охала и ахала, всеми силами приближая финал, но получилось у нее это нескоро. Царь сегодня был очень пьян.

— Господин! — толкнула она его в бок и даже зажмурилась от своей смелости. — Господин!

— А? — открыл Менелай глаза. — Случилось чего?

— Я когда рядом стояла, ваш разговор с ванаксом слышала, — сказала Феано. — Ежели вы войной на Сифнос пойдете, так, может, купца туда с зерном и маслом послать? Пусть разведает, что там и как. Не то людей понапрасну положите.

— Да, толково придумано, — пробурчал Менелай сквозь пьяную дрему и снова закрыл глаза. — Скажи ему, что я велел…

Он перевернулся на бок и громко захрапел, а Феано встала с ложа и удовлетворенно улыбнулась. Она хорошо изучила своего господина. Он проснется с головной болью и тошнотой, а она ему и пояснит, что это он сам велел послать купца на разведку. Мысль ведь дельная, ему и в голову не придет, что это какая-то баба придумала. А она… А она закатит глаза и расскажет ему, как он мудр и предусмотрителен. Проще простого!

* * *

Облако ужаса, что повисло было над Сифносом, унес бурный ветер перемен, и жизнь на острове понемногу вошла в привычную колею. Я все же привез с собой несколько семей гончаров и кузнецов, от которых в Угарите было мало проку. Из свинца вроде бы глазурь делают для горшков, а у меня его девать некуда. Пусть работают люди.

Я остался почти без войска. Три десятка карийцев я оставил в Угарите, Абарис поплыл на родину за пополнением, за кузнецом Урхитешубом и его помощниками, а Кулли и Рапану, прихватив два корабля охраны, ушли за зерном в Египет. У меня тут едва полусотня дарданцев осталась. Совсем мало, если прямо сейчас ахейцы нападут. Только я очень надеюсь, что они пока не нападут, времени еще немного прошло. Тут так быстро ничего не происходит. Воины разбросаны по своим наделам, и многие из них никуда не пойдут, пока не соберут урожай. У нас сейчас примерно начало июня, так что мой риск обоснован. Да и весть шла в Аххияву долго, ведь ни телеграфа, ни телефона здесь нет.

Голуби! Все время забываю про голубей. Завести их легко. Нужно всего лишь сложить высокую башню из глиняных горшков и получить бесконечный источник органических удобрений. Голубиная башня — это сооружение высотой метров шесть-семь, утыканное по бокам насестами из вмазанных в кладку жердей. Голуби вьют в горшках гнезда, собираясь на этих башнях несметными стаями. Так по всему Ближнему Востоку делали веками, решая несколько проблем сразу. И с насекомыми-вредителями боролись, и гуано отправляли на поля, повышая урожайность. А я, ко всему прочему, могу еще и голубиную почту наладить. Только вот как письма писать? Глиняную табличку к птичьей лапе привязать? Очень смешно! Выучить линейное письмо В, которым пользуются в Микенах? Лениво. Его все равно никто, кроме самих писцов не знает. Тут никому и в голову не приходит записывать ничего, помимо количества тюков шерсти, кувшинов масла и штук полотна. В Аххияве в это время народ живет сугубо приземленный. Бумаги здесь нет, бересты нет, да и море рядом. Пока голубь долетит, бумага размокнуть может от влаги. Надо тонкую кожу использовать и систему условных знаков. Учить грамоте воинов — нечего и думать. Я даже пытаться не стану, проще толковых мальчишек найти.

Впрочем, не это основная моя проблема. Вода! Вот настоящая беда. Ее мало, а людей будет много. Возить сюда воду, как это делают в Тире, стоящем на острове? Бред! Перекроют подвоз, и нам здесь крышка, сами сдадимся, измученные жаждой. Если я привезу сюда сотни мастеров из Угарита и воинов, мне придется ликвидировать сельское хозяйство на Сифносе, ведь местная экология и так пребывает в состоянии шаткого равновесия. Городок снабжается одним-единственным родником, а другой такой же находится высоко в горах.

— Вода! Вода! — бурчал я. — Да где же ее взять?

Вспомнить опыт Венеции? Там собирали дождевую воду через систему дренажей и колодцев. Получилось круто, но есть небольшая проблема: тут очень скудные осадки. Мало дождей, просто катастрофически мало. Значит, нужно забирать атмосферную влагу, конденсируя ее ночью. Что у нас есть? Крым есть и опыты Зибольда, который получал с одной установки по полтонны воды в сутки. Тот же Крым и Феодосия, она же Кафа… Пирамиды из гальки, под которыми прокладывали керамические трубы. Шестидесятитысячный генуэзский город снабжался водой только ими, не имея никаких других источников. Помнится, у Зибольда лопнуло основание из-за огромной массы камней. Ну, так можно относительно ровную скальную площадку подыскать. Ветер, дующий с моря, и камни — это как раз то, чего на моем острове просто завались.

— Алкаста позовите мне! — крикнул я страже.

Кстати, я вполне неплохо обосновался. У меня и дворец есть с мегароном, устроенным по ахейскому обычаю. Правда, тут бедновато, без росписей и отделки разноцветным камнем, но это можно исправить. Позже, не сейчас. Есть вещи куда более важные, чем красота. Например, для начала неплохо бы голову сохранить, на нее много охотников появится, причем в самое ближайшее время.

Есть здесь и немалое хозяйство, пастбища и поля. Во дворце живет с полсотни рабов, которые поддерживают на плаву царский быт. По крайней мере, моих овец пасли, шерсть из них сучили, а ткани исправно пряли. Мне теперь много ее нужно, с учетом будущих расходов на паруса.

— Господин? — мастер Алкаст смиренно склонился, спиной показывая все недоверие, что он ко мне испытывал. Я же мальчишка еще, хоть и совершеннолетний по этим времена. Он меня в грош не ставит, но отчаянно боится мне это показать, скрывая свое презрение за раболепием.

— Как у нас с водой? — задал я риторический вопрос.

— Плохо, — коротко ответил он, не меняясь в лице.

— Тогда иди сюда и садись, — повел я рукой и расстелил перед ним лист папируса из дворцового архива, тщательно оттертый от старых записей.

— Что это, господин? — осторожно спросил Алкаст, недоверчиво разглядывая мой неумелый рисунок.

— Ты когда-нибудь видел, как галька с нижней стороны становится влажной по утрам? — спросил я.

— Конечно, господин! — поднял он на меня удивленный взгляд. Он хорошо контролировал эмоции, но руки держал скрещенными на груди, а губы крепко сжатыми.

— На одном камешке очень мало воды, но представь, что у тебя гора таких камней, и каждый из них отдает по капле.

— Я думаю, с целой горы можно получить много воды, — осторожно произнес он. — Но что нам дает это знание?

— Мы сделаем такую гору и проведем воду в город, — ответил я. — Ты снимешь всех своих людей с добычи серебра и промывки золота. Вода важнее.

* * *

Подходящая площадка нашлась неподалеку и, более того, их тут было несколько. В Крыму конструкция перестала работать, потому что пошло просачивание в почву через лопнувшие плиты. Тут плит не будет, а мои мастера устроят разуклонку, чтобы вода стекала прямо в каменную траншею, а из нее — в трубы. Ведь тут не нужна идеально гладкая поверхность. Достаточно и того, чтобы вода просто находила себе путь. Сказано — сделано. Сотня рудокопов и мастеров, слабо верящих в происходящее, за пару дней выровняли площадку диаметром метров в двадцать, а потом пробили в середине наклонную канаву. Пуццолановую золу издревле добывали на соседнем Милосе, а известняка и здесь было предостаточно, да и пережигать его умели.

— В котлах пепел с известью смешивайте! А потом нагрейте на огне! — скомандовал я мастерам, и они торопливо склонились, выражая согбенными спинами все негодование, что испытывали в этот момент. Мыслимо ли дело, портить бронзовый котел!

А мне глубоко плевать на них, я ведь уже вжился в это время. Потомок царей бесконечно выше всех этих людишек. Выше настолько, что может не интересоваться их мнением вовсе. Они все равно не понимают, зачем это нужно. Тут неизвестен секрет римского бетона, хотя у них есть все для его приготовления. Водостойкий бетон, который самопроизвольно затягивает трещины отложениями кальция, можно получить только так, при помощи горячего смешивания. Слава богам, нужно его совсем немного, уж больно тяжко в бронзовом котелке смесь готовить.

— Щели замазывайте! — сказал я, и тут уже понимание стало появляться. Площадка получилась относительно ровной и гладкой, а вокруг нее выросли невысокие подпорные стенки, которые будут держать тяжесть огромного галечного конуса.

— Господин! — ко мне подошел один из рудных мастеров. — Мы поняли, что вы хотите. Достаточно размешать смесь в кипятке. Не нужен для этого котел.

— Задача ясна? — спросил я Алкаста, милостивым кивком дозволяя упростить технологию.

— Да, господин, — на этот раз он склонился не так низко, как обычно. Я даже смог увидеть глубокую задумчивость в его глазах.

* * *

— Господин! Господин! — в комнату вбежал запыхавшийся писец. Он у меня здесь один, и зовут его Филон. У него подрастает грамотный сын, и он уже вовсю учится у отца, чтобы потом принять его дела. Да, тут должности передаются по наследству веками. Мой писец невысок, немолод и страдает одышкой, потому как любит полбяную кашу всей своей чернильной душой. Люди говорят, полведра за раз сожрать может. Потому-то он толст и неповоротлив, как тюлень, что, впрочем, на его умственных способностях не сказывается никак. Он грамотен и знает счет, а после того, как я его познакомил с таблицей умножения, смотрит на меня со священным ужасом, вспоминая, что и когда закрысил из царского имущества. Я ему пригрозил ревизией, и он проникся не на шутку.

— Чего тебе, Филон? — недовольно спросил я, потому как солнце только прошло зенит, а все приличные люди в это время отдыхают. Сиеста же! Впрочем, она тут совсем по-другому называется.

— Корабль из Спарты прибыл, — ответил писец. — Привез зерно и масло на продажу.

— И что? — не понял я. — У нас что, своего масла нет? А зерно да, купи.

— Торговец к вам просится. Говорит, это очень срочно, — развел руками Филон, протягивая мне мой же собственный браслет. Елки-палки! Феано!

— Зови! — я не встал с постели, я с нее спрыгнул.

Одеться, умыться и провести рукой по волосам. Готово! Купец, сутулый мужичок средних лет уже ждал меня в мегароне, переминаясь с ноги на ногу. Он оглядывался по сторонам с любопытством, и сумел удовлетворить его довольно быстро, потому как разглядывать здесь особенно нечего. Каменная кладка, жертвенник, которым я регулярно забываю пользоваться по назначению, и дыра в потолке, откуда льется свет. Вот, собственно, и все. На Милосе и то помещение приличнее будет.

— Говори! — кивнул я, сев в резное кресло своего предшественника. Богатое кресло, удобное, с ножками в виде львиных лап. Тут такое очень любят.

— Женщина из царского дворца, по имени Феано, сказала, что вы щедро вознаградите меня за весть, если я передам ее слово в слово, — посмотрел он на меня, согнув спину в поклоне.

— Я еще ничего не услышал, — пожал я плечами. — Может, и вознагражу. Слушаю тебя, почтенный…

— Кадм, сын Левкея, — угодливо ответил купец. — Я торгую товарами, которые производит дворец царя Спарты, великого Менелая.

— Ну, конечно, — кивнул я, умудрившись сохранить серьезное выражение лица. — Великого Менелая, несомненно. Говори, уважаемый Кадм, сын Левкея. Я весь внимание.

— Феано, дочь почтенного Лина из рода царей Дардании, шлет привет своему любимому родственнику Энею, сыну Анхиса. Она печалится, что обещанный выкуп еще не пришел, и что ее дитя может быть рождено в тяжком рабстве. Она готовит тебе свой дар: большое покрывало, на котором выткет десять аргосских кораблей. А еще она изобразит на нем двух героев: Диомеда, сына Тидея, басилея Аргоса, и вернейшего из слуг ванакса — Кимона, царя острова Милос. Работа эта большая и займет не меньше двух месяцев. Скорее даже три.

— Передай моей родственнице Феано, — ответил я, переводя в уме услышанную ахинею на понятный язык, — что выкуп придет раньше, чем она закончит свое покрывало. Честь женщины из такой знатной семьи не должна терпеть урона. Это ведь урон и моей чести.

Я снял с руки тяжелый серебряный браслет и бросил купцу, который поймал его с ловкостью футбольного вратаря. Убыль браслетов у меня просто катастрофическая, не успеваю доставать из закромов новые. Надо срочно придумать деньги. Только вот набег микенцев отобью, и сразу же займусь. Хотя… положа руку на сердце, не особенно они сейчас и нужны. Зерно становится куда важнее золота.

1 Зерно и вино хранили в огромных глиняных сосудах, пифосах, которые закапывали в землю. В Трое 7а, относящейся к описываемому периоду, такие сосуды найдены в большом количестве, и это говорит о том, что в городе планомерно готовились к осаде.

Глава 5

Купец Кулли отлично знал, что такое ипотека. Правда, в Вавилоне долг под залог недвижимости называли по-другому, но смысл оставался тем же. Дом можно было и заложить, и выкупить потом. Так делали издревле. Но вот получить свободу в ипотеку… С таким Кулли пока не сталкивался. Он вспоминал последний разговор с хозяином.

— Ты не понимаешь! — господин уже начинал сердиться. — Это у вас в Вавилоне раб может быть купцом, врачам или строителем, и жить при этом припеваючи. Здесь раб — не человек, он вещь! Понимаешь? Вещь! Да, где-то в сельской глуши его могут посадить за общий стол и считать младшим родственником, но в городах все совсем не так. С рабом не будут вести дела, потому что его слово ничего не стоит. Ты подпишешь договор с собакой? А с вон тем кувшином? Одно дело быть пленником, который выплатил за себя выкуп, а совсем другое — рабом, которого отпустили на волю. Пленник рабом не считается. Он свободный человек, которому просто немного не повезло в жизни. Вот ты и станешь таким пленником.

— Но у меня же нет серебра на выкуп, — покорно смотрел вниз Кулли, который нехотя признал правоту хозяина.

— Ты будешь свободным, но останешься моим должником и слугой, — пожал плечами Эней, и Кулли проникся новым для себя знанием. Он прямо как тот дом, на который наложено обременение и подписан договор на глиняной табличке. Удивительное ощущение!

Кулли очнулся от воспоминаний, получив чувствительный тычок в бок. Сфанд, командир карийских наемников, склонился над ним, закрывая солнце.

— Эй, купец! — заявил кариец. — Под парусом идем, парням скучно. Рассказал бы чего, а?

— Это я могу, — кивнул Кулли, и гребцы навострили уши. — Так вот, торгую я однажды на рынке и вижу бабу красоты неописуемой. Сиськи —во! Что твоя голова! И в золоте вся. За ней сзади служанка идет и крепкий раб. Непростая баба, думаю, раз с такой свитой на рынок пошла. Наверное, писца какого жена, или купца богатого. Ну, думаю, вот бы к ней подкатить половчее. Закрыл я лавку, проследил, где она живет, а потом поспрашивал у людей, чей это дом. Оказывается, и правда, купца богатого дом, а купец тот уехал в Каркемиш за грузом тирского стекла. Ну, думаю, порадуюсь я сегодня.

— И что было дальше? — жадно спросили парни, сгрудившиеся вокруг.

— Прихожу я к ее дому вечером, прямо перед первой стражей, — Кулли взял длинную паузу и осмотрел публику, которая слушала его с детским любопытством, — стучу в дверь и говорю рабу: «Я знаменитый заклинатель духов Набу-Энлиль. Духи велели мне прийти сюда и изгнать зло, поселившееся в этом доме». Ну, слуга, понятное дело, перепугался до икоты и побежал к хозяйке доложиться, а я за ним иду с амулетом в руке. Захожу в спальню, а там кто-то из окна вылезти пытается. Голый! Окно маленькое, жопа большая, он и застрял.

«Вот оно, зло!» — ору я. — «Духи велели изгнать его!» — И давай дубасить прямо по заднице. Он в окно и вывалился, а жена того купца, тоже голая, падает мне в ноги и голосит, что я спаситель ее. И что я от злого духа ее избавил. А потом два сикля серебра мне сует, за изгнание того духа, значит. Сказала, что проник он к ней в окно в виде птицы Зу, орла с львиной головой, а потом обратился в доброго молодца и в постель залез. А поскольку она своему мужу верна, то такое только промыслом злого духа и могло случиться. А вообще-то она женщина высоконравственная и уважаемая, хоть кого спроси! Она в храм Иштар, голову в знак смирения веревкой повязав, еженедельно ходит, чтобы богиню славить. И она там не одному паломнику отдается, как остальные нерадивые прихожанки, а не меньше чем троим подряд, потому как набожна очень, и великую богиню почитает всей душой.

— Так мы не поняли! — жадно спросили гребцы. — Она тебе дала или нет?

— Не-а, — сожалеюще развел руками Кулли. — Не дала. Говорю же, она мужу не изменяет. Очень порядочная баба оказалась.

— А жопа в окне? — не поняли гребцы.

— Это был злой дух, — с самым серьезным лицом ответил Кулли. — В виде птицы Зу. И я за два сикля серебра его изгнал. История, в общем-то, об этом была.

— Не нравится! — возмущенно заорали парни, которые остались недовольны финалом. — Другую историю рассказывай! Там, где баба дала!

— Ну, слушайте, — вздохнул купец.

— Погоди! — остановил его Сфанд, который все же суть истории уловил. — А что в Вавилонии с гулящими женами делают?

— Да в Евфрате топят, что же еще, — отмахнулся от него Кулли. — А у вас не так разве? Так вот! Иду я, значит, из лавки домой, и вижу молоденькую жрицу богини Инанны…

* * *

Рапану горделиво выпятил грудь. Он впервые провел целый караван до самого Египта. Отец гордился бы им. От Сидона до Пер-Рамзеса — неделя неспешного хода, и если бы не две попытки нападения, они даже заскучать не успели бы. Первыми напали ахейцы с Кипра, а потом, когда проходили окрестности хананейской Газзаты1, им навстречу бросилась целая стая лодок, забитых тамошними пеласгами. Они понемногу просачивались на эти земли, селясь промеж гарнизонов египтян2. Если бы не корабли с охраной, караван нипочем не прошел бы те воды. Когда на корабле два-три десятка лучников, то морские разбойники предпочитают бежать, а то и вовсе не вступать в бой. Стражники засыпали нападающих ливнем стрел, и те, потеряв многих, развернулись и ушли к берегу. Они поищут добычу попроще.

Сейчас стоит время Шему, или время Засухи. В Египте нет весны, лета, зимы и осени. Здесь эти понятия не имеют смысла. Тут время течет совсем по-другому, оно подчинено ритму Нила, дающего жизнь этой земле. Потому-то здесь знают лишь время засухи, время всходов и время высокой воды, когда половина страны превращается в огромное озеро.

Время Шему — это пора сбора урожая и, судя по тому, что Рапану видел с борта корабля, урожай в этом году был хорош. Голые крестьяне, копошившиеся везде, куда ни кинь взгляд, даже пели за работой. Раз есть пшеница и бобы, значит, еще год жизни отпущен народу Земли Возлюбленной. Видимо, фараон Рамзес хорошо чтит своих богов, и они благоволят ему. Не то, что его предшественнику Мернептаху, в правление которого страна голодала десять лет кряду, а потом налетели «северяне, пришедшие отовсюду» 3, и Египет едва отбил их набег.

Время Шему узнать легко. Сейчас Египет желто-серый, а зелень его садов становится блеклой и тусклой. Ветер несет из пустыни тучи песка, а крестьяне спешат убрать урожай, со страхом и надеждой поглядывая на жрецов, проверяющих показания ниломеров. Вот-вот пойдет высокая вода, которая сюда, в Дельту, докатится на месяц позже, чем в южные септы. Там Нил уже вовсю заливает освобожденные от посевов поля, заполняя земляные клетки, которыми крестьяне пытаются задержать живительный ил, напитанный бесценной влагой.

— Вот он какой, Пер-Рамзес, — прошептал стоявший рядом Кулли, невольный спутник Рапану и партнер. Господин навязал его, и молодой купец всю голову сломал, размышляя, как бы избавиться от общества вертлявого, болтливого вавилонянина, который потешал экипаж своими бесконечными рассказами, как правило, весьма похабного свойства.

— Да, вот оно, сердце мира, — Рапану повел по сторонам с таким величественным видом, как будто этот город построил он сам.

Длинная зубчатая стена с округлыми башнями опоясывала столицу, построенную Рамзесом Великим лет сто назад. Город соединял Египет с Ханааном, и из него куда проще отбивать набеги ливийцев, налетающих из пустыни. А еще здесь не так сильны фиванские жрецы, который подмяли под себя весь юг страны.Цоколь крепостной стены построен из гранитных камней, которым не страшно подтопление. Внешняя и внутренняя часть выложена из блоков известняка, привезенного сюда баржами с юга, а пространство между ними забито окаменевшим нильским илом, перемешанным с соломой.

— Великий Мардук! Помоги мне! — шептал Кулли, который, хоть и привык к исполинским стенам городов Междуречья, оказался впечатлен не на шутку. Он, проходя через ворота, посчитал шаги. Семнадцать шагов толщина стен! Семнадцать!

— На тот конец города полдня добираться4, — просветил его Рапану, — поэтому мы туда не пойдем.

— А что там? — жадно спросил Кулли, показывая вдаль, где возвышались уступы огромного здания с колоннами.

— Там Великий Дворец, — охотно пояснил Рапану, — а вокруг него кварталы, где живут вельможи, писцы и воины, стоят мастерские, склады и царские конюшни. А на другом конце города живут купцы-хананеи. Там даже храм Баала есть. Я схожу туда, чтобы великий бог дал мне удачу в этом деле.

— Нам дал удачу! — со значением посмотрел на него Кулли. — Нам, Рапану! Ты даже хеката5 ячменного зерна не купишь без меня! Я тебя насквозь вижу, угаритский проныра!

— Не знаю я, что ты там видишь, бродяга черноголовый, — скривился купец. — Сегодня заплатим пошлины в порту, а завтра пойдем целовать сандалии самого господина Ими-ра пер-херет, начальствующего над арсеналами великого царя.

— Это самый главный здесь? — с любопытством спросил Кулли.

— Нет, — покачал головой Рапану. — Над ним стоит великий господин Ими-ра меш, начальствующей армией. Только он не воинами командует. Он заведует оружием, складами с едой, конюшнями, мастерскими и прочими службами. А еще выше стоит визирь, чати по-здешнему. Его зовут То, и к нему нам нипочем не попасть. Он подчиняется самому царю, а царь здесь — живой бог. Нам даже не позволят поцеловать землю, по которой он ходил.

— А зачем нам землю целовать? — с подозрением посмотрел на него Кулли. — Я не хочу целовать землю. Она грязная.

— Ты не знаешь здешних обычаев, — хмыкнул Рапану. — Великий царь дозволяет целовать свои сандалии только в знак особой милости, а для чужестранца такое и вовсе немыслимо. Так что даже самые богатые вельможи целуют следы фараона, а нам о таком счастье не стоит и мечтать.

— Хм, — задумался Кулли. — Странно тут все. Пить хочется.

— Не вздумай здесь пить воду! — вскинул голову Рапану. — Помрешь от поноса. Только пиво!

— У нас то же самое, — отмахнулся Кулли. — Пойдем, парням скажем. Они северяне, могут не знать. Ну что, пошли к этому… как его… который закупает оружие!

— Тебе надо многое узнать об этой стране, — с издевкой посмотрел на него Рапану. — Думаешь, все так просто? Сначала мы найдем мелкого писца и дадим ему подарки. Потом он нас сведет с тем, кто держит опахало над секретарем господина Ими-ра пер-херета, и тому мы тоже дадим подарки. Потом подарки нужно будут дать самому секретарю…

— И каждый новый человек обойдется нам дороже предыдущего, — продолжил за него Кулли. — А потом мы попадем к самому господину начальнику над складами, и он выдоит нас досуха.

— Ты, хоть и бродяга с длинным языком, но быстро учишься, — хмыкнул Рапану. — Видишь, как быстро ты понял, как делаются здесь дела.Да, там подарки будут такими, что тебе плохо станет.

* * *

Амоннахт, великий господин Ими-ра пер-херет, начальствующий над арсеналами самого фараона, телосложением слегка напоминал гиппопотама, которого Кулли видел отдыхающим на мелководье Нила. Он носил парик на бритой голове, а одутловатое лицо его было тщательно выбрито. Это очень непривычно для «черноголовых», у которых уход за бородой представлял собой целый ритуал. На губах вельможи застыла брезгливая гримаса, а его глаза подведены краской, как у женщины. Кулли рассмеялся бы в голос, но, во-первых, он лежал лицом вниз, раскинув руки, а во-вторых, этого человека окружало такое плотное облако силы и власти, что шутить с ним не хотелось вовсе. Заплывшие глазки на жирном лице жили своей жизнью. Они оказались хитры и проницательны, а презрения к чужеземцам слуга повелителя мира даже и не думал скрывать. Настоящий египтянин презирает всех, кто не заботится о достойном посмертии, и тем заставляет страдать Ба, свою душу. У чужестранцев есть лишь Хат, бренное тело, которое после смерти рассыплется в прах. Ничтожные людишки эти чужестранцы.

Кулли, скашивая глаза, разглядывал золоченую кожу сандалий, собранную в мельчайшую складку юбку-схенти и драгоценные браслеты на запястьях господина Амоннахта. Да, жулик Рапану не обманул. Этот человек не удовлетворится сытным ужином и серебряным кольцом. Здесь придется изрядно потратиться.

— Вам дозволяется встать! — секретарь вельможи, стоявший рядом с ним, сделал жест, махнув рукой снизу вверх. Он отлично говорил на аккадском, родном языке Кулли. Именно на нем велась вся мировая торговля и деловая переписка.

Купцы поднялись на ноги и, не смея отряхнуться, опустили взгляды вниз, на уровень золотого ожерелья, тускло сверкающего на сиятельной груди.

— Вам дозволяется преподнести дары, — сказал секретарь, и купцы, униженно кланяясь, подали ему несколько тончайших ахейских кувшинов, три штуки пурпурной ткани и стеклянный кубок.

— Вам дозволяется говорить, — продолжил секретарь, когда вельможа едва заметно кивнул, давая понять, что удовлетворен полученным.

— Оружие, высокородный, — Рапану прокашлялся и двумя руками, поклонившись, протянул стрелу. — Мы привезли груз оружия. Мы хотим обменять его на зерно.

— Полхеката за каждую, — важно произнес вельможа, внимательно осмотрев наконечник.

— Осмелюсь возразить, высокородный, — медовым голосом сказал Кулли. — Это не то железо, что раньше попадало вам в руки. Этот наконечник не уступит бронзовому. Поэтому два.

— Два чего? — выпучил накрашенные глаза вельможа.

— Две меры зерна за каждую, — спокойно ответил Кулли. — Вы можете испытать ее. Она бесподобного качества.

— Ты спятил, «черноголовый»? — прошипел вельможа, который от возмущения даже пошел пятнами. — Бронзовый наконечник копья стоит хекат… пусть два хеката.

— Олова сейчас почти нет, высокородный, — покачал головой Рапану. — Его не везут из-за опасностей на торговых путях. Угарит разрушен, а в степях моря Аззи поселились дикие кочевники. Вам не нужно самим добывать металл и платить кузнецам. Мы привезли вам готовые стрелы, которые прилично использовать воинам великого царя. Это не дрянь с тростниковым древком, которой даже утку не убить! И это не ветка тамариска, в которую вставили осколок кремня! Здесь древко из лучшего дарданского кизила! Это дерево самое крепкое и упругое из всех! Такой стрелой можно сразить льва или коня, несущего колесницу! Она пробьет даже толстый нагрудник изо льна! Вам нужно лишь дать нам зерно, которого у великого царя больше, чем песка на морском берегу.

— И в этой цене учтены подарки вашей светлости за следующую поставку, — подхватил Кулли. — Мы просто засыплем вас добрым железом.

— Это очень дорого, — покачал головой вельможа, который слегка оживился при слове подарки. — Мы вовсю пользуемся наконечниками из камня!

— Но остров Милос тоже захвачен, высокородный, — сохраняя самое почтительное выражение лица, ответил Рапану. — И мы, рискуя жизнью, заехали туда и привезли вам груз острого камня, который там добывают. Кроме нас, его вам больше не привезет никто.

— Не так уж и много нам нужно стрел с наконечником из бронзы, — брюзгливо выпятил губу вельможа. — И уж тем более из железа, и за такую цену! Мы делаем кремневые наконечники, и они ничуть не хуже.

— Тогда нам придется продать их на Кипр, — умильно посмотрел на него Кулли. — Тамошние ахейцы очень нуждаются в оружии. Из-за того, что его не хватает, они и не нападают на Землю Возлюбленную. Купите его у нас, высокородный, и мы не продадим его этим разбойникам.

— Мы не боимся морских бродяг, — презрительно ответил начальник арсеналов. — Войско великого царя утопит вражеские корабли в Ниле, а их мужские корни принесут к подножию храма Сета6. Три хеката за четыре наконечника! Так и быть! И только в том случае, если они окажутся хороши.

— Пять хекатов за три стрелы, высокородный, — обронил Рапану. — Они весьма хороши! Воины великого царя сразят ими любого, кто посмеет прийти к вашим границам.

— Пять хекатов за шесть стрел! — парировал вельможа. — И пять штук пурпурной ткани мне.

— Пять хекатов за три стрелы, — ответил Рапану. — А вам две штуки пурпурной ткани, стеклянный кувшин с благовониями и красивые сандалии. И мы возьмем только зерном. Нам не нужно золото, черное дерево или бивни слона. Пшеница и ячмень!

— Все цари Ханаана, Лукки и Тархунтассы шлют униженные письма, чтобы получить зерно Страны Возлюбленной, — презрительно фыркнул чиновник. — Один хекат за стрелу! И часть я заплачу льняным полотном. Это последняя цена. Не нравится — убирайтесь отсюда, обнаглевшие чужаки!

— Мы ничего не просим, высокородный, — парировал Кулли. — Мы даем взамен лучший товар из всех. И мы готовы взять немного льняных тканей.

— И сушеных фиников! — добавил Рапану. — Мы готовы взять много сушеных фиников!

— И сухие бычьи жилы, — добавил Кулли. — Мы готовы хорошо за них заплатить.

— Жилы не дам! — поднял подбородок начальник складов. — Из них делают тетиву.

— Но вы еще не выслушали наше предложение! — торопливо сказал Рапану. — И нам нужно совсем немного, высокородный. Никто даже не заметит…

Дело пошло на лад, — с удовлетворением подумал Кулли, с азартом торгуясь. — Им нужно оружие, нам нужно зерно. А ведь тут можно очень неплохо развернуться. Египет — единственное место в этой части мира, где пока еще в достатке еды. Правда, дорога сюда уж очень тяжела. Великая Зелень, безопасная когда-то давно, на глазах превращается в бандитское гнездо.

1 Газзата, Азза — современная Газа.

2 Вытесненные из Греции и с островов пеласги, называемые в источниках пелесет, стали позже одним из источников образования библейского народа филистимлян. По этому племени данная местность получила название Палестина. Несмотря на колонизацию со стороны кочевников и «народов моря», присутствие египтян в отдельных городах Ханаана продолжалось до конца 12 века до н.э.

3 Термин «народы моря» искусственный, и придуман современными учеными. В Египте волны вторжения называли «северяне, пришедшие отовсюду», или «чужеземья», или «люди, пришедшие из Великой Зелени».

4 Площадь Пер-Рамзеса в описываемое время — около 30 квадратных километров. Он стоял на восточном рукаве Нила, который к этому времени начал мелеть. Из-за этого позже город был заброшен и разобран на стройматериалы.

5 Хекат — древнеегипетская мера объема, чуть менее 5 литров.

6 Египтяне отрезали пенисы поверженных врагов как трофеи. Такие барельефы сохранились до наших дней.

Глава 6

— Она соленая, господин! — мастер Алкаст разочарованно облизнул палец и зачем-то показал его мне. — Ее нельзя пить!

Огромная гора гальки, которую все еще таскали наверх корзинами, дала, наконец, свою первую влагу. Мы пока не успели проложить трубы к городу, и вода орошала склон горы, вытекая тонким ручейком, который бесследно исчезал, как только солнце начинало припекать.

— Соль осталась на камнях, — пояснил я. — Галька лежала на берегу, и ее омывала морская вода. Жди, Алкаст. Соль вымоется, и вода станет сладкой, как из нашего родника.

— Дай-то боги! — серьезно кивнул мастер, который смотрел на меня без прежней неприязни. — Откуда вы знаете такой способ добычи воды, господин? Если она и впрямь появится на островах, то… да я даже боюсь предположить, что можно сделать. Огороды разобьем, яблони посадим. Не все одними оливками и инжиром питаться. Жаль, мало у нас доброй землицы.

— Террасы! — показал я ему на гору. — Сложим уступы из камней, заполним землей и засеем. А потом и воду прямо туда проведем.

— Дива Потиния, помоги нам! — изумленный мастер призвал Великую Мать, которая еще не превратилась в целую свору греческих богинь. — Так это же у нас земли в разы больше станет!

— Корабль! — услышал я голос мальчишки-часового, который наблюдал за морем с башни Верхнего города. — Корабль вижу!

— Кто же это? — я быстрым шагом пошел в порт, чтобы встретить гостей. — Абарис из Дардана приплыл или в Угарите построили-таки то, что я им велел?

— Дурацкий какой-то корабль! — восторженно завизжал мальчишка. — Мачты аж две! И весел тоже два ряда!

— Все-таки Угарит! — удовлетворенно пробурчал я. — Неужели у них получилось?

А ведь не один мальчишка удивился. На его вопли побежали в порт и мастера, с величайшей охотой бросившие свой труд. Горшечники, медники, кузнецы, водоносы… Все они толпились на причале, толкая друг друга локтями и тыча пальцами в сторону моря. Они тоже никогда не видели ничего подобного.

Этот небольшой кораблик не годится для перевозки зерна, да и десяток коней на нем не перевезешь. Он необычно узок, а на его корме — странная башенка. Он вообще не годится для торговли, на нем слишком мало места. И он обогнал это время на целые столетия.

Я вспоминал.

* * *

— Простите, господин, — горячился мастер Заккар-Илу. — Но так никто не делает! Я соглашусь, что эти ваши бимсы сделают конструкцию жестче, но две мачты! И два ряда весел! Кстати, а зачем они вообще нужны? Одного ряда вполне достаточно!

— Они нужны для того, чтобы обгонять другие корабли, — терпеливо сказал я. — Чем больше весел и чем шире замах, тем больше скорость. Пойми, почтенный Заккра-Илу, мне не требуется пузатый корабль, в который можно нагрузить амфоры с зерном. Поэтому соотношение длины и ширины — один к пяти, не меньше. Я хочу получить самый быстрый корабль на всем Великом море.

— И для этого вам нужны такие длинные весла? — задумчиво провел пальцем по листу папируса мастер. — Восемь шагов в длину! Немыслимо! А нижнее весло короче на два шага. Если грести одновременно, усилие будет просто огромным. Ха! Я понял! Ничего не выйдет!

Он посмотрел на меня с видом полнейшего превосходства.

— Весла просто вырвет из рук! — заявил он. — Они слишком тяжелые!

— Придется закрепить их жесткими уключинами, — ответил я. — А рулевое весло придется и вовсе посадить на бронзовый штырь, который идет через оба борта насквозь.

— Жестко прикрепить… — задумался мастер. — Хм… Можно! Палубу мы делать умеем, это удобно для размещения груза. Но вот эти ваши бимсы, кильсон, бархоут… Я даже слов таких никогда не слышал. Как будто собака лает. Простите, господин, купцы рассказывали, что далеко на севере живут люди с песьими головами. Это они научили вас строить такие корабли?

— Нет, — покачал я головой. — Не они. Я просто не знаю, как эти детали назвать по-другому. Они нужны, без крепкого корпуса не получится самого главного. Видишь нос? Он должен быть как бивень у слона. Им я буду пробивать борта кораблей.

— Вы хотите ломать доски борта? — с сомнением посмотрел на меня мастер. — Но корпус вашего собственного корабля не выдержит. Все эти распорки и палуба, которые соединяют ребра судна, они, конечно, дадут нужную жесткость. Но все равно, удар будет слишком силен, господин. Откроется течь.

— Нос должен не столько сломать, сколько раздвинуть доски, — покачал головой я. — Раздвинуть, понимаешь! Поэтому он должен быть массивным, с литым бронзовым наконечником.

— Но как мы его изготовим? И как он будет держаться?

— Делаете слепок по готовому носу корабля и отливаете, — пояснил я. — Потом крепите к подводной части как продолжение киля.

— А паруса? Почему они косые? — вопрошал Заккар-Илу.

— С косыми парусами проще маневрировать, если нет попутного ветра, — в очередной раз втолковал ему я. — Но тебе придется изменить крепление реи к мачте. Такой парус будет работать совсем иначе. Это не все. Киль! Он должен быть сделан из дуба, и намного больше, чем ты привык, иначе боковой ветер просто перевернет этот корабль.

— Я, кажется, начинаю понимать, — осторожно сказал мастер, почесав затылок. — Все это очень ново, но я попробую! Тут все достаточно понятно. Корпус корабля должен быть крепче, и поэтому нужно поставить распорки, связав все его ребра между собой.

— Все так, — согласно кивнул я.

— Пока мы работаем, господин, — поднял на меня глаза мастер, — я умоляю, заберите отсюда наши семьи! Мы приведем готовый корабль прямо в порт Сифноса. У нас здесь хватает опытных моряков.

— У тебя есть все, что нужно? — спросил я его.

— Кроме ткани на паруса, пожалуй, — ответил он. — И канатов. Их придется купить. Лес у нас имеется, металл тоже. Мы раскопали целую кузницу при дворце и нашли немало обломков меди и бронзы. Тут, в Угарите, еще много чего осталось. Думаю, мы справимся, господин.

— У тебя два месяца, — ответил я. — Если не успеешь, могут прийти люди, которые сделают твою семью рабами. Я не смогу их защитить без этого корабля.

— Мы успеем, господин, — склонился мастер. — Нас здесь много, и все мы хотим найти себе безопасное пристанище. Поверьте, мы будем работать день и ночь, зная, что наши дети сыты. Кстати, а как называется такой корабль?

— Бирема! — усмехнулся я. — Этот корабль называется бирема.

У меня нет особенного повода для веселья, ведь я никогда не был моряком. Я знаю, как это должно быть в теории, но я никогда ничего не строил. Очень надеюсь, что чутье опытного корабела хотя бы немного исправит мое незнание.

* * *

Вялую, тягучую жизнь довольно-таки небольшого островка прибытие такого количества иноплеменников всколыхнуло основательно. Здесь обитали вперемешку потомки лелегов, карийцев и ахейцев, языки которых образовали причудливую смесь. Амореи из Угарита здешнюю речь не понимали, кроме купцов, знавших говор островитян. Они молились разным богам, и местным жителям обычай приносить в жертву своих детей казался бы диким, если бы не храмовая проституция, которая казалась еще более дикой. Надо с этим как-то заканчивать, а то еще перебьют друг друга в пылу религиозных диспутов.

Нижний город, и без того тесный, превратился в муравейник. Мне нужно разместить несколько десятков семей, и я сердцем чую, что сюда приплывут еще сотни людей. И где их всех поселить? Мастера начнут работать, а купцы станут продавать их изделия по всему Великому морю. Остров будет стремительно богатеть, и даже если мы отобьем набег микенцев, сюда придут гости с Крита, Кипра и из княжеств Лукки, что на западе Малой Азии. Думаю, даже ионийцы и сикулы на огонек заглянут, прослышав про богатства острова, которым владеет какой-то мальчишка. Воевать мне придется без передышки.

Кое-как я прибывших людей размещу. В тесноте, да в не обиде. В Нижнем городе расчистят все немногочисленные пустыри и сроют заросший кустарником холм. Там построят из камня такие же точно кварталы-инсулы, разбитые на квартиры. Мои самые ценные мастера разместятся там, потому что я не стану селить этих людей за стеной.

Мне довольно сильно повезло. Я снял сливки с разоренного Угарита. Не золото, не бронза и не ткани были его настоящим богатством. Люди — вот главная ценность. Искусные ремесленники, которые славятся на все Великое море. Этот мир провалится в бездну именно тогда, когда уйдут вот такие вот горшечники, которые делают великолепные вазы, или медники, способные отлить необыкновенной красоты статуэтку богини или изящный кубок. Здесь, на Сифносе, нет и малой части потребных мне мастеров, да и квалификация их оставляет желать лучшего. Островитяне умеют добывать золото и серебро, а еще умеют ловить рыбу. Это не совсем то, что нужно мне сейчас. Ведь я жду карательный рейд из Навплиона, а у меня всего одно нормальное судно, да и то не испытанное в деле.

— Почтенный Заккар-Илу, — повернулся я к мастеру, который стоял рядом со мной. — Давай узнаем, на что способен твой корабль.

* * *

Палинур, полтора десятка лет водивший корабли, чуть не плакал от восторга. Люди, которые привели сюда мою бирему, шли по старинке, подняв только один парус и ночуя на берегу. Они попросту боялись. Но теперь… Теперь бояться было не нужно, и матросы, весело матерясь на трех языках, тянули канаты, то поднимая паруса, то опуская. Получалось у них это на редкость бестолково.

— Разворачивай к ветру, — прокричал я, стараясь заглушить шум моря. — Ну же, вспоминай! Я тебе объяснял!

— Великие боги! — бормотал Палинур, шевеля огромным веслом, прикрученному к правому борту. — Как хорошо, что оно приделано намертво, Эней! Я бы просто в море улетел!

— Бог Йамму! Дай нам милость свою! — мастер Заккар-Илу стоял на коленях и бросал в воду серебряные кольца. — Прими мою жертву во имя твое! Ибо никто из смертных пока не видел такого!

А посмотреть и впрямь было на что. В этот самый момент корабль дал такой крен вправо, что мастер покатился по палубе кувырком, а гребцы внизу завыли от ужаса. Даже кормчий Палинур, невозмутимый обычно, побледнел и изо всех сил попытался выправить корабль движением руля. Тщетно.

— К левому борту прижались! Все! Быстро! — заорал я, и гребцы сгрудились в кучу, поминая всех богов. Корабль подумал немного и нехотя выпрямился, словно извиняя наше незнание.

— Ага, — глубокомысленно произнес Палинур. — Я так резко веслом больше двигать не буду. Ему это не понравилось.

— Да, — проглотил я набежавшую слюну. — Ты не двигай, хорошо? Так резко…

Кораблик резво бежал по волнам, поймав боковой ветер, а гребцы, бросившие весла, столпились на палубе и завороженно смотрели, как надулся непривычного вида парус. Вода кипела, разрезаемая острым носом, увенчанным бронзовым бивнем, а вопли счастливых матросов, пляшущих от восторга на палубе, разгоняли даже бесстрашных чаек, которые облетали нас за стадий. У моряков было целых две причины для радости. Первая: необычно высокие борта и приподнятая абордажная палуба скроют их от стрел и копий, и вторая: не так уж и часто им придется на этих самых веслах сидеть. Ветер сделает за них всю работу. Шестнадцать пар весел по два ряда. Шестьдесят четыре морских пехотинца плюс полтора десятка лучников на палубе, укрытых щитами. Восемьдесят человек! Это примерно на тридцать больше, чем брал обычно на борт любой корабль этой эпохи. Мы вышли в море с полным вооружением и запасом стрел. Корабел Заккар-Илу должен сдать свою работу, испытав ее в полевых условиях.

— Надо найти какую-нибудь лохань и утопить ее! — крикнул я Палинуру, и тот понятливо кивнул.

— Я знаю одно местечко неподалеку, — спокойно сказал он. — Там вдоволь всякого отребья. Нам даже стараться не придется. В этих водах от критян спасу нет.

Я удивился, но промолчал, притворившись, что так и было задумано. Я имел ввиду какое-нибудь рыбацкое суденышко из тех, что пора разобрать на дрова, но кормчий повернул на юг. От нас до Крита — рукой подать. День пути!

* * *

Я когда-то читал, что римская либурна под парусом делала три-пять узлов, а византийский дромон-разведчик при попутном ветре мог выдать и все девять. Оценить эти цифры я мог только косвенно, но то, что корабль идет чуть ли не вдвое быстрее, чем тот, что я получил в приданое — непреложный факт. Даже мой кормчий Палинур, на смуглом лице которого обычно редко проявлялись эмоции, явно потрясен. Он всегда был похож на африканскую маску, вырезанную из темно-коричневого дерева. Такой же спокойно невозмутимый, с резкими чертами лица. Но сегодня его губы то и дело складываются в счастливую улыбку, чего, откровенно говоря, за ним отродясь не водилось. Мужик он суровый и на редкость неприветливый. И у него всегда припасена ласковая зуботычина для нерадивого гребца.

— Вон они! — кивнул Палинур на три кораблика, которые вырвались из какой-то бухты на севере Крита.

Этот проклятый остров — настоящее пиратское гнездо, где в каждом городке — свой басилей, а в горных долинах и вовсе сидят мелкие князьки, которые плевать на всех хотели. На развалинах Кносса еще правит царь Идоменей, но вообще, Крит сейчас — это воплощение хаоса, где все враги всем. Мы бороздили его воды не первый час, нервируя островитян свой беспримерной наглостью, и вот, наконец-то, получили желаемое. Три к одному — хороший расклад. Если бы их было пять, я предпочел бы удрать.

— Делай, как договорились! — скомандовал я и буркнул себе под нос. — Упражнение номер один.

— Рискованно, Эней, — прикусил губу кормчий, а потом хищно усмехнулся. — Но, если получится, будет весело. Все парни на островах умрут от зависти.

— Паруса убрать!

Мы изрядно натренировались с парусами за последний день, да и Палинур приноровился к своему новому веслу, потому-то я и хочу рискнуть. Высший шик римских триерархов, капитанов кораблей: пройти мимо борта вражеского судна почти вплотную и сломать им весла.

