Инга Максимовская

Здравствуй, пышка, новый год!

Глава 1

Крики: «Ёлочка, зажгись!»,

Вёдрами салаты…

Вот, конём оно…

– Спасибо, Сереженька, – перебиваю я, пылающего оттопыренными ушами мальчишечку, гордо стоящего на небольшой табуреточке возле шикарной, но отнюдь не дизайнерской елки.

– Там еще есть. Я сейчас… – принимает позу декламатор. Как пережить эти восхитительные празднества, я даже примерно не представляю.

– Мы уже поняли, что ты отлично знаешь стишки. И, наверняка ты вел себя отлично весь год, поэтому, дедушка Мороз тебе подарок приготовил. Боря, где подарок? – шиплю я, роясь в огромном бархатном мешке, от чего-то жутко воняющем копченой скумбрией. Я точно помню, что Сереженька должен получить боксерские перчатки и грушу. Но обнаруживаю лишь огромную дыру в днище мешка. О, мой, бог.

– Я еще песенку про лучики знаю, – фонтанирует мелкий артист. Два подарка дадите?

Два? Тут один то пропал. Два. Сначала меня наверное убьет папа малолетнего паваротти, который как раз сейчас начинает выводить «Владимирский централ»

– А чего это, ик, внученька, ты не дала стишок дорассказать этому лопоухому соплезвону? Нехорошо это.

Нехорошо. Но еще больше нехорошо то, что у нас еще остался последний на сегодня заказ, а сволочь Борька уже еле вяжет лыко. Вот уж мне повезло, так повезло с напарником. Но выбора то особого у меня не было. Потому что и Снегурочка то из меня так себе. И работать со мной, все остальные «добрые новогодние волшебники», отказываются, ссылаясь на то, что в ТЮЗе, в котором я служу, играя сотую лебедь в пятом ряду, ну еще иногда печку, нет костюмов моего формату. Ну разве может Снегурочка, которая по сказке тоненькая и воздушная, быть похожа на половину распухшего снеговика в синей шубке на размер меньше ее нормального? Не может. И я бы не стала позориться, но мне очень нужны деньги.

– Папа, а этот бородатый… меня соплезвоном обозвал, – тоненький голосок вырывает меня из тяжелых дум. Я тут же вспоминаю папулю симпатичного малыша, больше похожего медведя шатуна, наряженного в белоснежную рубашку и спортивные штаны, и начинаю поднимать разомлевшего в тепле «Дедушку Мороза», который уже, кажется местами начал таять. – И где мой подарок? Гдееее? – захлебывается ревом мальчик, ожидающий чуда. Что же делать?

– Слышь, отвали, Ляська, – отмахивается от меня посохом Борька. Дал бог напарничка. – Ты деньги взяла с Бармалея этого, папани ушастого этого матерщинника? Чек ему не забудь пробить. В бубен. Ха-ха.

– Боря, ты потерял подарки. Дай бог, чтобы в машине, – стону я. Этот вечер просто не может быть ужаснее. – Нас ведь сейчас размажут по стеночке. Ты это понимаешь?

Боже мой. Какие деньги? Ноги бы унести живыми. Судя по тяжелым шагам, приближающимся, со скоростью эпидемии черной чумы, осталось нам недолго. Но, скорее всего, нас быстро прикончит любящий папуля, это немного меня примиряет с действительностью.

– Да я его размотаю, ик. Как барана, ик.

Я не Снегурочка. Я не могу растаять и испариться, хотя сейчас я очень мечтаю о такой суперспособности.