— Посидао! — нараспев произнес Палинур. — Бог моря! Дай мне сегодня удачи, и я принесу тебе в жертву молодого барашка! Не старого вонючего барана, а нежнейшего ягненка! Пальчики оближешь. А если не дашь, я буду приносить жертвы угаритскому Йамму, так и знай!

Критяне развернулись дугой и пошли прямо на нас, в унисон качая могучими спинами. Их по полсотни на каждом корабле, потому-то они не боятся нас. У них и мысли не возникло, что это мы пытаемся дать им бой.

— По команде с левого борта весла убрать! — заревел я. — Лучники на палубу! Остальным сидеть по местам! Кто стрелу поймает, того я сам за борт выброшу!

Парни загалдели заинтересованно и подчинились. Они уже делали так, и за несколько ударов сердца весла будут убраны, а нижние порты снова плотно закроют кожаными манжетами. Наша цель — крайний корабль справа, и Палинур заложил крутой вираж, уходя в сторону и целясь вдоль левого борта врага. Критяне заметили этот маневр, и на палубу высыпали лучники и воины, раскручивающие крюки на веревках. Они вцепятся в наш борт и обездвижат. Так делают гиены, когда загоняют раненого онагра. Обескровленный зверь допускает ошибку, и хищник повисает на его горле, давая возможность наброситься остальным. Вот и эти такие же гиены, и судьба их ждет такая же, как их сухопутных собратьев при встрече со львом. Если что, лев — это я. Я даже шкуру напялил на себя.

— Ха-ха! — прогнал я дурной мальчишечий кураж. Это опять Эней прорывается через личность разумного, прожившего жизнь человека. Да к черту его, разумного человека! Давил диван, пока не помер, так хоть теперь…

— Сейчас! — заорал я. — Левый борт! Весла втащить!

Бог Посидао не подвел. Окованный медью нос биремы собрал весла критян в неряшливую кучу, и с их корабля раздались оглушительные вопли, наполненные невыносимой болью. Гребцов сбросило на палубу, и многих из них искалечило чудовищным по силе ударом. Мешанина из сломанных весел крушила ребра критян, а половина стрелков и вовсе не удержалась на ногах. Метнуть крюк смог лишь один, и он сделал это зря. Ему бы отпустить веревку, да только он поздно догадался. Скорость биремы оказалась слишком велика, и его просто выбросило за борт. Теперь он барахтался в волнах, с идиотским видом шлепая руками по воде.

— А! А-а-а-а!!! — заорал Палинур, и лучники, стоявшие на палубе, начали прыгать от восторга как маленькие дети. Да они и были детьми для меня. Детьми неразумными, жестокими и планирующими свою жизнь не дальше, чем на неделю. Зато и эмоции у них были детские — незамутненными, яркие и чистые.

— Теперь вон тот! — показал я кормчему — Таран. Упражнение номер два.

— На весла, бездельники! — заорал он. — Барабан!

Еще одно мое новшество. Помощник кормчего задаст ритм гребцам, ударяя двумя колотушками по туго натянутой козьей шкуре. Даже римляне до этого не додумались, используя собственные ладоши, деревянный молоток или флейту.

— Бум! Бум! Бум! — понеслось по морю.

— Медленней! — скомандовал я, и помощник понятливо кивнул. — Под углом бей!

Нам не нужно врезаться во вражеский борт на полном ходу. Так моя бирема и впрямь развалится на щепки. Она только продавит борт бронзовым носом и раздвинет доски, собранные встык и связанные просмоленными шнурами. Такое соединение не выдержит точно. Главное, не нестись во весь опор.

— Еще медленнее! Еще!

Критяне так и не поняли, что мы делаем, а когда поняли, оказалось уже поздно. Хруст дерева и испуганные вопли сказали нам все без лишних слов.

— Получилось! — заорал я. — Получилось! Назад греби! Назад!

Паника на корабле критян началась знатная. Ни одна стрела не полетела в нашу сторону, а судно на глазах заваливалось на бок, жадно хлебая морскую воду раззявленной пастью проломленного борта.

— Не дай им уйти! — крикнул я, показывая на третий корабль, который припустил прямо к берегу. Тот, что мы атаковали первым, спешил за ним, но получалось у него так себе. Все же половины весел как ни бывало.

— В корму ударим! — усмехнулся Палинур. — Так даже ловчее выйдет. Мы куда быстрее, чем он.

И впрямь, догонять и топить оказалось куда проще, чем ловить чужой бок. Удар в корму удирающего корабля не так силен, а результат получается ровно тот же. Хруст досок, вопли моряков и корабль, тонущий прямо на глазах. Жуткое зрелище, непривычное здесь. Тут не так уж далеко до берега, а потому многие из критян просто попрыгали в воду, бросая оружие и щиты.

— Вон тот топить будем? — с надеждой посмотрел на меня Палинур, которому происходящее безумно понравилось. Он, оказывается, тоже скрывал за суровой внешностью душу маленького ребенка, получившего новую игрушку.

— Нет, — покачал я головой. — Упражнение номер три. Абордаж.

Я спустился под палубу и поднял кулак в приветствии, и гребцы встретили меня восторженным ревом.

— Оружие под руку! — крикнул я. — По первому сигналу парни с верхнего ряда — на палубу! Лучники — на нос! Стреляй по готовности! Щитоносцам ждать команды!

И я поднялся наверх, глядя, как неумолимо приближается моя бирема к судну критян, которые уже все поняли и бросили весла. Им не уйти, а потому они встали на палубе, с яростью обреченных ощетинившись наконечниками стрел и копий. Моряки не бросят свой корабль, они дадут бой, ведь пока что, по их мнению, силы равны. Они метнули веревки с крюками, а мы метнули свои, сближая борта вплотную.

Сюрприз первый: мой борт выше на два локтя, а потому ливень стрел и копий, хлынувший с биремы, скосил десяток одним залпом. Второй залп… Третий. Они бьют в ответ, и у меня тоже есть ранение и убитые.

— Щитоносцы! За мной! — крикнул я и прыгнул на вражеский корабль, тут же растянувшись на мокром дереве. Ноги разъехались в чужой крови, я больно стукнулся о скамью, и это едва не стоило мне жизни. Полотняный доспех удержал дрянной тесак, а летящее в голову лезвие я отбил в сторону своим мечом. Удар под колено, и рядом со мной упал воющий босяк, который держится за голень, из который хлещет кровь. Добить его…

На корабль посыпались мои парни, и совсем скоро я оказался за спинами своих воинов. Ряд щитоносцев, ощетинившихся копьями, гнал пиратов к носу корабля. Воины держали строй, как их и учили. Я лично пообещал, что лишу доли в добыче того, кто решит показать свою доблесть. Четыре ряда по шесть человек — это все, что может поместиться на этой лохани. И эти четыре ряда каждые полминуты делали еще один шаг, спотыкаясь о скамьи и прижимая к носу отчаянно бьющихся критян. У тех нет ни малейшего шанса, потому что с борта биремы летят стрелы, и совсем скоро палуба оказалась завалена полуголыми телами, плавающими в собственной крови. Немногие уцелевшие попрыгали за борт и теперь гребли к берегу. До него всего стадий пять-шесть, это не расстояние для морского народа.

— Правь туда! — крикнул я кормчему, показывая направление окровавленным мечом. — Лучники — к борту! Ни один не должен уйти!

— А с кораблем что будем делать? — жадно спросили воины, утирающие пот со лба.

— Разделим по обычаю, — ответил я. — Свою долю получите серебром, по честной цене.

— А-а-а! — заорала морская пехота, которая еще не знала, что она так называется. А я, поднятый крепкими руками наверх, обозревал поле боя и думал только об одном:

— Только бы не уронили, балбесы! Только бы не уронили!

А потом я вспомнил еще одну важную вещь. Мачты перед проведением тарана рубили, а в более просвещенные времена — снимали. И теперь я знаю почему. Потому что они трескаются и их вырывает из посадочного гнезда. Осчастливленные этим новым знанием, мы пойдем до дома на веслах. Чудно время провели!

Глава 7

Когда тебя ударили по левой щеке, не вздумай подставлять правую. Если ударили, бей в ответ, иначе глазом не успеешь моргнуть, как лишишься и скота, и земли, а твоя жена и дети пойдут гуськом на рабский рынок. Такая тут жизнь. Именно поэтому мы высадились у крохотного городка, жители которого решили малость поправить свои дела за наш счет. Надо сказать, народ здесь поселился тёртый, а потому, причалив к берегу, мы не нашли ни одной живой души. Даже коз местные угнали в горы, как только увидели, что на горизонте появились непривычные обводы кораблей. Они прекрасно понимали, чем для них закончится визит незнакомого корабля.

Слово «высадка», правда, к нашему появлению на Крите подходило слабо. Мы просто жилы порвали, чтобы добраться до мелководья и выброситься на берег. У нас и выбора другого не оставалось, ведь экспериментальная модель корабля в момент тарана показала все просчеты и ошибки, что были сделаны при строительстве. Несколько усилителей, которые мастер Заккар-Илу поставил в районе носа, не выдержали и лопнули, и в двух местах открылась течь. Мы работали как проклятые. Все, кто не держал весло в руках, передавал наверх деревянные ведра, наполненные морской водой, и только это нас и спасло. Или нас спасли жертвы почтенного Заккар-Илу, как думали гребцы. Он столько серебряных колец богу Посидао набросал, что только мое почтение.

— Нам придется задержаться здесь, господин, — корабел внимательно осмотрел трюм и виновато развел руками. — Я взял инструмент, ведра со смолой и льняные жгуты для конопатки. Я боялся, что случится что-то подобное.

— Получится починить? — поморщился я.

— Да, господин, — кивнул мастер, — если не ввязываться по дороге в новые драки. По приходе домой мне придется разобрать оба борта в районе носа, а потом собрать заново. Но есть и хорошая новость: я вижу пару подходящих сосен. Мы сделаем мачты вместо треснувших.

— Уф-ф! — облегченно выдохнул я. Мне совсем не улыбалось махать веслом сутки подряд.

А в поселке пиратов веселье только начиналось. Парни рассыпались по кривым улочкам, вдоль которых стояли хижины, сложенные из обожженного на солнце кирпича. Тростниковые крыши и крошечные окошки были до боли знакомы. Так жили почти везде. Впрочем, несколько домов выделялись из ряда прочих. Они побогаче, и выстроены в два этажа, а кровли имели плоские, из утрамбованной до состояния камня глины. Первый этаж — загон для скота, а потому именно туда побежали воины, горя надеждой в алчных глазах. Тщетно. Навоз на утрамбованном полу свидетельствовал о том, что здесь обычно держат пару волов, но вот сейчас их угнали на десяток стадий от этого места. Можно бы поискать, но на горных тропах нас ждет засада. Это прямо к бабке не ходи.

— Есть что-то путное? — я брезгливо осмотрел хлам, сваленный в небрежную кучу.

Это о нем столько песен спето? Славные битвы и богатая добыча? Дрянь какая-то лежит, вызывающая интерес только у самых нищих из моих парней. Щербатые горшки, тряпки, грубые скамейки и деревянные вилы. Ни инструмента металлического, ни тканей хороших. Все утащили жены местных пиратов. Кстати, судя по количеству домов, мужики тут, если и остались, то совсем немного. Большую их часть мы только что утопили.

— Зерно и масло нашли! — услышал я радостный вопль.

— А вода тут есть? — спросил я.

— Вино! — вторили им другие голоса. Ну, тоже ничего. Хоть что-то, не впустую сходили.

— Грузи на корабль! — скомандовал кормчий, и гребцы, весело переругиваясь, потащили кувшины со съестным. Их местные уволочь с собой не смогли. Рогами Тешуба клянусь, они прямо сейчас разглядывают на нас со скал и матерят почем зря.

— Мастер Заккар-Илу! — повернулся я к корабелу, который тоже, не отрываясь, смотрел на прибрежный городок. Ему, пережившему штурм Угарита, многое из виденного было знакомым. В его глазах застыла глухая боль.

— Да, господин! — очнулся он и перевел на меня взгляд.

— Мне нужно пять таких кораблей, — сказал я. — И как можно быстрее. Что тебе для этого требуется?

— Два, господин, — ответил мастер. — Если нужны такие корабли, то я смогу построить только два. У меня нет больше сухого леса, и этот проклятый негодяй… Прошу прощения, господин, ваш наместник в Угарите, уважаемый писец Аддуну скоро привезет его на Сифнос. Остальные корабли я построю не раньше, чем через пару лет. Кедр нужно будет срубить зимой, ошкурить, расколоть на доски, а потом замочить в мелководной лагуне. Когда соленая вода вытянет влагу, доски нужно сложить на горе под навесом так, чтобы ветра продували штабель насквозь. Для этого потребуется не меньше двух лет, господин, и тогда корабль послужит еще вашим внукам.

— Дерьмово! — задумался я. — Нет у меня столько времени. А если сделать корабль из сырого леса?

— Он и двух лет не протянет! — возмущенно посмотрел на меня мастер. — И то, если хорошенько его осмолить, постоянно конопатить щели и хранить такой корабль на берегу. Нечего и думать приделать к нему таран. Он может дать течь, даже если гребцы на нем слишком громко испортят воздух.

— Тогда так и сделаем, — кивнул я. — Две биремы из сухого кедра и еще десять огромных лоханей из обычной сосны. И ты закладываешь на сушку корабельный лес.

— Мы опять будем воевать, господин? — грустно улыбнулся мастер. — Для меня унизительно делать такую плохую работу, но я понимаю, для чего это нужно. Я построю все, что вы велите.

— Ты построишь даже больше, — задумался вдруг я. — Сколько досок вы делаете из одного бревна?

— Две, господин, — ответил слегка удивленный мастер.

— Будем делать четыре, — сказал я. — Я тебе потом покажу как. А пока иди, работай. Корабль сам себя не починит.

Он управился за два дня, кое-как стянув веревками прохудившийся борт. Воины срубили сосны, сделали из них мачты, а потом поставили их на место, забив клинья в посадочное гнездо. Степс. Это место называется степс. Только для здешнего уха эти слова и впрямь кажутся лаем собаки. Надо что-то новое придумывать.

— Сжечь тут все! — скомандовал я и пошел к кораблю.

Знаю, что оставил без еды и крыши над головой кучу людей, но по-другому здесь нельзя. Это будет что-то из разряда подставить щеку. Они не просто меня знать должны, они должны бояться до икоты, до самопроизвольного расслабления сфинктеров! Иначе мне жизни на Сифносе не будет, измучают набегами мои острова, а корабли — непрерывными нападениями.

— Мы сюда еще вернемся, — сказал я после недолгого размышления, и Палинур понятливо кивнул. Нам придется пройти вдоль побережья и познакомиться со всеми здешними владыками лично. И желательно это сделать до того, как орда данайских кораблей отправится в Трою. Иначе у меня руки связаны будут.

— Красиво горит! — высказал всеобщее мнение кормчий, и парни довольно заворчали.

Прибрежный городок, чьими стенами были борта кораблей, полыхал весело, выделяясь ярким пятном на фоне гор гигантского острова. Тростниковые крыши взрывались огромными снопами искр, а потом занимались балки, сделанные из сосны и старой оливы. Все это было сухим как порох, и вскоре кирпич, слепленный из глины и резаной соломы осыпался черной пылью, как будто и не жили тут люди еще несколько часов назад.

— И вот чем я лучше остальных? — думал я, не в силах оторвать взгляда от жуткого зрелища. Все-таки есть что-то дикое и завораживающее в неутомимом буйстве огня. И как выскочить из этого кровавого колеса? Только еще большей кровью. Смирить воинственных, истребить непокорных, помочь тем, кто хочет мира. Мир! Я должен принести мир этой несчастной земле.

* * *

Как странно! Я не был на Сифносе всего несколько дней, а у меня такое ощущение, как будто я вернулся домой из командировки. Городок, опоясанный двумя рядами стен, встретил меня веселой суетой. И вроде бы уже вечер, и солнце почти село, а сотни человек высыпали на причал и машут руками. И мне кажется, они улыбаются! Или все-таки мне это кажется? Нет, не кажется, люди сегодня какие-то непривычно счастливые. Они кланяются мне и благословляют именами десятка богов, а девчонки смотрят так сладко, что у меня ниже пояса все огнем горит. Все же воздержание в моем возрасте — это зло. Оно плохо влияет на связность мыслей. Да что тут случилось-то? Чего они все радуются?

— Вода, господин! — мой писец Филон сиял словно начищенный медный кувшин. Он увидел паруса на горизонте и тут же примчал из Верхнего города. Он даже приплясывал немного, что при его телосложении смотрелось слегка комично.

— Хорошая вода пошла из вашей кучи камней, — выпалил он. — Мастера-горшечники все как один работу бросили и делают трубы, как вы велели. И никто из них не попросил платы за свою работу! Я в жизни не видел, чтобы кто-то здесь что-то делал бесплатно! Трубы обожгут и проложат к городским цистернам. Мы туда после зимних дождей воду собираем, а сейчас одна из них уже пуста. Мы ее промазали изнутри тем горячим пеплом с известкой, и она как новая. Там мелкие трещины были, и немало воды уходило в землю. Люди благословляют ваше имя, господин.

— Покажи! — сказал я и пошел быстрым шагом к тому месту, куда отдавал воду «ловец росы». Скудный ручеек вот-вот прекратит течь, но мне этого хватит. Я набрал воды в ладонь и хлебнул. Ну, так себе, конечно. Вода все еще горьковатая, с отчетливым привкусом моря. Мои подданные сильно погорячились в своих восторгах, но она, действительно, куда лучше, чем была в первый день. Соль понемногу уходит.

— У нас, кажется, есть еще один родник в горах? — наморщил я лоб.

— Да, господин, — с готовностью кивнул писец. — Тут недалеко совсем1, только путь уж больно извилист и неудобен. Напрямую там трубы нипочем не проложить.

— А мы построим небольшой акведук, — обрадовал я его. — Вы же тут с уровнем работать умеете? Снимай с шахт всех рудокопов и каменщиков. Нам не нужно сейчас серебро и золото. Мы должны простроить акведук, голубиную башню и несколько орошаемых террас неподалеку от города.

— А? — глупо раскрыл рот Филон и по дурному захлопал глазами. — Что мы сделать должны, господин? Я и не понял ничего. Простите, но мои познания ничтожны перед вашей мудростью. Смилуйтесь над своим слугой, объясните, что сделать-то надо?

— Пойдем во дворец, Филон, — вздохнул я, — Распорядись, пусть мне принесут лист папируса и чего-нибудь пожрать. Разговор будет долгим.

* * *

Все же кровати здесь — сущее барахло, даже у тех богачей, кто может себе этакую роскошь позволить. Это обычная деревянная рама на ножках, которая крест-накрест перетянута кожаными ремнями. Не разгуляешься на такой, в чем я и убедился, взяв на ночь симпатичную рабыню. Закончилась моя затея совсем не так, как я планировал, и особенно удачный постельный пассаж привел к тому, что вся эта хлипкая конструкция, не выдержав пыла молодости, попросту развалилась. Так я вместе с осчастливленной моим вниманием девчонкой оказался прямо на полу. Надо с этим что-то делать. Вот отобьюсь от микенцев и захочу семью сюда привезти. Так ведь и покалечиться недолго во время семейных радостей.

Вот такой вот злой и неудовлетворенный жилищными условиями, я проводил вечернее совещание, где раздавал задачи на следующий день своему управленческому составу. Как раз вчера мои купцы прибыли из Египта с зерном и привезли целую кучу новостей. Вся немногочисленная знать крошечного царства встала полукругом вокруг резного трона, склонив головы, и я против этого не возражал. После некоторых событий мой авторитет здесь незыблем. Я теперь здешний тиран — государь, не унаследовавший власть от предков, а взявший ее силой. Это слово, кстати, не несет никакой отрицательной смысловой нагрузки. Просто титул.

Рапану прокашлялся и повел глазами по сторонам, а остальные смотрели на него с любопытством. Купцу из Угарита предстоит выступать первым, а такой формат совещаний для этой части света внове. Здесь производственные вопросы решаются исключительно на пирах.

— Господин, — вымолвил он, — зерно мы привезли и, как вы и сказали, часть сгрузили писцу Аддуну в Угарите. Я передал его расписку почтенному Филону.

Мой писец, прятавший любопытство в щелочках заплывших жиром глаз, важно кивнул. Он получил глиняную табличку, заверенную оттиском печати царского слуги, и положил ее в свой архив.

— Почтенный Аддуну молит вас прислать еще воинов для защиты, — продолжил купец. — Жителей в Угарите осталось очень мало, и почти все они лесорубы и плотники. Он говорит, что до зимы работы все равно нет, и что он может послать людей чинить городские стены. Они почти не пострадали, и если заложить прорехи и повесить новые ворота, то Угарит может возродиться. Если этого не сделать, то его неизбежно подомнут под себя люди, живущие на кораблях.

— Хм… — задумался я. Мне нужен Угарит, но я не собираюсь воевать за него. У меня пока что нет сил для этого. Мне необходим источник корабельного леса, и я готов за него платить.

— Передашь Аддуну, — продолжил я, — что мы сделаем это через пару лет. Сейчас мне просто нечем будет кормить такую прорву людей. А сам себя Угарит пока не прокормит, там больше нет ни мастеров, ни торговли. Пусть расчищают завалы и ищут все ценное в руинах. Я уверен, там осталось еще немало. Мы не будем кормить горожан бесплатно. Они заплатят медью, бронзой и лесом. Если им нужны еще воины, то их содержание ляжет на них самих. Если нужно оружие, они его получат.

— Слушаюсь, господин, передам слово в слово, — поклонился Рапану.

— Теперь ты! — посмотрел я на Кулли. — Договорились насчет закупки бычьих жил у египтян?

— Да, господин, — склонился вавилонянин. — И даже привезли немного. Там их не продают на сторону, потому что они идут на тетиву для составных луков. Но господин начальник над складами выделит нам их за небольшую мзду. И это уже будут отличные жилы, высушенные в темноте и распущенные на волокна.

— Хорошо, — кивнул я. — Сходите с грузом сидонского стекла в микенский Навплион и тут же вернитесь. Мы ждем набег басилея Аргоса. Мне нужны все слухи и сплетни. Теперь ты, Абарис!

Дарданец приплыл пару дней назад. Он привез целый корабль моих кузнецов, их семьи, инструмент и груз железных криц. И ведь этих людей тоже нужно разместить где-то. Я уже не знаю, что делать, потому что свободная земля в Нижнем городе заканчивается. Сифнос не рассчитан на такое количество жителей. Придется часть из них поселить выше в горах.

— Ты поплывешь на новом корабле, — сказал я Абарису. — Палинур уже освоился с ним. Сходите с купцами к Арголиде, но в порт не суйтесь. Вас не должны там видеть. Если полезут какие-нибудь разбойники, топите без всякой пощады. Если сможете захватить корабли и пленных, захватывайте. Я оценю их и выплачу долю серебром. Кстати, о серебре, Рапану! У нас оно есть, но в Египте оно бесполезно. Покупайте медь на Кипре и ханаанские финики. Скупайте съестное, даже если цена будет велика. Мне нужно кормить целую прорву людей.

Я повернулся к мастеру Алкасту, который слушал сказанное, поедая глазами пришлую знать. Здешняя жизнь с моим появлением ускорилась так, что сонный остров стал походить на пчелиный улей. Новые люди, новые лица, новые языки и купеческие корабли в порту, который уже становится тесен. У него, привыкшего к тишине дремучего захолустья, просто голова кругом шла. Впрочем, когда мои служащие получили жалование египетским зерном, скепсиса у них изрядно поубавилось. Внезапно свалившаяся на голову сытая жизнь настраивала на хороший лад даже недоверчивых островитян.

— Мастер Алкаст, — произнес я. — Как идут работы по строительству акведука?

— Людей маловато, господин, — ответил тот. — Мы бы управились быстрее.

— Объявите, что я плачу полхеката зерна за день работы, — сказал я. — Берите всех рыбаков, пастухов и тех мастеров из Угарита, что пока не нашли работу. Эту воду сначала ведете в цитадель Верхнего города, а отсюда она пойдет в городские цистерны.

— Слушаюсь, господин, — поклонился мастер. — Осмелюсь спросить, как нам лучше поступить, если на пути воды стоит какой-нибудь холм?

— Там прокладывайте трубы, — не раздумывая ответил я. — В оврагах ставите каменные арки, как я показывал, а дальше пусть вода идет под землей. Уклон должен быть около трех долей на сотню.

— Слушаюсь, господин, — ответил Алкаст, которого я уже наспех познакомил с замковым камнем, кружалом и дробями, а с уровнями, состоящими из шестов с натянутыми между ними веревками, здесь знакомы испокон веков. Правда, погрешность они дают бешеную. Я уже заказал две стеклянных колбы и кожаную трубку. Будем знакомить народ с водяным уровнем. Его, кстати, уже давно освоили египтяне.

— Урхитешуб! — произнес я, и хетт молча поклонился.

— Новая кузница должна быть построена как можно быстрее. Мне нужно железо! Если нужны рабочие руки, попроси отважного Абариса, он наловит их тебе по дороге. Копья и стрелы! Много и быстро!

— Да, господин, — снова поклонился Урхитешуб. — Двадцать семей рабов будет достаточно на первое время. Если их кормить и не мучить, они будут работать хорошо. А бежать отсюда все равно некуда. Это же остров.

— Голубиные башни! — сказал я, повернувшись к писцу. — Сотня самых дрянных горшков, кирпич, палки, два каменщика и известка. Вы получите место, где будут гнездиться голуби. Займись этим.

— Они же загадят все, господин, — сморщился Филон.

— Так в этом весь смысл, — усмехнулся я. — Ты удивишься будущим урожаям, почтенный. А еще они будут поедать жучков, которые портят наш инжир и виноград. Впрочем, голуби мне понадобятся не только для этого.

— Мы будем их есть? — обрадовался Абарис, которого от зерна и рыбы изрядно мутило. Он хотел мяса, и побольше.

— Они будут носить наши письма, — покачал головой я. — Голубь всегда находит дорогу к своему дому. Как только мы построим голубятню, ни один корабль не уйдет из порта без такой птицы. Если кто-то нападет на мое судно, я должен буду знать об этом немедленно. Я пришлю подмогу и покараю виновных.

Изумленное молчание прервал слуга, который зашел в зал и, униженно кланяясь, сказал.

— Басилей Кимон прибыл, государь. Впускать?

— Зови, — ответил я и отпустил всех. Говорить при этом человеке я не буду. Все же, если верить посланию Феано, он как бы не совсем мой подданный.

1 Источник воды на острове Сифнос находится около современной деревни Аполлония. Расстояние оттуда до развалин микенской крепости — около 1 км по прямой.

Глава 8

Тимофей с тоской разглядывал дно глиняной плошки, откуда выскреб все до последнего зернышка.

— Кто копье в руки взял, того на землю уже нипочем не посадишь, — сплюнул он и с тоской осмотрел до блеска вылизанную посуду.

Пайка зерна медленно, но неуклонно сокращалась, ставя воинов на грань голодного бунта. Пока еще авторитет дядьки Гелона незыблем, но скудная жизнь неизбежно приведет к тому, что большая часть людей просто разбежится. Тимофей понимал: либо они найдут себе достойное место для жизни, либо им скоро придет конец. Те, кто пришел на Кипр раньше, устроились отлично. У них есть земля, крестьяне и медные рудники. Да еще и добыча от пиратских рейдов обогащают казну здешних басилеев. Мелкие княжества Кипра процветали.

А вот тем, кто пришел сюда недавно, остались лишь объедки. Доброй земли не взять, у них просто сил не хватит, а налеты на корабли уже не дают того, что раньше. И купцов стало куда меньше, и идут они сейчас такими караванами, что сами кого хочешь ограбят. Они, кстати говоря, регулярно этим и занимаются. Даже сюда разок заглянули. Совсем озверел торговый народ. Людей воруют, рыбацкие деревни разоряют дотла. Никакого спасу от них нет. Парень и сам понимал, что злость его просто смешна, но сделать с собой ничего не мог. Он обижается на людей, которые поступают с ним точно так же, как он сам поступает с другими.

Тимофей подошел к берегу и присел, чтобы вымыть плошку. Он ополоснул ее, а потом, не удовлетворившись результатом, протер ее изнутри горстью песка и ополоснул снова. Сели они здесь, конечно, просто бесподобно. Дядька лихим налетом захватил полуостров, что длинной косой выдается далеко на восток. Пять сотен бойцов оттеснили живших тут ахейцев вглубь Кипра и заняли самый дальний мыс, который огибали все купцы, шедшие на север из Египта и Ханаанских городов. Казалось бы, золотое дно, но нет. Пропитание «пахарям моря» достается все тяжелее.

Тимофей снял набедренную повязку, аккуратно придавил ее камнем и нырнул в теплое до противности море. Он сделал сотню взмахов руками и, отплыв от берега на стадий, лег на спину и уставился в небо. Он любил полежать вот так, в тишине и одиночестве, качаясь на ласковых волнах.

Они кое-как зацепились здесь, на самом востоке острова. Кипр поделен на множество мелких и мельчайших княжеств, крупнейшим из которых оставалось царство Алассия, которое контролировало основную добычу меди. Резня за землю и рудники шла нешуточная, и ввязываться в нее Гелон не спешил. В этой войне голову сложить — как высморкаться. Вот потому-то он держался за клочок здешнего берега, и даже крестьян и рыбаков запретил обижать. Только их скудная дань еще кое-как питала разбойный народ.

— Надо делать что-то! — решил Тимофей и поплыл к берегу, разрезая теплую воду подбородком. — Сколько недель на одном месте сидим. Скоро совсем жрать нечего будет.

Парень сердцем чуял: кочующая банда дядьки Гелона вот-вот развалится на части, и у него снова останется полсотни верных парней из Аттики. Все те, кто прибился к их ватаге в Трое и Хаттусе, вот-вот уйдут, потому как грабежа одного Угарита им было мало. Золото и серебро нельзя есть, а тех баб, что там похватали, тоже, оказывается, нужно кормить. Кто бы мог подумать!

Лагерь бывших наемников представлял собой нагромождение шалашей из веток, каменных хижин, откуда выгнали старых хозяев, а то и просто расстеленных на песке кусков грубого полотна. Воины разбились на свои старые ватаги, где и держались вместе, поочередно охраняя свое добро. Тут не особенно доверяли друг другу, а в ватагах все же ходило много родни. Так было и у афинян. Вон сидят парни, которых Тимофей знает уже который год. У них котелок кипит? Не то рыбой разжились? В животе Тимофея призывно заурчало, но счастливцы гордо отвернулись, показывая, что ему тут ничего не светит. Самим мало.

Тимофей заглянул в котел и, увидев скудное варево, разочарованно отвернулся. Два небольших крабика, которых выловили из-под камней, весело подпрыгивали в струях бурлящей воды. Да, тут делиться нечем, и Тимофей, сплюнув набежавшую густую слюну, пошел к своему шалашу. Его пристанище стояло рядом с домом рыбака, который служил здешнему владыке дворцом. Дядька Гелон обитал именно тут.

— Господин! — умоляюще посмотрела на него наложница из Угарита, которую он взял для утех. Дородная когда-то белолицая красавица, вытащенная за косы из богатого дома, почернела на солнце и высохла как щепка. Пышная грудь опала, а через тонкую кожу начали проглядывать ребра. На полном когда-то лице только одни глаза и остались, и они смотрели так, что по заскорузлому сердцу афинянина словно острым когтем провели, оставив кровавый след.

— Кушать, господин! — торопливо заговорила она, коверкая полузнакомые слова. Еда, господин! Я все делать, что ты сказать. Накормить только. Я не плакать даже.

— Тьфу ты! — расстроился Тимофей, развернулся и пошел прочь. — Да провались ты, стерва!

Продать бы ее кому, да здесь ее никто не возьмет даже даром. Дядька Гелон зерно только на воинов выделяет, и то помалу. Вот потому-то жратва нынче в цене, а женская ласка подешевела и не стоит почти ничего. Эта баба и раньше одними объедками питалась, выскребая остатки каши из горшка своего хозяина, а теперь и вовсе не видела еды уже второй день. Нечего Тимофею дать своей женщине, и от осознания этого на душе парня было невероятно погано. И вроде рабыня, чуть выше собаки, а все равно как будто гложет что-то изнутри. Словно и не человек он, раз свою женщину накормить не может. Надо придумать что-то, не собственную же пайку ей отдавать. Еще чего не хватало!

Тимофей снова разделся и, оставшись в чем мать родила, пошел по мелководью, переворачивая крупные камни. Он ничем не хуже тех олухов, что поймали крабов. Он накормит свою бабу. Он больше не может видеть эти наполненные голодной мукой глаза.

* * *

— Ну ты только посмотри! — протянул вперед руку Тимофей, показывая на величественный город, оседлавший гору, царящую над гаванью. Они приплыли сюда под парусом, благо идти-то всего ничего, если с крайнего мыса их полуострова отчалить. На рассвете вышли, а к вечеру на месте уже.

— Вот что нам нужно, дядька!

— Щеки подрезать не забудь, — хмыкнул Гелон, с завистью разглядывая порт, забитый купеческими кораблями. — А то кусок в рот не влезет. Это же Энгоми1, парень! Самая сильная крепость на Кипре. Нам ее нипочем не взять.

Да, перед ними раскинулся великий и славный Энгоми! Город, цари которого правили Кипром с незапамятных времен. Им принадлежат медные рудники, а потому здешняя гавань всегда полна кораблей. Стены огромной крепости опоясывают город неприступным кольцом. Сначала укрепления выложены из блоков известняка, а потом подняты на пятнадцать локтей сырцовым кирпичом. Множество полукруглых башен обещают штурмующим теплый прием. Только полезешь на стену, как из бойниц вылетит туча стрел.

— Давай других басилеев в помощь позовем, — польстил дядьке Тимофей, и тот даже смутился немного. Бродяге-наемнику приятно вождем стать, и он еще не привык к такому обращению.

— С ними делиться придется, — недовольно произнес Гелон, а Тимофей усмехнулся.

— Так все равно будет больше, чем сейчас!

— И то верно, — хохотнул Гелон. — Ну давай займемся делом, от которого отвыкли, племяш. Будем пошлины портовым мытарям платить.

— Не жалко, — хищно оскалился Тимофей. — Потом назад заберем. Пошли, дядька, на рынок, лишних баб продадим. Может, отсыплют за них зерна или оливок с финиками. Все не кормить лишние рты.

— Пойдем, — кивнул Гелон, который приплыл сюда не столько торговать, сколько на разведку. Он рассматривал цепким взглядом укрепления самого богатого города в этой части мира. Не взять его в одиночку, нипочем не взять. Но если несколько басилеев свои войска приведут, то почему бы и нет… Порт перекрыть с моря, а ворота — со стороны суши. Недолго царь Алассии высидит в своей крепости без подвоза еды.

* * *

Кимон ошалело крутил головой, не узнавая привычного места. И вроде бы все так, как было раньше, да только куцая гавань забита кораблями, из которых тащат огромные амфоры с зерном. Интересно, откуда взялась такая роскошь? Вторым, что поразило басилея, стала необычайная многолюдность городка. Сколько времени прошло с момента захвата Сифноса? Да меньше трех месяцев. А тут народу чуть ли не вдвое больше стало, и незнакомый говор то и дело режет ухо царя Милоса.

— Кто это такие, господин? И откуда они все взялись? — негромко спросил Перимед, старый воин, служивший еще отцу басилея. — Я гостил на Сифносе год назад, тут и половины этих людей не было.

— Не знаю, — сквозь зубы ответил Кимон, который крутил головой словно филин.

Десяток ослов, груженных корзинами с землей, прошли рядом, и басилей с удивлением увидел, что заросший кустарником пустырь расчистили, а на его месте размечают новый квартал. Вот две смуглые девчонки в прозрачных вуалях, стрекочущие на незнакомом языке, как сороки, прошли мимо басилея и его свиты, обдав их непривычным тяжелым ароматом. А вот два гончара, перепачканные глиной, тащат обожженную трубу, в которую можно просунуть голову. Куда они ее тащат? И главное, зачем? Этого Кимон так и не понял. Суета, которая ключом била вокруг, ничуть не напоминала сонную тишину, обычно царившую на островах. Люди здесь стали вдруг деловиты и куда-то спешили, все как один. Кимону даже показалось, что они ходить стали немного быстрее, чем раньше. А еще эти люди выглядели довольными жизнью. Они смеются и шутят, свистят вслед красивым женщинам, а в их глазах появилось что-то такое, что давно уже позабыли на истерзанных набегами островах. Если бы Кимон был легкомысленным мальчишкой, то он подумал бы, что все эти люди счастливы.

— Эй ты! — Перимед, который, видимо, терзался схожими сомнениями, схватил за локоть гончара. — Это чего за штуковина, а?

— По ней вода течь будет, — ответил гончар. — Руку отпусти, а то стражника позову. У нас тут нельзя свободного человека хватать. Штраф два сикля серебра. Указ тирана не слышал, что ли?

— Ишь ты! — Перимед так удивился, что руку убрал тут же. — Гончар какой-то, а туда же! За руку его не схвати. А где они воду возьмут, господин?

— Да сам не пойму, — все так же, сквозь зубы сказал Кимон, страдающий от накатившей зависти. Он тоже страдал от скупости небес, которые уже несколько месяцев не посылали на его остров дождей.

Узкая тропа, которая, петляя, поднималась к цитадели, закончилась у ворот, где скучали двое дарданцев с копьями. Далековато акрополь построен, добрых десять стадий от порта, да только нет здесь места удобнее. С этого холма и залив, куда приходят корабли, и весь остров как на ладони. Один из стражников поднял руку и приказал.

— Стой! Кто такие и к кому?

— Басилей Кимон я, правитель Милоса, — растерялся царь. Тут такого раньше не было, да и знали его все.

— Пройди во двор, царь, и обожди немного, — сказал стражник, на запястье которого болтался широкий серебряный браслет. — Мне доложиться надо.

— А что это за люди в городе, воин? — спросил он.

— А… эти… — воин махнул рукой. — Из Угарита много семей на жительство приехало. Тот город морской народ дотла спалил.

Да что тут вообще происходит? — билась в висках Кимона запоздалая мысль. — Оружие у простого воина из железа. И наконечник на диво широкий и длинный, на него много металла пошло. У одного стражника браслет серебряный, да такой, что и самому басилею не стыдно надеть. У другого — обруч на шее, и тоже из серебра. Откуда у простых наемников такое богатство? Если слух об этом на Милос дойдет, ему плохо придется. Его люди не захотят за еду служить, и тоже себе такого потребуют. Мальчишка что, все серебро на Сифносе выкопал и воинам раздал? Кимон осмотрелся по сторонам и увидел, что и в Верхнем городе тоже многое поменялось. Дома, что раньше занимала здешняя знать, теперь заселены совершенно другими людьми.

Амореи из Угарита! — догадался он. — Странно, а почему это беглецам честь такая, рядом с царем жить?

Мимо него прошла невысокая полненькая девушка с круглым лицом и вытянутыми дудочкой губами. Кимон пристально уставился на нее, смущая настойчивым взглядом, и та отвела глаза зардевшись. Не красотка, но довольно мила, а за серьги, что на ней висят, весь Милос полгода кормить можно. Позади нее идут двое крепких слуг с палками и старуха рабыня. На рынок девушка вышла, вон, у служанки корзина в руке. Понятно, почему их тут поселили. Богатые семьи тоже сбежали из несчастного города и заплатили новому владыке за защиту.

Каменные плиты двора, что были расколоты столько, сколько Кимон себя помнил, заменили на целые, и теперь они выделялись свежими боками на фоне старых, в которые столетиями въедалась грязь и пыль. Не всю знать изгнали из цитадели. Вот спешит, задыхаясь и переваливаясь, словно утка, писец Филон, а следом за ним из мегарона вышел рудный мастер Алкаст и еще несколько незнакомых мужей, говоривших кто на аккадском, кто на языке лувийцев, который Кимон кое-как понимал. Один из них, высокий, широкоплечий, с бычьей шеей и с мечом на поясе — явно знатный воин, а второй — сухой, мускулистый, насквозь прокаленный солнцем, похож на моряка. Еще двое — торгаши. Идут и спорят о цене на зерно и медь, то и дело награждая друг друга нелестными эпитетами, без излишней злобы, правда. И все эти люди тоже выглядели довольными своей судьбой. У них в глазах читалась какая-то непонятная Кимону уверенность.

Басилей усмехнулся. Если бы они знали то, что знает он, поубавилось бы в них уверенности. Прав был посланник ванакса Агамемнона. Мальчишка готовит остров к осаде. Потому-то зерна столько сюда привез.

— Тебя ждут, басилей! — воин широко повел рукой, показывая на вход в мегарон. — Проходи.

Возросшее благосостояние острова на его владыке не сказалось никак. Мегарон оставался скромен по-прежнему, и лишь стол, на котором лежали несколько листов папируса, явно принесли сюда не так давно. Он что, умеет читать? — подумал было Кимон, но быстро прогнал промелькнувшую дурацкую мысль. Зачем бы это воину?

Кимон разглядывал того, кто увез его семью в неведомую даль. Странный этот паренек. Лет семнадцать на вид, крепкий и гибкий, словно лоза. Удар львиной лапы перечеркнул щеку, плечо и грудь, придавая ему вид бывалого воина. Хитон тонкого полотна перевязан широким поясом, украшенным золотыми пластинами, а сандалии были какими-то необычными, с закрытыми носами. Хорошо, наверное, в таких по камням ходить, нипочем пальцы не собьешь. Волнистые иссиня-черные волосы почти достают до плеч, а надо лбом подрезаны ровной челкой. Он не носит массивных ожерелий и серег, как любят те, кто живет за морем. Только браслеты на руках и золотой обруч на лбу, его носят князья Востока. И глаза… Это не глаза мальчишки. Человек с такими глазами видел и знает многое.

— Кимон! — Эней встал ему навстречу и широко раскинул руки. — Рад видеть тебя! Пришло зерно из Египта и товар из Сидона. Чем возьмешь за свой камень?

— Зерна немного возьму, тканей и бронзы, — ответил басилей подумав.

— С бронзой плохо совсем, — сожалеюще ответил Эней. — Железным инструментом возьмешь? Могу дать молоты, зубила и кирки. Есть плуги и серпы.

— Возьму! — у Кимона загорелись глаза, да так, что он забыл, зачем явился на остров. — Железом точно возьму!

— Твоих людей разместили? — небрежно спросил Эней.

— Пока нет, — покачал головой Кимон.

— Давай трое здесь заночуют, а остальные — в Нижнем городе? — виновато посмотрел новый владыка острова. — Места совсем нет.

— Конечно, — кивнул Кимон. — Я смотрю, ты обжился уже.

— Не совсем, — хмыкнул мальчишка. — Представляешь, взял рабыню на ложе, а оно развалилось под нами в самый неподходящий момент. Теперь в комнате басилейи… ныне покойной… ночую. Тебя разместят, Кимон, а вечером слуга позовет на пир. У нас много новостей, тебе будет интересно.

* * *

Кимон провел эту ночь без сна. Он вставал и ходил из угла в угол по комнате, где его поселили. Он то доставал кинжал, разглядывая блики лунного света на лезвии, то прятал его в ножны. Он еще вечером точно знал, что должен сделать, а теперь сомневался. Безумие какое-то творится. Обычный паренек, хоть и потомок царей, за считаные недели сделал столько, что ему и не снилось. И ведь не сам тиран ему об этом рассказал. Старые знакомцы Филон и Алкаст, лежавшие рядом на пиру, залили его уши потоками новостей. И вода на острове появилась, и зерно, и торговля начинается богатая. И кузни новые, и мастера из Угарита, которые завалят все своими товарами. Подати такие будут, что только успевай собирать. А железо? Тут Кимон и вовсе потерялся, а в голове его забили тревожные барабаны. Ведь если у Энея будет много оружия и золота, то и армию он наберет такую, какую захочет. И неважно, что у него почти нет земли. По Великому морю шатается уйма голодных парней, готовых служить за сытную кормежку и долю в добыче. На Сифносе много золота и серебра, а теперь еще и железо это… Получается так, что не следует Кимону вершить то, что он задумал. Глупость это будет, ошибка смертельная. Ему выгодно встать рядом с тем, кто богами отмечен.

Он обнял больную голову и задумался снова. Или все же зарезать его, как велел посланник ванакса? Агамемнон могуч, он раздавит зарвавшегося мальчишку. А если Эней построит еще десяток таких кораблей, как та бирема? Если они вдвое быстрее, чем обычный корабль, да еще и ломают носами доски борта, то победа Агамемнона становится не такой уж вероятной. И еще… Даже если он прикончит Энея, дадут ли ему обещанную награду или просто используют, а потом все равно казнят за измену? Ванакс собственного дядю за трон убил, так что ему какой-то басилей захолустного острова, да еще и предатель. Агамемнон — отъявленная сволочь. Убьет и не поморщится. Да, все же лучше предать один раз, а не два. Тем более что так есть хоть какие-то шансы извернуться и уцелеть. Ванакс не всемогущ, его ненавидят многие цари Ахайи.

Вот так, в тягостных сомнениях, басилей Кимон просидел до самого утра, не решаясь сделать полсотни шагов до соседних покоев. Страх будущего боролся в нем с надеждой на лучшее, и ничто пока не могло перевесить. Светало уже, и первый луч солнца проник через крошечное окошко под потолком, озарив просто обставленные покои. Здесь, на Сифносе, из добытого богатства оставалось немного. Алчный ванакс Агамемнон выгребал все до последнего сикля.

— Слушай, я уже устал ждать, — услышал Кимон, и в комнату вошел Эней, который расположился в кресле, что стояло напротив кровати. — Ты вроде бы убить меня собирался. Я тебя и в собственном доме поселил, и даже сказал, где сплю. Так чего ты теряешься? Мы с парнями всю ночь сидим, ждем тебя, а ты тянешь до утра. А у меня, между прочим, сегодня тяжелый день.