– Слышь, толстая, мой сын расстроен, – папа Сереженьки по градусу чуть уступает Борюсику, уже сладко спящему в прихожей у порога. Слава богу великан не слышал Бориных безумных угроз. – Радуйся, что подарок вы выронили возле тубзика, а то бы я вас порвал, радостно гогочет хозяин дома, – я на камеру все заснял. Ржака. Дедушка мороз дохлый в валенках измазанных собачьими какахами, похожий на сушеного кузнечика, и снегурочка бомбовоз. Комический дуэт, блин. Вам бы поменяться монтажами. Титек у тебя кот наплакал, все в зад сползло. Ты бы лучше за бородатого холодильника проканала чем этот. И как только таких доходяг допускают до такой работы важной? С детьми, это вам не кот начхал. Слушай, даже не жалко было пятихатку накинуть, но сорян, за соплезвона штраф.

– Спасибо, – лепечу я, чувствуя, как разжимается ледяная лапа ужаса, сжимающая мою душу. – Слушайте. Помогите мне, пожалуйста, дедушку до машины дотащить.

Я не знаю, что делать дальше. Звонить начальству… Меня лишат даже того, что я уже заработала. И промохать заказ нельзя ни в коем случае. Тогда нас точно четвертует Давыдыч. Он нас предупредил даже, конкретно про радость, которую мы должны принести в последний дом наступающего нового года, будь он неладен. И радость эта должна быть фееричной, иначе, цитирую, он с нас спустит шкуры и заставит до конца жизни играть в постановках ТЮЗа кусты и пни.

– Не на лосях прискакали, значицца? – хмыкает амбал, сгружая на заднее сиденье моего «Матиза», бесчувственного волшебника, воняющего как спиртзавод имени «Бухарина». – Непорядок.

– На оленях, вообще-то приезжает Санта, надо бы знать уже отличия. А наш, настоящий и волшебный, добрый дедушка является послушным детям на санях, запряженных тройкой снежных коней, – вздыхаю я, поворачивая ключ в замке зажигания. Моя коняшка пожарного цвета, недовольно фырча, ловит искру. – Спасибо, что помогли.

– Ой, делов то. Носи не стаптывай, – хмыкнул Сереженькин папаня и испарился в безумном танце вихрящихся снежинок. Он сейчас придет домой, сядет за стол, включит телевизор. Елка будет мигать, отражаясь огоньками в сияющих фужерах. И мужик с женой будут умильно наблюдать, как их Сереженька колотит боксерскую грушу и радоваться наступлению нового года. Который обязательно будет лучше предыдущего. Я откинулась на спинку сиденья. А ведь мне и идти не к кому. Праздновать чудесное волшебство положено в семейном кругу, а я… Я не хочу ехать к маме и брату. На подарки которым я, как ни старалась, так и не заработала. Слишком у них велики запросы. А я слишком неудачница. Мужа у меня нет и не было никогда. Работа так себе. Тело пятьдесят четвертого размера. Образование смешное. В общем я вечное разочарование моей семьи. И не ждет меня никто. Им и так весело.

– Добрый дедушка, подари мне, пожалуйста в этом году мешок любви, – бурчу себе под нос, выруливая на обледеневшую, пустынную дорогу, которая обычно битком забита машинами. Но не сегодня. Все уже едят оливье, бутерброды с икрой, утку и загадывают желания.

– Будет исполнено, ик. Три мешка подарков тебе и, ик… Гони, снегурка, всю тройку под гору. Маненькой йолочкееее… Хррррр, хррррр.

Я вздрагиваю. Богатырский храп Борюсика означает только одно, последний наш заказ останется неисполненным. А это означает, что все наши предыдущие похождения напрасны. Давыдыч нам просто не заплатит ни копейки. Ну, хоть Борис получил удовольствие.

Я паркуюсь у обочины, прекрасно понимая, что разбудить напразновавшегося напарника не сможет даже разорвавшийся над нашими головами метеорит.

– Боря, миленький, ну очнись. Соберись. Немножко осталось.

– Да пошла ты, ик… Тебе надо ты и корячься. Эти сопляки, ик… И стишки у них, ик… Фуфлыжные. Разве что ушастый порадовал.

«Вам бы поменяться, цены бы не было. Ну какой Дед Мороз из этого дохлого кузнечика?» – звучит в голове голос Сереженькиного папы. А что? Это мысль. Ватная борода воняет луком, зато шуба и валенки садятся на меня как влитые. Борька в Снегурочкиной шубе выглядит весьма кокетливо. Спит, подложив под щеку кулачок, губками причмокивает сладко. Ну, сорян, Борюсик, не могу не сфоткать для истории. Вот уж Лидуся порадуется, когда я доставлю ее муженька.

– Адрес какой? – тормошу красавчика снегуркА, как грушу его трясу.

– Какой в пень адрес? Лесная избушка, блин на опушке.

– Боря, соберись. Последний адрес. Он у тебя где записан?

– Вот тут, – стучит себя пальцем по виску чертов придурок. Это же фиаско. Зря я только ворочала этого идиота. Вроде мелкий, а тяжелый, блин, как чугуняка. – Улица Лосиная, дом три. Ик. Отвали, – попытался меня лягнуть Борька. Гад такой. Все мои проблемы из-за него. Ладно, сейчас по-быстрому завезу его домой, вот уж жена то его обрадуется счастьюшку. И поеду на заказ. Странный адрес. Смешной. Даже представить не могла, что в нашем городе существует такая улица. Слава богу навигатор придумал какой-то добрый человек.

Глава 2

Навигатор, конечно, вещь, если нужный вам адрес находится не в ужасном медвежьем углу. Оказывается, бывают улицы с одним домом. И улицы эти расположены в густой лесной чаще, куда на машине доехать практически нереально. А идти в валенках сорок пятого размера по сугробам, при условии, что у тебя нога тридцать шесть в шерстяном носке, то еще удовольствие.

– И зачем я поперлась сюда? Надо было развернуться еще на повороте в это непроглядное никуда, – буркнула я себе под нос, раздвигая покрытые инеем еловые лапы. Как в сказке, ей-богу. Что ни дальше, то страшнее «Тепло ли тебе девица, тепло ли красная?». Жаль только, что не примчу я к мамулиному дому в шубе из соболя баргузинского, с женихом и сундуками полными добра на санях самоходных. Так и останусь «разочарованием», потому что скорее всего Давыдыч оштрафует нас на всю сумму наколымленную. И свитер с оленем – единственное, чем я смогу одарить брата любимого, под насмешливо-ехидный мамулин взгляд. Эх… А ведь я бы могла сидеть сейчас дома у телевизора, наедаться медовиком, смотреть вечную комедию, про алкаша из Москвы и… Жалеть себя, блин. Как обычно. Подводить итоги неутешительные моего бестолкового существования и стараться не плакать.

А тут красотища же. Вьюга, грозящая перерасти в пургу, заметающую все следы. Я так к машине не вернусь, не найду дороги. А в сущности, зачем мне туда? Матиз все равно завяз в огромном сугробе. Наверняка до весны. И я, кажется, действительно провалилась в какую-то страшную версию «Морозко». Попаданка, блин.

Дом я нашла после получасовых блужданий по непроглядно темному лесу. Странный дом, скорее усадьба, как мне показалось, жуткая и «фильмоужасная». Ни фонарика, ни огонечка, ни елочки украшенной во дворе. Только черный дом в завихрениях снежных и забор высокий. Кольев только не хватает с головами врагов. Ну разве может в таком месте жить ребенок, ждущий поздравлений от Дедушки Мороза? Если только это не дитя тьмы.

Я нажала на пимпочку звонка на калитке. Простой такой, неприметной, не украшенной горгульями и не вымазанной кровью несчастных путников. Не вяжущейся с общим антуражем. Подождала немного. Дом не вспыхнул окнами. Никакого движения. И вот тут бы мне надо было бежать. Но, видать, права моя мамуля, глуповата я. Следуя всем законам малобюджетных хорроров, я нажала на ручку калитки. Дверь приветливо распахнулась. Я сунула любопытный нос в чужую собственность. Тишина. Огромное пространство двора совсем не показалось мне сейчас полным опасностей и ловушек. Ели по периметру дома шикарные, словно сказочные великаны охранники, наоборот выглядели волшебно. И дом затихший. Будто спящий, в снежной пелене. Ну и я…

В общем я дошла почти до середины «запределья» когда услышала тихий рык за своей спиной. Замерла на месте, боясь оглянуться назад. Ну конечно, господи, какая я дура, ясно же, что вот так просто дверь держат открытой только очень уверенные в своей безопасности люди. Ну, или существа из параллельной вселенной. А вдруг…

Я медленно повернула голову, открыла рот, но заорать не смогла, потому что…

Потому что.