— Откуда ты знаешь? — растерянно посмотрел на него басилей, который, откровенно говоря, уже решился сделать то, за чем приплыл на остров. Все же союз с Агамемноном показался ему надежней. Но теперь он вконец растерялся и испуганно заговорил. — Тебе боги шепчут, да? Они говорят тебе, как поступать? Мне Филон сказал, что ты богами отмечен, и знаешь столько, сколько самый ученый жрец из Пер-Рамзеса не знает. Алкаст про воду все уши прожужжал. Он клянется, что люди за тебя голыми руками любого разорвут. Воины твои хвалятся, что три корабля критян утопили в одном бою. Ты кто, Эней? Ты сын бога? Если так, то я не стану тебя убивать. Кто я такой, чтобы идти против воли небожителей!

— Я сын Анхиса из Дардана, — покачал головой собеседник. — Что тебе пообещали?

— Полное прощение и два острова, — невесело усмехнулся Кимон. — Милос и Сифнос. А мою семью все равно вернули бы за выкуп, если бы ты погиб. Так что я ничего не терял.

— И что тебя остановило? — внимательно посмотрел на него Эней.

— Не стал бы я тебя убивать после того, что услышал, — пожал плечами Кимон, обливаясь холодным потом. — А ты и сам, оказывается, знаешь все. Тогда зачем ты со мной играешь? Просто казни, жену и детей не трогай только. Они не виноваты ни в чем.

— Я дал тебе шанс, и ты им воспользовался, — не меняясь в лице, ответил тот, кого Кимон ненавидел еще вчера утром. — А жену и детей тебе скоро вернут. У нас на севере принято щадить тех врагов, что признали свою вину. Мы поступаем так вовсе не потому, что мы трусы, а потому что это возносит нас над ними. Так делал еще великий царь царей Хаттусили, и я считаю, что это очень разумный обычай. Лить кровь понапрасну — дикость.

— А если враг получил прощение, а потом предал? — криво усмехнулся Кимон.

— Тогда его уничтожают как бешеную собаку, чего бы это ни стоило, — ответил Эней и встал с кресла. — На вражду у нас всегда отвечают враждой. С твоего позволения, я немного посплю, Кимон. У меня сложная ночь была. Не каждый день тебя собираются зарезать в собственной постели.

— Погоди! — остановил его басилей. — После твоего убийства я должен сообщить в Навплион. Десять кораблей выйдут сюда, чтобы привести остров к покорности.

— Это те, что Диомед из Аргоса должен возглавить? — лениво поинтересовался Эней, который уже почти что вышел из комнаты.

— Ты и это знаешь? — побледнел Кимон. — Ты прорицатель? Тебе ведомо то, что будет? Как ты это делаешь?

— Ты можешь не убивать меня еще месяц? Ну, хотя бы три недели! — попросил вдруг Эней и провел ладонью по горлу. — Вот так надо!

Кимон вместо ответа кивнул, с трудом проглотив ком. Тиран Сифноса вышел, а басилей, совсем без сил, обнял больную голову руками. Теперь у него точно нет назад пути. Ванакс Анамемнон скормит его своим псам.

1 Энгоми — город, развалины которого находятся на востоке Кипра, в 6 км севернее г. Фамагуста. Ассоциируется с Алассией в хеттских источниках. Примерно в это время был сожжен «народами моря», частично заселен заново, но прежнего значения не достиг. Рядом с ним возник богатейший древнегреческий полис Саламин, куда и переместилась жизнь из руин Энгоми.

Глава 9

Феано трясущимися руками перебирала одежды и украшения, что прислали ей с Сифноса. Она не знала точно, чьи именно платья лежали перед ней, только могла догадываться. Понимала ли она, какая судьба постигла владелицу этих платьев? Понимала. И ей было плевать на нее. Главное, что вся эта красота теперь принадлежит ей самой. Она взяла массивные серьги, с подвесками из золота и камней, оснащенные бронзовыми петлями, и нацепила их сверху на уши. Тяжелые! Уши даже немного неметь начали. Ну да ничего, ради такой красоты и потерпеть можно. Что тут еще! Браслеты из золота, две штуки. Браслеты из серебра — четыре! Кольца и перстни — целая горсть. Зеркало из полированной бронзы — одно.

— Великие боги! — шептала Феано, которую пронзила молния понимания. — Неужто это все Эней за ту весть мне дал? Про корабли! Так я завалю его вестями! Разорится новую одежду мне слать.

Феано надела одно из трех платьев, что ей привезли и, скосив глаза, попыталась оглядеть себя. Сложная конструкция из нескольких разноцветных слоев ткани, клиньями спускающихся к низу подола, была обшита тесьмой из крученых пурпурных нитей. Феано покрутилась туда-сюда, привыкая к непривычному фасону, и осталась довольна. Она взяла зеркало в руку и критическим взором осмотрела себя. Эх! Вот бы локоны завить и косы заплести, как у настоящей царевны. Но некому! Она свела смоляную гриву в хвост и перевязала его лентой, а потом, подумав, покрыла голову цветным платком. Так отсутствие достойной прически станет незаметным.

— Это все мое? — неверяще произнесла она. — Я теперь настоящая госпожа? Выкуп за меня отдали, да еще и своего добра вон сколько! Так чего я сижу? Дура!

Она схватила маленького сына, который уютно сопел в колыбели, и решительно пошла в сторону главного зала, где царь Менелай принимал писца с острова Сифнос. Вражда его брата с Энеем пока что никак не сказалась на гостеприимстве спартанского владыки. По крайней мере, в пиршественном зале снова появились бронзовые светильники и жаровни, а за такое многое простить можно. Да и вражды у них не было, потому что, как ни крути, а Эней теперь его родственник. Сын наложницы Феано связал дом Атрея и род дарданских царей. Сама Феано поняла это моментально, потому и вошла в мегарон, когда веселье было уже в самом разгаре.

— Господин мой! — сказала она, войдя в зал, в котором воцарилось потрясенное молчание.

Ничтожная рабыня, одна из многих, превратилась вдруг в красивую, знатную даму, одетую с немыслимой для этих мест роскошью. Спартанская аристократия, числом в десять человек, смотрели на Феано, по-дурацки раскрыв рот, а толстый, словно боров, писец с Сифноса только усмехнулся одобрительно. Он догадался обо всем и сразу. Менелай как бы невзначай выпятил грудь, давая понять: да, мол, вот эта красота неописуемая принадлежит мне! Завидуйте молча, деревенские увальни.

— Ты что-то хотела, Феано? — спросил Менелай.

— Да, мой господин, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Почти меня милостью, и дай имя своему новорожденному сыну.

Менелай, растерявшись поначалу, встал и взял на руки крошечного младенца, завернутого в полотно. Он глубоко задумался.

— Мегапенф1! — сказал он. — Я нарекаю его Мегапенфом. В нерадостный час для меня он родился, потому и имя такое получит. Эней, видно, тоже отца своим появлением не порадовал. Гы-гы!

— Мой царь ужасен лишь для своих врагов, — с достоинством ответил писец. — Позволь преподнести тебе еще один подарок, великий царь! — Филон поднялся с ложа и незаметно подмигнул Феано. — Есть повод для радости. У тебя теперь законный наследник имеется! И ты теперь родственник моего господина! Я подарю тебе кинжал с позолоченной рукоятью. Позволь, я схожу за ним, он в моей поклаже.

— Наследник? Да? — на простецком лице Менелая промелькнула растерянность. — Выпить надо за это, почтенные! А ты, Филон, неси свой кинжал. Так это что, я и с Энеем, и с Приамом родственник теперь, что ли? Ну, дела-а…

Наследник! У нее получилось!

Сердце Феано пело от восторга, а ноги даже подгибались от нежданно-негаданно свалившейся радости. Она заставила царя признать ее сына при всех, а тот писец вон как ловко повернул все. Получается, она теперь Энею до конца жизни должна. Он ее из грязи поднял и госпожой сделал. Да она за него кого хочешь загрызет.

— Великая Мать! — шептала она, бросая в жертвенник кусок лепешки. — Не гневайся. Я тебе потом богатые жертвы принесу. Дай мне милость свою! Сбереги моего сына! Ну… хотя бы до тех пор, пока я не родила других детей.

Феано повернулась и пошла в свою комнату. Надо будет аккуратно намекнуть царю, что ей необходима собственная служанка. Он как раз сегодня добрый. А она сумеет сделать так, чтобы эта мысль сама пришла ему в голову. Она хорошо изучила своего господина.

* * *

Я растерянно смотрел на груду деревянных брусков и досок, изломанных чудовищным по силе ударом. Это была первая в мире баллиста, и она развалилась после первого же выстрела. Плотник из Угарита, который не только сделал это чудо инженерной техники, но и даже успел покрыть его резьбой, упал мне в ноги, уткнулся носом в пыль и заскулил от ужаса.

Конечно же, никаким чудом моя баллиста не была. Деревянная станина, два коротких рычага и жгуты воловьих жил, которые мы в спешке даже не спрятали от солнца в бронзовые футляры. Черт! Как я мог забыть! Пересохнут ведь!

— Разобрать, жилы убрать в темное место, смазать маслом и воском! — скомандовал я, и плотник, которому помогали двое сыновей, устремился.

Да что же с ней не так? — грустил я, глядя на агрегат, который сломало выстрелом. — Если натяжение ослабить, сила удара будет меньше. Если толщину конструкции увеличить, она станет просто неподъемной. А ведь мне ее нужно на корму корабля приспособить. Не успеваю! Не успеваю, хоть убей! Если два новых корабля строят день и ночь, то здесь совсем беда. Не получается, и все тут. А ведь у меня вся надежда только на артиллерию.

— Иди сюда! — махнул я рукой плотнику, и тот подбежал, униженно кланяясь на каждом шагу.

— Слушаю, господин! — испуганно косился он на плод своего труда.

— Доски толще, натяжение жил слабее! — произнес я с максимально умным видом, и тот испуганно закивал. — Сделай какие-нибудь подпорки, если нужно, и возьми бронзовые гвозди. И чтобы никакой резьбы! Не трать время!

— Да, господин, — кланялся плотник как заведенный.

— У тебя три дня, — сказал я и пошел прочь, не обращая внимания на плеснувшийся в глазах мастера ужас.

Ничего, успеет, у него часть деталей в дело пойдет. Жилы вон даже не растрепались. Стяжки из бронзовых колец и деревянные клинья в раме удержали их в гнезде. В прошлый раз и до выстрела дело не дошло, жилы просто вырвало из креплений. А вот сегодня, когда их натянули от души, удар рычагов сломал раму, которая оказалась слишком хрупкой для такого насилия.

— Катапульту показывай! — рявкнул я, и мастера вытащили из сарая маленькую конструкцию-прототип, в виде станины с ложкой. Много она не метнет, килограмм, не больше.

— Заряжай! — кивнул я, и полуголые плотники закрутили ручку, натягивая жилы.

— Ба-мм! — ложка ударила по толстой прокладке из войлока, защищавшего деревянную станину, а камень полетел куда-то вдаль и почему-то в сторону Нижнего города. Ну да, я же не сказал, куда эту бандуру повернуть надо. Громкие вопли и ругань живо подсказали нам, что камень куда-то попал, и даже что-то разбил. М-да… Немного неудобно получилось. Я кивнул плотникам, и они затащили свое изделие назад. Игрушка! Непонятно зачем нужная игрушка!

— Времени совсем мало! — в отчаянье ударил я кулаком по наполовину поднятому борту корабля, и мастер, который киянкой осаживал доску на деревянный шип, испуганно спрятался от моего гнева.

Ну, не инженер я! И не яхтсмен! Я знаю только основные принципы того, что нужно сделать, но практики у меня нет никакой. Моя бирема ловит боковой ветер, но круто к нему ходить не может, корабль просто вертится на месте. Гребцы из свежего пополнения постоянно сбиваются с ритма и цепляются веслами. Дарданцы же, не все из них ходили на таких больших кораблях. Крепление реи главного паруса оказалось ненадежным, и его вчера сорвало сильным порывом, едва выловить успели. С перепугу сняли и второй, и бирема вернулась в порт на веслах с едва живым экипажем. Много проблем, очень много! Я стараюсь изо всех сил, но пока что делаю множество детских промахов, незаметных и мелких. Проблема только в том, что когда их слишком много, они накапливаются и могут стать критичными.

При строительстве двух новых кораблей учли прошлые ошибки. Уже и медные гвозди в дело пошли, резко увеличив бюджет. Тут корабли на деревянных нагелях всегда собирали, и в гвоздях нужды не было. А теперь нагрузки на корпус совершенно иные. Заккар-Илу, пряча от меня глаза, твердо потребовал эти проклятые гвозди, в противном случае отказываясь гарантировать результат. Когда проводили таранный удар, он стоял в трюме и прижимал ладони к днищу, ловя вибрации корпуса. Что-то он там недоброе почуял и теперь совершенно уверен, что если удар будет слишком сильным, то моя бирема попросту утонет. Я знаю, что первые биремы безо всяких гвоздей делали, но у нас пока что-то не получается. А ведь у меня и так бронзы просто уйма уходит! Один таран под двести кило весит! Я уже выгреб все, что можно, и скоро отдам в переплавку светильники из собственного дворца. Это может быть смешно, но серебра у меня сейчас больше, чем бронзы. Я бы его один к одному по весу поменял, но даже этого я не успеваю сделать, потому что сижу на острове безвылазно и считаю дни. Три недели — это все, что у меня было. Нельзя бесконечно затягивать неизбежное. Агамемнон далеко не дурак, и ждет сигнала. Но если он догадается, что его водят за нос, то двинет еще большие силы. Он призовет подвластных критян и блокирует остров со всех сторон. Что сделает одна бирема против пяти-семи кораблей? Да ничего. Ее возьмут в кольцо, зальют стрелами и сожгут. На меня работает только неожиданность, но уже второй бой неожиданностью не станет. Нельзя недооценивать здешних людей. Они отнюдь не глупы и приучены цепляться за жизнь с отчаянием обреченных. Да они и есть обреченные, с рождения балансирующие между голодом и войной.

А еще мне нужно отправить караван в Египет, а отправлять его пока особенно не с чем. Здешнюю руду только-только начинают разрабатывать, и первую крицу получили буквально сегодня утром. А лесом остров небогат. Если взяться как следует, тут через год ни кустика не останется. Тоже решать нужно. Кузнецы вкалывают на улице, пока вокруг них возводят стены. Если мои мастера не наработают потребного количества наконечников, то не видать мне зерна как своих ушей, и крошечный остров, удвоивший свое население, начнет голодать. Впрочем, и это еще не все! Даже если у меня будет груз железного оружия, я все равно не смогу отправить караван, иначе лишусь половины своих вооруженных сил. Через девять дней Кимон поплывет в Навплион, а потом через неделю-другую оттуда двинется эскадра аргосских кораблей. Если не успеть сделать все, что намечено, я в полном дерьме! Я и жив-то еще лишь потому, что меня пока что не принимают всерьез. Как только это случится, я должен быть полностью готов, иначе направление похода развернут, и сначала армия ахейцев посетит Сифнос, не оставив от острова камня на камне. А оно мне надо?

* * *

Тьфу ты! Да что за день-то такой! Красивая картинка римского акведука осталась таковой только в моих прожектах, а по факту я увидел кривое и косое уродство, которое завалится от хорошего пинка. Поднять этим ужасом воду на несколько десятков метров нечего и думать. Оказывается, я сильно переоценил квалификацию здешних мастеров. Построить толстую стену без раствора они еще кое-как могли, но уже выложить столб, который не начнет отклоняться от вертикальной оси на высоте трех метров, оказались категорически неспособны. И даже уровень не помогает. Островитяне просто не умеют этого делать. Тут из Египта строители нужны, или из Вавилонии, на худой конец. Про первую (она же последняя) построенную арку я и вовсе молчу. Такой получился позор, что я приказал сломать этот ужас немедленно, пока он кого-нибудь не придавил. Кстати, и здешний мегарон, и крепость строили приезжие мастера, то ли с Крита, то ли из Тиринфа, то ли из Микен. Это уже позабылось за давностью лет.

— Э-эх! — обреченно сказал я, потеряв всякую надежду на прямую поставку воды в свою будущую баньку. Я уже и продумал там все. Даже по-черному готов топить сначала!

— Ведите воду трубами в Нижний город.

— Слушаюсь, господин, — с видимым облегчением поклонился мастер Алкаст. — С этим мы точно справимся.

Да, провести трубы по склону горы вниз — это достаточно просто. Водопровод получится извилистый, но ничего критично сложного в нем нет. Даже мои рудокопы справятся. От родника до города — пять стадий, со всеми изгибами — максимум семь. Километр-полтора, сущая ерунда! А вот мне пока о баньке придется забыть. Печаль… А что печаль? С печалью у нас разговор короткий. Есть только один способ избавиться от тоски: это мой корабль. И он как раз заходит в гавань, я вижу его с горы.

— Да как же мне выкрутиться из этой ситуации? — думал я, шагая в сторону гавани и взмахами руки отвечая на поклоны встречных. — Ну, даже если я смогу утопить аргосские корабли, это ничего не изменит. Агамемнон соберет новый флот и опять припрется по мою душу. Он же не отступит. Я ведь нанес ему такое оскорбление, что и не выговорить. Он не сможет такое мне спустить, иначе весь свой авторитет растеряет вмиг. Он же после смерти отца и дяди Грецию на одной харизме держит. Лоскутное одеяло из мелких царств от Родоса до Итаки и от Крита до Фессалии только и ждет повода, чтобы развалиться на куски и залить все кровью. Надо срочно перезагрузить голову. Там сейчас вообще ни одной дельной мысли нет.

* * *

— Бумм! Бумм! Бумм!

Грохот барабана загоняет команду гребцов в ритм огромного механизма. Я ворочаю весло наравне со всеми, потому как делать на берегу мне совершенно нечего, а способ снятия стресса лучше, чем умахаться до полусмерти тяжелым веслом, мне неизвестен. Да и свежее пополнение должно меня в лицо знать, потому как экипажа у меня целых три, а корабль пока только один. Помимо Палинура нашлись толковые кормчие из Угарита, которые схватывали новую науку на лету, к стыду моему, куда лучше и быстрее, чем я. Видимо, десятки поколений моряков в роду позволяют им понимать корабль без слов. Я видел, как они шепчут что-то, обнимая мачту, и как гладят мозолистой ладонью палубу. Для них корабль — это живое существо, а море — бог, которому они приносят жертвы. Потому-то они чуют рулевое весло, словно собственные пальцы, а новые паруса и вовсе освоили за несколько дней. Они как-то по-особенному чувствую ветер, а потому в какой-то непонятный для меня момент могут изменить положение снастей. И даже два ряда весел не стали для них шоком. Они просто оценили удачное решение одобрительным кивком и белозубой улыбкой. Кормчие знают, что столько весел в один ряд не поставить. Корабль получится слишком длинным, и его сломает сильная волна. Дубовый ствол нужной длины не найти, а делать составные кили тут не умеют. В общем, кормчие с кораблями освоились быстро. Потомственные же моряки, в отличие от меня. Хотя, по слухам, лучше критян здесь нет никого, а чужакам для того, чтобы досконально узнать здешние воды, понадобится не один год.

— Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!

Я мерно качался корпусом вперед-назад, наслаждаясь свинцовой усталостью, которая скует мои плечи к вечеру. Я знаю, что будет дальше: поем наскоро, выпью кубок вина и провалюсь в сон без сновидений, чтобы проснуться с первыми лучами солнца. А потом меня ждет еще один тяжелый день.

— Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!

— Весла убрать! — заорал кормчий. — Первый десяток — бегом наверх! Паруса ставить!

Парни, весело переговариваясь, затащили весла в порты и завистливо посмотрели вслед счастливцам, которые поднимутся на палубу и будут дышать соленым ветром. На нижнем ярусе и вовсе тоска. Порты закрыты кожаными манжетами, и ты не видишь ничего, кроме потной спины товарища. Ну, так себе зрелище. Любоваться им интересно только первые пару часов, а потом надоедает.

— Агамемнон, гад ты такой! — в мою измученную башку робким рассветным лучиком наконец-то заглянула безумная мысль. Вот что фитнес животворящий делает. — А ведь я понял, что нужно тебе предложить! Я знаю, что ты на редкость жадная сволочь, и очень тщеславная. Вот поэтому я сыграю на обеих твоих слабостях сразу. Ты точно заглотишь эту наживку. А я… А я подожду в сторонке, как та мудрая обезьяна. Какие мои годы.

1 Мегапенф — согласно мифам, сын Меналая от рабыни. Переводится как «великая скорбь». Имя самого Энея переводится как «ужасный» или «приводящий в трепет».

Глава 10

Три корабля режут носом морскую волну, патрулируя окрестные воды по расходящейся спирали. «Пегас», «Лев» и «Тритон». Так их назвали воины. Писать тут никто не умеет, а потому парни скинулись и заказали мастерам из Угарита резные носы. На одном корабле — конская голова, на втором, кто бы мог подумать, — львиная, а на третьем — изобразили какую-то уродливую человекорыбу. И ведь я как-то упустил это, хотя со времен Арго имена кораблям здесь дают. Я же говорил, они для этих людей — живые существа, моряки чувствуют родство с ними. Они ведь этим утлым деревянным лоханям свою жизнь доверяют.

У нас была неделя на слаживание и разучивание тех сигналов, что я придумал за это время. Их всего штук пять, и ни о какой системе морской азбуки тут пока даже речи не идет, ведь еще пару тысячелетий все капитаны кораблей будут биться по принципу «сначала ввяжемся в драку, а потом как кривая вывезет». С тем раскладом, что ожидается, рисковать не хочется совершенно. Да и план у меня совсем другой, отчаянно-дерзкий. И он единственный, при котором я с некоторой долей вероятности остаюсь в ближайшие месяцы хозяином своего острова. Важное уточнение: живым хозяином!

Гонец уже вернулся из Навплиона. Он своими глазами видел, как пентеконтеры, пятидесятивесельные корабли Микенского царя, загружаются провизией и водой. Они длиннее моих бирем, и на веслах не слишком сильно им и уступят. Да только идет под парусом такой корабль тогда, когда ветер попутный. И стрелков там человек десять-пятнадцать, потому как гребцы не могут бросить весла. Экипаж идет биться тогда, когда корабли сцепились намертво в последней схватке. Вот на этом-то и строится весь мой расчет.

Они выйдут из Аргосского залива и поплывут на восток, пока не уткнутся в один из Кикладских островов, которые дугой обнимают Пелопоннес. Если мне повезет, то они приплывут к острову Кеа, самому дальнему из всех, и у меня будет еще один день. Если не повезет, то они уткнутся прямо в Сифнос или в соседний Серифос, который виден из нашего акрополя невооруженным взглядом. Навигация здесь уровня «бог». Не зря у Агамемнона с его эпическим походом сначала не заладилось. Греки ошиблись на несколько сотен километров, приплыли в ни в чем не повинную Мисию и начали мордовать местное население в надежде выяснить, которая из тамошних деревень Троя. Перепуганный царь, зять Приама кстати, его врагам дорогу и показал, лишь бы только от него отстали. Помнится, грекам даже пришлось обратно вернуться, какое-то время собирать всех потерявшихся, а потом заново тронуться в путь. Я всегда удивлялся этому факту. Неужели проводника не могли найти?

— Вижу-у! — заорал лучник на носу. — Вижу-у их!

И чего он видит? Я вот не вижу ничего, кроме точек на фоне зеленовато-белой волны. Да, они это. С каждой минутой точки увеличивались, превращаясь в корабли, которые несут раздутые паруса.

— Поднять белый флаг! — проорал я.

Что это значит? Ну точно не капитуляцию. Это значит, что мы сейчас будем исполнять первый и единственный прием карате, которым я в своем пионерском детстве овладел в совершенстве. Он называется «изматывание противника длительным бегом».

* * *

Аргосцы воевать умеют, да и Диомед, командующий карательным отрядом, моряком оказался отменным. Увидев нас, микенские корабли убрали паруса и ударили по веслам, охватывая широкой дугой. Я оценил красоту маневра, честное слово. Есть что-то завораживающее в длинных хищных силуэтах, которые стремительно несутся по морю, словно стая акул. Они полностью уверены в себе. Могучие спины воинов ходят в унисон, а лучники на палубах встали на нос, наложив стрелы на тетиву. Никто не бегает и не кричит, каждый делает свою работу спокойно и без лишней суеты. Биться на воде можно только так, убрав паруса и маневрируя веслами, чтобы потом сцепиться в схватке борт на борт. И если у кого-то в такой драке больше кораблей и лучников, его победа практически предрешена. Но только не в это раз.

Мои биремы не стали проявлять чудеса героизма и спокойно ушли, оставив корабли противника в легкой растерянности. Мы разорвали дистанцию, и их лучники до нас просто не добьют. Раздалась резкая команда, кормчие повернули рулевое весло набок и начали снова выводить корабли на дистанцию атаки. Ахейские пентеконтеры — это огромные плоскодонки с низкими бортами. Низкими настолько, что матрос может погладить проплывающего дельфина. Для них крутые маневры — это нечто из разряда фантастики. Если корабль хорошенько зачерпнет воду бортом, то пиши пропало. Он просто перевернется и утонет.

Аргосцы, которые снова рассыпались стаей, летят к нам стрелой, но биремы подпускают их на сотню шагов, а потом ловят ветер и снова уходят в сторону, выписывая огромные петли. Опять звучат отрывистые команды, но теперь в них слышится злость. Мы воюем нечестно, совсем не так, как должны воевать порядочные враги. Они считают нас трусами, но даже самый тупой из матросов задается сейчас вопросом: а на сколько хватит его сил, чтобы грести в таком темпе. Лучшие из моряков способны грести часа четыре, если не рвать жилы и не маневрировать, а потом им нужен отдых. Нам он не требуется вовсе. Мы идем под парусами, лишь на короткое время ускоряясь, когда нужно подпустить их поближе, а потом оторваться от преследования. Мы закладываем петли и восьмерки, перебегая от одного борта к другому, и эти непривычные маневры приводят врага в состояние неописуемой ярости. Они показывают нам растопыренные ладони, давая понять, какие мы нехорошие люди, а некоторые показывают даже две растопыренные ладони, наложив их одну на другую. Мы настолько плохи, что у них даже рук не хватает, а наша сексуальная ориентация для них совершенно очевидна. Нам показали голые зады, жест в полруки и даже обнаженные гениталии, что по местным меркам считается серьезнейшим оскорблением. Но мы не ведемся. Мы ждем, когда они начнут уставать.

Часа через полтора это случилось. Аргосцы потеряли строй, и некоторые из капитанов и вовсе начали пропускать атаки, сберегая силы гребцов. Они рассыпались бестолково, не понимая, что делать дальше. И тогда я прокричал.

— Красный флаг!!!

Это означает атаку. Кусок алого полотнища вздернули на рею, и вскоре такой же точно я увидел и на других кораблях. Меня услышали и поняли. Мачты сняли и бережно уложили на палубу.

— Вон тот! — показал я Палинуру. — Для начала пугнем их. Бей!

— Бумм! Бумм! Бумм! Бумм! — разнеслось над морем, и понемногу ритм убыстрялся, а мой «Лев» набирал невиданную здесь скорость с каждой секундой.

— Весла с правого борта убрать! — скомандовал я, и боцман засвистел в дудку. Еще одно мое нововведение. Секунд десять для этого нужно, и все стараются на совесть, потому как знают, чем закончится для них промедление. Они же прямо сейчас это в весельные порты наблюдают.

— Лучники! — скомандовал я. — Бей!

Жуткое это зрелище, когда трехметровые весла ломаются с хрустом, а потом всей тяжестью огромного корабля бьют гребцов, ломая им ребра и руки. Те, кому повезло, лежат у своей скамьи мертвые, с разбитой головой. Тем, кого изломало, словно прутик, придется куда хуже. Тут нет лекарей, вообще нет. Здесь вам не Египет и не Вавилония. Тяжелый перелом — это почти гарантированная смерть, долгая и мучительная, или инвалидность, что намного хуже.

— Да-а! — заорали мои гребцы, жадно прилипшие к портам. Они видели все, до мельчайших подробностей. И они радуются как дети, видя чужие страдания. Ливень стрел, полетевших с высокого борта, скосил десяток аргосцев сразу же. Еще пара залпов, и остатки экипажа попрыгали в воду, понимая, что абордажа им просто не выдержать. Хороший трофей, пригодится еще не раз.

Два других корабля, которыми командовали Сфанд и Абарис, рисковать не стали. Они догнали каждый своего и поддели их борта острием тарана. И теперь два корабля заваливались набок, прямо на глазах уходя на встречу с богом Поседао.

— Белый флаг! — крикнул я, и боцман бросился на нос и начал махать как ненормальный куском грязноватого полотна. Хватит пока. Мы должны были показать силу, и мы ее показали. Теперь я буду ждать, когда весь трагизм ситуации дойдет до Диомеда. Он должен догадаться, ведь его люди как раз вылавливают гребцов с утонувших кораблей.

Мы кружим вокруг них, а они снова пытаются огрызаться. Ахейцы так ничего и не поняли. Тут не договариваются в море, здесь дерутся насмерть. Вот и они в припадке отчаяния лезут на нас снова и снова. Пришлось утопить еще один корабль.

— Правь поближе! — сплюнул я, и Палинур укоризненно покачал головой. Он не одобряет подобное мальчишество. Он не понимает, почему я не хочу сотворить подвиг, достойный песни аэда. Он и не догадывается, что после такого мне точно крышка. И тогда Гомер не Илиаду слагать будет, а Сифниаду. В этой поэме все силы Микенской Греции будут долго и бестолково множить меня на ноль. И я знаю точно, что у них это получится. Они просто задавят меня массой.

— Диомед! — заорал я в медный раструб рупора, сделанный специально для этого случая. — Переговоры! Да не стреляйте, олухи! Я все равно в доспехе!

Две стрелы прилетело в бронзу панциря, и еще одна чиркнула по надраенному шлему, который испускал такие блики, что даже морские птицы слепли и сбивались с курса. Я чуть горло не сорвал, но, кажется, до них дошло.

— Чего ты хочешь? — проорал невысокий, плечистый, на редкость хмурый мужик, который подошел почти вплотную и теперь представлял из себя отличную мишень.

— Я ничего не хочу, — ответил я. — Это ты ко мне пришел.

— Это царя Агамемнона острова, — Диомед посмотрел на меня как на дурака.

— Давно? — усмехнулся я.

— Да лет пятнадцать уже, — непонимающе ответил тот.

— Правильно понимаю, что он их мечом взял, а не отца унаследовал? — спросил я.

— Ну да, — кивнул Диомед. — Пригнули мы басилеев тамошних под себя.

— Ну а теперь я их пригнул, — пояснил я. — У меня на эти острова прав не меньше, чем у вас. Ну что, договариваться будем, или мне вас поодиночке перетопить?

— Как ты это делаешь? — не выдержал Диомед. — Что за корабли такие? Ты же дарданец, у вас таких нет. Я это точно знаю!

— Бог Поседао мне шепчет, — с самой серьезной физиономией ответил я. — Я ему жертвы богатые приношу.

— Вон оно чего! — почесал затылок Диомед. — Тогда понятно, почему у тебя удача такая. Мы вроде тоже быка перед походом зарезали, да видно, мало было. Чего ты хочешь?

— В Навплион поплыли, — ответил я. — Поедешь к Агамемнону, скажешь, что я его в порту ждать буду. И если он за три дня не приедет, я Навплион сожгу. И всех купцов, что там стоят, сожгу тоже.

— Тремя кораблями пойдешь? — недоверчиво усмехнулся Диомед.

— Одного хватит, — пояснил я, но мой юмор остался для него недоступен. Басилей смотрел на меня как на умалишенного. — Так что? Плывем? Я еще готов договариваться.

— У меня и выбора нет, — пожал он плечами. — Я уже понял, что против воли морского бога не сдюжу. И так четыре корабля потерял, и людей два десятка. Поплыли! Я всеми богами клянусь, ни одна стрела не вылетит с нашей стороны.

* * *

Проклятье! Как же не хватает компаса! Чтобы попасть в главный порт Микен, нужно плыть примерно на запад, упереться в растопыренный палец Пелопоннеса, а потом поймать какого-нибудь бедолагу и выяснить у него, где ты, собственно, оказался. Здесь нужна некоторая доля удачи, потому как местные прячутся в скалах сразу же, как только видят незнакомые корабли, и даже если удастся поймать какого-нибудь рыбака, то можно удивиться чудовищной убогости его кругозора. Он про Аргос, Микены и Навплион, конечно, слышал, но где они находятся, не имеет ни малейшего представления. Он вообще никогда не покидал своей деревни, и определение собственной локации для такого персонажа может заключаться в словах «тута» и «здеся». Так в нашем случае и оказалось. На востоке Пелопоннеса больше нет крупных портов, а потому мы просто заночевали там, а потом повернули на север и поползли вдоль берега, зная, что рано или поздно непременно уткнемся в искомое. Наши партнеры из Аргоса, разбросав выживших моряков с утопленных кораблей, показали чудеса скорости. Их, по совершенно непонятной мне причине, слегка тяготило наше общество.

* * *

Порт Навплиона застыл в озадаченном молчании. Очень серьезный по местным понятиям флот вернулся с потерями, и то, что рассказали моряки, не вызывало у местных ничего, кроме изумления и насмешек. Из здешних купцов на теперешнем Сифносе бывали немногие, а потому мрачные гребцы, которые несли раненых товарищей, разъяснить ситуацию не смогли. Слишком уж дико выглядело все это.

Мы пришли на пару часов позже, как раз в то время, когда солнышко подкатилось к горизонту и собралось совсем уж спрятаться за край неба. Пришвартовавшись и поймав какого-то приказчика, я послал его к властям города, которые на всякий случай решили закрыть ворота.

— Хлеба на двести человек, чистая вода и десять баранов, — передал я свое требование. — Утром то же самое, а потом еще раз, когда солнце встанет в зенит. Иначе спалю город к эриниям.

Как и следовало ожидать, моя просьба была проигнорирована, а потому на берегу уже суетились воины, которые разжигали огонь в небольших горшочках с дырявыми крышками, которых у меня был приличный запас. Я примерно на такой прием и рассчитывал, а потому прихватил десяток корзин мелкого угля, который забраковали мои кузнецы. Я ведь взял с собой небольшой камнемет, который бросает булыжники размером с кулак. Тренога из жердей, длинный рычаг на веревке и ложка для снаряда. Все! Именно такой артиллерией славяне кошмарили ромеев при осаде Константинополя и Фессалоник. Они их сотнями делали из воды, дерьма и палок. Ну чем я хуже!

— Можно я? — на широкой, словно сковородка, физиономии Абариса была написана такая мольба и наивная надежда, что отказать я просто не смог. Он был похож на ребенка, который пришел на день рождения к товарищу, получившему в подарок от родителей новейшую игровую приставку. Мальчишки в такие моменты забывают и про салаты, и про торт, и даже про девочек. Они обступают счастливца и смотрят на него умоляющим взглядом, который способен расплавить камень. Они ждут, когда он позволит им взять джойстик. Абарис ведет себя точно так же. Эти люди сильны и жестоки, но они не слишком-то отличаются от детей.

Угли постепенно набрали жар, воины набросали в них кусочки смолы и пакли, а потом горшочки закрыли крышкой и перевязали обрывком веревки. Веревке нужно продержаться совсем недолго. Ровно столько времени, сколько горшок летит в воздухе.

— Тяни! — скомандовал Абарис, и первый дернул за трос, который держали еще десять парней. — Ну, Тешуб, помоги мне! — сказал он, прикусив губу. Выпущенный снаряд описал крутую дугу и впечатался в крепостную стену, брызнув тысячами крошечных светлячков. В наступавших сумерках выглядело это необыкновенно красиво.

— Мимо! — расстроился он. — Да что делать-то, Эней?

— Одновременно тянуть нужно, — посоветовал я. — И посильнее! Тогда все получится.

— Ага, точно! — глубокомысленно ответил Абарис и снова взял в руки конец веревки. — Как я сам не догадался!

— Ну, Тешуб помоги мне снова! Не как в прошлый раз! Хорошо помоги! И тогда я принесу тебе в жертву большую рыбу и лепешку!

— Фр-р-р! — горшок перелетел через стену и пропал в темноте, накрывающей своим одеялом порт Навплиона.

— Получилось! Получилось! — орал Абарис, вознося к небу могучие кулаки.

— Сфанд, теперь ты! — показал я на катапульту карийцу, который даже приплясывал, с величайшим трудом скрывая свое нетерпение. Могучий мужик, державший в кулаке ватагу отпетых разбойников, на поверку оказался таким же ребенком, непосредственным и любопытным.

— Получите, сволочи! — заревел он, когда горшок перелетел через стену, а воины на ней забегали в смятении.

Еще два десятка таких выстрелов привели к тому, что в синевато-чернильной тьме, освещаемой лишь ледяным светом месяца, показался дрожащий краешек марева. Все же попал кусочек угля на соломенную крышу, и теперь порывы морского ветра понесли его по соседям.

— Все! Хорош! — скомандовал я. — Они скоро придут. Не могут не прийти.

Я оказался прав. Через полчаса ворота отворились, и оттуда вышли какие-то люди с ветками оливы в руках. Это священный символ мира, известный по всему Великому морю. Боги покарают нечестивца, презревшего этот знак. За ними шла целая процессия горожан, и в руках они несли подносы с лепешками, кувшины, а хмурый товарищ в набедренной повязке гнал небольшую отару баранов.

Что же, пока все идет по плану. Ванакс Агамемнон точно примчится сюда, чтобы покарать зарвавшегося мальчишку. Ждем-с…

Глава 11

Красиво идут сотни колесниц, вздымая конскими копытами огромные клубы пыли. Ванакс Агамемнон немного задержался, хоть и находятся Микены всего в сотне стадий от своего порта. Видимо, ему непросто собрать войско так быстро, ведь оно разбросано по окрестным деревням и поместьям. Да и такой способ доставки войска до поля боя — это все равно что вызвать такси для дивизии полного состава.

Мы ждем его здесь уже три дня, никого не грабим, ведем себя прилично, за что благодарные горожане кормят нас как на убой. Трижды в день нам приносят свежайшие лепешки, оливки, зелень и чистую воду, а недовольные пастухи гонят очередную отару. Десять баранов на такую ораву здоровых мужиков вроде бы и немного, да только трижды в день простые люди мясо не едят. Они его не едят даже трижды в месяц, а потому такая кормежка считается здесь сказочной. Парни сыто рыгают и лежат на палубе, довольно щурясь и прикидывая, сколько получат после похода. Корабль плененный все же немало стоит, да и горожане прислали выкуп, умоляя не сжигать Навплион. Мы уже загружены зерном, солью и тканью, и теперь остается сделать то, зачем, собственно, мы сюда и пришли. А после этого можно отправляться по другим делам, у меня их столько, что продохнуть некогда.

Колесницы картинно развернулись у ворот крепости, и воины посыпались на землю, выравнивая строй. Не классическая фаланга, конечно, но выглядит очень даже ничего себе. В три ряда построились, и многие из тех, кто стоит впереди, носит бронзовую кирасу или чешуйчатый панцирь. Через одного — бронзовые шлемы или плотные кожаные шапки, обшитые кабаньими клыками. У многих на боку висит меч. Это знатнейшие из знатных, воинская элита Ахииявы. Второй и третий ряд оснащение имеют пожиже. Ни шлемов, ни панцирей нет ни у кого, только круглые щиты из нескольких слоев воловьей кожи и копья. Наличие мечей остается для меня загадкой, не могу разглядеть в тесном строю. По всему видать, Агамемнон своих воинов не обижает. У многих поблескивает золото и серебро на запястьях и шеях, есть богатые пояса, а щиты украшены бронзовыми накладками. Кое у кого даже шлемы сверкают позолотой. Сам Агамемнон прокатился на колеснице перед строем, толкая прочувствованную речь. Здоровенный бородатый мужик, похожий на борца-тяжеловеса, завязавшего со спортом. Этакий медведь.

Воцарилась неловкая пауза. Нас вроде бы пригласили сразиться, да только мы глупости делать не собираемся. Мои парни расселись по бортам, свесив ноги, болтают оживленно, до блеска обгладывают бараньи кости и бросают их в воду. Они обсуждают микенцев, без малейшего стеснения тыча в них пальцем. Здесь это не считается проявлением бескультурья. А к Агамемнону уже побежали горожане и, быстро тараторя, прояснили своему царю диспозицию. Они доносят то, что им приказали: тиран Эней прибыл на переговоры. Он не желает воевать и пощадил город, который хотел было сжечь в отместку за нападение.

— Лодка готова? — спросил я Абариса, и тот кивнул. Из порта не вышел ни один корабль, и он уже подобрал подходящую посудину, на которой меня и повезут на берег.

— Да, вон ветками машут, — сказал Абарис. — Я сам поплыву, и лучников на весла посажу. Вдруг чего…

Он ошибся, сюрпризов не было.

* * *

— Странные у тебя корабли, — заявил Агамемнон вместо приветствия. — Когда Диомед примчал ко мне из Навплиона и рассказал все, то я сначала подумал, что он обезумел. Но нет…

Широкие покатые плечи, оплывшая могучая фигура и глубоко посаженные глазки, в которых светится недюжинный ум. Таков оказался эпический герой, любимец богов и победитель Трои по версии Гомера. У него зычный голос и движения умелого бойца. Он отважен и неглуп, именно поэтому и держит в кулаке десятки басилеев, которые то и дело пытаются расползтись во все стороны, словно тараканы на свету. Агамемнон вполне успешно защищает Аххияву, отбивая регулярные набеги дорийцев и иллирийцев Эпира.

— Кто построил тебе такие? — показал он на мой «Лев». — Я никогда не видел ничего подобного.

— У меня хорошие мастера, — уклончиво ответил я.

— Чего ты хочешь? — Агамемнон сразу взял быка за рога. — Ты мог утопить мой флот, но не стал этого делать. Ты мог ограбить купеческие корабли, стоящие в порту, но не тронул даже кувшина с них. Что тебе надо, Эней?

— Оставь меня в покое, — сказал я. — Это все, чего я добиваюсь. И тогда я стану тебе другом.

— Невозможно, — покачал головой Агамемнон. — И ты это знаешь. Я соберу все силы и разнесу Сифнос по камешкам. Да, ты силен на море, но тебе не справиться, когда в поход выйдет весь народ Ахаёй.

— Я признаю тебя своим отцом1, — выбросил я главный козырь. — Мы заключим мир, и я поклянусь, что признаю твою власть над Сифносом. Пока ты царь Микен, я буду ходить под твоей рукой.

— Однако! — выдохнул Агамемнон. — Не ожидал от тебя такого. Ты струсил, что ли? После всего, что сделал!

— Не струсил, — покачал я головой, — но я согласен с тобой. Мне не выдержать войны со всеми подвластными тебе племенами.

— Допустим, — насмешливо прищурился Агамемнон. — Но тогда и золото Сифноса мое!

— С чего бы это? — покачал я головой. — Ты пока ничего не завоевал. Я могу вообще уйти оттуда, как только ты соберешь войско, завалить серебряные шахты, перебить всех мастеров, а сам город сжечь. Приходи и владей руинами.Лет через десять ты снова наладишь добычу.

— Ты не сделаешь этого! — мне показалось, что он даже побледнел немного. — Так ведь никто не поступает! Боги помутили твой разум, парень?

— Нет, мой разум светел, — пожал я плечами. — Я разрушу город и уведу оттуда своих людей куда-нибудь на Крит, на Кипр или в Угарит. Там тебе меня не достать. А потом я буду грабить все корабли, что пойдут в сторону Аххиявы. Я тебя уверяю, очень скоро Навплион и Хелос все будут обходить, как проклятое богами место. Долго твоя власть продержится без торговли? Даю десятую часть от добычи золота и серебра!

— Половина, — отрицательно покачал головой Агамемнон. — И ты признаешь меня своим отцом на пиру в Микенах. И будешь давать войско, когда я скажу. И построишь мне такие же корабли.

— Я не стану строить тебе корабли, — покачал я головой. — И не стану за тебя воевать. Я признаю тебя своим отцом сегодня, на глазах микенского войска и в присутствии старейшин Навплиона, и я не ударю тебе в спину, когда ты пойдешь на Трою. Шестая часть!

— Ты не поможешь тестю? — Агамемнон даже растерялся немного. — Разве это не он прислал тебя сюда?

— Не он, — покачал я головой. — Мне стало тесно в Вилусе, и я ушел искать себе царство. А что касается тестя, то зачем мне мешать двум баранам, которые хотят разбить себе лбы? Ему нужна эта война, и тебе тоже нужна эта война. Вы уже готовы вцепиться друг другу в глотку, и не в моих силах вас остановить. Из вас двоих победит кто-то один, но вы оба точно проиграете. Ты потеряешь больше, чем приобретешь, царь. И скорее всего, ты потеряешь жизнь. Ты готов оставить свои земли на такой долгий срок? Кто защитит их без тебя? Твоя жена? Или твой маленький сын Орест?

— Четвертая часть, — угрюмо засопел Агамемнон, который уж точно не был дураком. Он понимал справедливость моих слов.

— Пятая! — предложил я. — И ты не мешаешь мне забирать те острова, которые не признают твою власть. Крит, например.

— На Крите правит Идоменей, — покачал головой царь. — Я не властен над ним, но он мой родственник. Его жена Меда — старшая сестра Пенелопы из Спарты, и она двоюродная сестра моей жены.

— Тогда владения Идоменея не трогаем, — согласился я. — И владения его законных наследников тоже. Царь Кносса немолод, если память мне не изменяет. Но ту шваль, что осела на севере острова и занимается грабежом, я изведу под корень.

— Четвертая часть, — протянул руку царь. — Я знаю, сколько добывают золота и серебра до сикля.

— Четвертая, — пожал я его лапу. — Мои купцы свободно приходят в Навплион, а твои — на Сифнос и Милос. Кимон остается моим слугой. Я прямо отсюда иду на мелких басилеев Крита, и ты мне не мешаешь. И вся дань с тех земель — моя.

— Договорились, — подал руку Агамемнон, который поморщился при упоминании царя Милоса. — Я совсем забыл про этого проклятого лжеца! Эринии с ним. Его шкура сейчас ничего не значит. Но если Кимон попадется мне на глаза, я зарублю его собственной рукой, так и знай. Поклянемся именем бога Поседао и устроим пир. Я утру нос всем, кто сейчас смеется за моей спиной. Особенно трем басилеям Аргоса. Я взял без боя то, что они не смогли взять оружием.

— Конечно, царь, — ответил я. — Твоя мудрость смирила мою гордыню. А твоя сила устрашила меня. Я так и скажу на пиру

— Только смотри не перегибай, парень, — поморщился Агамемнон. — Я все еще хочу задушить тебя собственными руками.

Конечно же, ни на какой Крит я пока не пойду, а напротив, разверну «Льва» на север, отправив два остальных корабля обратно на Сифнос. У меня осталось одно немаловажное дело, и раз уж я утряс на время разногласия с владыкой Аххиявы, то больше нет причин прятать свою семью в Дардане. Я ведь прекрасно помню, чем закончилась для Креусы осада Трои, бедная девочка не заслуживает такой судьбы. С моими новыми парусами я буду на месте максимум через неделю. Туда ведь, если навскидку, миль триста пятьдесят. Весь обитаемый мир, в котором творится история — это всего лишь небольшой участок побережья, окружающий Эгейское море.

Я пошел к своему кораблю. Мне нужно переодеться к пиру и достать из сундука подарки. Вроде бы все прошло как надо, но я кожей чувствовал тяжелый взгляд, которым Агамемнон прожигал мой затылок. Ну что тебе еще надо, сволочь? Я ведь не так уж и много хочу. Мне всего лишь нужно, чтобы ты оставил меня на потом. Ты не потребовал голову предателя Кимона, а это плохой знак. Очень плохой! Я не верю ни одному твоему слову, кроме последнего. Ты и впрямь хочешь задушить меня собственными руками.

* * *

— Ты возмужал, сын!

Анхис, хоть прошло не так уж и много времени, начал стареть. Так мне показалось, по крайней мере. В бороде его прибавилось седых прядей, а спина, всегда гордо выпрямленная, стала слегка сутулой. Он и ходить начал вразвалочку, не так, как раньше. Да, здесь стареют куда быстрее, снашиваясь от такой жизни до дыр.

Я обнял его, а потом жену, на руках которой сидел пухлый мальчишка, который смотрел на меня вполне осмысленным взглядом.

— Я заберу семью, — ответил я отцу. — У меня теперь есть новый дом, и там теперь безопасно. Куда безопасней, чем здесь, отец. Не пройдет и года, как сюда придет вся сила Аххиявы. Вилуса будет разорена дотла.

— Точно знаешь? — прищурился отец.

— Точно, — кивнул я. — Я сам говорил с Агамемноном неделю назад.

— Ты говорил с повелителем Аххиявы? — поднял бровь отец. — Но зачем ему с тобой разоваривать? Мы с тобой просто мошки в его глазах.

— Я отнял у него два острова, разбил его флот и чуть не сжег его главный порт, — развел я руками. — Ему пришлось говорить со мной.

— С ума сойти! — почесал затылок Анхис. — Потом расскажешь, как так вышло. Значит, нас все же ждет большая война.

— Креуса, — повернулся я к жене. — Иди пока. Я скоро приду к тебе. Отдай Ила рабыне и подожди меня.

— Да, господин мой, — кивнула она и ушла, кинув на меня многообещающий взгляд.

— Я не хочу ехать на острова, — невесело усмехнулся Анхис, который правильно растолковал мой поступок. — Я тут родился, тут и умру. Я не брошу своих коней.

— А если я скажу тебе, что ты сам сможешь стать царем? — спросил я его. — Если я заберу себе богатую землю, где много рек и озер, а в горах бесчисленные залежи золота? Там добрые травы в поймах рек, и коням будет полное раздолье. Там много отличного корабельного леса, который нужен мне позарез. А еще там живут полудикие фракийцы и пеласги, которых полтысячи парней разгонят пинками. У них нет ни одной приличной крепости.

— Где ты возьмешь зерно и добычу, чтобы платить такой прорве воинов? — испытующе посмотрел на меня Анхис. — С фракийцев не взять ничего, кроме горстки зерна и бараньих шкур.

— Золото и серебро, отец, — спокойно ответил я. — Мы заплатим наемникам кольцами и браслетами. На Сифносе богатые рудники. И корабли у меня тоже скоро будут. Правда, они плохи, и развалятся через пару лет, но чтобы перевезти семьи, их добро и наших лошадей, этого вполне хватит. Поговори с людьми. Я думаю, многие младшие сыновья захотят уехать туда, где получат собственный надел.

— У меня голова кругом идет, — честно признался Анхис. — Что это за земля и почему ты сам не хочешь взять ее себе, раз уж собрался завоевать?

— Я не смогу объять необъятное, отец, — покачал я головой. — Мне не удержать в одиночку столько всего. Богатых земель много, а тех, кому я могу доверять, на пальцах одной руки пересчитать можно. Так что мы заберем себе те земли, и ты будешь там править народом Дардана. После того, что случится, поверь, от него останется не так-то и много.

— Я старею, — невесело усмехнулся Анхис. — Мой сын, которому едва минуло семнадцать весен, говорит такое, отчего я сам себе кажусь пастухом, никогда не видевшим большого города. Хотя, наверное, это так и есть. Откуда это в тебе, Эней? Твои замыслы не каждому царю по плечу.

— Боги мне шепчут, отец, — отмахнулся я и развернул перед ним лист папируса, испещренный пометками. — Смотри, вот чертеж земель. Вот Троя, вот Дардан, вот тут Аххиява, здесь Пер-Рамзес.

— Великие боги! — прошептал Анхис. — Как ты это сделал?

— Это несложно, если поговорить с людьми, — ответил я. — Вот остров Тасос. Севернее него на побережье стоит гора Карманион. Нам нужно будет захватить земли от этой горы на пять дней на запад, до горячих ключей2. Вот эта земля, похожая на трехпалую руку, называется Паллена. С севера ее окружают озера, а прямо от озера Коронея проходит полноводная река Сангарис. Недалеко от устья этой реки есть долина, где текут несколько ручьев. Главный из них — Олинф. Там много рыбы, там добрые земли и луга. По Сангарису можно сплавлять лес. Мы поставим там город, отец.

— Хорошо, — ответил, подумав, Анхис. — Я начну подбирать воинов, как только ты уедешь. Если пообещать хорошее оружие, найдется много охотников. Здешняя земля не может прокормить всех. Пойдем-ка, сын, я тебе кое-что покажу.

Мы вышли из дома и отправились к конюшне, где Анхис снял со стены конструкцию из кожи, весьма сильно похожую на седло. По крайней мере, стремена в ней точно были.

— Две доски! — похвалился Анхис. — Я долго думал, как защитить лошадиный хребет от веса человека, и вот!

Он покрыл спину коня попоной, забросил седло на спину и повел рукой: смотри, мол. Да, на привычное мне изделие это похоже не было, но по бокам от лошадиного позвоночника явно прощупывалось две широкие дощечки, соединенные дугой. Знаменитый воспитатель коней понял, что нужно сделать. Здесь не было выраженной передней и задней луки, да и смотрелось такое седло довольно убого, но зато спине коня теперь совершенно точно ничего не грозит. Тяжесть всадника будет распределена равномерно. Анхис затянул ремень подпруги и горделиво посмотрел на меня.

— Ну как?

— Здорово! — честно признался я. — Ты уже пробовал стрелять верхом?

— Еще бы! — фыркнул Анхис. — А уж твой брат Элим и вовсе не слезает с седла. По-моему, он может попасть в зеленое яблоко на полном скаку. Он и сейчас этим занимается, все хочет быть достойным славы моего старшего сына.

— Сколько еще таких всадников есть в наших землях? — спросил я, боясь спугнуть робко забрезжившую мысль.

— Да с полсотни есть точно, — пожал плечами Анхис. — Теперь все мальчишки в Дардане, у чьих отцов есть колесницы, скачут верхом день и ночь. И из луков стреляют, конечно же. Наши мужи злились поначалу, а теперь многие и сами пробуют. Тех, что невысокие и тощие, обычная лошадь унести может. А для такого, как Абарис, конь еще не родился. Так ведь и скот пасти куда проще. И волка отогнать можно, и приблудную стаю гиен издалека расстрелять. Тут одно время от этих тварей спасу не было. На востоке народ с голодухи косуль повыбил, вот они сюда и пришли. Так что всадники у нас есть.

— Для всадника с луком — двойная доля в добыче, — сказал я, подумав хорошенько. — Обещай что хочешь, отец, но найди мне полсотни таких парней.

— Найду, — внимательно посмотрел на меня Анхис. — Кстати! А ты поедешь к своему тестю? Я бы на твоем месте показался ему. Разные слухи ходят о его зяте по Великому морю, один безумнее другого. Я думаю, он захочет услышать новости именно от тебя. Сердцем чую, он уже знает, что ты здесь.

1 Назвать соседнего царя отцом в то время означало признать свое подчиненное положение. Это не классический вассалитет, но нечто близкое по смыслу. Равное по статусу правители называли себя в дипломатической переписке братьями.

2 Здесь идет речь о территории северной Греции от горы Пангея и города Кавала до Салоник, где бьют горячие источники, и полуострове Халкидики, который принял это название в 8 веке до новой эры. Пангейские золотые рудники — одни из богатейших в античности. Так же гора Карманион (Пангея в более позднее время) — это источник великолепного корабельного леса.

Глава 12

Порт Трои по-прежнему напоминает муравейник. Все же эта ветка Оловянного пути пока еще работала кое-как, перекачивая дефицитный металл из диких степей севера на побережье Великого моря. Впрочем, он порой попадал сюда и с Оловянных островов запада, тех, что покрыты вечными туманами. Торговцы как-то договариваются с вождями на длинном пути, и тонкий ручеек караванов пробирается через бескрайние травяные просторы и варварские леса. Деньги, или что тут их заменяет, почти как вода. Они всегда найдут слабое место в самой неприступной стене. Видимо, некоторые купцы смогли договориться даже с диким народом гамир. С тем самым, который полулюди-полукони. Так рассказывали о них торговцы на рынках Трои, картинно округляя глаза и по-бабьи всплескивая руками.

Порт забит кораблями из Сидона, Тира, Библа, Апасы, Милаванды и мелких царств Аххиявы. Купцов из Угарита больше нет, да и из многих других тоже. Города Финикии перехватили их торговлю, и даже постоянные набеги пиратов их не страшат. Купцы и сами пиратствуют вовсю, отчего на всем Великом море воцарился милый обычай: если корабль выбросило на берег, то товар с него жители побережья забирают себе, а людей на всякий случай приносят в жертву богам.

Приморские поселения давно уже превратились в крепости. Тир, стоящий на острове, неприступен, да и остальные города изрядно перестроены. А в Библе и вовсе стоит сильный египетский гарнизон. Жизнь продолжается, ведь даже наступающие из пустыни племена хапиру хотят торговать. Они захватили западный берег реки Иордан, и им не мешает то, что их партнеры из приморских городов по-прежнему чтут богомерзких демонов. То и гляди, через Иерусалим, как раньше потекут караваны верблюдов с юга, груженые ладаном Сокотры и кувшинчиками аравийских благовоний.

Я вдыхал знакомый воздух и не спешил сходить на берег. Я немного отвык от шума огромного города. Тут на одном рынке больше народу, чем на всем Сифносе. В Трое даже портовых чиновников больше, чем… А вот же они! Писец с табличкой в руке и ласковой улыбкой голодной гиены спешит к нам, чтобы пересчитать груз и взыскать положенную долю в казну царя Париамы. Огорчу его.

— Царь Сифноса Эней с женой прибыл, — сказал я ему. — Царица — дочь великого Париамы. Сбегай наверх, пусть пришлют колесницу. Не пристало дочери царя идти к своему отцу пешком.

Писец сначала оглядел корабль целиком, потом окованный медью нос и таран, самую малость выдающийся из воды, а потом поклонился с умильной мордой и исчез в портовой толчее. Думаю, нас не заставят ждать. Я ошибался. Ждать пришлось долго. Тут, в Трое, всем было немного не до нас.

* * *

Тронный зал царского дворца оказался набит людьми так, что не продохнуть. Креуса с сыном удалилась в покои матери, а я преспокойно прошел и сел на свободное место в первом ряду, насквозь прожигаемый любопытными взглядами присутствующих. Здесь убрали столы и принесли скамьи, которые застелили расшитыми тканями. Тут явно пытались на кого-то произвести впечатление, потому что бронзовых светильников стало еще больше, чем раньше, как и разодетых в длинные цветные платья слуг, неподвижно стоявших вдоль стен.

Приам, как и всегда, сидел в своем огромном резном кресле, с подлокотниками в виде лежащих львов, а вокруг него устроились сыновья и зятья, числом под десять человек. Я знал многих из них. Гектор — по правую руку от трона, Парис, Деифоб, Полит, Ликаон, Полидор, совсем еще мальчишка, Троил, Гелен, тот самый, что гадает по полету птиц и бараньему ливеру. Свояк Приама и по совместительству здешний премьер-министр Антенор сидит тут же, слева от царя. И он тоже разглядывает меня так, словно я какое-то привидение. Позади меня разместилась вся троянская знать и богатые купцы. Те, кто называются тут лучшими людьми.

А вот я сам во все глаза разглядывал гостей, из-за которых и собралась столь представительная компания. Трое иноземцев выделялись более спокойным стилем одежды и отсутствием серег, которые в Вилусе мужчины порой носили, переняв обычаи хеттов. Данайцы одеты в белоснежные хитоны с пурпурной отделкой и сандалии, а из украшений имели лишь ожерелья на шеях, браслеты и золоченые рукояти кинжалов. Я помахал Менелаю, который в ответ только выпучил глаза, а потом внимательно уставился на двух его товарищей. Кто-то из них Одиссей, а второй Паламед, мелкий царек с острова Эвбея. Наверное, вот этот, слева.

Ахейцы с Эвбеи смуглые и черноволосые, с крупными носами, в отличие от более светлых и темно-русых ионийцев. Паламед — большого ума мужчина, как писали античные авторы. Это он мобилизовал на войну Одиссея, бросив под копыта быков его маленького сына. Одиссей, как это вошло в моду позже, косил от армии, притворяясь сумасшедшим. А ведь Паламед еще и буквы придумал, и цифры, и календарь, и даже игру в кости. И да! Деньги тоже придумал он. Лютейшее вранье, в общем. Денег здесь нет и в помине, а я все никак не устраню это небольшое неудобство. Впрочем, совершенно не факт, что мне удастся навязать широкой общественности клейменые слитки драгметаллов в качестве заменителя зерна и меди. Насколько я знаю, золото есть нельзя, и этот прискорбный факт известен всей Ойкумене, регулярно страдающей от голода.

Одиссей оказался мужиком немного за тридцать, с грубоватым обветренным лицом и вьющимися русыми волосами, спадающими на плечи небрежными локонами. Он сидит расслабленно, но это впечатление обманчиво. Царь Итаки, Закинфа, Кефалинии и куска западного побережья Эпира бросает по сторонам короткие изучающие взгляды, пытаясь составить мнение о людях, что его окружали. Он и меня осмотрел, но сделал это исподволь, так, чтобы я не обратил на это внимание.

— Говори, гость! — произнес Антенор, который встал и горделиво выпятил грудь.

Царь Париама до личного общения сегодня решил не снисходить. По всему видно, что он хочет выжать из этой ситуации максимум, и унизит просителей при всем честном народе. Царь скользнул по мне любопытным взглядом и старательно спрятал свой интерес, сделав вид, что зевнул. Опыт не пропить, черт возьми! Сколько лет правит старик. Только вот под конец жизни облажался по полной, да еще и упорствует в своей ошибке.

— … Я требую, чтобы моя жена была возвращена домой с подобающими извинениями, — закончил свою речь Менелай. — Мое имущество и мои рабы тоже должны быть возвращены. А если кто-то из них за это время умер, то это надлежит компенсировать таким же человеком, сходного возраста и умений. И пусть присутствующий здесь Парис, иначе именуемый Александром, выплатит виру за оскорбление, что нанес моему дому.

— Мы услышали тебя, басилей Менелай, — произнес Антенор. — Кто хочет высказаться, достойные мужи?

— Не стоит отдавать то, что уже взяли, — раздался густой бас Гектора. — Увезти чужую жену из дома ее мужа — не самый лучший поступок, но не данайцам поучать нас. От их разбоя на море продыху нет. Скажи, Паламед, а не твой ли остров Эвбея — крупнейший рынок рабов на всем Великом море? Где вы их берете, расскажешь? Не вы ли отнимаете жен у мужей, а дочерей у родителей? А ты, Одиссей! Ты пахарь моря, как и Лаэрт, твой отец. Как вообще можно проплыть мимо Итаки и Закинфа и не быть ограбленным? Вы живете одним лишь морским промыслом, ведь на ваших скалах даже козам не найти пропитания. И не данайцам обвинять кого-то в краже, особенно когда и кражи-то никакой не было. Хеленэ по собственой воле ушла из дома и избрала другого своим мужем. Я вот что скажу, достойнейшие! Вернуть Хеленэ, да еще и виру выплатить — позор. Ведь мы не совершали того, чего надо стыдиться. Пусть стыдится тот, от кого сбежала собственная жена, бросив наследие предков.

Приам кивал на каждом слове, всем своим видом подтверждая полнейшее согласие со сказанным. Шепоток в зале перешел в одобрительный шум, и я слышал, как за спиной воины и купцы обсуждают слова Гектора. Получалось так, что и впрямь, если уж сделал гадость ближнему, то не усугубляй свою ошибку признанием вины. Это же ведь двойная глупость получается.

— Кто еще хочет сказать? — возвысил голос Антенор.

— Позволь мне! — с издевательской усмешкой произнес Парис. — Ты требуешь вернуть взятое в твоем доме имущество, царь Менелай, но что из него твое? И что досталось царице Хеленэ от отца? И твой ли это дом? Что вообще было у тебя своего, когда ты женился на ней? Я слышал, ты скитался по чужим углам, изгнанный из Микен. Именно Тиндарей, отец царицы Хеленэ дал вам с братом войско, чтобы вы могли убить своего собственного дядю и завладеть его достоянием. Я ничего не путаю?

В зале снова начались перешептывания, разбавленные обидными смешками, а Менелай побагровел и схватился за рукоять кинжала.

— Ты просто пастух, который нарушил законы гостеприимства, — выплюнул спартанец. — Я тебе кишки выпущу, попади ты мне в руки!

— Ты в моем доме! — резко ответил Приам. — Не забывай об этом! Мы собрали знать Трои, чтобы выслушать твою просьбу, а ты вместо благодарности угрожаешь смертью моему сыну! Мы приняли тебя как гостя, а ты нанес нам тяжкое оскорбление. Боги помутили твой разум, царь Менелай? Убирайся в свою Аххияву! Уезжай и не появляйся здесь больше никогда, иначе горько пожалеешь об этом!

— Я уйду! — гордо поднял голову Менелай. — Но я вернусь с войском. Кровью заплатит Илион за свою подлость!

Все вскочили с мест и закричали, наливаясь гневом и потрясая кулаками.

— Убить их!

— Убить!

— Он еще угрожать нам смеет!

Данайцы вскочили и вытащили ножи, встав спиной к спине. Ножи достали и троянцы, и они начали обступать чужаков, осыпая их ругательствами. Из присутствующих один лишь Антенор сохранял разум. Он стал успокаивать разбушевавшихся троянцев, и пока они рассаживались по местам, я подошел к Менелаю и негромко произнес.

— Подожди меня в порту, разговор есть.

— Хорошо, — кивнул удивленный спартанец.

Менелай уж точно знал, что к этому времени я должен быть мертв. Видимо, любопытство перевесило, раз он готов рискнуть и дождаться меня. Царь Спарты не знает, что мне нужен совсем не он, а один из его спутников, Одиссей. Нам с ним есть о чем потолковать.

* * *

Уважаемые люди разошлись, и разговор с тестем пошел в узком кругу. Меня позвали через только пару часов, и слуга, разводя руками и непрерывно кланяясь, пояснил, что царь готовит пир в мою честь. Он почти не соврал, хотя на пир этот скромный ужин не тянул никак. Лепешки, зелень, оливки и вино. Стол явно собирали на скорую руку, а паузу продуманный царь взял для того, чтобы получить вести из гавани. Там мои гребцы уже вовсю распустили хвосты в портовой харчевне, хвастаясь серебряными браслетами и затяжным поносом после непривычной мясной диеты. Несколько дней подряд баранину жрать! Подумать только! Местные просто обзавидовались.

Приам, Гектор, Парис, Антенор, прорицатель Гелен и Деифоб, молчаливый здоровяк, командовавший полусотней колесниц, поедали меня взглядами. Деифоб, по слухам, отменный воин, честный и прямой как копье. Мы с ним не слишком близко знакомы, но я точно знаю, что Париса он терпеть не может. Тогдашний пастушок Александр когда-то победил его в беге и так попал на глаза Приаму, который приблизил сына простолюдинки, выделяющего из прочих ловкостью и красотой.

— Расскажи нам, Эней, как ты живешь теперь? — ласково спросил Приам. — Много слухов идет по Великому морю, и один чудней другого. Я уже и не знаю, какой из них правдив. Люди говорят, что ты сначала отнял богатый остров у ванакса Аххиявы, потом разбил его флот и осадил его город, а потом пировал с ним и обнимался у всех на виду. Расскажи нам правду, Эней, моя бедная голова не вмещает столько странностей. Хотя… ты ведь и есть ходячая странность. Я долго живу, но мне сложно уследить за тобой. Ты слишком необычен. Мы слушаем тебя, зятек. Как тебе удалось договориться с Агамемноном?

— Я признал его отцом, — ответил я, и сидевшие за столом переглянулись.

Гектор и Деифоб нахмурились и посмотрели на меня неприязненно, Парис, напротив, развеселился, а Антенор глубоко задумался. Как и сам царь. Слабый полумрак небольшого зала, где царская семья собиралась для бесед, освещался пляшущими языками горящего масла. Здесь было невыносимо душно, но, казалось, это прискорбный факт не волновал никого. Оглушительная новость отодвинула мелкие неприятности на задний план.

— Отцом, значит… Я что-то такое и предполагал, — произнес Приам, погладив в задумчивости белоснежную бороду. — То есть ты теперь стал другом моим врагам? А значит, враг мне и моим сыновьям? И твои корабли будут грабить мои земли, мои города и моих купцов? Это так?

— Не так, — покачал я головой. — Я не буду воевать за ахейцев, но и не стану бить им в спину. Я буду платить им дань, потому что у меня другого выхода нет. Меня раздавят как муху, и даже мои корабли не помогут.

— Твои корабли… да-а… — Приам как будто только что вспомнил о них. — Люди говорят, что ты их носами разил ахейские пентконтеры, словно копьем. И что у тебя есть какая-то деревянная рука, которая бросает горшки с углем на сотни шагов.

— Да, это правда, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— А если такая рука появится у ахейцев, когда они придут сюда? — голос Приама зазвенел так, словно каждое слово было высечено изо льда. — Ты подаришь им это знание?

— Не появится, — ответил я. — Я никому не подарю это знание. Даже тебе.

— Вот как? Почему? — наклонился ко мне Приам, в глазах которого сверкнуло изумление, недоверие и тщательно скрываемая ярость.

— Тебе это не пригодится, — спокойно ответил я. — Эта рука нужна для того, чтобы бросать огонь в город, а не из города.

Не говорить же ему, что секрет настолько прост, что в считаные годы станет известен вообще всем, живущим по берегам Великого моря. Даже воловьи жилы для этого не нужны, достаточно льняных веревок и два десятка крепких парней.

— Не слушай его, отец! — вступил в разговор Парис. — Он предатель! В яму его бросить! Он на стороне ахейцев!

— Замолчи! — поморщился Приам и впился в меня взглядом. — Он покажет нам, как построены его корабли. Правда, Эней?

— Правда, — пожал я плечами. — Тебе и Гектору покажу, остальным — нет. Только вам это все равно не поможет. Вы не сможете построить ничего подобного, и Троя погибнет. Даже если бы я захотел вам помочь, моих сил все равно не хватит. Я просто сложу голову вместе с вами. Твой сын Гелен слышит волю богов и доносит ее до тебя, но вы в своем безумии ведете Вилусу к гибели. У вас был шанс решить сегодня дело миром, но вы его отвергли. Что же, теперь сюда придут тысячи воинов. Не сотни, царь, тысячи! Геракл когда-то взял Трою с шестью кораблями. А если данайцы приведут сюда сотню-другую кораблей? Племя ахаёй весьма многочисленно. А ведь есть еще критяне, ионийцы и прочие. Они вполне могут сделать это еще раз.

— Мы не сможем сами пойти на ахейцев, — угрюмо засопел Гектор. — Нас слишком мало, и они перетопят наши корабли по дороге. Да и увести отсюда воинов не получится. Тогда беззащитную Трою возьмут соседи, которые сейчас притворяются нашими друзьями. Мы можем только выманить их сюда и драться на своей земле, призвав на помощь союзных царей. Они все равно придут, так пусть приходят тогда, когда мы к этому готовы. Наши союзники дадут своих воинов, наши колесницы исправны, склады полны стрел, а кувшины доверху засыпаны зерном. Нет времени лучше для этой войны. Неужели ты этого не понимаешь?

— Вам не помогут соседи и родня, — ответил я. — И дорийцы вам тоже не помогут. Все они придут, получат от ахейцев по морде, а потом вернутся домой, чтобы убирать поспевший урожай. А вы останетесь с огромной армией один на один, запертые в осажденном городе. И тогда вам конец.

— Он прав, — я впервые услышал, как говорит Гелен, парень, родившийся в один день с Кассандрой. Он явно тяготился нашим обществом, а на его круглом лице застыло выражение полнейшей отрешенности. — Боги шлют свои знамения, отец, и все они зловещи. Преступление против законов гостеприимства будет наказано.

— Это хуже, чем преступление, — блеснул я цитатой из Талейрана, — это ошибка, великий царь. И твой сын прав. Цена за нее будет велика.

— Ошибка, да? Хорошо сказано, — довольно крякнул Приам, по достоинству оценив полет мысли подлейшего из людей. — Сам придумал? Да нет… быть того не может. Слишком умно для тебя. Ты все же обычный воин, хоть и без меры обласканный богами. Иди, зятек, иди! Тебе надо спешить. Там, в порту, до сих пор стоит корабль ахейцев. Сердце подсказывает мне, что они ждут именно тебя.

И вот как он это делает, а? Я встал, коротко поклонился и ушел голодный. Поесть я как раз и забыл.

* * *

Лепешки, жареная рыба и чечевичный суп — таким было сегодняшнее меню в портовой харчевне. И даже то, что пожрать туда пришли четыре царя сразу, ничего не изменило, потому что ресторанов высокой кухни в Трое нет. Их вообще нигде нет. Нам подали как всем, разве что кувшинов с вином стало два, когда я бросил служителю местного общепита серебряное кольцо. Сдачи здесь нет тоже, добивают едой, определяя сумму, как боги на душу положат. На грубый дощатый стол, изрезанный ножами, шлепнулись четыре лепешки, а сверху на них упали рыбины, только что снятые с огня. Это кефаль. Ее потрошат, солят, посыпают травками, а потом запекают в углях. Пахнет она просто одуряюще, что и подтвердили мои коллеги по нелегкому бизнесу, которые начали рвать ее руками, жадно урча и чавкая.

Рыба была хороша, и вскоре стол перед нами оказался заплеван мелкими костями, а жирные руки цари вытирали о скамьи и собственные ноги. С горшков супа мы сняли запеченный хлебный мякиш, который служит крышкой. Его макнули в густое ароматное варево и отправили в рот. Менелай и вовсе не притронулся к глиняной ложке, что лежала рядом. Он выхлебал варево в несколько глотков, а горшок потом протер изнутри лепешкой. Он сыто рыгнул, налил себе вина и внимательно уставился на меня. Обычный ритуал приема пищи сегодня нарушен. Царь просто не знает, о чем со мной говорить. Да и два его спутника не знают тоже. Они явно слышали обо мне, но пока предпочитают молчать.

— Я встречался с твоим братом, — я внимательно посмотрел на Менелая.

— Когда? — несказанно удивился тот.

— С неделю назад, в Навплионе, — ответил я. — Он послал Диомеда с десятью кораблями, и мы с ним немножко повоевали в море. Я осадил Навплион, а потом пришел твой брат, и я признал его власть.

— Ничего не понял, — честно признался Менелай. — Ты что, разбил Диомеда?

— Потрепал малость, — пояснил я. — Я не хотел ссориться с ванаксом, лишая его полутысячи воинов.

— Если бы это был кто-то другой, я бы назвал его лжецом, — озадаченно посмотрел на меня спартанец, а его друзья даже есть бросили и пялились на меня во все глаза.

— Мы с ним обо всем договорились, — терпеливо сказал я. — Я буду платить дань с Сифноса и Милоса. Да ты и сам от него все узнаешь, когда придешь в Микены. Мы теперь друзья, только воевать я за него не стану. Но и против него воевать не буду тоже.

— Ясно, — коротко ответил Менелай, хотя по его лицу было понятно, что ему ничего не ясно.

— Слушай, Менелай, — нетерпеливо сказал Одиссей. — Парень надрал задницы аргосцам, а потом договорился с твоим братом на своих условиях. Ну все ясно же. Говори, Эней, чего хотел, но помни, все, что ты скажешь, тут же передадут твоему тестю. У здешнего трактирщика уж очень хитрая морда.

— Да я ничего и не скрываю, — пожал я плечами. — Отговаривать вас бесполезно. Войне быть, и этого я не изменю никак. Мне нужен путь на запад. Спарта держит воды около Малейского мыса, а Итака — все западное побережье. Мне нужен свободный проход на Дальние острова(1) и в Додону(2). Мои люди пойдут торговать туда.

— Дальние острова? — скривился Одиссей. — Не советую. Там сейчас горячо. Через великие северные горы повалили какие-то неизвестные племена и занимают ту землю. Люди, живущие на столбах, бросают свои дома и уходят на юг. У них больше не родит земля(3). Не ходи туда, там идет бесконечная резня. На Дальних Островах нет порядка и нет хорошей торговли, а баб можно и в другом месте наловить.

— А Додона? — спросил я. — Мне нужен совет тамошнего оракула.

— Через мои-то воды пройти можно, — почесал затылок Одиссей, — но севернее лежит остров Керкира. Там живут отчаянные парни. Они грабят все корабли, что заплывают в их воды.

— Можешь дать проводника туда? — спросил я.

— Могу, — кивнул Одиссей. — Я знаю тамошнего царя.

— Я не забуду твоей услуги, — произнес я. — Мои люди придут после зимних штормов. Они заплатят проводнику.

— Золотом? — хохотнул Паламед. — У тебя, говорят, теперь его много.

— Кстати, — перевел я разговор на другую тему. — Вам здесь уже готовят горячий прием. Вы знаете об этом?

— Да плевать, — набычился Менелай.

— Не вовремя это все, — с тоской в голосе произнес Одиссей. — И угораздило же меня жениться на сестре этой блудливой стервы. И ведь не вернешь ее теперь отцу как неплодную, она родит вот-вот. Придется уйти в такую даль и увести корабли с воинами. Безумие! Мои земли разорят набегами! Пока вернешься, от собственного добра ничего не останется, и даже добыча не покроет убытков. Бессмысленная война!

— Ты поклялся ванаксу в верности! — угрожающе посмотрел на него Паламед.

— Да, угораздило же… — с тоской ответил Одиссей и влил в себя кубок вина.

— Ну, до встречи! — протянул я руку.

— До встречи, — попрощались они.

Я повернулся и пошел на гору. Мне нужно забрать жену и сына, и отчалить домой. Сейчас самое благоприятное время, ведь ветры еще попутные. Этезии, сухие пассаты, дующие на юг с мая по сентябрь, пока не стихли. Они домчат нас до Сифноса в считаные дни. Кстати! Зачем мне в Додону? В тамошнем храме, самом уважаемом святилище Эллады, прячется двоюродный брат Агамемнона Эгисф, бывший царь Микен. Думаю, он очень хочет вернуть себе трон. Я обещал, что не стану бить в спину Агамемнону, но я же не обещал, что так не поступит его двоюродный брат. Тем более что так оно и случилось на самом деле. Гомер не даст соврать.

1 Дальние Острова — так могли называть все земли западнее Греции и Крита, включая Италию, для которой отдельного названия в то время еще не придумали.

2 Додона — древнейший город на территории Албании, населенный эпирским племенем молоссов. Из этого племени происходила Олимпиада, мать Александра Великого. Святилище Зевса Додонского — место, где в описываемое время жили оракулы, гадающие по шелесту листьев священного дуба. Зевс Додонский (в то время и в том месте — Найос) в тех землях уступал по значению богине Дионе (будущей Диане), богине земли и плодородия.

3 Речь идет об упадке культуры Террамар, предков латинов и фалисков, которые образовывали свайные поселения. В это время через Альпы пошел мощный поток миграции других протоиталийских племен, будущих осков и умбров.

Глава 13

Узкая горловина залива пропустила корабль в родную гавань, которая, словно радуясь, обняла нас со всех сторон каменными крыльями. Здесь, защищенный от ветров и бурь, расположился порт острова Сифнос, ставшего моим вторым домом. Я ведь привез сюда семью. Креуса, которая, по своему обыкновению, не сказала и слова против, держала на руках маленького сына, тянувшего ручонки к жадно орущим чайкам. Берег приближается, и вот уже убраны мачты, и бирема идет на веслах, подчиняясь ритму барабана, удары которого становятся все реже.

Обнесенный стеной акрополь нависает над Нижним городом и портом угрюмой тучей. Серый неровный камень крепости и ее подслеповатые башни смотрят на мир неприветливо и хмуро. Единственные ворота закрыты, а часовой на стене побежал куда-то и ударил в колокол. Еще одна моя придумка, на которую я не пожалел меди. Звучит не так красиво, как могло бы, да только некогда нам составы металла подбирать. Не до того. Акрополь царит над Сифносом. Невеликий остров виден с него почти весь, а море и вовсе просматривается на десятки стадий. Вот Милос, до него рукой подать, а в хорошую погоду видно даже Парос, что раскинулся на востоке серым пятном. Ни одного корабля не пропустит часовой, если только он не спит. Сдвоенный удар — купеческое судно. Безостановочный звон, продирающий до самых печенок — идет враг или кто-то похожий на врага. В мгновение ока просыпается весь город и бежит под защиту стен. А воины, напротив, бегут к кораблям. Они должны за четверть часа отчалить от берега. Интересно, тренировались они тут без меня? Спрошу.

Порт встретил нас зловещим гулом и напряженной тишиной. Люди по-прежнему улыбаются мне и приветственно машут, но в их глазах появился затаенный страх. Они испуганы, хотя вокруг все цело. Нет сожженных домов и рыбацких лодок, а две биремы со снятыми мачтами сохнут у причала, как и купеческие корабли угаритских купцов. Еще полтора десятка семей пришли на жительство из Сидона и Тира. Они не нашли там заработка.

Из крепости потянулась вереница колесниц, запряженных ослами. Наш корабль разгрузят, и все добро, что привезла с собой моя жена, перекочует в кладовые дворца. Я оказался в собственном доме уже через полчаса. И меня там ждали.

— Абарис! — обнял я здоровяка, который оставался здесь на старшего. Ему было явно не по себе, и он прятал от меня глаза. Я не выдержал и спросил.

— Ну, не томи! Что случилось-то?

— Критяне на семи кораблях пришли, — невесело усмехнулся тот. — Хорошо, что дозорный на башне паруса увидел и тревогу забил. В ту чудную штуку, что ты из бронзы отлить велел. Как ее…? В колокол, вот! Встретили их уже у самого порта. Слава богам, корабли не успели на берег вытащить, иначе конец бы нам пришел. Они хитро зашли, со стороны Милоса.

— Утопили? — спросил я.

— Одного только, — покачал головой Абарис. — Ахейцы с Крита на небольших лодчонках приплыли. Они верткие, как ужи, и уже знают, как мы бьемся. Видно, упустили мы кого-то в прошлый раз, и теперь они нас близко не подпускали, сразу уходили к берегу. У их лодок дно плоское, сам знаешь… Они удирать бросились, а мы за ними… — громила виновато повесил голову. — Обманули нас, царь. Одна бирема на мель села, а они подплыли поближе и огонь на палубу бросили. Мы подстрелили пятерых, да только поздно было. Паруса свернутые лежали, один спалили к эриниям… а они потом вдоль берега по мелководью на восток ушли. Пока огонь сбили, их и след простыл. Мы не стали за ними гнаться.

— Правильно сделали, — ответил я после раздумья. — Рановато нам тягаться с такими волками. Что ты, что Сфанд пока что с критянами и рядом не стояли. Они морем живут. В первый раз удачно получилось, не ждали они от нас такого. Видно, ахейцы на разведку сюда пришли, да еще и прихватили того, кто здешние воды знает. Не завести без этого корабль на мель. Они, скорее всего, ждали, когда ты за ними пойдешь.

— И я тоже так подумал, — кивнул Абарис. — Потому и не пошел. На востоке — Парос, а вокруг него — мелкие острова и камни. Там днище распороть — что высморкаться. Они лишь в своих скалах сильны, на большой воде мы их как котят перетопим. Да только они с нами в открытом море больше нипочем драться не станут.

— Значит, будут драться на берегу, — усмехнулся я. — Критяне, хоть и поцелованы морским богом, но дома имеют на суше, и корабли хранят там же. Разбойникам нужно есть, спать и где-то сбывать награбленное.

— Так они его у нас же и сбывают, — непонимающе посмотрел на меня Абарис. — Вон в порту их лохань стоит.

— А вожак у них как, толковый? — спросил я, боясь спугнуть забрезжившую в голове перспективную мыслишку.

— Он не ахеец даже, природный критянин, — сказал Абарис с таким видом, что это должно было все объяснить. — Это же не люди, это дельфины. Они рождаются сразу в море. Люди так говорят.

— А у нас они что делают? — спросил я.

— Рабов притащили на продажу, — пояснил дарданец. — Наловили по островам и привезли на зерно менять. Мужиков в кузницу забрали сразу же, а баб ткачи купили. По всему Великому морю слух идет, что тебе люди нужны. Недорого отдают, кстати, и бабы красивые есть. Я вот тоже купил. Там еще одна осталась, ничего такая, но просят за нее дорого. Хочешь прикупить?

Я вздохнул, поражаясь про себя идиотизму происходящего. Мне нужны чистые торговые пути, а идея бороться с пиратами, покупая у них же награбленное, тянет на премию Дарвина. Но, с другой стороны, великий Рим столетия терпел унизительные поражения от морских разбойников, разрешая работорговлю на Делосе. Крошечный островок пропустил через себя миллионы рабов, которые сгинули потом на римских латифундиях. Все это продолжалось, пока Помпей Великий не получил звание диктатора, шесть тысяч талантов золота на расходы, двадцать легионов и пятьсот кораблей. Я точно не он. И корабля у меня всего три. А ловить критян в их родных скалах можно до второго пришествия того, кто еще и в первый раз не пришел. А ведь кроме критян есть княжества Лукки и Тархунтассы, есть Родос и Кос, Сицилия и Итака, есть Эвбея и Китера, есть египтяне, живущие на севере Дельты, и захваченный бандами Кипр. Да и каждый купеческий караван из какого-нибудь Тира не считает для себя зазорным остановиться и ограбить рыбацкую деревню, наловив там баб и детей. Разбой на море — это мощный тренд, и ремесло пирата не считается зазорным. Оно так же уважаемо, как ремесло купца, и зачастую от него неотличимо.

— Приведи их главного ко мне на ужин, — сказал я Абарису. — Поговорим.

* * *

— Здесь хорошо, господин мой, — одобрительно улыбнулась Креуса, зайдя в свои новые покои.

По местным меркам они просто огромны. Здесь обычна ситуация, когда многодетная семья ютится в каменной клетушке, напоминающей своими габаритами грузовой лифт. Комната площадью метров пятнадцать квадратных вполне подходила и для установки прялки, и для размещения люльки, и для топчана рабыни. И даже большая часть сундуков с добром тоже здесь помещалась, придавая комнате малость захламленный вид. Но жене тут нравилось, а потому я просто махнул рукой.

Она успела переодеться, сменив пропыленный дорожный хитон на разноцветное платье, подобающее знатной даме. Сложное многослойное изделие, состоящее из юбок разной длины, торчащих одна из-под другой, смотрелось довольно мило, особенно если учесть, сколько моя жена потратила труда, чтобы его изготовить. Немыслимо яркие ткани были расшиты по подолу пурпурными и золотыми нитями, а швы отделаны яркой крученой тесьмой. Для людей, носивших в лучшем случае кусок ткани с дыркой для головы, такое платье означало непроходимую пропасть. Пропасть между ними, черноногими, и ею, дочерью царя. Только волосы она не успела убрать в сложную прическу, и они падали ей на грудь толстыми змеями смоляных кос.

Креуса провела пухлой ручкой по теплому кирпичу стен и улыбнулась, совершенно счастливая. Ей шестнадцать. Она взрослая женщина, мать и хозяйка. И впервые над ней не довлеет ничья воля, кроме воли мужа. Рядом нет ни отца, ни матери, ни тестя. Она полновластная владычица над душами и телами десятков рабов, которые содержат в порядке этот дворец. И она намерена справиться с этой ролью точно так же, как ткет разноцветные покрывала. То есть абсолютно идеально, не пропуская ни одной нити своим челноком.

— Креуса, — сказал я. — У нас сожгли парус. Разберись, сколько у нас тканей и каких. Парусов нужно будет много. Нам сейчас не до пурпурных носков. Займись этим.

— Да, хорошо, — милое личико повернулось в мою сторону, она стрельнула глазами, а потом смиренно опустила их в пол. — Я больше не мила своему господину?

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Мы столько плыли на корабле… — улыбнулась она. — Мой муж должен хотеть женской ласки. Наверное, пока меня не было, наложницы скрашивали ему нашу разлуку.

Тут ее голос едва заметно дрогнул. Восточная женщина ничем не отличается от женщины южной, западной или северной. Она такая же собственница, как и все остальные, только обычаи не дают ей разгуляться как следует. Пока что моя жена не показывает зубки, но какие ее годы. Впрочем, она права. Мы плыли на корабле довольно долго, а кровать в моих покоях отремонтировали с учетом вновь полученных вводных. Надо бы опробовать ее в деле.

— Ванная! — я чуть отстранил от себя прильнувшую было жену, вспомнив свое распоряжение перед отъездом. А когда увидел ее задрожавшие от обиды губы, пояснил. — У меня же есть ванная. Она из камня вытесана. И ее уже должны были приготовить, я им так велел перед отъездом. Сказал, если горячей ванны не будет, высеку. Не дуйся, жена моя, сначала я потру тебе спинку. Тебе понравится, обещаю.

Ей и впрямь понравилось, ведь в этой части света ванны есть только у царей, да и то не у всех. Их делали из терракоты или высекали из цельного куска камня, а потом полировали абразивом до зеркального блеска. Моя ванная была скорее небольшим бассейном, где мы оба легли, блаженствуя, пока служанки подливали горячую воду. Хорошо-то как! Вот только ради этого стоило рискнуть. В Дардане ванны нет ни у кого, я это точно знаю. А в Трое…

— Креуса! — лениво протянул я.

— Да, мой господин, — промурчала жена, волосы которой плавали по поверхности воды густым облаком. Она даже постанывала от наслаждения и делала это так явственно, что я почувствовал небольшую ревность к собственной сантехнике.

— А в Трое такое есть? — спросил я.

— Нет, — жмурилась от удовольствия Креуса. — Мы там влажными полотенцами обтираемся и в больших тазах моемся. У меня же есть тазы из меди в приданом. Я тебе их показывала.

— Угу, — вспомнил я и снова вытянулся в воде, ловя секунды наслаждения, о котором уже давно успел забыть. Как же меняют жизнь эти маленькие радости цивилизации, которых я раньше не замечал. — Что это ты там делаешь?

— Прости, я случайно задела, — невинно ответила Креуса, ручка которой шарила по моему телу с самыми недвусмысленными намерениями. Результаты ее изысканий были налицо и с каждой секундой увеличивались в размерах.

— Брысь отсюда! — сказал я служанке, которая пялилась на это безобразие во все глаза. Пены для ванной здесь еще не придумали, а потому она видела все в мельчайших подробностях. Впрочем, это было уже неважно. Я и впрямь истосковался по женскому телу, а любви здесь не стыдятся. Даже наоборот, считают ее подношением богам. Ну, если так, то мои жертвы сегодня будут очень щедры.

* * *

Ужин, как и водится в это время, от производственного совещания не отличается ничем, а по сути своей им и является. Едят тут попутно, решая за столом торговые и политические вопросы. Или как я сейчас, ищут себе союзника там, где есть одни лишь враги. Я должен понять этих людей, ведь, в конце концов, большую часть из них я собираюсь убить или лишить куска хлеба. А это почти одно и то же.

Гость-критянин оказался смуглым до черноты мужиком слегка за тридцать, с курчавыми смоляными волосами, перетянутыми на лбу красной лентой. Он был чисто выбрит, а худ и жилист до того, что виден каждый мускул. По его гибкому телу, кажется, можно изучать анатомию, потому что из одежды на нем только набедренная повязка и пояс с ножом. У него как будто жира нет вовсе. Впрочем, по всему видно, что боец он умелый. Его движения плавные и точные, а глаза острые, словно два лезвия. За моим столом сидит опасный человек, который живет опасной жизнью.

Его зовут Кноссо, на островах Великого моря любят давать имена по месту рождения. Этот родился в старой столице Крита. Он разорвал двумя руками лепешку, макнул ее поочередно в масло и соль, а потом засунул в рот, жуя жадно и торопливо. Перед ним лежат соленые оливки, и их он тоже забросил в рот целой горстью, вытирая жирные руки о собственные волосы. Ломти соленого тунца, что ходит по весне мимо Киклад, тоже не остались вне его внимания. Крепкие белые зубы вгрызались в пласт рыбьей тушки, отрывая целые куски. Он почти не жевал еду, лишь глотал, как дикий зверь. Он и казался мне диким зверем, необузданным и жестоким. У всех, кто лил чужую кровь, взгляд становится тяжелым, словно медная плошка. Взглядом Кноссо можно было бить по наковальне. Сомнений нет. Передо мной сидит отъявленный душегуб, один из сотен, что терзают Великое море своими набегами. Он разбойник, и никакого другого ремесла не знает.