На меня из темноты смотрели огромные, светящиеся зеленью, похожие на плошки, глаза в количестве четырех штук. Я попыталась предствить, что это может быть за существо, не смогла, прижала к груди мешок, готовясь к маршброску по пересеченной местности, поняла что чертовых валенках мне не светит убежать от…

Снег захрустел под ногами неведомого монстра. Странно так захрустел, слишком часто.

– Ааааааа! – прорезался у меня голос, когда навстречу мне шагнули две… Собаками то назвать двух адских тварей, размерами превосходящих среднестатистического теленка, язык у меня бы не повернулся. Пасти приоткрыты, с клыков капает раскаленная слюна. Валенки бы не наполнить со страху. Господи, спаси меня, я обещаю, я буду хорошей. Маме буду помогать. Брату отдавать все, что у меня есть, как мама велит.

Псы медленно подошли ко мне и… Вцепились клыками в мои валенки. Молча, и так, словно они это делают каждый день. Жрут чокнутых плюшек, начиная с ног. Один в один, другой, в другой. Простите, если я сумбурно описываю происходящее. Мозг отключился и информацию почти не оцифровывает.

– Ракшаса, Бантик, фу, – раздался злобный рык, как мне показалось, отовсюду. – Что вы все время в рот тащите всякую гадость? Я вас лечить задолбался.

Бантик, надо же, интересно, какое из этих чудищ носит шикарно кокетливую кличку? Не то ли, у которого возле обрубка хвоста белое пятно в форме Италии в масштабе один к одному?

Додумать я не успела, замычала, увидев перед лицом ружейное дуло. Даже, кажется почувствовала запах пороха, гари и зверя, пострашнее милых песиков.

– Ты кто? И какого хрена шаришься по моему участку?

Я скосила глаза к переносице, в которую уперлась стальная смерть, и проблеяла.

– Я это, чтобы малыша поздравить вашего. Вот, – тряхнула своим дурацким мешком. Наверняка выглядела как косая слюнявая дебилка. Но кто может меня за это осудить.

– Малыша, говоришь? – хмыкнул ужасный зверь. Наверное сам Фернир. Рассмотреть мне его еще не удалось. Только огромную косматую тень я смогла идентифицировать, как моего собеседника. – Я его не всем показываю. Да и штаны снимать лень. Холодно, понимаешь, боюсь простату застудить. Ну и баб в бороде я не очень…

– Вы ненормальный? – он что? Он что подумал? Он…. Вот ведь. Да я…

– Я то? Я то как раз вроде в себе. А вот ты кто? Кто послал? – прорычал нахал. – Бантик, Ракшаса, свободны.

Я почувствовала, как гидравлические клещи, сжимающие мои валенки, ослабли. Собаки виляя обрубками хвостов уселись по бокам своего хозяина. Где-то вспыхнул свет, тусклый, в котором заплясали бешеные снежинки. Я наконец смогла рассмотреть моего мучителя. Черт, он страшнее бантика. Физиономия бородатая, взъерошенная, как у дикаря. Шапка эта… Ее малахаем, вроде, называют. Огромная шапка, огромный мужик, собаки как из огнива. Мамочка.

– Никто, – пискнула я. – Я сама.

– Что сама? Из шарабана выпала? – захохотал мужик с ружьем, так, что с елей посыпался снежок.

– Из какого простите?

– Из того, что цирк уродов на гастроли перевозил. Как они без бородатой бабы теперь будут? Гастроли насмарку.