— Ты родился в Кноссе? — задал я дежурный вопрос.

— Ага, — ответил критянин, вливая в себя кубок вина. Острый кадык ходит по худой шее вверх-вниз, похожий на теннисный мячик. Критянин очень голоден, и даже не думает скрывать этого, запихивая еду в рот пальцами, украшенными грязными ногтями.

— Я из старого критского рода, — ответил он и рыгнул, вежливо прикрыв рот. — Мои предки владели этими водами еще в те времена, когда ахейцы только сделали свою первую лодку. Ненавижу ахейцев. Они забрали мою землю.

— Мы дарданцы, — усмехнулся я. — Мы их тоже не любим.

— Тогда нам по пути, — весело оскалился критянин. — Зачем звал, царь? У тебя ведь есть дело ко мне, так? Или ты просто любишь кормить всех, кто приплывает на твой остров?

— Есть дело, — не стал спорить я. — Мне нужен умелый мореход. Я готов щедро ему платить. Ты умелый мореход, Кноссо?

— Я родился на корабле, я живу на корабле, и я умру на корабле, — презрительно ответил тот. — Как мой отец, дед и прадед. Я знаю каждую скалу и каждый водоворот на две недели пути отсюда. Я знаю все ветры, и когда они дуют. Я доходил до земель сикулов и шарданов! Я критянин, а вы, дарданцы, обычные пастухи, которым достались хорошие корабли. Вы сели на мель у берегов собственного острова! Подумать только! А что будет, если вы решите сходить куда-нибудь к берегам Лукки? Там есть места, где течение становится таким быстрым, что его не пройти на веслах. А в водах севера внезапно налетают полуденные ветры, которые могут выбросить корабль на скалы. У каждого острова море разное, царь. Ты решил подмять эти воды под себя, но тебе не продержаться долго. Ты не чувствуешь моря, как чувствуют его те, кто пашет волны с самого рождения.

— Как Одиссей? — спросил я.

— Лихой малый, — уважительно ответил критянин. — Я много слышал о нем. Люди говорят, он знает западное побережье Ахайи как никто другой. Там воды — полная дрянь. Скалы и глубокие бухты, одна на другой. А уж около его островов и вовсе не пройти без знающего человека. Там хуже, чем у Малейского мыса, где бог Поседао забирает себе каждый десятый корабль.

— Пойдешь ко мне на службу? — спросил я его.

— Можно, — деловито кивнул он. — Только плати и корми! Если вдруг тебе интересно, шум по северному берегу знатный идет. Говорят, ты корабли Асивийо Кривого потопил, а деревню его сжег. Народ волнуется, кровь тебе пустить хотят. Боятся, что ты и по их души пожалуешь. Что делать-то надо?

— Пойдешь с моими кораблями на Крит. Будешь резать и топить ахейцев, что сели там, — сказал я ему, приняв к сведению информацию о своей внезапной популярности среди тамошнего отребья.

— Не надо никуда ходить, — уверенно ответил Кноссо. — Только вспотеешь на веслах. Они скоро сами сюда придут. Посмотрели, как вы тут с кораблями управляетесь, помозгуют малость, а потом обязательно заявятся. Я бы точно придумал, как пустить вас на дно, а они, поверь, не глупее меня. Жди гостей до зимних штормов, царь. Сифнос сейчас лакомый кусок. В общем, я служить тебе согласен. Если всегда вот так кормить будешь, я ахейцев со всем своим удовольствием топить стану. Все хорошие места на берегу заняли, сволочи. Мне с парнями и приткнуться негде. Но вот жаль, силенок у меня маловато. Что одним кораблем на тридцать весел сделать!

— Я добавлю тебе силенок, — ответил я. — И по оплате не обижу. Ты получишь свою землю и рабов. Все на море будут страшиться твоего имени, а самые толстые бабы посчитают за счастье, если ты кинешь на них свой взгляд. Лови, Кноссо! Это задаток.

И я бросил ему золотой браслет, который не проносил и месяца. Все же надо с этим что-то делать. Моя браслетная мастерская работает просто на износ.

Глава 14

Феано положила в люльку маленького сына, который рос на удивление спокойным и крепким мальчишкой. С тех самых пор, как у него прекратил болеть животик, он почти не доставлял беспокойства. Только ел и спал. Надо сказать, дочь кузнеца уже вполне освоилась со своей новой ролью. Она наложница царя, но не рабыня, а свободная и небедная дама, а ее сына признали по всем правилам. Он будущий царь, и это моментально выделило Феано среди прочих, оградив непроницаемой стеной ненависти. Другие рабыни люто ей завидовали, особенно потому, что прибрала она Менелая к рукам так крепко, что все просто глазам своим отказывались верить. Незаметно дом перешел под ее руку, да так, что басилей нарадоваться не мог, что с него упало это бремя. Царицы в Спарте не было, а потому Феано, как самая знатная из женщин дома, незаметно взяла хозяйство в свои руки. Она оградила Менелая от любых новостей, и теперь почти все они шли через нее, проходя жесткий фильтр. Поначалу некоторые рабы из старых пробовали было поднять голос, да только заткнули рты, когда их поколотили собственные товарищи, подкупленные новой хозяйкой. Менелая все устраивало, а терета, управляющий полями и царским скотом, в ее дела больше не лез. Она с готовностью показывало ему все, что он хотел, а поскольку честность Феано оказалась безукоризненной, он поневоле встал на ее сторону. Ему тоже надоели дрязги бесконечные служанок, с которыми должна была разбираться хозяйка дома. Да и полотно, выходящее из царской мастерской, стало куда лучше по качеству. Бывшая рабыня спуску не давала никому, и как только видела пропущенные нити, виновная получала несколько пощечин. Ее теперь было от полотна не оторвать, она его только что не обнюхивала. Феано и сама себе не могла признаться, что ей очень нравилось бить других по щекам. Так, как ненавистная мачеха била когда-то ее саму. Никакое другое занятие не приносило ей такого удовольствия.

Хотя… пожалуй, нет. Было еще кое-что. Почти весь свой досуг Феано посвящала тому, что держала в поле зрения не только всех симпатичных баб на день пути от Спарты, но даже и тех, кто обещал вырасти таковыми. И она прилагала все усилия к тому, чтобы они либо не попадались на глаза ее повелителю, либо начинали выглядеть хуже, чем могли бы. Так, в тяжелой конкурентной борьбе она добилась того, чтобы одну рабыню продали из-за скверного полотна, выходившего из-под ее руки, а вторую выдали замуж в деревню, где она за пару месяцев на палящем солнце превратится в тощую головешку. Сейчас вроде бы у нее все получилось. Она вычистила дворец от потенциальных соперниц, а Менелая ублажала в постели так, что тот только щурился, как обожравшийся пес. И лишь одно не давало девушке покоя. Тиран Эней, ее покровитель, был так далеко, что и не выговорить. Феано, прикованной к этой захолустной дыре, нечем покупать его милость. Да и сведения передавать тоже непонятно как. Купцы на Сифнос ездят, дай боги, если раз в год. Того и гляди забудет он про нее, и тогда она вновь останется в одиночестве против всего мира.

— Почтенный Кадм, — сказала она, когда купец в очередной раз появился во дворце, чтобы забрать ткани на продажу.

— Да, высокородная, — осторожно ответил купец, для которого стремительное возвышение бывшей рабыни стало некоторой неожиданностью.

— Когда будешь на Сифносе, будь добр, передай тирану Энею, что его родственница Феано тоскует, не имея возможности поклониться богам своего народа. Если он устроит подобающий его достоинству храм, как это водится в Вилусе, то я непременно приеду туда, чтобы поклониться им.

— Храм? — почесал затылок купец. — Но у нас здесь нет никаких храмов. И даже в самих Микенах нет. Жертвенники есть, и все.

— А там, откуда я родом, они есть, — пояснила Феано. — И я тебе скажу, никакого сравнения с тем, что здесь. Вот ты как думаешь, кого бог послушает? Того, кто ему лепешку на костре сжег или того, кто ему красивый дом построил?

— А, ну да… — ответил, подумав, купец. — Оно конечно. Непременно передам, высокородная. Кстати, я когда на острове том был, удивлялся еще. Железо плавят, корабли строят, шахты копают. Там горы лысые уже, леса не осталось, почитай. Где они уголь берут?

— Так передай тирану, — стараясь не закричать от восторга, сжавшего сердце, ответила Феано, — что я, его преданная родственница, этим углем его по самую макушку завалю. Понял? И совсем недорого. У нас в Спарте леса мало, что ли?

— Да, высокородная, — поклонился купец. — Я передам тирану каждое ваше слово, без малейшего изъятия.

* * *

Спартанский купец удалился, сжимая в кулаке очередной браслет, а я, передав с ним подарки для Феано, погрузился в глубокие размышления. Получалось так, что неграмотная девчонка видит и понимает то, что не видят и не понимают другие. И я в том числе.

Храм! Первый храм в этих землях по примеру святилища в Делосе. И как я сам не догадался! Да одно это поставит меня так высоко, что остальным царям никогда не дотянуться. Здесь уже лет пятьдесят не строят ничего монументального. С тех самых пор, как стало чуть холоднее и почти прекратились дожди. Мне не нужен размах, как в Парфеноне. Достаточно просто большого, красиво украшенного здания и нескольких одержимых, которые будут наперебой кричать по всем портам Великого моря, что они помолились здесь, и после этого у них поперла удача в делах. А кому помолились, кстати? Аполлону, как в моей реальности? Тут его не знают. Это восточный божок, ничуть непохожий на поздний извод самого себя. Зевсу, который сейчас Диво? Не факт, он сейчас на вторых ролях. Великой Матери? Ее пока почитают здесь, но потом забудут. Посейдону? Точно! Ну, конечно же! Тем более что он сейчас повыше бога Диво стоит. Здесь пока еще только зачатки мифологии складываются, и привычной иерархии богов не существует. А если я его с одним из бесчисленных Баалов объединю, то это же ого-го! Сюда еще и финикийцы попрут!

Решено! Храму быть! Ну, бог Поседао, держись! И окрестные басилеи держитесь тоже! Вся божественная благодать моя!

Настроение у меня стало просто радужным, а на фоне открывающихся политических перспектив поставка бесконечных объемов древесного угля казалась теперь сущей мелочью, хотя мы на Сифносе лес уже почти под ноль свели. Я уж думал сам ехать договариваться, а тут вон как удачно все получилось.

— И ведь до чего умна! — удивился я, смакуя каждое слово, переданное мне купцом. — Надо же было так сказать: «я буду безутешно молиться за господина своего Менелая, который с первыми весенними ветрами поплывет в Трою. Я принесу жертвы и за две сотни знатных спартанцев, что пойдут вместе с ним, и за две сотни аргосцев, и за полторы сотни мессенцев и аркадян. А еще за фиванцев, саламинцев, ионийцев, локров и многих других. За все пять тысяч славных воинов на ста кораблях». Песня просто! Всех вломила и непойманной осталась.

Я встал со своего трона и, насвистывая, поднялся на стену. Я через купца передал, чтобы она грамоте научилась. Вот смеху будет, когда она мне письмо пришлет. Тут ведь простые люди читать и писать не умеют. Это божественное умение, которое нужно исключительно для учета кувшинов с маслом и трудодней каждого из рабов. Здесь нет литературы и научных знаний, а потому и записывать больше нечего. Дикие места, не в пример Вавилонии, Египту и стране Хатти, царствие ей небесное.

Я всмотрелся вдаль. Там, на просторе, раздавались мерные удары барабанов. Гребцы учились ворочать веслами, а кормчие, раскрыв рты, слушали критянина Кноссо, который уже рассказал им кое-что о здешних ветрах и мелях, став непререкаемым авторитетом. Я, грешным делом, думал, что только наши дарданские проливы коварны, но я ошибался. Все Эгейское море такое, потому-то пираты, досконально знающие свой клочок родных вод, почти непобедимы.

— Храм… Храм… — думал я, поворачиваясь по сторонам. — Да где же тебя поставить-то? В порту, чтобы клиентура не утруждалась, сбивая ноги на камнях? Или, наоборот, гнать всех в горы, чтобы прочувствовали как следует?

Я повернулся налево, чтобы обозреть открывающиеся красоты, потом направо, а потом меня озарило.

— На мысе у порта и построим, — решил я. — Пусть наш храм заодно и маяком поработает. Плюс сто в карму! И плюс корабли мне в гавань! А из чего бы его построить? Из мрамора, конечно! А где у нас мрамор? На Паросе! Значит, по весне, когда эпические герои пойдут на свою последнюю войну, я отожму Парос и Наксос заодно. В тех водах миграция тунца идет, а это значит, что Парос обречен. Он мне нужен позарез. Действительно, а чего теряться? Кто мне помешает-то? Агамемнон, что ли? Так он надолго застрянет под Троей. Но, с другой стороны, он же потом вернется.

Да, Агамемнон — это проблема. Он этого точно не потерпит. Надо с ним что-то решать. И я снова погрузился в размышления.

* * *

Оказывается, если отвезти в Египет не оружие, а кирки, простые топоры и долота, то заработать можно даже больше. Потому как возни с этим товаром меньше, и он всегда нужен. Как ни крути, а стрела — изделие тонкое, ее абы кто не сделает. А у великого царя Рамзеса свои мастерские имеются, потому-то большого объема туда не протолкнуть. Остается работать кузнецами для египтян, поставляя наконечники. А это уже совсем не тот заработок. Так мне в один голос заявили Кулли и Рапану, разнюхавшие тамошнюю конъюнктуру. И еще, если поплыть в Пер-Рамзес не вдоль берега, через Родос и Кипр, а напрямую, обогнув восточное побережье Крита, то можно управиться дней за десять в одну сторону вместо полного месяца. А учитывая, что скоро навигация остановится до начала марта, это для нас критично. Отчаянные парни ходят по морю и в декабре, но делают они это у побережья Африки, где куда теплее.

Еще один удачный рейс для нас — это сытая весна, а весна — то самое время, когда пойдут на юг косяки тунца, которых здесь пока еще бьют гарпунами с лодок или ловят убогими сетями. Это я исправлю. Тунец — это жизнь для тысяч людей, благо соли у меня просто завались. Ее выпаривают из морской воды прямо на солнце. Но это будет весной, а пока мне позарез нужен еще один караван судов, загруженных амфорами с пшеницей и ячменем. Дело осталось за малым: требуется надежная база на восточном побережье Крита, до которого от Сифноса два дня пути.

Мы тронулись в путь целым флотом. Три биремы, кораблик критянина Кноссо, который поклялся мне в верности своими богами, и караван купцов, нагруженных всем, чем можно: от расписной керамики и обсидиана до амфор с вином и оливковым маслом, которое здесь было превосходным.

Критянин и впрямь стал бесценным приобретением. К стыду своему, по сравнению с ним мы казались пастухами, никогда не видевшими моря. Ему, чтобы понять принцип работы косого паруса, понадобились считаные часы. Он шептал что-то на своем древнем наречии, гладил ладонью раздувшуюся под напором эфира ткань, а потом слюнявил грязный палец, поднимая его вверх. Ветер явно не был попутным, но корабль бодро бежал вперед, и это его поначалу удивило. Купцы тоже не стали теряться. Они переделали паруса на косые, попросту подтянув край. Не то, конечно, но уже существенно лучше, чем раньше. Видимо, я потеряю монополию на это изобретение, и очень скоро.

В первый день мы заночевали на берегу Санторини, разорив селение пиратов-ахейцев и спалив их лодки, вытащенные на сушу. А вот к полудню дня второго оказались в месте, которое бередило в моей памяти слово Сития. Я туда на машине ездил, когда посещал минойские руины в Палекастро и Като-Закрос.

— Итан! — весело оскалился Кноссо, который после того, как прошлым вечером лично перерезал глотку какому-то старому знакомому, пребывал в приподнятом настроении и всем своим видом показывал, что жизнь-то налаживается. Да, мы на месте. Славный портовый город античности возникнет здесь позже, а пока это обычное селение этеокритян, название которых с языка ахейцев переводилось как «критяне истинные».

Он пересел на свой кораблик и помчал к берегу, пока бабы с детьми не разбежались по окрестным горам, а мужики не ввязались в перестрелку. Тут, по его словам, жили свои. Свои для него — это исконные хозяева острова, а не ахейцы и пеласги, прогнавшие критян из их домов. Он передаст здешнему вождю заверения и клятвы, что мои люди здесь даже горшка битого не тронут.

Деревня, стоявшая на берегу лагуны, не примечательна ничем. Каменные домишки простонародья, крытые тростником, и большой дом здешнего басилея, где второй этаж выложен из обожженного на солнце сырцового кирпича. Этот дом квадратный, с внутренним двориком. Первый его этаж — загон для скотины и склад, второй — жилой. Тут строят так с незапамятных времен, с тех самых, когда на Крите еще умели покрывать фресками стены. Сейчас здесь делать этого не умеет никто. Бывшие утонченные эстеты, купающиеся в бассейнах с горячей и холодной водой, превратились в рыбаков и пахарей, пастухов и пиратов. И им точно не до фресок и не до игр со священными быками. Большую часть своего времени они посвящают тому, чтобы просто выжить.

Местный владыка чиниться не стал и принял нас сразу. Немолодая тетка в длинном, расшитом пеплосе, отделанном тесьмой, пригласила нас во внутренний двор, благо вечерний ветерок уже принес с собой долгожданную прохладу. Наступило то благословенное время, когда дух раскаленной за день земли скрывается соленым запахом моря. Я люблю здешние вечера.

Ячменные лепешки и рыба. Таково было угощение царя городка Итан, правившего гигантской территорией на полдня пути во все стороны. Седой мужик, с чисто выбритым по критскому обычаю лицом, откликался на имя Арксад. Его волосы, украшенные лентами, густой волной спадали на спину. Но, несмотря на это, впечатление он производил серьезное, как и Кноссо, который относился к нему с некоторым пиететом.

— Прими мои подарки, славный Арксад, — я протянул ему очередную порцию серебряных браслетов, золотой обруч на шею и отменное копье с железным наконечником, в которое он вцепился с непосредственностью маленького ребенка.

— Дары богатые, — сказал он наконец и честно признался. — Я не смогу одарить тебя так, чтобы это было соразмерно. У меня нет Золотого острова, как у тебя.

— Одари меня своей дружбой, — ответил я. — И мы будем в расчете. Стань моим гостеприимцем. В той земле, откуда я пришел, такие узы священны. Они ближе, чем родственные. У нас скорее обидят брата, чем того, кто преломил с тобой хлеб.

— Чего ты хочешь от меня, тиран Эней? — прямо спросил Арксад, который дураком отнюдь не был. — Я не стану воевать за тебя. Такая дружба сделает меня врагом с теми, кто живет на закат отсюда. Мне невыгодна такая вражда, я могу не вынести ее. Ахейцы Крита ненавидят тебя, это все знают. Здесь новости идут с той же скоростью, с какой ветер наполняет паруса наших кораблей.

— Я воюю за себя сам, — улыбнулся я. — И я не боюсь рыбаков, которые возомнили себя повелителями волн. Мне нужен проводник по этим водам, нужен приют для моих купцов, и тот, кто даст им спокойный сон. И здесь, на северном побережье, и на восточном, у руин древних дворцов. Я буду давать за это железное оружие для мужчин и украшения для женщин. Ты будешь сыт и силен, а твоя жена будет хвастаться новыми серьгами перед соседками. С хорошим оружием ты надерешь задницу ахейцам и возьмешь себе их поля и скот.

— Это мне подходит, — весело оскалился Арксад. — Хорошая сделка! Мы не тронем твоих людей, а ты будешь давать нам за это железо и золото. Мы договорились, Эней! Я клянусь Ванакой, Великим Богом, творцом сущего, и девой Бритомартис, покровительницей морских охотников, что не трону ни твоих людей, ни их добра. Они будут гостями в моем доме, под защитой наших богов и наших обычаев.

— Я клянусь богом Поседао и Апалиунасом, покровителем моего рода! — поднял я правую ладонь. — И ты сам, и любой, кто ходит под твоей рукой, будете желанными гостями в моем доме. Никто не обидит вас и не тронет вашего добра, а если и тронет, то я возмещу взятое, а обидчика примерно накажу.

— Друзья! — протянул руку вождь. — Выпить надо за это.

— Выпьем, конечно, — согласился я. — Я вернусь весной, когда день станет равен ночи. Собери, славный Арксад, других царей острова на пир. Я приеду с подарками.

— Ты имеешь в виду истинных царей? — насупился критянин. — Мы не знаемся с данайцами, которые живут сейчас у священной горы Ида и в Кноссе. Царь Идоменей — враг нам.

— Только критяне, — успокоил я его. — Я и сам не люблю ахейцев. Уж слишком их много. Надо бы сделать поменьше.

— Да! Точно! — заревел Арксад и полез обниматься.

Вот теперь мы с ним настоящие друзья. Здесь дружить просто. Дари подарки, наливай вино и говори то, что хотят слышать эти люди. И тогда они твои… Ровно до того момента, пока им самим это выгодно.

Глава 15

— Парос, господин! — показал вправо кормчий-критянин, которого я нанял в Итане. Кноссо пошел с караваном в Египет. Он поклялся, что знает тамошнее побережье как свои пять пальцев и проведет корабли без приключений.

— Антипарос! — это критянин показал влево, на случай если вдруг я окажусь настолько туп, что сам об этом не догадаюсь.

Эти острова хорошо видны с вершины моего акрополя, когда над морем ясно, но я здесь еще не бывал. Оказалось, что кормчего мы взяли не зря. Ширина пролива между этими двумя островами– метров восемьсот в самом узком месте, а в середине его бог Поседао щедро рассыпал целую пригоршню острых скал и островков. Наверное, плавать здесь в темноте — то еще приключение. Потому-то кормчий принял вправо, почти прижавшись к берегу Пароса. С противоположной стороны пролива, где в глубине бухты стояла приличных размеров деревушка, на нас пялились местные, но выходить на промысел не решались. Они уже знали, кто почтил их визитом, а потому в горы потек жидкий ручеек, состоящий из баб, детей и истошно мемекающих коз. Тут, на островах, не ждут ничего хорошего от сильного каравана, идущего мимо. Я гордо отвернулся от голодранцев и начал разглядывать берег Пароса, который уж точно был куда богаче и многолюднее.

Впрочем, испытания последних десятилетий затронули и это место. Торговля пала. Нищее поселение, стоявшее на северо-восточном побережье острова, городом назвать можно было только с большой натяжкой. Обычная кикладская дыра, окруженная невысокой стеной, где живет сотня семей в каменных хижинах, перекрытых плитами сланца. Весной они бьют тунца, который с маниакальным упрямством набивается в этот пролив, да так, что почти не видно воды. А в остальное время они сушат соль, лепят горшки и пасут коз на поросших жестким кустарником холмах. Пахотной земли здесь немного, но ее все равно куда больше, чем на Сифносе. Парос ведь больше раза в два, чем мой остров.

— Заночуем здесь! — показал я на берег, откуда уже побежали под защиту стен рыбаки и их семьи. Эти тоже не рискнули снарядить свой утлый флот, чтобы проверить на прочность три биремы, что говорит о присутствии у местных жителей некоторой толики здравого смысла.

Корабли вытащили на берег носами к морю и закрепили деревянными упорами, а я, наломав зеленых веток, двинулся к стене городка, с которых на меня смотрели испуганные глаза местных, готовых драться насмерть за свою честь, свободу и запасы козьего сыра.

— Я Эней, тиран Сифноса! — крикнул я. — Клянусь именем бога Поседао, что ни я, ни мои люди не причинят никому вреда. Мы не тронем ни женщин, ни вашего имущества. Я пришел говорить по торговым делам.

Суета на стене и озадаченный гомон длился минут пять, после чего там появился крепкий пожилой мужик в бронзовом шлеме, который смотрел на меня с крайне озадаченным видом.

— Я Пелеко, басилей Пароса, — крикнул он. — Какая торговля тебе нужна, Эней? У нас тут нет ничего, кроме моря и камня.

— Камень! — кивнул я. — Меня интересует белый камень, который вы добываете в горах. Мне нужны блоки из него. Я хочу построить кое-что и готов за него платить серебром.

— Но мы ничего их него не строим, — озадаченно посмотрел на меня басилей. — Тут полно другого камня, который не нужно тащить издалека. Из белого камня мы вырезаем фигурки богов и большие горшки, но строить из него дом… Зачем? Не понимаю!

— Ты готов добыть для меня этот камень, — терпеливо спросил его я, — обтесать и погрузить на корабли?

— Да мне и нечем особенно, — почесал затылок удивленный басилей. — Молоты нужны, клинья и пилы. Инструмента понадобится много.

— Я тебе его дам в счет оплаты, — ответил я ему. — Ну, что, ворота откроешь? Я скоро сверну шею, глядя на тебя снизу вверх.

— Тебя впущу, — ответил после некоторого раздумья басилей. — А твои люди пусть останутся на берегу. Я знаю, как ты обошелся с бывшим царем Сифноса, Эней. Мне не хочется повторить его судьбу.

— Так будь умней, чем он, — усмехнулся я. — Открывай, Пелеко. Сегодня тебе ничего не грозит. Мы с тобой точно договоримся.

Мы отплыли на рассвете и, обогнув Парос с севера, пошли в сторону Наксоса, до которого отсюда рукой подать. Между этими островами плыть полчаса, нужно лишь обойти скалы и мели, защищающие Парос от незваных гостей. Таких, как мы.

Наксос, по сравнению с остальными островами Кикладского архипелага просто огромен. Его даже нельзя обежать по кругу, как другие. Понадобится целый день, чтобы пройти его поперек из конца в конец. Как всегда и бывает, наличие столь обширных владений внушило местному вождю чувство неоправданного могущества. Он даже самому ванаксу Агамемнону не кланялся, острым чутьем провинциала поняв, что центр слабеет с каждым днем. Эта зависимость и раньше была эфемерной, а теперь ее и вовсе не стало, породив в этой дремучей деревенщине ощущение собственной непобедимости. Он и разговаривал со мной настолько высокомерно, что желание перерезать ему глотку становилось просто непреодолимым. Впрочем, меня удерживало от этого всего три вещи: принесенные клятвы, великолепного качества наждак и маленький черный камушек с блестящими краями, который замечательно притягивается к наконечнику моего копья. Ведь наждак, которым славен Наксос — это смесь корунда и магнетита. И магнетита здесь полно, раз с ним играют детишки во дворе. Кажется, у меня совсем скоро появится компас.

* * *

Возвращение домой получилось слегка скомканным. Я уже привык, что меня встречают в порту и машут руками, как демонстранты членам политбюро, но сегодня… Сегодня при виде кораблей, вставших на стоянку, весь город бросился строго в противоположную сторону и выстроился в длинную очередь, которая извилистой змеей потянулась до самых ворот акрополя. А ведь я питал надежду попасть сегодня на домашний обед.

— Абарис! — подозревая самое страшное, спросил я здоровяка дарданца, который с невозмутимым видом любовался на творящееся безобразие. — Это что такое?

— Так суд же, — непонимающе посмотрел он на меня. — Ты же им сам обещал, что как приедешь, всех рассудишь по справедливости. Помнишь? А поскольку никакой справедливости здесь отродясь не бывало, то теперь люди ее хотят.

— Вспомнил! — с ошеломленным видом выдавил из себя я.

И впрямь, было дело, я брякнул что-то такое прямо перед отъездом. Я же, как правитель острова, не только главный воин и жрец, но еще и судья. А поскольку писаных законов здесь нет, то и судят, как боги на душу положат. То есть исходя из собственного понимания обычаев, справедливости и политической целесообразности. Законы Хаммурапи, непревзойденные в своей мудрости, до нашей глуши не докатились, и хорошо. Там ведь большая часть статей была примерно такой:

«Если человек сделает пролом в доме, то перед этим проломом его должно убить и закопать».

«Если раб скажет своему господину: „Ты не мой господин“, то господин должен отрезать ему ухо».

«Если врач сделает человеку тяжелый надрез бронзовым ножом и причинит смерть человеку, или вскроет нарыв в глазу человека и повредит глаз, то ему должно отрубить кисть руки» .

Ну и, само собой, библейский закон талиона «душу за душу, око за око, зуб за зуб», тоже взят оттуда. Зря, что ли, евреи в вавилонском пленении столько лет просидели. Впитали дух цивилизации в полной мере.

— Пусть выходят по одному! — сказал я Филону, с тоской слушая обиженно бурчащее брюхо.

Я мог выгнать всех, поесть и лечь спать, но горящие наивной надеждой глаза людей задели меня за живое. Да мне же кусок в горло теперь не полезет. Я должен принести сюда истинное правосудие! В общем, во мне пробудились самые высокие чувства, помноженные на административное рвение.

Народ запрудил небольшую площадь перед входом во дворец, а я устроился поудобнее в своем кресле, которое слуги уже вытащили на улицу. Рыбаки с Сифноса в набедренных повязках, купцы из Угарита, щеголяющие длинными платьями, отделанными пурпуром, и даже несколько невесть откуда взявшихся хананеев, обмотанных кусками ткани, напоминающими индийское сари, — все они смотрели на меня жадными взглядами, в которых читалось восторженное обожание. У меня даже голова немного закружилась.

— Начинайте! — величественно взмахнул я рукой, напоминая самому себе гибрид царя Соломона и Людовика IX, сидящего под дубом в Венсенском лесу.

— Господин!

Вперед вышли два тощих мужичка в набедренных повязках и коза, которую один из них волок за рога. Коза идти не хотела ни в какую и испуганно блеяла, подозревая меня в самых худших намерениях. Ищущие справедливости толкались и бранились до тех пор, пока Абарис не подошел и не отвесил каждому из них по затрещине, после чего разговор перешел в деловое русло.

— Это моя коза! — безапелляционно заявил первый.

— Нет, моя! — заорал второй. — Рассуди нас, царь! Скажи, чья это коза?

Этот кейс был мне знаком по множеству описанных в литературе случаев, и поэтому я справился влет.

— Отведите козу в город, — сказал я стражнику. — Коза сама найдет свой дом. Обманщику отрежь левое ухо и прибей к двери, чтобы все знали, кто там живет.

— Это не моя коза! — испуганно заорал тот, кто тащил несчастное животное за рога. — Похожа только! Спасибо, царь, за твою мудрость! Если бы не ты, я бы…

Последние слова он прокричал, уже проталкиваясь к воротам через изрядно поредевшую толпу. Еще человек двадцать предпочли ретироваться вместе с ним. Интересно, почему бы это. Остальные зашумели одобрительно, видимо, такой подход к розыску домашних животных оказался для моего острова инновационным.

— Стой! — сказал я Филону и показал на жертвенник у входа в мегарон. — Зажги его, и пусть каждый перед тем, как задать свой вопрос, принесет клятву именем бога Поседао, что не солжет ни в одном слове. И что он готов к тому, что великий бог покарает его, если он соврет даже в мыслях. Я сначала высеку лжеца, отрежу ему ухо, а потом отправлю на три года в серебряную шахту. Он будет работать день напролет за кусок лепешки.

Через пять минут жертвенник весело полыхал, облизывая языками пламени каменные края, а во дворе осталось всего трое из тех, кто искал моего правосудия. Вдова, которой нечем было кормить детей, безутешный отец, у которого за долги отнимали любимую дочь, и купец, который одолжил зерно голодающей семье рыбака. Первую бабу я отправил ткать полотно в мастерскую Креусы, а за рыбака просто погасил долг. Теперь он должен мне.

— Уф-ф! — я с надеждой глянул на собственного писца. — Все?

— Вы очень быстро управились, царственный, — удивленно осмотрел он пустой двор. — Не ожидал. Покойный басилей, хм… так не мог.

— Собери все обычаи и законы, — устало сказал я. Есть хотелось просто неимоверно. — Приведи стариков. Пусть вспомнят примеры справедливого суда, и суда неправедного.

— Зачем, царственный? — осторожно поинтересовался писец.

— Единый закон будем делать, — вздохнул я. — Пока у меня один остров, я могу сам рассудить людей, а если у меня их будут десять? Или двадцать? Или пятьдесят?

— У вас что, будет пятьдесят островов? — Филон смотрел на меня со священным ужасом, а его пухлые щеки задрожали, словно холодец.

— Я это вслух сказал, да? — недовольно пробурчал я. — Пусть обед подают. Есть хочу. А потом позови того сирийца, которому я велел выбить клейма на кусочках серебра.

* * *

— И что это? — с подозрением спросил я здешнего ювелира, который от скудости заказов временно переквалифицировался в резчика штемпелей и в монетного мастера.

— Это то, что вы заказывали, господин, — развел руками низенький щуплый сириец, перебравшийся сюда с разоренного побережья. — Простите, но я не умею делать такого. Уж как вышло!

Сорок четыре семечка рожкового дерева — сикль. Двадцать два семечка — драхма. Именно ее я и держал сейчас на ладони, удивляясь на редкость корявой работе. Наверное, мастера-резчики шедевральных по исполнению печатей еще где-то есть, но точно не этом острове. Все мои мечты разбились о прозу жизни, и вместо героического меня в рогатом шлеме на небольшой серебряной фасолинке выбили что-то вроде бычьей головы, что как бы смутно намекало на связь с богом Поседао, символом которого и служило означенное животное.

— Ладно, показывай обол, — обреченно махнул я рукой.

Драхма — монета крупная, а я заказывал еще и размен. Мастер протянул мне толстенький, с неровными краями кружок, размером чуть меньше ногтя мизинца. На его аверсе выбили трезубец, еще один символ упомянутого бога, и он получился довольно удачно. И впрямь, тяжело испортить такую фактуру. Чувствую, что на этом моя денежная реформа закончится. Я перевернул монеты и полюбовался незнакомой надписью. На реверсе драхмы я разместил аккадские клинышки, которые торжественно возвещали, что это половина сикля, а на оболе — что это одна двенадцатая часть сикля. Писать на языке ахейцев я не стал, потому как эту письменность знали только слуги местных басилеев, да и то не все. А вот шанс, что какой-нибудь купец поймет клинопись, есть, и немалый. Вот такие тут реалии.

Почему не введена десятичная система? Я честно попытался, но столкнулся с полнейшим непониманием купеческого сообщества. И Рапану, и Кулли, и другие уважаемые люди заявили, что такой счет противен обычаям, и что богом Набу заповедано делить все на три и на дюжины. И что у них в голове не укладывается, как это надо десятками считать. Они сойдут с ума из полной дюжины все время вычитать два, да еще и помнить об этом. И вообще, им моя затея без надобности, потому как серебро один хрен будут на весах взвешивать, хоть ты там сто быков нарисуй. И все это при том, что чиновники в микенских дворцах десятичной системой расчудесно пользовались. Только мало их, как тех декабристов, и страшно далеки они от народа.

Тьфу! Я потом с этим разберусь, тем более что шестая часть драхмы — это цена кувшина дешевого вина или одного хлеба. И мне, хоть убей, придется привязываться к этим величинам.

Купцам деньги пока без надобности, а вот мне без них просто петля. У меня две сотни вояк, которым я должен платить, а лучше, чем серебро, для этой цели ничего не придумать. Во-первых, у меня его много, а во-вторых, нужно же развивать товарно-денежные отношения. Сейчас, когда нет войны и добычи, каждый воин обходится мне шесть драхм в месяц плюс кормежка. Это в разы меньше, чем платили в классической Греции, но у меня и так от желающих отбоя нет. Тут вообще серебром платить не принято, люди за еду работают. И даже за нее умирают.

* * *

Первое жалование воинам я выплатил через неделю, выдав пробную партию денег вместо витой проволоки. Народ здесь довольно консервативный, но когда я увидел, как один мой пращник за обол договорился с какой-то разбитной вдовушкой из местных, то понял, что дело пошло на лад, хотя и не без погрешностей. Примерно половина новой монеты тут же пошла в переплавку и превратилась в привычные браслеты, ибо нечего такому богатству пропадать. А вот остальное понемногу пошло в оборот, в основном через женщин с пониженной социальной ответственностью, цена ласки которых тут же стала стандартной. Один обол за сеанс любви, потому как два — это слишком много, а меньше монеты пока нет. Я вздохнул. Гемиоболы раньше чеканили, конечно, но пусть хоть так. А то вдруг цена соития упадет, и это вызовет недовольство не только дам, живущих на моем острове, но и их на глазах богатеющих мужей. Так можно и бунт получить. Те же бабы уже ввели в оборот кошели на завязочке, чтобы там хранить свои накопления, а потом такими же обзавелись воины, которые все как один начали покупать их у торговцев, хвастаясь друг перед другом богатством вышивки. Их носили на шее, под туникой, или заворачивали в слой ткани набедренной повязки, чтобы спрятать от злого глаза.

— Простите, царственный, но нам пора начинать, — мой писец, который тащил под мышкой деловые записи дворца, просунул голову в дверь.

— Царицу позови, — сказал я. — Она тоже будет учиться.

Филон, мой управляющий, с лица которого не сходит выражение уныния с тех самых пор, как я решил освоить местную грамоту, передал приказание рабыне, и та побежала в покои жены. Креуса без восторга отнеслась к моему капризу, который, вдобавок, отвлекает ее от вышивки, но противиться не посмела. Она пришла тут же и села за стол, словно прилежная ученица. На ее личике застыло выражение скуки и покорности судьбе. А вот меня томило нетерпение, ведь несмотря на опыт прошлой жизни, линейного письма В я не знал. Это довольно специфическая штука, и специалистов по ней всегда было немного.

— Итак, — похоронным голосом сказал Филон, который не без оснований подозревал, что его ждет скорая ревизия. Он нарисовал палочкой на вощеной дощечке кружок, в который вписан крест. — Это звук МА, царственные.

— Ма, — покорно произнесла Креуса и повторила рисунок, звякнув всей тяжестью золотых браслетов.

— Это РО, — писец нарисовал просто крест.

— А РА как? — перебила его моя жена и получила в ответ английскую L с какой-то шишкой.

— А РИ? — нетерпеливо спросила Креуса, и писец с самым серьезным лицом изобразил еще одну закорюку, в виде человечка с растопыренными руками.

— Нарисуй КО! — фыркнула Креуса, которая совершенно искренне считала, что писец придумывает все эти значки на ходу. А когда тот нарисовал нечто, похожее на мошонку с уныло свисающим членом, она не выдержала и захохотала в голос, всхлипывая, почти до слез.

— А это В? — с надеждой спросил я, увидев на принесенном листе папируса знакомую букву.

— Этот знак читается как ТВЕ, господин! — возмущенно посмотрел на меня Филон.

— А это что за голова? — с любопытством ткнула в рисунок Креуса.

— Эти означает «свиньи», госпожа, — с готовностью ответил писец. — А вот рядом голова с дугой — это свиноматка, а голова с двумя черточками — хряк.

Проклятье! Как я мог забыть. Тут же часть понятий обозначается пиктограммами. Например, слово амфора изображается в виде амфоры, лошадь — в виде головы лошади, а олень — похожая животина, но с характерными рогами.

— А сможешь написать, — спросил я его и задумался, — вот что…

— Все что угодно, господин, — угодливо склонился Филон.

— Ледяной ветер веет над стылыми волнами, — нараспев зачитал я, — а бог Поседао сурово смотрит из мрачных глубин моря, как перистые облака закрывают грозно чернеющие тучи.

— Чего? — с невыразимым ужасом на круглом лице посмотрел на меня писец, а потом замямлил. — Ну, наверное, если подумать… подобрать знаки… То да, конечно, господин. Только зачем это записывать? Мы же этими знаками только количество амфор записываем, да поголовье овец… Людей на разных работах еще посчитать можем. Вот эта фигурка с ножками — мужчина, а фигурка в платье — баба. Не гневайтесь, господин. Я про бога Поседао, который сурово веет из глубин перистых туч над мрачными волнами, никогда не писал. Но я попробую, если прикажете.

— Не нужно, — махнул я рукой.

Я, конечно же, знал, что это письмо не подарок, но очень надеялся, что не все так плохо. А ведь здесь даже потребности нет какую-то иную информацию записывать. Нет литературы, нет эпоса, как у хеттов, нет даже переписки между царями. Для всего этого есть аккадский, язык торговли, науки и дипломатии, или язык просвещенных царей Хаттусы, которые почти уже сошли с мировой арены.

— Показывай счет! — сказал я, и тут дело пошло полегче. Одна палочка — один, две палочки — два, и так далее. Десять — горизонтальная черточка, сто — кружок, тысяча — кружок с четырьмя черточками, десять тысяч — то же самое, но еще с одной черточкой внутри. В общем, все понятно и логично. Та же система, что и у римлян. То есть достаточно простая, но крайне неудобная для проведения арифметических действий.

— Хорош! — сказал я, и мой писец обрадовался не на шутку. Он видел, что мне вся эта затея не нравится, и очень надеялся, что я от него, наконец-то, отстану.

— Запоминай! — сказал я и придвинул к себе восковую табличку. — Это ноль, это один, это два, это три…

— Что это, господин? — непонимающе посмотрел на меня писец.

— Это новые цифры, — любезно пояснил я. — Ты будешь пользоваться только ими.

— Но зачем? — открыл он рот.

— Чтобы быстро считать, — пояснил я.

— Но я и так быстро считаю! — побагровел он от возмущения.

— Сколько будет, если сложить пятьдесят два и сорок три? — спросил я.

После десяти минут мучений, призывания богов и выделения литра пота ответ был получен и предъявлен мне на абаке, древнейшем подобии счет из советского гастронома.

— Хорошо, — кивнул я, любуясь его самодовольной физиономией. — А теперь спроси меня ты.

— Сто два и шестьдесят восемь! — выпалил он в запальчивости.

— Сто семьдесят, — не задумываясь, ответил я.

— Быть того не может, — побледнел писец, но тут же достал абак и защелкал костяшками, а когда получил ответ, уверенно заявил. — Вы угадали!

— Еще спроси, — усмехнулся я.

— Тридцать две амфоры масла было, потом привезли еще сорок одну, а потом продали семнадцать из них! А? — и он уставился на меня с торжествующим видом.

— Пятьдесят шесть амфор! — ответил я.

Креуса засмеялась и захлопала в ладоши, как маленькая девочка, а писец, пощелкав камушками абака, обреченно просипел.

— Простите, господин, я все понял. Можно, я приведу сыновей? Видят боги, я слишком стар для всего этого. Наверное, мне пора на покой.

— Вовсе нет, — обрадовал я его. — Самое интересное у тебя только начинается, Филон. Весной ты отправишься в дальнюю поездку. Ты поедешь в саму Додону, великую и славную. Ты должен будешь найти там одного человечка. Он мне позарез нужен.

Глава 16

Уютно сопящая рядом Креуса грела мой бок жарким телом. Она уже и забыла, как боялась поначалу супружеской жизни, и как плакала тайком тетка Андромаха, жена Гектора. Скажем так, моя жена не плакала, и в семейную жизнь втянулась очень даже неплохо, заставляя меня изрядно потрудиться. А ведь мы до этого почти не проводили времени вместе. Я вечно в отлучках, а теперь нам придется прожить бок о бок целую зиму. Неужели я познакомлюсь, наконец, с собственной женой?

Я даже хмыкнул от удивления. Да, Креуса не писаная красавица, просто симпатичная девчушка, невысокая, пухленькая и наивная до невозможности во всем, что не относится к дому и хозяйственным делам. Да и как ей быть другой, когда она росла за стеной троянского дворца, покидая его раза четыре за год? У нее даже здесь впечатлений больше, чем в огромном портовом городе, и она впитывает их как губка, наслаждаясь незнакомым раньше знанием. А ведь Креуса совсем не глупа, просто обычаи предписывают ей свой круг обязанностей, и она свято следует им. А может, это и неплохо. По крайней мере, ей и в голову не приходит делать мне мозг, и за это я ее очень ценю. Я уже был в браке с сильной и независимой, не понравилось.

— Пора вставать! — она открыла глаза и мечтательно улыбнулась. — Ила покормить нужно, а я опять заснула в твоих покоях.

— Ну, ничего страшного, — чмокнул я ее в теплую щечку и сел на кровати.

— Господин мой, — дрогнувшим голосом сказала вдруг Креуса. — Не бери других жен, молю. Я тебе много крепких сыновей рожу. Целую дюжину!

— Ты чего это с утра начинаешь? — удивился я. Ведь только что радовался, какая у меня покорная и беспроблемная жена. Сглазил, наверное.

— Тут не в обычае брать много жен, я узнавала, — с жаркой надеждой посмотрела она на меня. — Рабыни есть у царей, а вторых и третьих жен нет. Ни у кого нет!

— Да я не собирался, — удивленно посмотрел я на нее. — Ты чего это с утра начинаешь? Приснилось чего?

— Приснилось, — Креуса смахнула ладошкой набежавшую слезу. — Видела во сне тебя с ней… Вещий это сон. Боги нам посылают их, когда хотят предостеречь от беды.

— Кто такая? Красивая хоть? — спросил я, деловито похлопывая жену по пышному бедру.

— Красивая, — закусила та губу. — Как богиня Аштарт красивая, а сердце черное, словно царство ахейского Аида. Я боюсь, господин мой. За сына нашего боюсь.

— Это называется ревность, — шепнул я ей на ухо. — Мы с тобой на острове живем. Тут все бабы наперечет. Если бы тут такая была, я бы ее знал. Есть хочу!

— Сейчас прикажу подать! — вскочила она так, словно в ее голове перещелкнул нужный тумблер. Все, что касается дома, для нее было свято.

* * *

Небольшая мастерская, которую вынесли подальше в горы, постепенно превратилась в целый поселок. Два десятка домов, домиков и хижин облепили здание кузни и склады для инструмента, криц, угля и готовой продукции. Тропу в это место защищал акрополь и два поста стражи, которые разворачивали всех, кто вдруг сбился с пути и зачем-то пошел в это место. Здесь брал начало ручей, вода которого теперь питала городок на побережье, и его вполне хватало и на нужды деревушки тоже. Что я там сделать должен? Построить мельницу, где будет тяжелый молот, поднимаемый силой воды? Очень смешно, особенно когда видишь могучий поток, через который даже перепрыгивать не нужно. Его переступит пятилетний ребенок.

— Господин! — мастер Урхитешуб склонился с почтением, но без надоевшего до оскомины раболепия.

Он как-то почувствовал, что мне это неприятно, и принял новые правила игры. Он был готов принять любые правила, потому что Нана, его жена, и пятеро детей прямо сейчас пугливо пялились на меня из дверей крепкого дома, сложенного из кирпича. Нана приоделась, а на ее шее и запястьях блестит серебро. Это совсем не та тощая, испуганная замарашка, обнимающая голодных малышей, что привезли когда-то в Дардан. Это уверенная в себе женщина, которую защищают законы и обычаи. А муж плотно сидит у нее под каблуком.

— Ты сделал то, что я просил? — задал я вопрос, отводя взгляд от семейства своего кузнеца.

— Да, господин, вот!

— Да-а! — обрадовался я не на шутку, взяв в руку увесистое копье, наполовину состоящее из бесценного железа.

Это же пилум! Тяжелый римский пилум, который в наших условиях стоит как крыло от Боинга. Полтора кило летящей смерти, от которой нет спасения. Если кто-то думает, что я буду таким оружием вооружать свою пехоту, глубоко заблуждается. Мне это просто не по карману. Это штучное изделие, персонально для меня любимого. Сердце подсказывает, что мне нужно что-то этакое, бескомпромиссное. Против чего нет пока противоядия. Зачем он мне? Да просто жить очень хочется. Вот зачем! Надо его опробовать.

— Щит принесите! — скомандовал я. Острие должно быть науглерожено и закалено, а вот остальная часть — из мягкого железа. Все по классике.

Мастера повесили щит на заранее собранную раму из жердей и отошли в сторонку, бурно обсуждая предстоящее зрелище. Им, для которых наконечник стрелы — это два дня сытой жизни, развлечение царя кажется полнейшим сумасбродством. Все равно, что если бы я стал делать грузы для рыболовных сетей из чистого золота. А пошли они! Могу себе позволить. Царь я или не царь!

Я подержал в руке легендарный дротик, почувствовал его непривычный баланс, а потом метнул в щит, что стоял в пятнадцати шагах от меня. Неплохо! Слоеная кожа оказалась пробита насквозь. Длиннейший наконечник прошел на две ладони, изогнулся, и пилум уныло повис, коснувшись древком каменистой почвы. Ременную петлю нужно приделать. Это я забыл сказать.

— То, что надо! — одобрительно похлопал я по плечу своего мастера, хотя тот уже закрыл глаза от ужаса, предвкушая получение порции палок.

— Правда, господин? — он несмело приоткрыл один глаз, не смея поверить в свое счастье. — Кинжалы посмотрите? У меня готово первое лезвие. Я не решился без вашего дозволения делать дальше.

— Показывай, — кивнул я, и помощник мастера, приезжий из Угарита, побежал в сторону кузницы.

Да, похоже, это именно то, что нужно. Передо мной лежит грубая поделка без рукояти, но от этого она не кажется менее смертоносной. Выбор у меня был невелик. Идеальный вариант — делать бронзовые мечи, но об этом даже речи быть не может. Никакого золота не хватит. Мне предстояло либо отковать подобие германского сакса с толстым обухом, либо нечто вроде римского пугио. Я остановился на втором. В тесных схватках на кораблях его широкое лезвие будет вне конкуренции. Бить им можно без замаха, а дыра в боку не оставит ни малейших шансов на выживание. Да и, положа руку на сердце, он выйдет куда дешевле, чем сакс. Сделаем лезвие длиной в ладонь, чтобы сэкономить металл. Меча он все равно не заменит, а для корабельных схваток его вполне достаточно.

— Разбогатеем, перейдем на ксифосы, — пробурчал я, разглядывая заготовку ножа. — Ксифос тоже не особенно сложная штука, а пока и это сойдет.

Я повернулся к мастерам, которые рассматривали меня с жадным ожиданием, и заявил:

— Делайте. Мне нужно двести штук. Если управитесь до похода, получите награду. Мастера — по десять драхм, помощники — по пять.

— Господин, — склонился передо мной Урхитешуб. — Я прошу вас никому не говорить об этом. И я вас уверяю, вы получите свой заказ точно в срок.

— Наверное, награду лучше выдать монетами по одному оболу? — прищурился я. — И так, чтобы жена ничего не узнала?

Красноречивое молчание и жадно горящие глаза сказали обо всем лучше всяких слов. У нас как-то незаметно открылась харчевня, где развеселые вдовушки подают обладателям вожделенных драхм и оболов вино и немудреные закуски. Моя собственная харчевня, между прочим. Я ведь давно уже знаю, что люди не меняются, а сегодня убедился в этом еще раз.

* * *

Сейчас еще утро, и обед довольно нескоро, а потому воины, с которыми контракт заключен до следующего Дня, Когда Рождается Новое солнце (зимнее солнцестояние будущего года, если на понятном языке), должны потеть на полигоне. Кстати, нормального календаря тут тоже нет. У нас же не Египет и не Вавилон. Тьфу ты, проклятье! Да что тут вообще есть?

— Первый десяток! На позицию! — донесся до меня крик полусотника.

Я ввел регулярные тренировки, стандартные команды на ахейском языке и единообразные пули, потому как свинца у меня выше крыши. Реформа армии тоже продвигалась весьма туго, ведь всё мое войско — это несколько нанятых ватаг, где все говорят на своем наречии и зачастую приходятся друг другу соседями и близкой родней. Боевые качества у моих наемников весьма средние. Если прямо сейчас нарвемся на гвардию Агамемнона, он нас в тонкий блин раскатает, и ему для этого героического деяния даже колесницы не понадобятся. Слишком уж несопоставим уровень потомственных воинов, аристократов в десятках поколений, и бывшей караванной стражи вперемешку с оголодавшими пастухами.

Есть и другие сложности. Нечего и думать поставить в один десяток карийца и ахейца. Они, во-первых, едва поймут речь товарища, а во-вторых, эти народы открыто недолюбливают друг друга. Слишком многих ахейцы согнали со своих мест. И с этим тоже придется что-то делать. Именно поэтому у меня вполне приличные десятки, но вот полусотни просто отвратительные. Вместо единого строя они мгновенно разбиваются на привычные банды, относясь с полнейшим равнодушием к судьбе товарищей по оружию. У одного командира может быть двадцать бойцов, а у другого — сорок пять. Какое подразделение я должен из них организовать? Приходится резать по живому, льстя, доказывая свою правоту и угрожая разрывом контракта.

— Второй десяток! На позицию! Тяжелые пули!

У меня три десятка отличных пращников с Родоса, и еще человек двадцать из нового пополнения, что подают надежды таковыми стать. Поэтому я свел их вместе, пока они не раскололись на землячества, и это стало основным условием продления договора. Пока вроде бы все идет без поножовщины.

— Третий десяток! На позицию! Тяжелые пули! Длинная праща!

Да, пули у нас двух размеров, как было у римлян, по четыре сикля весом и по семь. И запас в шестьдесят штук. Тьфу ты, пропасть! Воины ведь тоже приучены вести счет до дюжины, используя для этого фаланги четырех пальцев, а десяток для них — это две полных руки. Дальше для абсолютного большинства населения начинается полнейшая математическая абстракция, и даже ученые писцы выкладывают ряды камушков, чтобы умножить шесть на восемь.

— Бей! — заорал родосец Пеллагон, командир полусотни.

В этот раз бросали с пятидесяти шагов в ростовую фигуру, грубо вытесанную из камня.К моему величайшему удивлению, одна пуля из трех била точно в цель и превращалась в лепешку, сплющенная чудовищным по силе ударом. Остальные попадали в отвесную скалу, рядом с которой и происходили стрельбы. Тяжелая коническая пуля промнет даже бронзовый доспех, она легко перебьет руку, а мозг в черепной коробке превратит в суп-пюре. Если на голове несчастного будет надет шлем, то мозги останутся внутри него, но вот без шлема такой выстрел просто разнесет голову вдребезги. Попадание куска свинца в башку — это гарантированная смерть. Пуля пращи может разбить деревянный щит, проломить кирасу и вывести из строя коня. Страшное оружие, если оно в умелых руках. Полусотня пращников, на боку которых кожаная сума со свинцовыми зарядами, разомнет пехотный строй за несколько минут. Больше у стрелков времени не будет, им придется уходить под защиту фаланги.

— Пельтасты! Бей! — орал полусотник Сардок, командовавший фракийцами и небольшим отрядом из Карии, отменными метателями дротиков. Копьеметалок здесь не знают, используя для удлинения броска ременную петлю. Эти тоже вроде бы пока не режут друг друга. Тьфу-тьфу. Пельтасты просто незаменимы, когда нужно засыпать дротиками наступающую тяжелую пехоту, отбежать на два десятка шагов, а потом сделать еще один залп, а потом еще. Они все как один худые и быстроногие, а их выносливости позавидует любой олень. Работа у них сложная. Не зря элитным пельтастам из Фракии платили даже больше, чем тяжелым гоплитам.

— Лучники! Бей! — это следующий кусок полигона, где дырявят тростниковые и соломенные мишени. Сотня выстрелов на каждого. Я и сам бываю здесь ежедневно, чтобы не терять форму. Стрелки у меня набраны из дарданцев и карийцев, где издревле знают составной лук. Да-да, я, по понятной причине, делаю упор на дистанционные атаки. На море в основном только такие и будут.

— Фаланга! Щиты сомкнуть! — заорал Абарис, которого я аккуратно повысил так, чтобы это не казалось увольнением из капитанов.

А вот тут все сложнее. Воюю я все больше на кораблях, мне тяжелая пехота нужна только для абордажа. Вывести в чистое поле мне почти некого. У меня шесть десятков воинов, построенных в три ряда. Круглые щиты, копья с широкими наконечниками и полотняный доспех пробили ощутимую брешь в моей казне. Я, конечно, все это из зарплаты вычитать стану, по три драхмы в месяц, но даже без шлема воины будут выплачивать стоимость такого оружия года два. А если потом добавить бронзовый шлем и кинжал, то и все три. Потому-то с фалангитами, куда я набрал дарданцев, ахейцев и пеласгов, контракт у меня заключен на три года. Иначе я непременно вылечу в трубу. У меня просто нет столько льняного полотна и бронзы.

Такая себе фаланга получается, скорее новоассирийская, чем классическая. В той было от восьми рядов, которые сминали своей тяжестью любой строй, а в моей всего три. Нет у меня сотен бойцов, потому как кормить их нечем. Я и так имею невероятное по размеру войско, если привести его к численности населения, а серебром и золотом не насытить молодых здоровых мужиков, которые всю зиму будут пахать как лошади, отрабатывая строевой шаг и сомкнутый строй.

Я сам гоняю этих людей, зная военную науку лишь в теории. Три ряда воинов. Первый бьет копьем в бедро, второй — от груди, третий — сверху. Получается пока скверно, строй то и дело рассыпается, сбиваясь с шага и разрывая стену щитов. Значит, будем повторять до самого обеда, а потом вечером. У меня только одна надежда, что тут и такого никто не умеет. Для этой жизни стена щитов — это прорыв в военном деле, супертехнология на уровне Стелс. Греческая фаланга совсем не случайно продержалась полтысячелетия, пока ее не сменила фаланга македонская, а ту — римские манипулы. Спешить незачем, будем вводить новации постепенно, держа в рукаве старший козырь. Отрабатывать реальный бой в таком строю начнем уже совсем скоро, при абордаже кораблей и при зачистке непокорных островов и пиратских селений.

А ведь навигация остановится со дня на день, и тогда мы будем нырять в свои пифосы, с тоской наблюдая, как они постепенно показывают дно. Великие боги, да когда же Кноссо приведет корабли с зерном? Если не будет зерна, придется идти на разбой, иначе просто передохнем с голоду.

Я развернулся и пошел на мыс. Там мои мастера уже размечают основание будущего храма. Фундамент мы сложим из блоков известняка, а дальше поднимем стены из мрамора на свинцовых скобах. Тут без этого никак нельзя, ведь Киклады регулярно трясет. Мне не нужен большой храм, в этом нет необходимости, все священнодействие будет происходить снаружи. А внутри мы поставим статую божества, увидеть которую смогут только самые заслуженные паломники.

— А кто у нас жрец? — задал я риторический вопрос пустоте. — А я сам у себя жрец! Тут цари жрецами работают! Нет, ну не красота ли!

Впереди зима, которую я проведу на острове безвылазно. У меня будет полно времени, чтобы натаскать свою армию как следует. А еще мне пора перестать нестись вскачь, нужно остановиться и как следует обдумать свои дела. Клянусь богом Поседао, мне предстоит непростой год.

— Что такое? — завертел я головой, услышав дребезжащий звук, от которого по спине побежала ледяная струйка пота. Закричали женщины, забегали в суматохе горожане, хватая в охапку немудреные пожитки. На редкость гадостный звук у сигнального колокола. Да, это не ошибка. Часовой, следящий за морем на башне акрополя, увидел чужие паруса. Я белкой взлетел на ближайшую скалу и впился взглядом в горизонт, не веря своим глазам.

— Да чтоб вы провалились, сволочи! Не то ахейцы с Крита пожаловали! А я и не знал, что их там столько.

Глава 17

Могучая крепость площадью в полгектара должна будет вместить сотни людей, которые, перекрикиваясь на нескольких языках, тащили наверх свои пожитки, товары и амфоры со съестным. Матери ловили расшалившихся детей, давали им подзатыльники и тащили за руку уже орущих. Они не разделяли этого веселья, ведь многие из них приплыли сюда прямо из Угарита. Они слишком хорошо помнят, что происходит, когда в город врываются люди, живущие на кораблях. Да, в той суете, что поднялась в портовом городке, веселого было мало. Вот купец несет свой товар в заплечных мешках из развернутых разноцветных тканей, а рядом с ним сгибаются под тяжестью поклажи его жены и дети, навьюченные не хуже ослов. Купец оглядывается в сторону дома и протяжно стонет, вцепившись в завитую бороду.Там осталось еще много добра. И он такой не один.

Верхний город построен на крутом холме, и он окружен крепостной стеной высотой почти в пять метров. Учитывая состояние здешнего военного дела, акрополь совершенно неприступен. За стеной расположены террасы Нижнего города, который превращает холм в подобие пирамиды. Его опоясывают узкие кривые улочки, шириной в пару метров, а дома лепятся боками один к другому. На что рассчитывают пираты? На нашу беспечность и на то, что мы не успеем вывести из гавани корабли. Или на то, что мы окажемся отчаянными храбрецами и ввяжемся в бой, который станет для нашего флота последним.

— Биремы! — заорал я. — Биремы увести из гавани! Срочно!

— Мы не станем биться? — удивленно взглянул на меня Абарис.

— Ты посмотри туда? — ткнул я в сторону моря. — Три с лишним десятка кораблей идет! Как ты собрался биться? Ты кто, бог Тешуб? Ты выпустишь газы из своей задницы и поразишь их вылетевшей молнией? По пять человек на борт, остальные здесь! Вывести биремы в море!

Воины, похватав оружие, потрусили в сторону юго-западной гавани. Да, у меня их две: на юго-западе и на юго-востоке. Та, что западнее — напоминает бутылочное горлышко, она лучше защищена от ветра и волн. А та, что на востоке — намного шире, удобнее и ближе к крепости. Там швартуются купеческие корабли, которых сейчас нет ни одного, потому что все нормальные люди давно уже дома сидят и не гневят своей отвагой морских богов. У нас примерно час, может, чуть меньше, когда десант басилеев Крита высадится в порту. Они знают, что акрополь смогут взять только осадой, но если сожгут мои биремы, это конец.

— Да хрен вам! — сказал я.

Биремы стоят так, как это принято в армии, по ходу движения. Я все собираюсь построить сухие доки для зимнего хранения, но у меня нет пока таких денег. И леса тоже нет. А потому корабли стоят на косых деревянных стапелях, и спихнуть их в воду — дело нескольких минут. Именно так это и происходило в античности. Нельзя эти лохани хранить в воде круглый год. Их древесина напитывается водой, и ее ест древоточец. Вот потому-то корабли большую часть времени проводят на суше, где моряки чистят дно и смолят их заново, тщательно проверяя каждую доску.

— Палинур! Достойнейшие мужи!

Я взглянул в глаза трем дарданцам и трем критянам, которые служили у меня кормчими. Они ждали приказаний спокойно, не суетясь и не нервничая.

— Уведите корабли от острова! Ахейцы пришли за ними. Уходите под парусами. В бой не вступать, ни при каких обстоятельствах не вступать! Поняли? Плывите на Милос. Скажете басилею Кимону, что как только я зажгу на башне огонь, пусть идет на помощь. Потом держитесь так, чтобы можно было увидеть сигнал.

— Да, господин! — поклонились кормчие. — Они пришли именно за кораблями, иначе двигались бы к купеческой гавани.

— Пусть бог Поседао хранит вас! — я махнул рукой. — Уходите!

Десятки крепких мужиков вытолкнули биремы в море, поминая всех богов и такую-то мать, и те, поймав парусами ветер, вышли из гавани на глазах у флота ахейцев, который из крошечных точек постепенно превращался в игрушечные кораблики. На них муравьями бегали маленькие фигурки людей, которые казались бы невероятно потешными, если бы их не было так много. Флот сюда шел совершенно разнокалиберный. Я вижу пентеконтеры, забитые воинами, а рядом с ними наблюдаю какие-то убогие ялики с десятком весел. В любом случае, на меня идет целая армия в полную тысячу человек. Неслыханная сила для наших мест. Особенно если учесть, что у меня всего две сотни воинов и беззащитный городок, где лежат запасы еды, которыми люди должны питаться всю зиму. Я предлагал устроить общее хранилище зерна за стеной акрополя, но понимания не встретил. Поэтому если мы прямо сейчас сядем в длительную осаду, то горожане сожрут все, что я приготовил для воинов, а их собственные запасы съедят ахейцы. И тогда даже караван из Египта нам не поможет. К началу весны мы будем объедать ветки с кустов, а половина маленьких детей отправится прямиком в Подземное царство. Нижний город отдавать без боя нельзя. Это понимал не только я, поэтому никто и слова не сказал против, когда прозвучало:

— Пращники! На оба мыса!

Бутылочное горлышко юго-западной гавани — отличное место для работы стрелков. Ширина водной глади здесь метров триста пятьдесят — четыреста, а потому корабли, тесным строем плывущие по центру фарватера, станут отличной мишенью.

— Первый и второй десяток! Налево! — заревел родосец Пеллагон. — Третий и четвертый направо! И чтобы каждый не меньше чем троих сразил! Не то вы у меня баб только во сне увидите!

Воины, обмотанные вместо пояса пращой, побежали к обоим мысам, на ходу разматывая ремни. Дистанция сто-пятьдесят — двести метров вполне доступна для броска, только о меткости придется забыть. Бить будут по площади, где тесной стаей собьются корабли ахейцев.

— Потом твои вступают в бой, Хуварани, — обратился я к командиру лучников. — Не даешь им высадиться и тут же уходишь, как только они повалят кучей. Потом ты Сардок! Пельтасты уводят ахейцев вглубь города с нижних террас на верхние. Там встанет фаланга.

— Да, господин, — кивнул фракиец и пошел строить своих парней, каждый из которых держал в руках полудюжину легких дротиков и маленький щит-пельту.

— Ну, Бог Поседао! — прошептал я. — Помоги нам сегодня, и тогда я принесу тебе такую жертву, какой еще никто и никогда не приносил. Мамой клянусь!

Несколько пентеконтер попробовали было погнаться за моими биремами, но те, словно издеваясь, ходили вокруг них по широкой дуге. Пятый десяток пращников, взятый в матросы, пребывал в состоянии щенячьего восторга. Воины кривлялись, сыпали ругательствами и даже развязали набедренные повязки. Они трясли своими гениталиями, как бы намекая на их применение в отношении противника по прямому назначению. Да, в здешних водах нет оскорбления хуже, и ахейцы просто выли от ярости, пытаясь догнать наглецов. Впрочем, совсем скоро они бросили это безнадежное дело и поплыли в сторону гавани, догоняя своих товарищей. Мои биремы уже ушли, но корабли ахейцев втягивались потихоньку в узкую горловину залива.

— Да-а, нормально! — глубокомысленно сказал я, любуясь с вершины холма, как прячутся в скалах мои пращники.

Поначалу ахейцы идут широко, вольготно. Они не боятся нас. Да и зачем бы им нас бояться, мы же струсили и удрали. А сколько у нас воинов, они знают точно. Я уверен, что шпионы уже посетили остров под видом купцов, и сделать с этим ничего нельзя. Это неизбежное зло. Пращники приготовились и полезли в сумки. Когда дистанция уменьшится шагов до ста, в дело пойдут тяжелые снаряды, от попадания которых башка взрывается, словно гнилой арбуз. Они ждут удачного момента, похожие на ящериц, неподвижно распластавшихся на камнях. И вот самые ближние корабли оказались уже рядом с берегом, куда выскочил из засады полусотник Пеллагон, сделавший первый выстрел.

— Да-а-а! — восторженно заорала моя пехота, увидев, как уродливым красным цветком распустилась голова гребца, который сидел ближе всех. Чудовищным ударом ее расплескало во все стороны, и ахеец упал на дно своей лохани, заливая все вокруг кровью. Все же Пеллагон — отменный пращник, богом поцелованный. Родосцы и обитатели Балеарских островов — непревзойденные стрелки. И вот как он это делает? Не понимаю! Пули полетели градом, и ближнюю лодку выкосило почти что подчистую, а остальные, проклиная наше коварство, круто повернули рулевое весло и поплыли к центру фарватера, поневоле сгрудившись в кучу.

— Камни, длинная праща! — заорал Пеллагон, когда корабли отошли на две сотни шагов от берега. — Кидать быстро! Камни бесплатные! Не спать, сучье вымя!

Ахейцы по большей части сидят на веслах и бросить их не могут. Единичные лучники огрызаются, но результат их трудов просто смехотворен. Корабли качаются на волнах, и попасть в суетящегося на берегу пращника можно только случайно. Именно поэтому гребцы машут веслами как проклятые, мечтая проскочить узкий пролив, с обоих берегов которого в них летит смерть. То один, то другой падает, обливаясь кровью или испуская дикий вопль. Конечно, камень и длинная дистанция — это совсем не то, что тяжелая пуля и короткая дистанция, но тоже вполне ничего себе. Голыш, брошенный умелой рукой, летит со страшной силой и беспощадно разит обнаженные тела. Прилет в голову почти всегда смертелен, удар в плечо надежно выводит из строя, а попадание в ключицу или в предплечье перебивает кость пополам. Даже скользящий удар зачастую сдирает кожу лоскутами, обнажая кровоточащее мясо.

— Бегом! — заорал Пеллагон, и пращники рванули вдоль кромки воды, чтобы встретить подходящие корабли уже в порту.

Им бежать около километра, минуты три с половиной, максимум четыре, и вот уже на ахейцев, которые первыми причалили к каменистому берегу, обрушился новый шквал свинцовых пуль, почти в упор. Вопли и проклятия, боль и ярость смешались в один ровный, злой гул. Он нарастал, словно морской прибой, с каждой секундой все больше и больше пропитываясь запахом чужой смерти. Защелкали стрелы лучников, которые остались на борту кораблей, и вот уже двое моих ребят упали. Одного сразило насмерть, второго утащили в тыл, ему продырявило бедро. Пращники отошли на полсотни шагов, и снаряды полетели еще гуще. Камней тут как дерьма за баней, а стрела — штука дорогая. А вот и ахейские воины начали прыгать с бортов, их много, в разы больше, чем моих, и их собственные пращники упрямо полезли вперед, снимая с пояса и разматывая орудие своего ремесла. Камни у них прямо под ногами, в воде, и вот уже град снарядов полетел в моих воинов, ранив троих.

— Труби! — сказал я, и стоявший рядом паренек из местных раздул тощую грудь и вывел затейливый сигнал, мучая бычий рог. Это означает отход.

— Лучники пошли! — скомандовал я. — Бьете только из-за домов! Стрелы беречь! Людей еще больше беречь. Кто начнет отвагу проявлять, месячной получки лишу.

— Как это? — непонимающе посмотрел на меня Хуравани, очередной дальний родственник из Дардана. — Они же воины! Им положено храбрыми быть!

— Кости героев сегодня развеют по ветру, — рявкнул я. — Со стены вечером посмотришь! Я этих парней для чего кормлю? Чтобы они от излишней дури подохли? Так мне этого не надо, мне живые воины нужны. Понял?

— Да, господин, — кивнул Хуравани и заорал. — Бить прицельно! Из-за укрытия! Кого ранят, две недели без баб у меня! Кого убьют, без месячного жалования останется!

Стрелы полетели навесом, вперемешку с камнями, раня и убивая. Ахейцы, которые бестолково метались по берегу, бросили свои корабли, которые едва зацепились носами за дно бухты. Они повалили за моими лучниками, выставив вперед немногочисленных щитоносцев. Все же пираты — это не царское войско, выучка совсем не та, да и оснащение скудное. Короткое копье, топор, деревянная палица и кинжал — вот привычное оружие налетчика. Реже — лук и праща, которые при набегах на прибрежные деревни пиратам без надобности. А с регулярным войском они почти не воюют. Незачем морскому народу лезть на гвардию царей. Сотня колесниц втопчет в землю трусливую деревенщину, которая не выдержит вида несущихся на нее коней. Но ведь даже поганые гиены, собравшиеся в стаю, могут задрать льва. Так и морские разбойники, промышлявшие раньше мелким грабежом и ловлей зазевавшихся баб, начали собираться в настоящие армии, чувствуя свою силу.

От порта до крепости почти два километра. Здесь, на берегу, живут рыбаки, а их хижины разбросаны тут и там, без малейшего порядка. Именно эту дорогу перекрыла полусотня пельтастов, когда пращников и лучников отогнали атакующие ахейцы. Вид жидкой цепочки, состоявшей из полуголых, худых мужиков с маленькими щитами и дротиками вырвал из груди налетчиков восторженный вопль. Они и не ожидали такого подарка, а потому, едва собрав подобие строя, пошли быстрым шагом вперед, представляя, как намотают на копья их кишки. Своих стрелков они оставили далеко позади, и единичные камни и стрелы по большей части отбивались щитами парней, которые спокойно ждали, когда ахейцы подойдут на расстояние в двадцать шагов.

— Сейчас! Ну же! — не выдержал я, но это было лишнее.

Фракиец Сардок знал дело туго, и дистанцию для броска чуял своей не раз продырявленной шкурой. Раздался гортанный крик, и полсотни дротиков с жутким шелестом отправились в свой последний полет. Попали все до единого, они просто не могли не попасть по плотной толпе, в которой едва десятая часть воинов имела подобие щитов. Пельтасты побежали назад, а ахейцы, перешагнув через стонущих товарищей, с истошным ревом бросились за ними, ломая строй и на глазах превращаясь в беспорядочную толпу. Если и можно сделать большую ошибку в бою с метателями дротиков, то я ее просто не знаю. Не каждая лошадь догонит легконогого фракийца, который отбежит шагов на тридцать, отдышится, а потом прицельно бросит дротик в грудь того, кто только мечтал пустить ему кровь. Второй залп, тридцать шагов, третий залп…

Пыльная каменистая дорога оказалась сплошь завалена телами, и стонущими, и безмолвными. И только четвертый залп обратил ахейцев в бегство. Кровавая пелена ярости спала с их глаз, и они увидели, какие потери нанесли им эти скалящие зубы и слегка пританцовывающие от нетерпения худосочные ребята. У пельтастов осталось по два дротика, а вал ахейцев остановился и беспорядочно покатился назад, втягивая в себя раненых товарищей. Они не знали, что только что совершили вторую самую большую ошибку, которую можно совершить в таком бою. Ахейцы подставили им свои незащищенные спины, суетясь, толкаясь и стремясь закрыться чужими телами. Бить в спину с десяти шагов — это не война, это убийство. Два залпа скосили еще человек восемьдесят, а мы потеряли всего троих, поймавших свой камень или стрелу. Безоружные пельтасты, забросив щит за спину, рванули в сторону крепости, пока ахейцы не пришли в себя. Но те и не думали атаковать. Гора тел на берегу все росла. Их вытаскивали из кораблей. Их вылавливали из прибрежных вод. Их, озираясь и оглядываясь, собрали и унесли с политой кровью дороги. И все равно налетчиков было слишком много, в разы больше, чем нас.

— Великие боги! — растерянно прохрипел Абарис, который стоял рядом со мной, то и дело чуть вынимая меч из ножен, то задвигая его назад. — Я с пятнадцати лет воюю, но такого никогда не видел. Объясни мне, Эней, я не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? — спросил я его, потея в своем новом шлеме. Надо его снять, атаковать нас пока не собираются. Коринфский шлем с узкой Т-образной прорезью в области лица мои кузнецы украсили рогами монструозных размеров, спиленных с башки какого-то горного козла. Они оковали эту лепоту золотом, отчего и без того надраенный горшок сиял нестерпимым блеском, ослепляя экипажи низколетящих самолетов. Ах да… Здесь же нет самолетов. Не привыкну никак.

— Чего ты не понимаешь, Абарис? — переспросил его я, видя, что он тщательно подбирает слова.

— Вот камни все бросать могут, — начал он наконец и посмотрел на меня с наивной надеждой ребенка, который хочет узнать, откуда в шляпе взялся кролик. — Так?

— Так, — кивнул я.

— И из лука многие стрелять умеют, — продолжил он. — Так?

— Так, — покорно согласился я.

— Про дротики я вообще молчу! — обреченно махнул он рукой. — Любой мальчишка, который научился подтирать задницу пучком соломы, дротик может бросить. — Он помолчал и добавил. — Объясни, Эней, что это сейчас было?

— Это называется тактика! — постучал я по его бронзовому лбу. — Тактика и координация на поле боя разных родов войск! Понял?

— Нет! — покачал головой Абарис. — Ты сейчас со мной разговаривал? Если со мной, то я не понял ни слова. Это такое колдовство?

— Да, да, колдовство, — нетерпеливо оборвал я его, увидев шевеление на берегу. — Строй своих парней. По нашу душу сейчас пойдут.

Глава 18

Дерьмо случается! Оно неизбежно, как восход солнца. Оно неизбежно, как северные ветры и разлив великого Нила. Дерьмо, голод и кровь — суть жизни людей, на которых разгневались боги. Слишком мало стало всего, и слишком много оставалось людей, которые с неслыханным раньше остервенением дрались за все, что представляло хоть малейшую ценность. Жизнь человеческая потеряла цену вовсе, а законы и правила рассыпались в прах. Некому стало держать их тяжесть на своих плечах. Один из трех полюсов мира, царство хеттов, исчез, а владыка Аххиявы, вместо того чтобы приструнить морских разбойников, нацелился на главный узел Оловянного пути. Египтяне же, третий полюс Великой зелени, не имели большого флота, а потому на островах, на стыке всех древних цивилизаций, творился форменный хаос. Все воевали со всеми, руша и без того чахлую торговлю, что еще держала на плаву этот мир. Всем было понятно, что Сифнос, полный золота и серебра, не может принадлежать приблудному дарданцу, у которого еще не выросла борода. Это оскорбительно для вождей морского народа, которым собственные подданные ставят этот факт в укор.

Я знал, что когда-нибудь все так и случится, а потому, когда расселял вновь прибывших, то существенно изменил городскую застройку. Хотя, положа руку на сердце, менять было особенно нечего. Дома тут ставили как бог на душу положит, стараясь прилепить их к боку соседа. Я просто застроил все пустыри, срыл небольшой холмик, выровняв ландшафт, и соединил дома в каменные кольца. Правда, для этого пришлось кое-какие жилища разрушить и сложить заново, но то дело нетрудное. Никто и не протестовал особенно, ведь ремонта здесь нет даже у меня. Камни без раствора и плиты сланца вместо кровли — вот основа здешней архитектуры, которая продержится до конца девятнадцатого века.

Гора, на которой стоит акрополь, напоминает теперь пирамиду из двух уступов, которые служат жилыми кварталами. Проход остался только один, и я оставил для него едва ли три метра, ровно столько, чтобы свободно разошлись две телеги. Гипподам, родивший классическую планировку всех городов, удавился бы, узрев результаты моих трудов на ниве урбанистики. Если он видел города местом, где философы устраивают свои диспуты на площадях, любуясь статуями богов и героев, то у меня задача строго противоположная. Мне нужно превратить крошечный городок в сущий кошмар для армии вторжения, и я его в него превратил.

Именно эту, единственную дорогу я перекрыл строем фаланги, отправив стрелков контролировать периметр. Враг скоро сообразит, что прямой путь — необязательно самый быстрый, но пока он напоминает грозовую тучу, что клубится у подножия акрополя. Сотни полуголых мужиков, ни один из которых не имеет иной одежды, кроме набедренной повязки, собирались между горой и портом, горяча друг друга криками. Я стоял и разглядывал их, пытаясь увидеть блеск бронзовых доспехов и, к своему полнейшему удовлетворению, обнаружил всего штук пять таковых. Шлемов оказалось чуть больше, и в основном это широкие бронзовые обручи, из которых торчат разноцветные перья. Пеласги тоже пришли, ну надо же! Как они с ахейцами договорились, интересно? Они же друг друга терпеть не могут. Ответ очевиден. Они ненавидят друг друга, но меня ненавидят немного больше. Они прекрасно понимают, чем им грозит появление хотя бы полусотни таких бирем. Никто из них не хочет превращаться из пахарей моря в пастухов. Они всё же львы, а не бараны.

— Скоро пойдут, — негромко сказал Абарис. — Их намного больше.

— Зато у нас есть тактика, — понятно объяснил я, и Абарис согласно кивнул. Он ни черта не понял, кроме того, что нам сегодня покровительствуют высшие силы. Ладно, потом еще раз объясню.

— Да, если боги за нас, то мы им точно задницу надерем, — сказал он и перехватил поудобнее копье.

Он тоже будет биться копьем, ведь именно оно, а вовсе не меч — главное оружие пехоты. Короткий клинок вчистую проигрывает длинному древку. Меч и кинжал для фалангиста — это оружие последнего шанса, когда копье сломано, перерублено или безнадежно застряло между ребер убитого врага.

— Стоите по пять в ряд, — сказал я ему. — Строй не ломать, раненых оттаскивать тут же, работать копьями как учили. И вот еще, Абарис, не лезь вперед! Это приказ.

— Но как же? — с обидой спросил он. — Я что, трус, по-твоему?

— Триста двадцать два, — поднял я глаза к небу, а потом покачал головой. — Не трус! Но твое дело — командовать людьми. Они воюют, ты руководишь. Так мне боги сказали.

— Ну, раз так… — почесал затылок могучий дарданец, надел шлем и гаркнул. — Идут! Построение по пять! Кто строй сломает или наклонится, чтобы браслет с убитого снять, своей рукой зарублю! Делить добро после боя будем!

Да, это он точно подметил. Тут воюют именно так. Любая битва начинается в плотном строю, а потом рассыпается на множество индивидуальных схваток, превращаясь в натуральную свалку. Воины режут друг друга и грабят убитых тут же, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. И даже цари не брезгуют уйти в тыл, утащив одетого в бронзу мертвеца, чтобы там лишить его доспеха. Пятая песнь Илиады живо описывает этот милый обычай. Эпические герои убивают друг друга и тут же грабят еще теплое тело, пока его не ограбил другой эпический герой, точно такой же полуголодный разбойник, работорговец и конокрад. Полный бардак, в общем.

— Сардок! Пеллагон! Хуварани! — позвал я полусотников. — Они сейчас попрут. Бьете их с крыш домов нижнего уступа. Выделите пятерых, чтобы непрерывно бегали вокруг холма. Нам это место долго не удержать. Как только они перелезут через первый ряд домов и закрепятся, отходим выше.

— Да, господин! — склонили головы командиры. Для моих полусотников тоже стала откровением та бойня, которую они же сами и учинили.

— На рожон не лезть! Людей беречь! Дротики и стрелы тоже беречь! Запас в крепости еще есть, но он не бесконечен, — дал я последнее напутствие. — Они сначала ударят всей силой в фалангу. Они просто не верят, что мы сможем их удержать.

— А мы сможем? — недоверчиво посмотрел на меня Пеллагон. — Их раз в десять больше попрет. Да еще и лучники с пращниками. Сомнут.

— Не сомнут, — отрезал я. — По местам! Без моей команды не стрелять! Ни камня! Ни дротика!

Они еще раз склонили головы и потрусили к своим стрелкам, которые полезли на крыши домов и легли на них плашмя. Незачем маячить на виду у врага и давать ему лишнюю пищу для размышлений.

Да, мой расчет оказался верен. Налетчики все еще не в состоянии понять, что происходит. Их больше, они злы на нас, а полсотни человек, хоть и с добрым оружием — не противник для неполной тысячи. Это было бы именно так, если бы не одно но. Мы станем биться на узкой дороге, со всех сторон окруженной стенами домов. Люди не зря надрывали жилы все лето. Теперь дорога к акрополю — это извивающийся каменный коридор, который наискосок пересекает склон огромного холма. Город напоминает игру из моего детства. «Шарик в лабиринте» она называлась, кажется. Проход к жилью есть, но он на самом верху, почти у ворот.

— Хелоне! — заорал Абарис, который раньше меня сообразил, что сейчас случится. Греческое слово «черепаха» прижилось куда лучше, чем «синаспизмос» — смыкание щитов. Да и звучит слово «черепаха» короче, что совсем нелишне в бою, где дорога каждая секунда.

Гоплиты подняли щиты, превратившись в огромный грибок и, не прошло и двух ударов сердца, как сверху на них посыпались камни и стрелы. Пираты сделали выводы из произошедшего. Я и сам поднял щит над головой, стоя в последнем ряду.

— Бам-м! Бам-м!

Камни грохочут по коже щитов и вязнут в ней, бессильно скатываясь наземь. Воловья шкура, склеенная в несколько слоев, — это не дерево, его не разбить, бросив булыжник навесом. Но они подойдут поближе, и тогда нам придется намного хуже.

— Еще теснее прижмись! — заорал я, когда понял это. — Щиты в два слоя клади! Как черепица у богатых домов в Трое!

Парни заворчали и прижались друг к другу боками. Они уже увидели, как на расстояние броска подходят первые ряды пращников. Сейчас камни полетят прицельно, и тогда даже щиты могут не спасти.

— Первый ряд — на колено! — крикнул Абарис. Теперь мы закрыты спереди и сверху. И пусть боги помогут нам пережить ближайшие полчаса.

По щитам загрохотали удары, которыми можно сокрушить стену. Фаланга сбилась в один тугой ком, скрипя зубами от боли. Ведь даже через бронзовый умбон удар тяжелого камня отдается в руке так, что едва не выламывает пальцы.

— Хана щитам! — с тоской бурчал я. — В ремонт после этого боя! А что это происходит?

Шквал камней вскоре прекратился, и на нас с утробным гулом двинулся ревущий поток, который заполнил собой каменную трубу дороги. Инерция у такой толпы огромна, и удержать ее у нас просто не получится. Вопрос лишь в том, где именно мы остановимся, когда она продавит нас, словно огромный поршень.

— Щиты сомкнуть! — заревел Абарис, который рвался в первый ряд, но стоял сзади, не смея нарушить мой приказ. — Отступать медленно!

Началось! Чудовищная масса людей ударила в строй фаланги, словно цунами, насадив на наши копья весь первый ряд. В неимоверно тесной давке полуголые тела пронзало насквозь, и на каждом древке висел какой-нибудь убитый, а то и все два. Они не могли упасть, зажатые между камнем, щитами врага и телами товарищей. Второй ряд фаланги, который выставил копья вперед, лишился своего оружия тут же. Вытащить его теперь нет никакой возможности. Первый ряд, что бил в ноги, тоже сделать ничего не мог. Воины даже собственный нос почесать бы сейчас не сумели, не то что ударить. Фаланга медленно, но верно ехала назад, цепляя краями щитов за камень стен и пропахав сандалиями желтовато-серую, убитую до каменного состояния землю.

— Да чтоб тебя! — выругался я и повернулся к трубачу, который стоял рядом. — Бежишь к воротам. Двадцать новых копий сюда пусть принесут! И мигом обратно!

— Да, господин! — кивнул парнишка и побежал со скоростью испуганной антилопы.

— Второй ряд! Лезь назад! — орал Абарис. — Да боком повернитесь, в такую вас! Боком! Третий ряд! Пропустить их!

Такое упражнение мы не отрабатывали. Как-то в голову не приходило, и теперь вот нужно импровизировать на ходу. Второй ряд, смущаясь пустых рук, ушел назад. Лишиться оружия в бою — позор немыслимый!

— Бегом наверх! — приказал я. — У кузнеца копья возьмете и назад. Носы не вешать! Так и было задумано! Бог Поседао мне свидетель!

— Правда? — с надеждой посмотрели на меня парни, пребывающие в размышлениях, как лучше покончить жизнь самоубийством. Они не знали, что в бога Поседао я не верю, поэтому и использую его имя направо и налево.

— Бегом! — крикнул я. — И трубача сюда пришлите!

— Да, господин, — склонили они головы, глядя, как их товарищи шаг за шагом пятятся назад.

Первый удар, самый сильный и страшный, мы пережили, и сейчас началась боевая работа, когда по телам товарищей лезли ахейцы, пытаясь достать моих ребят своими копьями.

— Эх! Шлемов нет! — до боли сжал зубы я, глядя, как лучший десятник упал, обливаясь кровью. В голову, защищенную кожаной шапкой, прилетел камень, брошенный наугад, и теперь по его телу шагали наступающие ахейцы.

Десять шагов! Двадцать! Тридцать! Когда ахейцы зайдут в коридор шагов на сто, мне понадобится трубач. Да где же этот мальчишка?

— Я здесь, господин! — преданно уставился он на меня, словно читая мысли. — Трубить?

— Не вздумай! Рано. — покачал я головой и заорал. — Первый ряд! В ноги бей! Куда копья вверх дерете, помесь шелудивого пса и беременной свиноматки!

— Гы-гы! — довольно усмехнулись воины. Тут ругательства довольно примитивны, и я изрядно разнообразил их лексикон. Они раньше и представить себе не могли те затейливые гибриды, которыми я их величаю. У меня все же высшее образование, да и интеллектуальный багаж посерьезней. И не обижаются ведь, находят в этом какое-то свое удовольствие, понимая, что я это не со зла. А вообще, они у меня ребята на редкость простые, и за куда меньшее на месте режут.

Восемьдесят шагов!

Я вижу, как умирают люди, каждого из которых я знаю по имени. Многих из них помню с детства. Кое-кто приходится мне дальним родственником. Они умирают, а я жду. Вынужден ждать. Ахейцы чуют, что мы слабеем, и продолжают давить.

Девяносто!

Фаланга уже в который раз меняет воинов в первом ряду. Вообще-то, по классике так делать не положено, но едва наступает хоть малейшая передышка, я ввожу в строй свежих воинов, давая отдых тем, кто уже бьется долго. Ахейцам все сложнее бросать сюда новые силы. Пиратам приходится идти по телам убитых, и я вижу, как-то один, то другой разворачивается и бредет назад. Нет! Тут так нельзя! Громила в бронзовом доспехе рубит труса на глазах у всех и ведет вперед остальных, подняв над головой меч. С кого он все это богатство снял, интересно!

Сто шагов! Они дошли до отметки, которую я оставил самому себе.

— Труби! — ору я, и парнишка извлекает из рога протяжный, заунывный звук.

На крышах домов, окружающих дорогу, встали пращники, лучники и метатели дротиков.

— Великие боги! — выдохнул Абарис, который за сегодня лишь единожды полез в бой и был безжалостно вытащен мной оттуда. — Это и есть твоя тактика?

— Ага! — кивнул я, мысленно содрогаясь от ужаса.

А содрогнуться было от чего. Каменный коридор превратился в дорогу смерти, где свинцовые пули, копья и стрелы косили тех, кому не повезло там оказаться, словно траву. Только пахло тут отнюдь не свежескошенной травой. Страшный запах смерти стоял над городом. Тяжелый дух вывороченных кишок, человечьего дерьма и крови. В смерти нет ничего красивого, даже если эта смерть героическая. А ведь здесь и не пахнет героизмом. Людей избивают как скот, и вырваться из ловушки почти невозможно. Отсюда не убежать, слишком тесно. Тесно до того, что на отдельных участках живые, убитые и раненые, застрявшие при бегстве, стоят на месте, не в силах шевельнуться. Их бьют сверху, в упор, а от стены до стены всего шесть шагов, заваленных телами раненых и убитых. Мы тоже несем потери. То пращник, то лучник, сраженный стрелой, падает вниз, прямо на подставленные копья. А порой даже камень, брошенный рукой отчаявшегося бедолаги, разит не хуже железа. Нам слишком дорого дается этот бой. Человек сорок уже убито, еще столько же ранено.

— Господин! Они обошли нас! — прибежал пельтаст, патрулировавший периметр. — Сзади залезли. Парни еще держат то место, но скоро их сомнут.

— Труби отступление! — крикнул я, и над полем боя разнесся прерывистый вой бычьего рога. Мы отходим за ворота.

— Абарис! — крикнул я. — Притащи мне пленных, человека три-четыре. Но только таких, кто на своих ногах уйти сможет.

— Сделаю! — крикнул тот, утирая пот со лба. Он снял шлем, подставив ветру голову, которую беспорядочно облепили мокрые волосы. Длинный бронзовый меч опущен к земле, а по его лезвию стекают капли крови, без остатка впитываясь с сухую, каменистую почву.

Мы с ним все же полезли рубиться с ахейцами, когда потеряли треть личного состава фаланги. Линоторакс — штука хорошая, но все равно, лицо, шея и руки остаются открытыми. И есть он пока не у всех, так что у нас и выхода не осталось. Закованный в бронзу воин — это почти что танк. Ножи и копья скользят по его блестящим бокам, и он разит направо и налево, оставаясь неуязвим. Меня сегодня стрелы и копья обошли стороной, а вот Абарису пропороли кожу на шее, чудом не задев сосуды. Рана уже едва кровоточит, но выглядит мой полусотник жутковато. Его доспех густо залит кровью, своей и чужой.