– Вы больной. Точно, – ну, конечно. Он поэтому и живет в лесной чаще, потому что нельзя ему к нормальным людям. Только кто сумасшедшему ружье доверил? Боже, это даже страшнее, чем техасская резня бензопилой. Вот именно так и начинаются все триллеры про маньяков. – Это, ружье не надо.

– Надо, Федя, надо, – перед моим лицом снова заплясало дуло, – подельники твои где?

– Какие? Уроды? – глупо икнула я. Всегда ведь говорят, что с ненормальными нельзя спорить. Надо усыпить бдительность и…

– Боже. Ты же не одна тут?

– Да одна я. Машина застряла. Я пешком пришлда. А Борька, козел, нажрался. А мальчика же надо поздравить, а то нас Давыдыч…

Мужик опустил ружье и, прищурившись, посмотрел на меня, как на дуру. Ну, в принципе, понять то его можно тоже.

– Одна. Ночью. В лесу. В буран. Класс. Везет мне на слабоумных. Я то думал, хоть тут от идиотов отдохну.

Шапка у него конечно, бомба просто. Теплая наверное. Я вот только сейчас почувствовала, как задубела. Или это меня от страха колотит. Надо бежать. Скорее всего и ребенка тут нет никакого. Это просто…

– Пора мне, – вякнула я вдруг, сорвалась с места и метнулась сама не знаю куда, к спасению, наверное. В кусты, растущие у забора. Не разбирая дороги. Наверное собаки то меня не догонят, ага. Валенки еще эти чертовы.

Я ожидала погони, криков, чего угодно. Но, оглохла от тишины, как мне показалось.

Вломилась в живую изгородь, даже примерно не представляя что делать дальше. В панике и истерике не сразу поняла, что что-то клацнуло с металлическим лязгом.

Боль пришла тоже не сразу. Но когда она пришла я взвыла, мне показалось, что я ослепла, сначала. А потом…

Глава 3

В лесу родилась еолочкаааа.

– Класс. Нашелся таки. Я уж думал все, промохал один, – сквозь боль, сквозь снежную слепоту, сквозь ужас, проник в мой вопящий мозг, мерзкий мужской голос. Так наверное говорит сам дьявол. Басом шикарным, с нотками насмешки и уверенности в себе. – Слушай, а ты вообще как дожила до лет своих, с таким то везеньем, а Баба Морозиха?

– Я не баба, – ну конечно, вот именно сейчас я должна объяснить этому хамлу правила общения с дамой в бороде и валенках, у которой от боли летят меред глазами разноцыетные веселые шары. – И что там у вас нашлось?

– Капкан. Дорогущий, блин. Я его на… лису поставил бешеную. Повадилась, чертовка, в мои владения лазить. Наглая еще такая, падла, караул просто. В валенках… Ну, точнее я по всему периметру двора поставил, а этот вот, как-то…

Боже. Боже, это просто сюр. Это мне снится, наверняка. Ну не может такого со мной случиться на самом деле. Лес, пурга, капкан, маньяк в малахае, бородатый, с юмороком как у зеленого болотного огра.

– Лиса в валенках? – всхлипнула я, прижав к груди мешок так, будто он последний оплот нормальности в этой ужасной ночи.

– Ага, и с бородой, – хмыкнул огр, склоняясь к моей ноге, горящей огнем. Дать бы ему чем-нибудь сейчас тяжелым по башке, может тогда шанс у меня появится…

– Голова у меня крепкая, – хмыкнул сам черт. Наверняка у него в этих, как их там называют, сапоги меховые такие. Унты. Вроде Точно, унты. Правильно, когда бы я еше вспонила название этих говнодавов, как не сейчас, когда мне, наверное, отрежет ногу громадный дядька, с гглазами Ганнибала Лектера. – Так что не дури. Неприятно тебе будет, когда бантик увидит, что ты задумала.

– дяденька, миленький. Отпустите меня, – взмолилась я, пытаясь надавить на то. Чего у мужика отсутствует, как атавизм. На жалость, короче. – Новый год. Ждет меня мама и братишка. Очень ждут, сидят бедные, голодные. Я честно честно больше не буду детей поздравлять. Вообще уволюсь из театра. Даже печку не стану играть. «Напекла я пирогов, для друзей не для врагов» – заголочила я из последних сил. Мужик крякнул, расцепил на моей ноге страшные стальные зубья и я чуть не свалилась на землю, оборвав свое шикарное пение хриплым воплем. Боль стала одурительной.

– Там в мешке то у тебя чего, что ты в него вцепилась, как в последний оплот добродетели?

– У меня там ценный…

– Веник?

– Вас это не касается, – всхлипнула я, и поползлак забору. Надо бежать. Надо уносить ноги. Плевать, что вьюга усиливается, и я уже не вижу даже псов за стеной снега. Хотя точно слышу, что они совсем рядом сопят и рычат. И насильника маньяка не вижу, а это плохо. Значит я не контролирую ситуацию. Черт, я ее давно не контролирую, так-то.

– Эй, не баба, ты где? Ты отзовись лучше. Все равно ведь твои убогие родственнички не дождутся кормилицу. Замерзнешь под елкой, и капут, праздничек блызнул. Идти ты не можешь. Ползаешь бодро, правда. Красиво. Зад у тебя в этом «пальте» просто мишень.

– Я лучше под елкой сдохну, – дура. Боже, я дура. Ну чего мне не молчится? Он бы сейчас плюнул и ушел. И я бы… Сдохла под елкой. На глаза слезы наворачиваются. Страшно то как. И выбор у меня так себе. Может даже под елкой то не так болезненно будет.

Хруст приближающихся шагов по снегу, звучит как приближение рагнарека. Хруп-хруп-хруп. А потом… Я в воздух взлетаю, легко, как снежинка. Впервые в жизни. Еще никому не удавалось поднять на руки мои сто кг.

– Бантик, Ракшаса, в дом. Да не дергайся ты, дура, слышишь?

Я слышу, конечно. Вой ветра, даже как снежинки сталкиваются в безумном танце снежного бурана, кажется слышу. И ели сейчас становятся не на великанов похожи, а на кланяющихся своему хозяину рабынь. Мамочка, роди меня обратно.

– Сам дурак, – бубню я. Мне от чего-то становится очень спокойно в руках этого черта, даже боль в ноге затихает. Ну да, у него наверняка в унтах копыта раздвоенные, и шапка огромная ткакая, чтобы рога прятать. Сейчас самое время для таких как он, еще Гоголь писал, а он то толк знал.

– Неожиданно, – хмыкнул мой визави, таща меня как трофейного маонта. – Дураком меня еще никто не называл. Особенно тетка с красным носом в дешевом халате.

– Куда вы меня несете? В сарай? Там у вас циркулярка? Вы меня порубите на куски и в моем же мешке…

– Фантазия – огонь. Звучит как план, – захохотал маньяк, так, что кажется буран передумал ломать вековые деревья в лесу. – Но ты же тут, чтобы моего малыша порадовать? А я, знаешь, подумал, что…

– Лучше верните меня подл елку. Я там сдохну тихонечко, и все… Малыша… Вы… Слушайте, я вообще не такая. Я старая дева, у меня в мешке знаете что? Свитер с оленями. Я брату купила. У меня брат и мама. Я просто подзаработать хотела, чтобы… У них запросы. А я разочарование. Я и вас разочарую. В этом деле, ну в радости малыша, я профан. И вообще…

– Что, даже стихов не знаешь? – озадачил меня вопросом огр. Я представила, как во время процесса, буду декламировать Бродского, нервно хрюкнула и решила, что не дамся. – Да ты не думай, я заплачу. За целую ночь. Сколько там ты стоишь, ну с бородой, конечно. Слушай, а посох у тебя есть? Посох то самое важное в