Абарис растерян. Он пока не понимает, почему мы отходим, ведь поле боя осталось за нами. Тактика! Великое колдовство в его понимании, даровало нам победу. Да только у нас осталось минут десять, может, пятнадцать. Тут ведь крошечное все. Моя цитадель, царящая над островом, чуть больше ста метров в диаметре. А с той стороны холма сюда идут сотни свежих воинов. Они нас просто в землю втопчут, и никакая тактика не поможет.

— В нашем деле главное — это вовремя смыться! — с удовлетворением сказал я сам себе, когда в ворота затащили последнего раненого, и они закрылись с натужным скрипом. Толстенный брус упал на бронзовые петли, отсекая нас от того ужаса, что остался за стеной. Я улыбнулся устало, чувствуя, как на лице лопается засохшая кровяная корка. Это не моя кровь, я ведь даже не ранен…

Глава 19

Вот чем мне нравятся местные — так это своей предельной незамутненностью и оптимизмом, который граничит порой с идиотизмом. Горизонт планирования собственной жизни у абсолютного большинства из них — на один сельхозсезон, не дальше. А уж когда ты только что мог помереть, но не помер, то он и вовсе сужается до нескольких дней. Они не думают, что будет дальше. Они просто радуются тому, что есть сейчас.

Рыбаки и купцы, крестьяне и рудокопы, кузнецы и углежоги, дворцовые служанки и прочий народ заполонили тесные улочки акрополя, который для такого многолюдства уж точно приспособлен не был. Все полгектара крепости застроены очень и очень плотно, и теперь тут ногу поставить некуда, чтобы ненароком не наступить на кого-нибудь. Мои подданные шумели, махали руками и протягивали мне детей, прося благословить. Я шел по улице растерянный, купаясь в волнах обожания, которое накрыло меня с головой. Они ведь всё видели со стен и оценили зрелище по достоинству. Заваленная телами дорога лучше всяких слов говорит им о том, кому благоволят бессмертные боги. Мне благоволят! И этот факт делает приблудного чужака абсолютно легитимным правителем даже для тех, кто еще недавно в этом сомневался. Воля богов, выраженная в воинской удаче, здесь куда важнее, чем какие-то там наследственные права. Силен — значит, достоин властвовать. Этот постулат дожил до конца Римской цивилизации, породив вечную чехарду военных переворотов.

А вот у меня оптимизма существенно меньше. В строю осталось сто двадцать человек из двухсот, а у врага воинов больше раз в пять. Я ведь поднялся на стену и вижу, что творится у них в лагере. Да, до него очень далеко, но блеск бронзовых доспехов не спутать ни с чем. Вожди собрались в кучку и обсуждают что-то, оживленно жестикулируя. Или это они морды друг другу бьют? Не вижу отсюда. В любом случае, ничего хорошего нас не ждет. Их намного больше, и они нас заперли на вершине горы. Еду мы можем растянуть на пару месяцев, а вот воды у нас хватит недели на три. А потом всё, мы начнем умирать от жажды. Они больше не полезут в ловушку. Вождям пиратов, если они не полные идиоты, нужно просто подождать. Я спустился вниз и начал разглядывать связанных пленных, которых Абарис притащил сюда. Все четверо ранены, трое в руку, один в голову камнем. Они очумело смотрят по сторонам, бледные как полотно.Они не ждут ничего хорошего, ведь пленных у нас обычно используют для жертвы богам.

— Господин, царица прислала меня, чтобы я помогла вам умыться!

Рядом со мной стояла рабыня с кувшином, немолодая тетка, которую Креуса привезла с собой из Трои. Я рассеянно кивнул и начал отмывать засохшую грязь, пот и кровь, что покрыла коркой мое лицо. Розовые струи стекали на землю, а я фыркал, довольный, ощущая долгожданную прохладу. Вскоре вода стала прозрачной, и лишь под ногтями остались следы запекшейся крови, но их пока не смыть.

— Ты! — я ткнул рукой в крайнего из пленных, движением брови отпустив служанку. Я выбрал его, потому что он сидел наособицу от остальных троих. — Кто такой и кому ты служишь?

— Царю Инаху служу, — испуганно зыркнул на меня мужик лет тридцати, перевитый сухими жилами. Выдубленная солнцем шкура, казалось, никогда не знала одежды, а его своеобразный говор натолкнул меня на интересную мысль.

— Из пеласгов будешь? — спросил я.

— Да, господин, — кивнул тот с обреченным видом. — С Крита мы пришли.

— Сколько за стеной воинов из вашего народа? — задал я вопрос, не особенно надеясь на ответ. О цифрах этот персонаж знал примерно столько же, сколько я о царе Инахе. То есть совсем ничего.

— Десять кораблей, — ответил тот, не уточняя размер этих самых кораблей.

— А не тот ли это царь Инах, — спросил я, — что гроза всех купцов в Великом море?

— Он самый, — гордо кивнул мужик, прожигаемый презрительными взглядами остальных. Те, видимо, были ахейцами. А ахейцы, согнавшие пеласгов с их родовых земель, ни во что не ставили старинных хозяев Греции.

— Я тебя отпущу сейчас, — сказал я, — если пообещаешь сделать для меня кое-что.

— Все, что хотите, господин, — торопливо ответил налетчик, который и не надеялся остаться в живых.

— Ты запомнишь то, что я скажу слово в слово, — начал я, не обращая внимания на удивленные взгляды. — Ты передашь царю Инаху мое предложение. Я дам ему талант серебра, если он уведет своих воинов с моего острова до завтрашнего полудня. Я наслышан о нем, и не хочу с ним воевать. Он грозный противник.

— Целый талант серебра! — ахнули пленные, да и мои собственные воины, стоявшие рядом, едва не захлебнулись слюной.

— А нам что дашь, царь? — спросил не самый умный из ахейцев, но точно самый смелый и жадный. — Мы тоже хотим серебра!

— А вам я позволю посмотреть, как настоящие мужчины поедут домой, к своим женам, с богатой добычей! — любезно ответил я. — Они будут пить вино и хвалиться своими подвигами, пока вы будете сидеть под стенами крепости и подыхать от голода. Пеласги — настоящие воины, а ахейцы — поганые дерьмоеды, которые годятся только на то, чтобы прислуживать их женам. Передайте своим царькам, что завтра на рассвете мои люди притащат мешок серебра для великого царя Инаха.

— Я любые клятвы дам, господин, — торопливо сказал пеласг, который уже мысленно представлял, как принесет эту весть в лагерь.

— Так приноси и выметайся отсюда, — небрежно произнес я. — И скажи, чтобы цари тела убитых собрали для достойной встречи с богами. Именем Поседао клянусь, мы не станем стрелять.

— А нас убьешь, царь? — недобро смотрели на меня ахейцы.

— Если принесете клятвы, что передадите мои слова в точности, то не убью, — пожал я плечами. — Наши боги уже приняли кровавые жертвы, больше им пока не требуется. Абарис! Как только они пробормочут все, что нужно, выброси их за ворота.

— Слушаюсь, господин, — ответил дарданец, находящийся в состоянии полуобморока. Он так ничего и не понял.

На следующее утро два добровольца, которым я пообещал по богатому браслету за этот подвиг, потащили на согбенных спинах тяжелые мешки с серебром. Тридцать с небольшим кило, на минуточку. Это вам не жук в пудру пукнул. Это же почти вся моя казна. У подножия горы собрались все: и пеласги, и ахейцы. И даже раненые приползли, не веря диким известиям, принесенным четырьмя счастливцами. Некоторых, как я видел, принесли туда на руках. Еще вчера по общему уговору и пираты, и мы собрали убитых и сожгли, и теперь две огромных кучи угля, из которых торчали обгорелые кости, невыносимо смердели на всю округу. И лишь порывистый ветер, милостиво относивший страшный запах в сторону моря, спасал нас от тяжкого духа смерти.

— Царь Инах! — заорал десятник, что и сам был родом из фракийских пеласгов. — Мы с тобой одной крови! И почитаем одних богов! Выйди и прими дружеский дар моего господина! А то я уже и держать устал это серебро.

— Я! Я это! — вперед вышел крепкий мужик в шлеме-тиаре, украшенной ярчайшим разноцветьем перьев. Он растерянно оглянулся по сторонам и, словно извиняясь, добавил. — Инах я! Давай сюда мое серебро!

— Получи! — сказал десятник и сделал то, что мы долго обсуждали с ним перед выходом. И даже один раз отрепетировали. Я мучительно вглядывался со стены, как мои воины картинным жестом сбрасывают с плеч мешки, бьют их об землю, и те рвутся с жалобным хрустом. Новенькие, только что отчеканенные драхмы посыпались прямо в пыль и раскатились на десяток шагов.

— Пять дюжин мин по пять дюжин сиклей каждая, — проорал десятник, который отчеканил вызубренные наизусть слова. — Каждая драхма — половина сикля. Три тысячи шестьсот сиклей, или семь тысяч двести драхм. Пересчитывать будешь?

— Не-е-ет! Не буду я пересчитывать! — едва смог промычать оглушенный видом серебра царь, а потом оглянулся растерянно и заорал. — Собирайте все! Это мое! Мое! Слышите! Отдай! Не трожь! Это мне дали!

— Завидую я тебе, царь, — продолжал орать десятник. — Три тысячи овец за один поход взять! Да теперь богаче тебя только фараон египетский.Царь Эней тебе всю свою казну отдал, чтобы откупиться. У него больше и нет ничего! Все теперь твое!

— Да валите уже оттуда, олухи! — едва не закричал я, но воины и сами догадались, чем скоро все закончится, и бодро потрусили наверх, пока какой-нибудь ахеец, пребывая в расстроенных чувствах, не угостил их броском копья в спину.

С размахом деньги потрачены! От души! — думал я, любуясь, как прожигаемые ненавидящими взглядами, пеласги пробираются к своим кораблям. Царю Инаху хватило ума не настаивать на возвращении поднятого воинами с земли, он решил просто унести ноги с тем, что удалось взять. Да только не верю я, что ему это позволят. Ахейцев в два раза больше.

— Они же сейчас перережут друг друга! — хлопнул себя по лбу Абарис, чьи умственные способности росли просто на глазах

— Думаешь? — с некоторым сомнением произнес я. — Что-то они не спешат. Хотя нет! Начинается вроде. Как, однако, приятно не разочаровываться в людях.

— Господин!

Позади меня стояла целая делегация купцов, которые тоже посмотрели этот спектакль от начала и до конца. Крепкие бородатые мужики почтительно склонили головы. Вперед вышел Аби-Шаму, самый богатый из них.

— Мы благословляем тот день, когда приплыли на этот остров, господин. И мы потрясены вашей мудростью. Нас два десятка, и у каждого есть хорошее оружие. И у наших слуг тоже есть оружие. Тут, в городе, много крепких мужей. Да, они не воины, но камень бросить смогут точно. Нам нужно дождаться, когда разбойники измочалят друг друга, а потом ударить всей силой. Мы же понимаем, что нам не продержаться долго без воды и зерна.

— Собирайте людей, — кивнул я, — но будет уговор. Мы воюем только с ахейцами. Пеласгов не трогать, они мне нужны. Абарис! Зажигай сигнальный огонь на башне!

* * *

Резня на берегу была уже в самом разгаре, когда я дал приказ выдвигаться из ворот. Пеласги попытались было столкнуть корабли в воду и дать деру, но не тут-то было. Оскорбленные ахейцы, которым предпочли каких-то нищих бродяг, изгнанных с родных мест, возмутились. Сначала они потребовали отдать им серебро, потом хотя бы поделиться по-братски, а когда получили твердый отказ и в том, и в другом, то попросту решили его отобрать силой. Несколько кораблей пеласгов болтались у берега, да только никто не дал им уплыть.Пеласгов прижали к самой кромке прибоя и резали остервенело, безо всякой пощады. Как будто и не бились эти люди совсем недавно плечом к плечу. Впрочем, и пеласги продавали свои жизни дорого. Прозрачное, ярко-бирюзовое мелководье бухты окрасилось в багровый цвет, и в его волнах уже плескались десятки тел.

Я вывел из крепости всех, кто мог биться, чуть больше трех сотен человек. Помимо войска вышел отряд купцов с их слугами, вооруженный на редкость неплохо. У многих почтенных тружеников прилавка нашлись отличные бронзовые нагрудники, щиты, мечи и шлемы. А уж крепкие копья и вовсе имелись у каждого. Народ это тертый, да и разница между ними и пиратами была эфемерна. Она заключалась лишь в том, что пираты немного больше грабили, чем торговали, а купцы строго наоборот.

Вышли и крестьяне с пращами. Они бросали камни похуже родосцев, но совершенно точно не были трусливым стадом. Они тут испокон веков охотятся с пращой на перелетную птицу и ей же бьют наивных купцов, имевших глупость заночевать на берегу и не выставить охранение. Горшечники и рудокопы шли с дубинками, вырезанными из твердого дерева или с копьями из моих запасов. И только кузнецы и корабелы будут ждать за стеной. Я не позволил им рисковать жизнью, слишком уж они ценны. До ахейцев оставалась сотня шагов, и те, увлеченные боем, начинали оборачиваться растерянно, только сейчас понимая, в какую неприятность вляпались.

А в бухту уже входили мои корабли, на которых весело скалились парни с Милоса, которые никак не могли понять, кто это тут и кого режет. Басилей Кимон стоял на носу «Льва», закованный в бронзу, словно статуя. Он прыгнет в воду сразу же, как только корабль пропашет килем каменистое дно бухты. Он привел полсотни своих воинов и еще столько же мужей ополчения, с копьями и луками.

— Фаланга! В одну шеренгу стройся! — проорал я. — Горожане! Те, что с копьями! Во второй ряд! Из-за спины бейте! Без команды ни шагу!

— Тяжелые пули! Короткая праща! Стрелков первыми выбивать! — скомандовал Пеллагон, и в самую гущу ахейцев полетели комки свинца, каждое попадание которых калечило или убивало. Следом полетели стрелы и камни, брошенные крестьянами, и совсем скоро часть ахейцев развернулась и бросилась к нам. Только вот незадача! Их теперь стало куда меньше, чем раньше, а нас куда больше. Да и пеласги, которых почти уже перебили, воспрянули духом и ударили с новой силой.

Никакого сравнения с тем, что было раньше. Деморализованные ахейцы раз за разом налетали на мою пехоту, но стронуть ее с места так и не смогли. Воины, надежно укрытые щитами, били копьями от груди, а горожане бестолково тыкали ими сверху, через плечи первого ряда и, на удивление, даже иногда попадали в цель. Вокруг ахейцев кружили пельтасты, которые бросали дротики почти в упор, а потом отбегали и ждали, выискивая новую жертву. Теперь именно ахейцы остались в меньшинстве, и грозное еще вчера войско таяло на глазах, усеивая мертвыми телами берег бухты.

Через час все было кончено. Ахейцы были либо убиты, либо стонали на земле израненные. От войска пеласгов осталась едва ли сотня человек, большая часть из которых с трудом держалась на ногах. А я насмешливо смотрел на крепкого мужика в бронзовой тиаре, с которой давно уже сбили разноцветные перья.

— Что, Инах, — спросил я, — не пошло тебе впрок мое серебро?

— Убьешь нас теперь? — насупился он и с тоской оглядел свое израненное войско.

— Выкуп возьму, — совершенно серьезно ответил я. — Талант серебра плати и проваливай с моего острова.

— У меня столько нет, — побагровел он и показал на мертвые тела. — Часть эти шакалы расхватали!

— Тогда давай то, что есть, а за остальное должен будешь, — все так же серьезно произнес я. — А если отдать нечем, сослужишь службу.

— К-какую еще службу? — спросил Инах, извилины в мозгу которого шевелились с заметным скрежетом. Он до сих пор не мог осознать, как это так получилось, и почему жертва превратилась в охотника.

— Пройдешь со своими людьми по селениям, откуда все эти парни пришли, и сожжешь их, — показал я на тела, усыпавшие берег.

— Мне тогда конец, — хмуро ответил Инах. — Мы и так на Крите едва держимся.

— Коли так, и вовсе режь всех по корень, — усмехнулся я ему в лицо. — Басилей Кимон пойдет с тобой, поможет. Кимон?

— Да, ванакс! — склонил тот голову, и пеласг ощутимо вздрогнул, впившись в меня пристальным взглядом.

— Нужно пройти по северному берегу Крита от Кносса до Итана и спалить там все, — сказал я. — Воины ахейцев здесь лежат. В их селениях остались старики, бабы и молодежь. Думаю, это будет нетрудно. Пойдешь с ними?

— А и пойду, — кивнул довольный басилей, оттирая чьей-то набедренной повязкой кровь с лезвия меча. — Зерно возьмем, вино и масло. Баб помоложе наловим и продадим на Эвбее. Моим воинам тоже добычи хочется.

— С ранеными что делать? — спросил Абарис. — Тут их под сотню наберется.

А правда, что с ними делать? Скоро зима, работы нет. Отпустить? Глупость. Они опять придут. Сделать рабами? Они не станут работать, взбунтуются обязательно. Их для этого еще и выходить надо, и кормить до весны. А ведь нечем мне кормить такую ораву.

— Видел, где разбивают храм? — ткнул я в сторону купеческого порта. — Туда отведи и принеси в жертву Посидао. Пусть бог возрадуется нашему подношению.

— Хорошая мысль! — просиял Абарис, и Кимон согласно кивнул. Ему тоже понравилось. Я по обычаю поступил. Богов надо благодарить, иначе они обидятся и лишат своей милости.

— Ванакс Эней! — Инах сделал шаг вперед и поклонился. — Возьми мой род под свою руку. Я поклянусь на жертвеннике морского владыки, что стану тебе верным слугой.

— Я принимаю твою службу, басилей Инах, — сказал я. — Идите и очистите берег на восток от Кносса и до самого Итана. Вы не лезете во владения царя Идоменея, и в земли критян не лезете тоже. А вот все, что лежит между ними, пусть станет нашим.

Над бухтой разнесся сдвоенный удар колокола. Неужели пришло зерно? Я резво залез на невысокую скалу и до боли в глазах всмотрелся в горизонт. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Да, вроде наши вернулись, хотя уходило девять судов. На носу переднего корабля приплясывает тощая полуголая фигурка. Кноссо! Узнаю его.

— Где Рапану? — спросил я его, когда первый корабль ткнулся в берег. — Не вижу его!

— Шторм, — развел руками критянин. — Разбросало нас прямо на выходе из нильского рукава. Доберется, не маленький. Если боги ему благоволят, конечно. А если не благоволят, то не доберется.

— Проклятье! — расстроился я. Жалко паренька.

— Я что, все веселье пропустил? — с радостным оскалом спросил критянин, спрыгнувший с борта прямо в воду. Он осмотрелся по сторонам, а потом с растерянным видом потянул кинжал из ножен и завопил. — Инах! Отродье шелудивой собаки! А ты что тут делаешь? Я тебе сейчас кишки выпущу!

— Стой! — поднял я руку. — Басилей Инах теперь служит мне.

— Да? — не на шутку расстроился Кноссо, пожирая ежащегося под его пламенным взглядом пеласга. — Жа-а-ль! Нам есть о чем потолковать!

Критянин оглянулся, попинал мертвые тела, а потом вежливо поинтересовался.

— А кто все эти добрые люди, царь? — он присел на корточки и поднял одного из мертвецов за волосы. — Хотя нет, не отвечай! И так понятно. Этого я знаю, и вон того я тоже знаю. Ахейцы с моего острова. Надо же! Незадача какая! Я ведь хотел им сам горло перерезать.

— Еще успеешь, — пожал я плечами. — Инах и его люди хотят прогуляться по северу острова. Басилей Кимон тоже пойдет. Если хочешь, можешь отправиться с ними. Я дам оружие и для тебя, и для тех, кого ты призовешь к себе. Бери! Все, что на ахейцах было, твое. С тридцатью парнями ты много не навоюешь. И корабли можешь выбрать из тех, что стоят на берегу. У меня будет одно условие. Твои люди заключат с пеласгами мир, пока они служат мне.

— Хорошо, — мрачно засопел Кноссо, поднял голову и втянул ноздрями соленый воздух. — Море станет опасным дней через семь-десять, царь. Ветры дуют не так, волна другая. Если идти на Крит, то надо это делать прямо сейчас.

— Идите и оставайтесь там, — ответил я. — Придете в Итан ко дню весеннего равноденствия. Я приду тоже. Тогда и поговорим. Я нарежу каждому из вас земли. Станешь басилеем, Кноссо.

— Я помру там от тоски, — замотал тот кудлатой башкой. —. С хорошими кораблями и оружием я и так добуду столько добра, сколько пожелаю. Мне не нужно для этого разбирать дрязги крестьян из-за украденной козы. Не хочу!

— Я хочу! — поднял руку Кимон. — Отдай мне кусок берега Крита, царь. Я поселю остатки ахейцев там.

— А Милос как же? — прищурился я.

— Крит больше, — не меняясь в лице, ответил басилей. — И богаче. Милос прокормит дюжину сотен людей, не больше. Я возьму кусок северного берега Крита на день пути. А на Милосе пусть от твоего имени правит писец, там не нужен свой царь. При всем уважении к наследию предков, этот остров — редкостная дыра. Нищая, как последний из твоих рудокопов.

— Хорошо, — кивнул я, ничуть не удивляясь его готовности сбежать как можно дальше от гнева Агамемнона. — Зачищайте берег от разбойничьих гнезд. А границы ваших владений мы определим весной, после встречи с царями восточного Крита. Вечером жду всех на пир!

Глава 20

Сидеть в осаде — безумная скука, даже тогда, когда осаждаешь ты, а не тебя. Великий и славный Энгоми, стоявший в десяти стадиях от моря, сдаваться не собирался. Его стены были семи стадий в окружности, они высотой в пятнадцать локтей, а толщиной в половину от этого. Его пифосы полны зерна, а склады — медью. Воины кипрского царства Алассия отважны, а царь Тантос — толковый правитель, он давно понимал, что его ждет. Из города своевременно выгнали всех, кто оказался лишним, и не пустили туда чернь из соседних деревень, что искала спасения. Царь не собирался тратить на них зерно. Порт Энгоми, раскинувшийся в широченном устье реки Педиэос, пустовал. Отряды мелких вождей морского народа плотно обложили его со всех сторон, а потом и кипрские царьки подтянулись на запах крови и пожаров. Они не хотели оставаться в стороне, лишившись богатой добычи. Великий город был похож сейчас на оленя, которого окружила стая волков, но пока что башни его, сложенные из камня и кирпича, смотрели на пришельцев с нескрываемой насмешкой.

Тимофей зевнул и перевернулся на другой бок. Жестко лежать, в кожу впиваются мелкие камешки, которым, видимо, тоже не нравятся морские разбойники. Они успели сюда одними из первых и отхватили самый лакомый кусок. Их банда держала ворота напротив порта, и поначалу это дало свои плоды. Несколько купцов, не готовых к такому сюрпризу, оказались в нежных объятиях Гелона, а их добро разделили воины. Впрочем, фонтан изобилия иссяк довольно быстро. Дураки на Великом море долго не живут.

— Скучно! — сказал сам себе Тимофей. — Дядька!

— Чего тебе? — ответил Гелон, который после сытного обеда ленился даже муху согнать, которая с непонятным упорством пыталась обосноваться на его носу. Им повезло. Они нашли неразграбленную деревню, подпалили пятки парочке тамошних крестьян и разжились зерном, сыром и козлятиной.

— А когда мы Энгоми разграбим, что дальше делать будем?

— Добычу поделим, что же еще? — удивился Гелон.

— А потом? — не унимался Тимофей. — Хаттусу ограбили, Угарит ограбили. Надолго нам этого хватило? Ведь все в корабли и в оружие ушло. Живем так, что не знаем, что завтра жрать будем. Как саранча по земле идем. Объели все дочиста и дальше полетели.

— Ты чего хотел-то? — открыл один глаз Гелон и разозлился, непонятно почему. — Ну, не знаю я, что дальше делать будем! Не знаю! Понял? Мы уже в Ханаане пробовали осесть, а толку? В Угарите делать нечего, там все дотла разорено. Те земли уже князья Каркара(1) и Хатарикки на зуб пробуют. Южнее сунулись, к Газзате, так нас и оттуда турнули! Забыл? На Кипре тоже ногу поставить некуда. Только кажется, что годной земли много, а на самом деле ее и вовсе нет.

— Я пойду в море, вдруг купца какого встречу, — сказал Тимофей, который все это слышал уже раз сто, не меньше. — Не могу больше так сидеть, скоро мхом покроюсь. Три корабля возьму.

— Возьми пять, — Гелон зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. — Сегодня ничего не будет, нутром чую. Вдруг с зубами купец попадется. Они сейчас тоже не промах пошли.

* * *

Шторм налетел внезапно и так же внезапно прекратился. Так бывает у побережья Египта, особенно тогда, когда заканчивается Время Высокой Воды. Рапану, который молился в трюме, обещая щедрые жертвы всем морским богам, каких знал, вышел на палубу и осмотрелся по сторонам. Вокруг него разливалась безбрежная ласковая синева, которая ничем не напоминала серые водяные горы, которые обрушивались на них еще совсем недавно. Белоснежная пена нежно трогала своими пальцами борт корабля и отдергивала их, словно испугавшись. Ничто не напоминало о буйстве стихии, прошедшем совсем недавно.

— Вот дерьмо! — выругался Рапану. — И где мы?

Вопрос повис в воздухе и остался без ответа. Старый отцовский кормчий лишь поморщился и пожал плечами. Их целый день носило туда-сюда, и он едва держался на ногах. Немолодой уже мужик шатался от накатившей усталости, опираясь на свое весло. Он сутки ничего не ел, стер руки в кровь, но держал корабль носом к волне.

— Так где мы можем быть? — перефразировал свой вопрос Рапану.

— Не знаю, господин, — виновато ответил кормчий. — Если боги к нам милостивы, то где-то между Ливийским берегом и Критом, а если нет, то нас отнесло к самой Газзате. И тогда путь боги помогут нам. Пройти мимо тех берегов в одиночку нечего и думать. В тех местах обосновались пеласги, из разбойников разбойники.

— Тогда правь на север, — вздохнул Рапану и ткнул рукой в розовеющий горизонт. — Солнце садится, а значит, север там. Великое море не так уж и велико, если подумать. Дня через три-четыре мы увидим какой-нибудь берег. Лепешки у нас есть, вода есть. Раз бог Йамму не захотел взять наши жизни, значит, он доведет нас до места.

Рапану не ошибся. Через пару дней на горизонте показалась какая-то земля, в которой кормчий, бывавший здесь не раз, уверенно опознал Кипр, его юго-восточный берег.

— Нам лучше пройти там, господин, — кормчий показал рукой на север. — Цари Алассии и Родоса еще держат порядок в своих водах, а если нам придется обогнуть Кипр с юга, то вся здешняя шваль сбежится тут же, как только увидит наш парус.

— Она уже сбежалась! — Рапану ткнул рукой в сторону моря, где появились пять точек, которые, к оракулу не ходи, совсем скоро превратятся в суда разбойников. — Не так-то уж и держат эти воды цари Алассии.

— На весла, бездельники! — заревел кормчий и виновато посмотрел на хозяина. — Я попробую взять покруче к ветру, господин, но у нас мало что выйдет. Торговая ведь лохань, да еще и загруженная под завязку. Нам не уйти от них.

— Попробуем! — Рапану упрямо закусил губу, не замечая боли. Он и сам видел, что их догоняют. Пузатый кораблик торговца не идет ни в какое сравнение с гребным судном, которое было нацелено только на то, чтобы мчаться за жертвой. У него на борту полтора десятка стражников, которые при необходимости садились на весла, но что они сделают, когда их догонят узкие и длинные корабли морских разбойников, набитые воинами.

Их настигли меньше, чем за час и, к своему удивлению, Рапану увидел на носу самого большого корабля старого знакомого, Тимофея. Тот радостно скалился, всем своим видом показывая, что безмерно счастлив лицезреть бывшего нанимателя. Он махал рукой: спускай парус, мол. Рапану даже плюнул от огорчения, спустился в трюм и вытащил наружу ларец, набитый серебром. Он взобрался на корму, поднял ларец над головой и заорал в сторону Тимофея, который шел параллельным курсом, немного отставая.

— Эй ты! Тут три мины серебра!

— Давай их сюда! — обрадовался афинянин.

— Я сейчас их в воду брошу! — пообещал Рапану.

— Я тебе кишки выпущу! — занервничал Тимофей. — Не вздумай!

— Поклянись, что оставишь нас в живых и позволишь выкупиться! — решительно заявил Рапану. — И тогда я отдам ларец тебе!

— Клянусь, что не убью вас! — скривился Тимофей. — И позволю выкупить свою жизнь!

— По честной цене! — настаивал Рапану. — И ты не станешь нас бить и калечить. И будешь нас кормить, пока мы не попадем домой!

— Только если кормежку оплатишь отдельно, жирная твоя рожа! — крикнул Тимофей, которого веселье разобрало не на шутку. Три мины серебра — большая сумма. Целое стадо крепких волов купить можно в родных Афинах.Обычная семья не один год на то серебро прожить может. В общем, жадность накрыла парня с головой.

— Оплачу! Поклянись богом Поседао и Атаной градодержицей! — кричал Рапану, пока гребцы рвали жилы, чтобы не дать разбойникам приблизиться и бросить крюки.

— Клянусь именем бога Поседао и богиней Атаной! — заорал Тимофей. — Я забираю все, что есть на корабле, и за это позволю вам выкупить свои сраные жизни. Да только кто за вас заплатит, купчишка? У тебя еще что-то есть, но откуда такие деньги у простых стражников?

— Ванакс Эней заплатит, — с достоинством ответил Рапану. — Он не оставит своих людей в беде. Не такой он человек.

— Вот это поворот! — растерялся Тимофей. — Я сейчас на борт к тебе взойду, и ты мне все расскажешь. Спускай парус!

— Давай, — обреченно ответил Рапану и махнул рукой гребцам.

Ловкий, как обезьяна, афинянин перебежал по веслу, которое положили между бортами, и встал перед старым знакомцем, сверля его недоверчивым взглядом.

— Рассказывай, — требовательно произнес он, — когда это дарданец Эней успел ванаксом стать?

— Расскажу, — вздохнул Рапану. — Слушай…

* * *

— Ну и как ты собираешься все это проделать? — неприязненно посмотрел на племянника Гелон. — Ты хочешь бросить осаду и поплыть на Сифнос? Здравствуй, ванакс Эней, я тут малость морским разбоем промышляю. Вот, кораблик твой ограбил. Выкупи своих людей! Я того Энея хорошо помню, у него зубы как у волка. Паренек в одиночку на пять сотен полез и не зассал. Ты, олух, даже договорить не успеешь, как будешь на море с самого высокого креста любоваться. Да ты чем думал, Тимофей, когда такую клятву давал? Тебя же этот купчишка облапошил, как ребенка!

Тимофей только зло сопел, а Рапану, стоявший рядом, благоразумно молчал, опустив глаза в пол. В его курчавой башке зрела безумная мысль, которую он тщательно обдумывал всю дорогу до порта Энгоми. Он ведь и не знал, что город в осаде. Вот и еще одна морская дорога превратилась в место вольной охоты. Беда прямо!

— Я знаю, как тебе получить свое серебро, отважный Гелон, — сказал Рапану, когда флер безумия схлынул прочь, а осталась лишь одна четкая, словно вырубленная в камне, идея. — Ты готов выслушать?

— Говори! — Гелон скривил обожженное солнцем лицо, на котором белел старый шрам, и показал на камни, которые усеивали берег. — Садитесь. Мой племянник сделал глупость, но я не стану рушить его клятву. Тогда ведь и меня постигнет гнев богов.

— Напротив, — промурлыкал Рапану, в голове которого все встало на свои места. — Твой племянник — любимец небожителей. Они хранят его и шепчут мудрые мысли. Вот скажи, чем набит мой корабль?

— Зерном из Египта, — непонимающе посмотрел на него Гелон, сомкнув в замок костистые кулаки. — Сам не знаешь, что лежит в трюме твоего корабля?

— А чего много за стеной этого города и чего там не хватает? — спросил Рапану.

— Там не хватает жратвы, — не задумываясь, ответил Гелон. — И там полно меди.

— Точно! — поднял палец Рапану.

— Ты хочешь продать зерно в осажденный город?!!! — голос Гелона превратился в неприличный для такого громилы писк, а на его устрашающей физиономии появилось невероятно глупое выражение. — Ничего более странного не слышал!

— Да, я хочу продать зерно в осажденный город, — терпеливо ответил Рапану. — И я тебя уверяю, отважнейший, я возьму очень хорошую цену. Втрое от обычной! Или даже впятеро! Что толку в меди, когда ее и так скоро возьмут бесплатно.

— Ушам своим не верю! — пробормотал Гелон, а Тимофей захохотал, согнувшись пополам. Он почти плакал, представляя себе эту картину. Ворота осажденного города открываются, и туда заносят амфоры с зерном!

— Здесь еще не наступил сезон штормов, — продолжил Рапану. — Поэтому мы быстро меняем зерно на медь, плывем в Египет, меняем медь на зерно и плывем назад. Если боги будут к нам благосклонны, то мы успеем сделать так два раза. Мы разделим прибыль пополам. Так вы заработаете куда больше, чем на выкупе, а я весной вернусь к своему господину с тем грузом, что должен.

— Я, наверное, с ума схожу, — медленно произнес Гелон, — но это дело мне кажется стоящим. Даже если взять город, то нам достанется меньше, чем при такой торговле. Придется делиться с остальными басилеями. Тебе понадобится охрана, купец.

— Несомненно, господин, — с достоинством ответил Рапану, который и не надеялся, что его отпустят в Египет одного. — Эти воды очень опасны. От разбойников никакого спасу нет.

— Дядя, — снова захохотал Тимофей. — Мне кажется или нас снова наняли охранять караваны?

— Сам в Египет поплывешь, раз уж втравил нас в это, — Гелон не разделял его веселья. — Я пока буду держать порт и восточные ворота, а ты пристроишь нашу добычу из Угарита. Что толку в тряпках и в красивом стекле, когда нет своего дома! Возьмешь зерном и золотом. Оно занимает мало места.

— Не советую брать золото Страны Возлюбленной, достойнейшие, — покачал головой Рапану. — Египтяне — отчаянное жулье. Они обманывают на пробе даже соседних царей, когда шлют им свои подарки(2). Возьмите льняные ткани, вы продадите их на Сифносе с хорошей прибылью. Ванакс Эней купит его у вас за честное серебро. Видите, я уже начал зарабатывать для вас.

* * *

Восточные ворота Энгоми приоткрылись, и Рапану боком скользнул внутрь, прожигаемый насквозь взглядами писцов, которых позвали, чтобы поглазеть на этакое диво. Огромная створка захлопнулась, а запорный брус с грохотом упал на свое место. Воины облегченно выдохнули. Они до самого конца подозревали, что это какой-то коварный план чужаков, обложивших город. Впрочем, сам купец у них никаких подозрений не вызвал. Молод, правда, очень, но это не преступление.

Энгоми не был похож на другие города. Его улицы прямы как копье, и все они ведут в центр, где стоит царский дворец и храмы богов. Его дома тесно лепятся боками друг к другу, а внутри них трясутся от страха счастливцы, которые молят богов избавить их от напасти.

Рапану угадал. Зерно в городе еще есть, но оставшиеся горожане уже туго затянули свои пояса. Даже глаза писцов горят голодным блеском, а пышные когда-то телеса уныло обвисли под роскошными одеяниями. Синие и красные платья, перетянутые богатыми поясами, сильно контрастировали с впалыми щеками своих хозяев. Царь сытно кормил только воинов, беспощадно срезав пайку всем остальным.

— Говори, слуга разбойников, — презрительно произнес старший из писцов, пожилой мужчина с окладистой бородой.

— Я не слуга разбойников, — поморщился Рапану. — Я честный купец с острова Сифнос. Я сам попал в плен и пытаюсь выкупиться. Но перейдем к делу, почтенные. У меня в порту стоит корабль с зерном из Египта. Я готов его продать.

— Цена? — резко спросил писец.

— Дебен(3) меди за хекат зерна, — ответил Рапану и услышал общий вздох.

— Боги помутили твой разум, торговец? — писец посмотрел на него как на умалишенного. — Это впятеро дороже обычной цены. За дебен меди дают пять хекатов ячменя.

— Такую цену дают в Египте, почтенный, — не стал спорить Рапану. — А зерно еще нужно сюда привезти. Видишь ли, у меня очень дорогостоящая охрана… Поднимись на стену и посмотри сам, если сомневаешься.

— Все равно это слишком дорого! — угрюмо засопел писец, но тут Рапану выдал фразу, которую слышал когда-то от самого ванакса Энея. Купец повел рукой по сторонам и произнес.

— Ну, походи по базару, почтенный, поищи дешевле!

— У нас не продают зерно на базарах, его слишком мало, — писец не оценил искрометного юмора купца. — Сам царь распределяет зерно своей милостью.

— Так, а я только что о чем сказал? — голос Рапану превратился в лед. — Я могу пойти в Египет и привезти для вас еще один корабль ячменя. А могу подождать пару недель и сделать тебе новое предложение. Например, два дебена за хекат зерна. И я тебя уверяю, почтенный, ты его купишь. У тебя и выхода не останется, потому что на базарах Энгоми нет ни единого зернышка. Ты сам только что об этом сказал.

— Цена велика. Я должен испросить дозволения у великого царя, — задумчиво произнес писец, которому нечем было крыть. Они уже долго сидят в осаде. Когда закончится еда, им просто придется отворить ворота врагу.

— Никуда не уходи, торговец, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Писец ушел, по-стариковски шаркая и загребая пыль нарядными сандалиями, а Рапану привалился к почерневшему от времени дереву ворот, прикидывая прибыль по этой сделке. Получалось так, что он не только приведет корабль с зерном на Сифнос, но даже с лихвой отработает то, что отдал Тимофею.

— Какое, однако, хорошее дело эта осада, — сказал он вдруг сам себе. — Тут можно неплохо заработать, просто печенкой чую! Надо поговорить с Гелоном, пусть весной нанимает еще парней. Нам придется защищать нашу золотую жилу от всяких негодяев. Это ж выходит так, что вся медь, которая лежит в Энгоми, теперь наша с ним. Только знай, подвози зерно, пока в городе запасы не закончатся. Главное, чтобы об этом не узнали остальные вожди и не открутили мою умную головушку. А они точно узнают… и точно открутят… Думай, Рапану, думай…

1 Каркар и Хатарикка — города в Сирии. Позже на их основе сложилось одно из неохеттских царств. В это время там правили зависимые от хеттов князья. Газзата — современная Газа.

2 В Амарнском архиве сохранились таблички с жалобами царей Ханаана и Сирии, которые упрекали фараонов в том, что в присланном золоте собственно золота была едва ли четвертая часть. Проба проверялась тогда обычной плавкой.

3 Дебен — египетская мера веса, равная 91 грамму. Хекат — мера объема, около 4,8 литра. Указанная Рапану цена действительно достигалась в голодные годы, например в 1150-х годах до н.э., когда Египет страдал от серий неурожаев. В описываемое время Египет жил относительно сыто.

Глава 21

Год 1 от основания Храма. Месяц первый, Посейдеон. Ориентировочно декабрь 1176 года до н.э.

Оказывается, отсутствие демократии– это просто бесценный дар для начинающего царя. Ее еще не придумали, и слава богу. В ничем не ограниченной деспотии, как выяснилось, есть немало плюсов. К примеру, если требуется заставить работать толпы людей, то не нужно никого упрашивать или убеждать. Достаточно просто приказать, простимулировав наиболее непонятливого ласковой затрещиной. Конечно же, мне все это прекрасно известно, но теперь я вижу воочию, как функционирует на практике экономическая система, где человек сродни муравью. А после недавних событий, когда мое право на власть признали сами боги, возражений и вовсе быть не могло. Протестующего не поняли бы даже соседи.

Зима на островах — это время, когда обычно биение жизни замирает, превращаясь в тишину, овеваемую легким дымком очагов. Люди сидят в своих хижинах, прижавшись друг к другу боками, и смотрят на огонь. Так меньше расходуется дров и еды. Серое небо посылает на истосковавшуюся землю живительную влагу, которая заполняет наши цистерны. И впервые я вижу здесь полноводные ручьи, которые уж точно пересохнут, как только перестанут лить дожди. Вообще, я согласен с фараонами. Безделье черни пагубно для государства, именно поэтому после окончания сельскохозяйственных работ цари Египта гонят своих крестьян рубить камень и копать каналы. А уж они точно знают толк в эксплуатации подвластного населения, Египет на том тысячи лет стоит.

Я, представитель иной культуры, оказался не в состоянии впасть в зимний анабиоз, как пристало порядочному человеку. Столько всего сделать, оказывается, нужно за то время, что мой островок отрезан от мира штормовым морем. Тут ведь нет множества привычных мне элементарных вещей. В местности, где выращивают виноград, не делают изюм! Едят иногда виноград, который засыхает на ветке, но засушить его на зиму пока не догадались. Огурцов тут нет, а в Малой Азии они известны, дынь и арбузов в глаза не видели, хотя их выращивают в Египте вовсю. Они не такие сладкие, но все же лучше, чем ничего. Нет кур, нет абрикосов и, черт побери, грецких орехов нет тоже! Вот ведь подлость, живу в Греции, а грецкого ореха нет. Он еще ползет сюда через Иран из Киргизии и Туркмении. Капуста — это не привычный мне кочан, а беспорядочно торчащие в разные стороны листья, а морковка здесь цвета несвежего покойника, и по вкусу напоминает репу. Несладкая вообще.

В общем, планов громадье, и теперь не только я, весь Сифнос больше не спит зимой. Сотни людей облепили холмы, выкладывая каменные террасы, насыпая корзины землей и таская их к местам, где будут разбиты новые поля. Новые поля — это новое зерно, а зерно — это жизнь. Потому-то люди пели, работая. Террасы здесь знают давно, да только немного их. Такой метод земледелия разовьется позже, когда Темные века сменятся веками менее суровыми.

Эта земля станет моей. Она войдет в теменос, хозяйство царского дворца, и я заселю ее освобожденными рабами, создав что-то вроде совхоза. Тут уже есть дамосы, общины крестьян, но они платят лишь небольшую подать. Теменос же — это мое и только мое. Мне воинов чем-то кормить нужно. Именно это я и объяснил коретерам, старостам здешним, которые почесали затылки, а потом погнали мужиков на работу. Они с первого раза поняли, что если у меня не будет своего зерна, то им придется отдать свое. И это новое знание придало им трудового энтузиазма.

В холмах у меня недостатка нет, и самый близкий к городу, что смотрит широченным пологим склоном прямо на юг, на глазах покрывается кольцами каменных стен. Эти стены невысоки, а камни, усеивающие его, идут в работу все без остатка. Кладку ведут на сухую, и лишь изредка, там, где склон особенно крут, используют глину вместо раствора. До конца зимы у меня будет полноценное поле, которое я засею просом и ячменем, злаками, не боящимися засухи. А еще я посажу тут виноград, открыв местным очередную эпическую истину. Ведь шпалер они не знают тоже, позволяя винограду виться вокруг стволов олив и палок, воткнутых в землю. Тут растят лук и чеснок, репу и редьку, бобы и чечевицу. Если исхитриться и подвести туда воду, то урожаи будут просто на загляденье. Да! Кстати, об урожаях!

Я пошел к первой голубятне, которую выстроили неподалеку от города. Высокая башня из камня и грубых горшков напоминает вставшего на дыбы ежа. Во все стороны торчат короткие жерди, выполняющие роль насестов. И судя по запаху и кучкам птичьего дерьма вокруг нее, процесс пошел. Птицы производят готовое органическое удобрение, богатое нитратами. Бери и пользуйся. Дать лишь ему перепреть, иначе сожжет все к чертям.

— Голубь — это не только ценное дерьмо, — бормотал я, — но и триста грамм диетического легко-у-сво-я-е-мого — тьфу ты, еле выговорил, — мяса.

Вода… Вода… Нужно построить еще две цистерны в акрополе, которые будут наполняться зимними дождями. А еще на Сифносе есть несколько мелких родников, расположенных в горах, и я намерен использовать этот ресурс по максимуму. На востоке острова вполне можно еще одно поселение разбить, место самой природой защищено. Там и бухта неплохая имеется.

Неподалеку от порта укладывают камни основания храма. Их скрепят свинцовыми скобами, а потом зальют расплавленным свинцом же, для надежной фиксации. В День, Когда Рождается Новое Солнце, я принес жертвы и заложил первый камень фундамента. Здесь не бывает морозов, основание — скала, а потому и сильно заглубляться нет причины. Зато трясет острова регулярно. Опасные тут места, бедствие идет за бедствием. Помнится, в реальной истории Сифнос резко обнищал, когда его шахты затопило водой после очередного землетрясения. Из богатейшего острова Эгейского моря он очень быстро превратился в ничем не примечательную кикладскую дыру, каких десятки. Хорошо, что я до этого не доживу. Мне без здешнего золота и серебра просто петля.

Храм не будет уж слишком большим. Святилища Хаттусы, Вавилона и Египта много, много больше. Само основание — это прямоугольник сто шагов на пятьдесят, на котором разместят простейшую дорическую колоннаду, преддверие, центральный зал-наос со статуей божества и сокровищницу-адитон. Мне ничего другого и в голову не приходит. Да и зачем что-то придумывать, если все придумано до нас. Или после нас… Я немного запутался. Остается только один немаловажный вопрос: а кто мне всю эту красоту неземную простроит? Мои рыбаки и козопасы? Очень смешно.

Холодный ветер налетел с моря, задрав полы ультрамодного плаща, существующего пока в одном экземпляре. Местные смотрят на меня выпученными глазами, но во взглядах самых умных из них появляется понимание и зависть. Они впервые увидели штаны, рукава и пуговицы. И да, эринии меня побери, носки они тоже увидели впервые. На улице примерно плюс восемь-плюс десять, а зимние ветры порой пробирают до самых костей. Народ тут закаленный, но кто бы знал, сколько людей в такую зиму сгорает как свеча, выплевывая свои легкие в надсадном кашле. Сколько детишек умирает от пустячной простуды! Сердце кровью обливается, когда видишь, как сжигают тело очередного малыша, подцепившего какую-то хворобу. Младенцев и вовсе умирает так много, что их даже не принято любить. Привязанность появляется позже, когда дитя подрастает. Такая вот броня для сердца матери, которое иначе разорвалось бы от горя.

Что-то мысли дурные в голову лезут. Пойду-ка я домой, тут и без меня работа кипит. Я заказал жене свитер, надо посмотреть, как идут дела. Здешняя торговля — это почти исключительно предметы роскоши и металл. Ни на чем другом не заработать потребные триста-пятьсот процентов. Вот и удивим рынок…

* * *

— Господин мой! Посмотри, как получилось!

Креуса разложила передо мной тонкий, почти прозрачной вязки джемпер с не по-здешнему длинными рукавами. Тут ходят с голыми руками, укрываясь сверху плащом, а беднякам и это недоступно. Им приходится закаляться, порой против своей воли. Шерсть дорога, лен намного дороже, а крашеную ткань и вовсе могут позволить себе только люди весьма состоятельные. Особняком стоит пурпур, самая ценная из красок. И вот ведь подлость какая. Ушлые мореходы из Библа, Тира и Сидона ловят эти раковины именно здесь, в Эгейском море, устраивая на островах мелкие фактории.Надо будет с этим покончить. Производство пурпура мне тоже не помешает.

Задумался я что-то не к месту, а Креуса смотрит на меня с нетерпеливым ожиданием. Она, как маленькая девочка, ждет похвалы и теперь жадно ловит мой взгляд. Я надел свитер, который изрядно жал мне под мышками, посмотрел на рукава, которые слегка отличались по длине, и произнес:

— Великолепно! Ты у меня самая искусная мастерица на свете!

— Правда? — она даже на грудь мне бросилась и прижалась крепко, чего в царских семьях не водится. Любовь — нечастая штука там, где людей сводят волей отцов.

— Правда, правда, — погладил я ее по голове. — Сажай рабынь, пусть вяжут. Это даже у нас продать можно, а уж где-нибудь в Вилусе и Фракии и вовсе с руками оторвут.

— У нас сегодня на обед пироги! — посмотрела она на меня сияющими глазами. — В Трое делали так иногда, по обычаю хеттов. Я заказала формы из глины и приказала сложить печь. Получилось очень вкусно. На островах скудно питаются, а это не пристало царю.

— Пирог! — обрадовался я. Это же царское угощение, особенно здесь, где едят совсем просто. Хлеб, рыба и оливки. И впрямь хочется изысков хоть иногда.

Креуса не подвела, и вскоре по мегарону разнесся одуряющий запах свежей выпечки, который выбил из меня потоки слюны. Служанки вынесли на стол закрытые пироги с подрумяненной корочкой. Один — с сыром и зеленью, а второй…

— А этот с чем? — спросил я, теряясь в догадках.

— Мясо голубя, — пояснила Креуса. — Я приказала наловить их, посадить в клетку и откормить. Я слышала, что в Угарите и у хеттов голубей разводят так, как мы разводим уток и гусей. Я решила попробовать.

— Неплохо, — ответил я, выплевывая в кулак мелкую косточку, которая попалась в начинке. — Очень неплохо. Займешься этим?

— Да, мой господин, — прикрыла веки Креуса. — Привезите мне еще женщин. Некому сучить нити. Я хочу расширить производство тканей.

— Сучить нити… сучить нити… — повторял я, отложив в сторону кусок пирога. — Да что же я упускаю… Вот точно, я что-то должен был сделать… Прялка! Ну точно! Пойдем!

Я вскочил под непонимающим взглядом собственной жены, для которой мой интерес к прядению был так же естественен, как для нее самой — интерес к тонкостям изготовления пилума. Говоря простым языком, ей даже в голову не могло прийти, зачем бы мне вообще понадобилась прялка.

— Плотника сюда! — крикнул я служанке. — Того, который из Угарита приехал!

Начнем с обычного колеса, а потом опытным путем сообразим, как работает ножной привод. Там же просто все до безумия, я обязательно вспомню. Я же видел эту проклятую прялку множество раз!

* * *

Мой первый импровизированный класс, в котором учится писец Филон и трое его сыновей, уставился на меня взглядами, достойными мыши из-под веника. Я даже фыркнул от смеха не сдержавшись. Колобок и три колобка поменьше. Двадцати, восемнадцати и четырнадцати лет. Впрочем, я наговариваю. Младший Филонид еще не был копией своего отца, он лишь подавал надежды. После тщательного обдумывания ситуации я мудрствовать не стал. Взял за основу привычный русский алфавит и выбросил из него несколько букв. Греки двадцатью четырьмя буквами обходились, и ничего. Тут примерно столько же выходит, да еще и буква Й в придачу. Она в местное наречие легла просто изумительно. С остальным было посложнее. Оттенки произношения точно есть, и немалые. Есть звонкие, носовые и межзубные звуки, которых нет в русском. Возможно, для них придется отдельные буквы разработать. Посмотрим. То, чем сейчас мой писец и его дети пользуются, и вовсе сущий кошмар. Р и Л на письме не отличить, а слоговые знаки используют как бог на душу положит, отчего порой приходится только догадываться о смысле текста. В слове могло оказаться несколько лишних гласных, а некоторые согласные не попадали туда вовсе. Кто-то в незапамятные времена взял минойскую азбуку и приспособил ее для микенского диалекта. Получилось отвратительно, даже моя задумка куда успешней. Ей, по крайней мере, можно записать слова примерно так, как они звучат.

Вощеные таблички и стилосы в руках, а в глазах — обреченная покорность судьбе. Так выглядит первый призыв грамотеев, которым предстоит перевернуть этот мир. Впрочем, младшему сыну даже интересно, да и средний не проявляет тяги к суициду. Из них выйдет толк. Слышится стук в дверь.

— Кулли? — удивился я, когда обтянутый кожей череп показался в дверном проеме. — Тебе чего?

— Простите, царственный, — смиренно опустил глаза вавилонский купец. — Юноша Корос, присутствующий здесь, показал мне неведомые цифры и способ их сложения и вычитания. Я вас уверяю, господин, не все ученые жрецы в Вавилоне так сумеют. А уж чтобы научиться за столь короткий срок… Немыслимо! Позвольте и мне приобщиться к этой мудрости!

— Садись! — махнул я рукой. — Цифры — это следующий урок. Сейчас мы изучаем грамоту. Этим людям скоро самим придется учить купцов. Класс! Записываем за мной! На нас напали…

— Напали… — послушно бубнило филоново семейство, из которого я рассчитываю сделать учителей.

— К востоку от острова Китира… — продолжил я.

— Китира… — Корос, младший сын писца, даже язык высунул от усердия, а его отец утирал пот, струившийся со лба.

— Извините, господин, — обратился ко мне Кулли, сгорающий от любопытства. — А зачем купцов учить такому?

— Голубь! — пояснил я. — Пока их будут догонять пираты, купец выпустит голубя с запиской на кусочке кожи, которую привяжет к лапке. Попробуй-ка изобразить такое клинописью.

— И что потом? — Кулли сверлил меня непонимающим взглядом.

— А потом я посылаю туда корабли и воинов, — пояснил я ему. — Мы множим на ноль тамошнего басилея, освобождаем купцов и возвращаем их товар.

— Простите, господин! — поднял руку Корос, младший из сыновей. — Но, если умножить на ноль, получится ноль! Вы сами так говорили.

— Молодец, Корос, — похвалил его я. — Это именно то, что останется после мелкого царька, который тронет купца, платящего мне налоги.

— Но ведь ноль — это ничто! Пустота! — непонимающе посмотрел на меня Филон. — Вы превратите их в пустоту, господин? Вы хотите карать за разбой на море? Но ведь это старинное и уважаемое ремесло. Целые княжества живут именно им.

— Это ремесло мешает нашей торговле, — пожал я плечами. — Я начну изводить его вместе с теми, кто им занимается. Моих купцов грабить будет нельзя.

— Хм… — недоверчиво уткнулся в табличку писец, начал карябать ее стилосом, а потом забубнил себе под нос. — Что делается! Что делается! Великие боги! Дайте умереть своей смертью! На на-а-с на-па-ли к вос-то-ку от ост-ро-ва Ки-ти-ра.

Он перечитал написанное, потешно шевеля губами, а потом посмотрел на меня потрясенный.

— Глазам своим не верю! У меня, кажется, получилось!

— Господин! — поднял руку Кулли. — Если вы позволите, я буду продавать ваших голубей по всему Великому морю. И я вас уверяю, их будут покупать.

— Кораблей пока маловато, — сожалеюще произнес я. — Но мысль дельная, мы так и сделаем потом. А пока у тебя будут другие задачи. Ты знаешь язык египтян?

— Немного, — кивнул Кулли. — Объясниться смогу.

— Ты поедешь туда весной и привезешь мне кое-что, — сказал я. — Золота не жалей, я не постою за ценой. Мне без этого просто никак.

— Все, что скажете, господин, — Кулли, услышав слова «золота не жалеть», не на шутку оживился.

— Мне нужны пчелы, несколько ульев, — загнул я палец. — Мне нужны семена дынь и арбузов. Мне нужен тот, кто сможет высечь статую. Но самое главное, мне нужен хороший строитель. Мастер, который способен руководить другими людьми.

— Это будет непросто, господин, — поморщился Кулли. — Пчел достать можно, они живут у египтян в тростниковых домиках и в глиняных горшках. Семена тоже. Но строитель… и тот, кто может высечь статую… Это люди уважаемые и небедные. Я просто не понимаю, как это сделать.

— Твой долг после этого будет закрыт, — сказал я, и вавилонский купец погрузился в глубокие размышления.

У него есть все основания для раздумий. Египет — это другой мир, а люди, живущие там — инопланетяне с мозгами, вывихнутыми набекрень. Но другого выхода я просто не вижу. В Вавилон пока ходу нет, на торговых путях творится сущий ад. Вот потому-то страна любителей кошек, забальзамированных тел и лысых женщин — единственное место поблизости, где еще умеют строить хоть что-то, отличное от крепости или от дворца, являющегося крепостью. В мире, который стремительно катится в пропасть, понемногу забывают старые ремесла. За них просто нечем платить.

Глава 22

Год 1 от основания Храма. Месяц третий, не имеющий имени. Март 1176 года до н.э.

До восхода Плеяд(1) оставалось еще добрых полсотни дней, но корабль под водительством критянина Кноссо вышел из порта Сифноса, держа путь на запад. Рискованное это дело, очень рискованное, но отчаянный мореход уверил, что приведет судно ровно туда, куда нужно. Если, конечно, морские боги будут благосклонны к ним. Приличные люди не ставят парус до наступления сева, но кто сказал, что морские разбойники — приличные люди? Они не соблюдают обычаев, по которым живут остальные.

«Тритон», на котором пошло пять десятков корабельной стражи под командованием карийца Сфанда, взял на свой борт еще одного человека. В трюме биремы, обнимая тяжеленный сундук, сидел писец Филон, который даже с лица спал, так боялся того, что может случиться. Небывалую службу потребовал от него царь Эней, неслыханную…

В первый день корабль достиг Пелопоннеса, но Кноссо не стал огибать Малейский мыс. Он приказал вытащить судно на берег, а потом прямо там же перерезал горло истошно блеющей козе, которую прихватил с собой для этой цели. Алая кровь окрасила прибрежные воды, а критянин, вырезав самые вкусные куски, с размаху бросил их в нетерпеливо набегающие серые волны. После этого он налил в плошку воды, положил туда сухой лист и какую-то иглу, да так и просидел несколько часов, закручивая лист то в одну сторону, то в другую. Филон то и дело слышал сдавленные ругательства вперемешку с именами богов, а Кноссо так и заснул около этой плошки. Утром критянин первым делом проверил, в какую сторону смотрит игла, бережно положил ее в шкатулку, а потом дал команду отплывать.

В тот день они обогнули-таки выставленный вперед палец огромного полуострова и, не став прижиматься к берегу, пересекли Лаконский залив поперек. Кноссо при этом не отрываясь смотрел на плошку, в которой колыхался листик с той самой непонятной иглой. Они обогнули мыс Тенарон и точно так же переплыли Мессенский залив, за которым начинались земли царя Нестора, басилея Пилоса. Там они заночевали еще раз. Дальше нужно плыть точно на север, вдоль западного побережья Пелопоннеса. К величайшему удивлению Филона, выяснилось, что Великое море не так уж и велико. Он всегда думал, что Итака — это дикий край обитаемой земли, а оказалось, что до нее всего-то четыре дня пути. Шесть, если ползти вдоль берега подобно черепахе.

В глубокий залив, окруженный сушей с трех сторон, почти никогда не заходит большая волна. Здесь, в самой дальней его точке и обосновался царь Одиссей, повелитель здешних вод. Он не стал изменять наследию предков, а потому так и остался жить на острове, который был куда меньше, чем соседний Закинф и Кефалиния. Хотя, скорее всего, он остался здесь потому, что проход к его столице (ну, если можно было так ее назвать), до того узок, что даже посредственный пращник перекинет камень с одного берега на другой. Кноссо рисковать не стал и бросил якорь неподалеку, отправив гонца к царю.

Филон внимательно разглядывал того, о котором столько слышал. Гроза западного берега, отчаянный грабитель, работорговец и купец, Одиссей Лаэртид, принял его у себя без промедления, чем удивил писца несказанно. Господин предупредил его, что с царем Итаки они не враги, но все же Филон до самого конца не верил. Не верил и боялся. Среднего роста, широкоплечий воин с вьющимися темно-русыми волосами и обветренным лицом, несомненно, был умен. В таких вещах Филон никогда не ошибался, и он сделал себе зарубку на память: не сболтнуть бы лишнего.

— Хорошие корабли у твоего царя, Филон, — сказал Одиссей, когда молчаливые женщины под надзором юной царицы Пенелопы выставили на стол угощение. Лепешки и соленая рыба, козлятина и оливки, чистая вода и вино. Филон налил себе и плеснул немного на земляной пол, славя богов.

Приземистый дом, выстроенный в один этаж, великолепием не поражал. Он, по обычаю остров, сложен из грубых каменных глыб и накрыт черепицей из небольших плиток сланца. Во дворе его пасутся козы, гуси и свиньи, а хижины подданных повелителя Ионических островов окружали дворец в художественном беспорядке. Пиршественный зал вместил бы едва ли десяток человек, и именно столько их возлежало на деревянных ложах перед низкими столиками, уставленными едой и вином. Филон, Сфанд, Кноссо и еще несколько достойнейших людей с мордами отпетых разбойников. Масляные лампы, слепленные из глины, освещали зал тусклым светом, а жаровни царь и вовсе приказал унести. Здесь, в тесноте, собралось столько мужей, что и так дышать нечем.

— Вы не побоялись выйти в море в такое время! И даже Китиру прошли без боя, — произнес Одиссей и захохотал. — Тамошние ребята не успели выйти на свой промысел, только проводили вас взглядом! Хорошо вы придумали!

— Я склоняюсь перед мудростью своего государя, — чинно ответил писец, прожевав кусок тунца. А наемник Сфанд кивнул и замычал согласно, пережевывая угощение. Он тоже склонялся.

— Царь Эней так хорош? — впился Одиссей в писца пристальным взглядом. — Люди болтают разное, но я давно не верю врунам.

— Я думаю, они и малой доли не знают, — небрежно ответил Филон. — Я по сравнению с ним чувствую себя мальчишкой.

— А каково его слово? — нарочито небрежно спросил Одиссей. — Верно ли оно? Или его слова — пустой звук?

— Его слово тверже бронзы, царь! — с достоинством ответил Филон. — Он просил передать, что пока ты будешь в походе, его воины не тронут твои владения. Я оставлю тебе клетку с голубем. Если твоя жена и сын попадут в беду, пусть выпустят его. Мой царь тут же узнает об этом и пришлет помощь.

— Надо же! Не думал, что так можно, — усмехнулся Одиссей, но глаза его не выражали и капли веселья. — Что ж, я буду ему обязан, хотя у меня все же есть надежда, что тот поход не состоится. Уж больно далеко идти. Что нам в той Трое! Агамемнону нужен путь на восток и олово, а что там делать мне? Добыча? Да я потеряю больше, и много хороших парней положу ни за что.

— Согласен, — кивнул Филон, поставив на стол пустой кубок. — Ты дашь нам проводника в Додону, царь?

— Дам, — кивнул Одиссей. — Иначе вам ни за что не пройти мимо Керкиры. Тамошний басилей просто зверь какой-то. Да и воды ее коварны, особенно сейчас, когда Семь Сестер еще не взошли.

Уф-ф! — едва заметно выдохнул Филон. Он и не рассчитывал на такой удачный исход, ведь они вышли так рано в дорогу по одной простой причине. К их возвращению Одиссея на Итаке может уже и не быть.

* * *

Феано пролежала всю ночь, не сомкнув глаз. Эта ночь была уже не первой такой. Сон у нее пропал напрочь, ведь поход за море с каждым днем все больше и больше обретал реальные очертания. Сначала он казался ей глупой шуткой и пустопорожней пьяной болтовней, а потом во дворец Менелая зачастили знатные воины-колесничие, а за ними и воины попроще, закончившие полевые работы. Копьеносцам куда сложнее покидать родные края. У них, в отличие от колесничих, нет крестьян и рабов. Недовольство стояло просто невероятное. Ведь если поход затянется, кто будет кормить их семьи? Пикантности в ситуацию добавляло то, что Хеленэ считалась законной царицей Спарты, а Менелай… А Менелай был как бы при ней.

Спартанский царь крутился, как мог. Воины идти за море отказывались наотрез, а потому он давал пиры, льстил, взывал к совести и упрекал в трусости. На это воинам было ровным счетом наплевать, но вот обещание добычи после грабежа богатейшего города перевесило все остальное. Менелай, нащупав верную дорогу к цели, теперь только и делал, что расписывал несметные богатства Трои и слабость ее защитников. Получилось так, что к концу зимы все воины до единого считали, что троянцы — трусливые мужеложцы, а тамошние бабы ходят, завернутые в пурпур и увешанные золотом с головы до ног. Вот прямо как наложница царя Феано, которая, как говорили, была родом откуда-то из тех мест. Все хотели себе такую бабу, а потому к началу похода спартанское войско пылало энтузиазмом и считало, что стены Трои рухнут ровно в тот момент, когда корабли ванакса Агамемнона ткнутся своими носами в берег страны Вилуса.

За эти месяцы Менелаю удалось повернуть дело так, что как будто бы подлые троянцы у него любимую жену украли, и его воины, питавшиеся только смутными слухами, в это поверили. Все до единого выражали теперь желание попутно с грабежом Трои еще и спасти из плена свою законную царицу, обещая за нее любого в порошок стереть. Ведь, что ни говори, а род царя Тиндарея правил этими землями столетия. Феано даже ежилась зябко, когда слышала их пьяные возгласы. Ей самой все это ничего хорошего не сулило.

— Да что же делать-то мне, бедной?

Феано до боли в глазах всматривалась в темноту своей комнаты, которая озарялась лишь розоватым отблеском бронзовой жаровни. Она теперь спала на кровати, на тюфяке, набитом соломой, в отличие от прочих женщин дворца, довольствовавшихся охапкой тростника. Сын Мегапенф сопел рядом, он не мешал матери думать. Феано встала и подбросила в жаровню углей, вдохнув горячего дымного аромата.

— Царь наш Менелай — простак редкостный, — говорила девушка сама с собой. — Он думает, что в бараний рог свернет Хеленэ, да только не получится у него ничего. Она не такая дура, какой он ее считает. Воины за нее горой, и она это поймет сразу же, как только переступит этот порог. Получается так, что если законная царица вернется, конец моей сладкой жизни! Менелай ради спокойствия в своих землях с ней помирится, а сама Хеленэ нипочем не потерпит наследника от наложницы. Она знает, что с ней тогда в старости будет. Одно дело, когда дворовая девка очередного раба рожает, который будет коров пасти, а совсем другое — законный царский сын! Если Хеленэ сама мальчишку родит, Менелай отдаст ей меня на растерзание и не поморщится даже. Воины все равно не примут царя, рожденного наложницей. А раз так, Хеленэ меня в землю втопчет, и никакой Менелай меня не защитит. Он даже делать этого не станет, чтобы с воинами не ссориться. И тогда меня или со двора погонят, или на черной работе сгноят. Если повезет, ткать буду от рассвета и до самой ночи, как рабыня простая. А если мне здешнее бабье припомнит, как я по щекам их била? Тогда совсем беда-а…

Феано пригорюнилась, точно зная, сколько врагов нажила во дворце за месяцы безраздельной власти. Даже дочь царя Гермиона ненавидела ее до дрожи, как ни старалась Феано быть ласковой. Десятилетняя девчонка только брезгливо отворачивалась, когда она пыталась с ней заговорить.

— Да как же мне этот поход проклятый сорвать? — мучительно думала Феано, но ничего достойного в голову не приходило. До этого самого момента…

— Ванакс Агамемнон! — вскочила она на постели, отбросив в сторону покрывало. — А ведь я знаю, какую цену попросить у тебя за милость богов. Такую, которую ты точно не захочешь платить!

И только после этого она впервые за долгие недели провалилась в черное и глубокое, как преисподняя Аида, забытье, в котором не было сновидений.

* * *

Пир! Последний пир перед уходом войска. Менелай поведет на войну не сотню воинов, как думал поначалу, а все две, большую часть из тех, кто должен защищать его царство. Он зачинщик этого похода, он не может привести горстку людей. Да, у него не самая богатая земля(2). Пилос, Фивы или Тиринф куда богаче, а из прибрежной Фессалии, Фтиотиды и Магнесии могут привести больше воинов. Слишком уж тесно становится там. Крошечные царства и сами рады избавиться от лишних ртов, а война, как ни крути, наилучший выход из этой затруднительной ситуации.

В тот день у подножия холма, на котором стоял дворец спартанских царей, собрались все, кто имел право носить оружие. Знатные колесничие встали наособицу. Им, блистающим бронзой доспехов, не пристало смешиваться с теми, кто идет в бой полуголый, с одним лишь копьем и щитом. Между ними пролегает непреодолимая пропасть, хоть и не смогут благородные показать в том походе все свое воинское умение. В Трою повезут только царские упряжки, остальная же знать будет биться в пешем строю. Колесницы и коней повезут на отдельном корабле, бережно уложив разобранные повозки и запасные колеса к ним. Их понадобится много. Невесомый деревянный обруч на четырех спицах может лопнуть, просто наехав на крупный камень.

— Жребий, благородные! — крикнул Менелай, одетый ради такого случая в пурпурный плащ и золотое ожерелье. — Подходите и тяните жребий! Пусть бессмертные боги решат, кому идти в этот поход!

Воины загудели оживленно и потянулись к царю, который держал перед собой мешок, наполненный глиняными черепками по числу собравшихся здесь людей. Пустой черепок — воин остается дома, черепок, перечеркнутый крестом — воину повезло, он пойдет на войну, где возьмет богатую добычу. По одному подходили мужи, испытывая волю богов. Одни радовались, как дети, другие хмурились. Причем порой радовались те, кто оставался дома, а хмурились счастливцы, которым предстояло покрыть себя бессмертной славой в дальнем походе. Воинов, привычных биться на скалистых пустошах родного Пелопоннеса, который можно пройти наискосок за несколько дней, дорога по морю длиной в месяц не на шутку пугала. Они, не бывавшие зачастую дальше Микен и Хелоса, даже представить себе не могли, до чего огромен мир.

Феано, стоявшая у всех на виду, притягивала к себе жадные взгляды воинов. Ее броская красота, богатые одежды и яркие украшения порождали различные слухи, переходившие от очага к очагу. Многие воины видели ее впервые и теперь не могли оторвать от нее взгляда, прожигая девушку до самых пят. Но Феано не замечала их, она лишь гордо поднимала голову, встав позади своего царя. Менелай даже не замечал ее, он был слишком поглощен происходящим. Ей никогда не встать рядом с ним, ведь как ни старалась Феано занять место царицы, до только тщетно все. Она чужачка, бывшая пленница. Ее не принимали всерьез.

Менелая окружали знатнейшие из знатных, царские экеты, или спутники. Они шумели, хвастались друг перед другом бронзой оружия и золотом поясов. Они уже делили будущую добычу, но Феано не слушала их болтовню. Она стояла обманчиво расслабленная, словно львица, которая лежит у водопоя в ожидании зазевавшейся косули. Когда наступит нужное время, Феано сделает свой бросок, быстрый, точный и беспощадный. Вот оно! Сейчас! Менелай отошел в сторону, чтобы поговорить с одним из колесничих, а его спутники остались ждать, наблюдая, как тянут жребий пращники и копьеносцы.

— В моей земле знают, что Трою можно взять только одним способом, — негромко произнесла она, незаметно подойдя сзади к кучке знати, кутающейся в плащи.

— О чем ты, женщина? — резко повернулся к ней Кратесий, первый из спутников Менелая.

— Только тот царь, что принесет небывалую жертву, покорит Трою, — ответила Феано, едва шевеля губами. Теперь на нее, похожую на статую богини, смотрели все. Смотрели с тупым недоумением, словно на бронзовую жаровню, что вздумала вдруг заговорить.

— Я родом из страны Вилуса, — не моргнув глазом, соврала Феано, которая и сама уже свято верила в свое высокое происхождение, — а царь Приам — мой дальний родственник через род владык соседнего Дардана. В моей семье это знают все, ибо таково тайное пророчество, которое столетиями передается от отца к сыну.

— Говори! — требовательно произнес Кратесий. — Что за жертва такая небывалая? Сто быков нужно отдать богам?

— Богам не нужны какие-то быки, — презрительно скривила Феано прекрасное лицо. — Пророчество таково: лишь тот царь, что не пожалеет свое законное дитя ради обладания Троей, достоин владеть великим городом! Тот же, кто не готов на такое свершение, погубит свое войско понапрасну. Если армию поведет трус, то никому из вас не суждено вернуться домой. Неприступную Трою не взять без помощи богов, а они не станут помогать без богатого подношения. Они не удовлетворятся ребенком бессловесной рабыни. Только царская кровь должна окропить жертвенник.

— Это все? — спросил Кратесий, который смотрел на нее во все глаза.

— Не все, — Феано покачала головой. На ее лбу сверкнул красный камешек, которым был украшен золотой обруч, обнимающий непослушные волосы.– Первый, кто ступит на троянский берег, непременно погибнет. Ибо такова воля богов.

И Феано, завернувшись в длинный плащ, пошла наверх, во дворец. Она изрядно замерзла на пронизывающем ветру. А знатные колесничие погрузились в глубокие размышления. Им, слепо верящим в потустороннее, все сказанное казалось понятным и логичным. Да и человеческие жертвы — дело не то, чтобы очень редкое. Только обычно для этого использовали рабов и пленников. Но тут ведь и впрямь война ожидается небывалая, а значит, и жертва должна быть такой же. Сегодня вечером Феано предстоит ответить на несколько неприятных вопросов, и она на них ответит. И даже поклянется на жертвеннике Великой Матери, если понадобится. Она готова пойти до конца.

— Баба из царского рода с пророчеством шутить не станет. Я ей верю! — сказал Кратесий после недолгого раздумья, а остальные экеты согласно заворчали.

Новое знание как нельзя лучше легло в их картину мира. Милость богов-олимпийцев напрямую зависит от обилия подношений. А раз так, то ванаксу Агамемнону поневоле придется сделать нелегкий выбор.

1 Восход Плеяд — появление этого звездного скопления перед восходом Солнца. Плеяды еще называли «Семь сестер» по количеству звезд.Восход происходит в середине мая, когда в Бронзовом веке начиналась посевная и открывалась относительно безопасная навигация в Средиземном море. В более поздние времена навигацию открывали уже в середине марта, когда «Аполлон усмирит волны и первые листья на кончиках веток смоковниц станут равны по длине отпечатку вороньего следа». А родосцы и вовсе плавали в Александрию круглогодично, пользуясь финикийскими портами.

2 Вероятно, спартанское царство того времени не соответствовало границам Лакедемона более позднего времени. Город Амиклы, стоявший в 5 км южнее Спарты, скорее всего, имел своего басилея, так как его раскопки показывают куда более высокий уровень материальной культуры.

Глава 23

Год 1 от основания Храма. Месяц третий, не имеющий имени. Март 1175 года до н.э.

Они прошли Керкиру без особенных приключений. Басилей острова принял подарки, восторженно походил вокруг биремы, поцокал языком, острым взглядом корабела отмечая то одну деталь, то другую, а потом вздохнул горестно. Видимо, прикинул свои шансы повторить нечто подобное и загрустил. «Тритон» предусмотрительно не стали вытаскивать на сушу, а потому бронзовый нос остался в воде, лишь тенью напоминая о своей грозной силе. Впрочем, внимания басилея он не удостоился. Сюда еще не дошли слухи с Великого моря, ведь Керкира — захолустье почище Итаки. Корабль повелителя Сифноса не стал задерживаться здесь. Они высадились в глубокой бухте на эпирском берегу, куда впадала река Фиамида, а потом взяли проводника из рыбацкой деревушки. Оставалось немного. Три дня пути по извилистым горным тропам, и они попадут в самое сердце земель пеласгов, живших здесь с незапамятных времен. Это племя имело беспокойных соседей. Оно делило горы с теми из дорийцев, что понемногу тянулись на юг, выдавливая все дальше и дальше даже собственных соплеменников.

— Додона! — проводник, тощий седой мужичок, неутомимый, словно горный козел, показал на крутой холм, к вершине которого прилепилось скопище каменных домишек разного вида и размера. Здесь нет стен, как и в Афинах, ведь сама природа защитила это место. Наверх ведет узкая извилистая тропа, склоны холма почти отвесны, да и люди постарались изрядно, срыв кирками все удобные пути.

— Нам не нужно в город, — покачал головой Филон, который, кряхтя, слез с ослика. — Мы ищем человека по имени Эгисф. Знаешь, как его найти?

Вместо ответа проводник протянул раскрытую ладонь, куда Филон, вздохнув, уронил серебряную капельку сифносской драхмы. Проводник повертел монету в руке, куснул ее и с удовлетворением осмотрел отпечаток собственных зубов на бычьей голове. Он показал грязным пальцем в сторону ручья, который они только что перешли. Чистая, прозрачная вода его тоже считалась священной.

— Там! — сказал проводник. — Надо пройти две тысячи шагов вверх по течению. Его все тут знают. Это же царь, которого прогнали из собственного дома. Селлы приютили его.

Селлы. Полуголые жрецы, никогда не знавшие обуви и круглый год спавшие на голой земле. Они залезают на священный дуб и слушают шелест его листьев. Здесь, между двух горных хребтов, ветер не прекращается никогда. Он колышет ветви огромного дерева, а тощий, полуголый жрец, сидящий наверху, внимает воле богов. Именно такую картину и застал Филон. Паломники из ближних и дальних земель протягивали селлам свои дары, а те указывали им место на пригорке. Паломники будут ждать. Они пришли издалека, что им еще несколько часов или дней.

— Который из них? — спросил Филон проводника, и тот безошибочно ткнул рукой в человека лет сорока, который с отсутствующим выражением лица сидел неподалеку на поваленном дереве.

Бывший царь был одет просто, но оборванцем отнюдь не выглядел. Длинный хитон и теплый плащ тонкой работы вроде бы говорили о том, что этот человек не бедствует. Все же он не голым ушел из Микен, а прихватив казну и слуг. Но отрешенный взгляд, на котором читалось покорное равнодушие, свидетельствовал совсем о другом. Дерьмово у него на душе. Этого человека съедала неизбывная тоска. Съедала с того самого момента, как двоюродные братья изгнали его из родного города. Длинные светлые волосы спадали на плечи, а руки, никогда не знавшие труда, были сложены на коленях.

— Царь Эгисф? — Филон почтительно поклонился изгнаннику.

— Меня давно не называют так, — ответил этот человек, который с трудом вышел из привычного оцепенения. — Кто ты и что тебе нужно?

— Меня зовут Филон, царственный, — вновь склонился писец. — Я служу царю острова Сифнос Энею…

— Никогда о таком не слышал, — равнодушно ответил Эгисф. — Зачем ты приехал? Ты хочешь посмеяться надо мной, как делают многие из ахейцев?

— Вовсе нет, — покачал головой Филон. — Моему повелителю стало известно, что некий Агамемнон, незаконно занимающий трон в Микенах, уведет ахейское войско в поход на Трою. А в это время на беззащитные земли Арголиды, Аркадии, Эолиды и Мессении нападут дорийцы царя Клеодая.

— Проклятье! — Эгисф вышел из оцепенения и ударил кулаком по бревну, на котором сидел. — Эти сволочи разорят там все! Дикари, которые едва научились лепить горшки! Мои Микены! Их даже защитить некому!

— Мой царь рассчитывает, что их защитите вы, царственный, — склонился Филон.

— Как? — с горечью в голосе ответил Эгисф. — Ты спятил, писец? Как я смогу это сделать? Да, у меня есть немного серебра, но оно уже подходит к концу. Со мной полсотни человек, и они едят каждый день. Скоро я сам буду спать на голой земле, как те жрецы, что приютили меня.

— Мой царь поможет, — обронил Филон.

— Говори! — требовательно посмотрел на него Эгисф. — Я законный царь Микен! Я и только я! Во мне течет священная кровь! Мой отец взял свою дочь на ложе, чтобы закрепить мое право1 на власть! А братцы Менелай и Агамемнон — просто бродяги и воры, которые украли мое достояние!

— Мой господин тоже так считает!

Филон поднял глаза к облакам, набирая в грудь воздуха. Он сейчас повторит в точности слова царя Энея, но он не верил ничему из того, что услышал от него. Многоопытный писец изрядно опасался гнева бога Поседао, который после такого святотатства может наслать бурю на обратном пути.

— Мой господин строит храм Повелителю Волн, и после жертвоприношения было ему видение. Бог Поседао приказал помочь вам в вашем праведном деле. Мой царь послушен приказу божества, он в точности исполнит его волю.

— Сколько он даст? — жадно впился в него взглядом Эгисф.

— Три таланта серебра, — ответил Филон, и царь даже задохнулся от услышанного. — Один вы получите сразу, а остальное в тот момент, когда ваше войско встанет на перешейке у Коринфа.

— Мне не хватит этого, чтобы отвоевать Аргос, — ответил Эгисф, подумав немного. — Хотя да, это целая куча серебра. Мне самому до конца жизни хватило бы. И еще детям бы кое-что осталось. Но Микены с этим не взять.

— Мой господин говорит, — тонко улыбнулся Филон, — что самую высокую стену легко перешагнет осел, нагруженный золотом. Если вы прогоните дорийцев, то оставшаяся знать Арголиды и окрестных земель присягнет вам. А если вы подойдете к стенам Микен, и этот город не покорится, то указанный осел прискачет к вам тут же, весело стуча копытами.

— Что нужно твоему господину? — в лоб спросил Эгисф, который отнюдь дураком не был и реалии жизни понимал прекрасно.

— О! Пустяки! — расплылся в улыбке Филон. — Несколько несущественных вещей, не стоящих вашего беспокойства. Совершенно неважных… Точнее, они были бы важными, если бы вы сейчас были царем Микен. Но поскольку вы обычный изгнанник, я думаю, несколько клятв у священного дуба вас не затруднят.

— Какие именно клятвы нужны твоему царю? — нахмурился Эгисф.

— Сейчас! Сейчас! — засуетился писец, достав из глубин своих одежд длинный свиток папируса, верху донизу испещренный незнакомыми бывшему микенскому владыке значками. — Я вам сейчас зачитаю… Вы знаете, эти новые буквы — просто чудо какое-то! Пусть господин соизволит начертать свое царственное имя на этом листе. Я слышал, он умеет читать и писать. Нет чернил? Ничего страшного. Кровью подпишем, прямо под ветвями священного дуба. Вдруг забудется чего…

* * *

Дней десять спустя «Тритон» вновь зашел в крошечную бухту, напоминающую по форме перевернутый кувшин. Изрядно похудевший за время похода Филон сошел на берег и двинулся к дому царя Одиссея, отпихивая ногами бестолково суетящихся гусей и коз, которых голый мальчишка лет десяти гнал пастись куда-то в горы, где виднелась сочная зелень. Здесь, около селения, для них уже не было ничего подходящего. Проклятые твари не просто съедали все, до чего могли дотянуться, они даже корни выбивали острыми копытами, порой превращая цветущую землю в бесплодную пустошь.

Филон зашел во двор, где царица Пенелопа отчитывала нерадивую рабыню и, коротко поклонившись ей, открыл дверь в дом. Ему уже сказали, что Одиссей еще здесь, а раз так, то он должен зайти к нему. Они ведь хотят заночевать на Итаке, неприлично не показаться на глаза хозяину и не поделиться свежими новостями. Писец прошел в мегарон и остановился. Здесь никого не оказалось, зато отчетливо был слышен разговор, который два человека вели в соседней комнате. Филон замер, не дыша, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Ты зря сюда пришел, Паламед! — послышался раздраженный голос Одиссея. — Это не моя война, я не потащусь в такую даль! Проваливай! Меня не достанут здесь. Агамемнон не поведет свой флот вокруг Пелопоннеса.

— Ты знаешь, как я пришел сюда? — насмешливо спросил Паламед. — Я перетащил корабли через перешеек у Коринфа2. Весь путь занял считаные дни. А если это повторит царь Агамемнон? Как думаешь, что он сделает с твоими островами в ответ на непослушание?

— Он не сунется туда, — не слишком уверенно ответил Одиссей. — Немногие умеют это делать. Я слышал, там легко проломить днище корабля.

— Я его проведу, если ты не исполнишь свою клятву, — спокойно произнес Паламед.

— Хорошо! Я пойду с тобой, — свирепо засопел Одиссей. — Но я тебе не забуду этого никогда. Так и знай, Паламед3.

— Схожу-ка я на улицу! — буркнул себе под нос Филон. — Воздухом подышу немного, а потом вернусь. Какой, однако, интересный разговор. Господин обязательно должен узнать об этом.

* * *

Месяцем позже.

Порт Авлиды был переполнен кораблями. Тут, в самом узком месте пролива, отделявшего остров Эвбея от материка, и назначил сбор войска царь Агамемнон. Из Беотии, которой принадлежал этот город, до Эвбеи можно добраться вплавь. Едва ли две сотни шагов от одного царства до другого. Эти воды, запертые скалистыми берегами со всех сторон, спокойны всегда, напоминая небольшое озерцо.

Десятки кораблей уже пришли сюда и были вытащены на берег. Воины разбили свои шатры вокруг них и развели костры. Должны прийти еще десятки кораблей со всех концов Великого моря, от Итаки до Родоса, и от Пилоса до Гомоллы Фессалийской. Ахейцы, локры, беотийцы, минийцы, абанты, критяне, этолийцы, мирмидоняне… Множество племен и вождей ждут здесь. Кто-то явится по приказу ванакса, кто-то — исполняя давнюю клятву, а кто-то и вовсе из-за жадности к крови и добыче. Все эти люди хорошо понимали друг друга, их наречия были близки. А потому-то весть о старинном пророчестве перелетала от костра к костру, и от отряда к отряду, порождая в воинах недовольство. Никто из них не хотел идти против воли богов. Это было первое, о чем узнал царь Агамемнон, когда прибыл в Авлиду.

— Что там за шум? — недовольно спросил ванакс своего слугу, который вошел в шатер намного торопливей, чем того требовали приличия. Даже поклон его показался царю быстрым и небрежным. Ванакс подавил вспыхнувшее было желание разбить ему морду. Наверное, у слуги имеются на то веские причины.

— Воины, господин! — ответил бледный как мел слуга. — Они отказываются идти в поход, великую жертву требуют.

— Мы принесем в жертву десять быков, — непонимающе посмотрел на него царь. — Так всегда делается. Чего они еще хотят?

— Они говорят… — слуга невольно проглотил набежавшую слюну. — Они говорят, что нужно человеческой жертвой умилостивить богов.

— Ну и умилостивим! — Агамемнон начал гневаться. — Зарежем раба какого-нибудь, да и делу конец.

— Не согласятся они на раба, — замотал головой слуга. — И даже на царское дитя, рожденное рабыней, не согласятся. Говорят, какое-то старинное пророчество есть. Пусть владыка выйдет к воинам и послушает их сам.

Агамемнон, закипая гневом, откинул полог шатра и вышел на улицу, прикрыв глаза от слепящего солнца. Его ставку окружили тысячи воинов, которые смотрели на него с немым ожиданием.

— Чего вам? — сварливо спросил Агамемнон, по хребту которого побежал ледяной холодок. Даже простые копьеносцы из диких земель смотрели на него так, как будто он был что-то им должен.

— Жертва, царь! — выкрикнул один из них, крепкий мужик с вытекшим глазом, и плешивый, как коленка. — В жертву принеси плоть от плоти своей, иначе не будет нам удачи в том походе.

— Да вы спятили, что ли? — заревел царь, обводя воинов наливающимися кровью глазами. — Мне своего сына зарезать нужно, чтобы вам не страшно было на войну пойти?

— Сына резать не нужно, — рассудительно ответил тот же воин. — Он у тебя один. Дочь принеси в жертву богам, иначе воины не пойдут с тобой. Дочерей у тебя три.

— Ты кто такой? — прохрипел Агамемнон, с ненавистью разглядывая воина.

— Я Калхас, — с достоинством ответил тот. — Я всегда правду в лицо говорю!

— Тебе, наверное, за это глаз выбили? — усмехнулся царь, но никто не засмеялся.

— Я глаз в битве потерял, — гордо подбоченился воин. — Не тебе меня в этом упрекать, царь. Я от боя не бегаю, но против воли богов не пойду. И никто из этих воинов не пойдет! А боги говорят, что царевна или царевич должны на жертвенный камень возлечь.

Агамемнон, сердце которого сжалось от горя, оглядел буйное людское море. Он цеплялся взглядом за равнодушные глаза, и ни в ком не встретил сочувствия. Этим людям было плевать на его боль, они верили в пророчество.

— Десять красивых рабынь в жертву принесу! — крикнул Агамемнон, но его голос потонул в возмущенных воплях. — Пятьдесят! Сто! Сто рабынь! Неслыханная жертва! Небывалая!

Агамемнон пытался перекричать людское море, но он не слышал даже сам себя. Чутьем человека, который правит уже много лет, он ощутил тщетность своих стараний. Они с места не сдвинутся, пока не получат желаемого. Он не стал больше унижаться перед ними. Царь повернулся и вошел в шатер, в который уже набились вожди племен и басилеи подвластных ему областей.

— Если хочешь начать эту войну, прикажи доставить сюда свою дочь, ванакс, — сказал Нестор, убеленный сединами муж, самый разумный из всех присутствующих.

Агамемнон обвел глазами собравшихся. Сфенел, верный соратник, Диомед, храбрейший из храбрых, громила Аякс, афинянин Менесфей, Тлеполем с Родоса, прячущий в бороде кривую усмешку Одиссей и даже родной брат Менелай. Все они смотрели на него с немым ожиданием.

— Идите все, я поступлю как должно, — вымолвил царь, и через мгновение его шатер опустел.

— С вестью к царице поедешь, — выдавил из себя Агамемнон, когда слуга почтительно застыл рядом. — Сообщи, что моя дочь Ифигения замуж пойдет за вождя мирмидонян Ахиллеса. Пусть царевна едет сюда немедля. Если проболтаешься кому-нибудь в Микенах, кожу с тебя сдеру! Пошел вон!

Слуга выскочил из шатра, а царь завыл раненым зверем. Он молотил по столу огромными кулаками, клоками рвал волосы и бороду, а потом упал наземь, заплакав впервые за много лет. Он уже сделал свой выбор, и он заставит троянцев сторицей заплатить за него.

1 Эгисф родился от кровосмесительного брака Фиеста и Пелопии, отца и дочери. Согласно мифам, только такой человек мог убить царя Атрея, отца Агамемнона и Менелая. Для греков классического периода этот факт уже был дикостью, но, скорее всего, он являлся проявлением обычаев, принятых в описываемое время в Египте. Там фараон, не имевший по линии матери царской крови, мог считаться нелегитимным. На собственных дочерях был, например, женат Рамсес II. Микенские цари могли бездумно копировать этот обычай, подражая более развитой культуре.

2 Диолк, шестикилометровый каменный волок через Коринфский перешеек, был построен позже, но эпизодическая транспортировка кораблей с помощью катков велась еще в Бронзовом веке.

3 В поэме Троянского цикла «Киприи» (7 век до н.э.) описан эпизод, в котором Одиссей притворялся безумным, засевая поле солью. На войну он идти категорически не хотел. Паламед положил его новорожденного сына Телемаха под ноги быкам, и Одиссей вынужден был остановиться. После этого он возненавидел Паламеда. Считается, что этот эпизод — аллегория. Брошенная в землю соль, которая превращала пашню в бесплодную пустыню, означала бессмысленность этого похода.

Конец второй книги цикла.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тиран Золотого острова

Content

Тиран Золотого острова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17 Могучая крепость площадью в полгектара должна будет вместить сотни людей, которые, перекрикиваясь на нескольких языках, тащили наверх свои пожитки, товары и амфоры со съестным. Матери ловили расшалившихся детей, давали им подзатыльники и тащили за руку уже орущих. Они не разделяли этого веселья, ведь многие из них приплыли сюда прямо из Угарита. Они слишком хорошо помнят, что происходит, когда в город врываются люди, живущие на кораблях. Да, в той суете, что поднялась в портовом городке, веселого было мало. Вот купец несет свой товар в заплечных мешках из развернутых разноцветных тканей, а рядом с ним сгибаются под тяжестью поклажи его жены и дети, навьюченные не хуже ослов. Купец оглядывается в сторону дома и протяжно стонет, вцепившись в завитую бороду.Там осталось еще много добра. И он такой не один.

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene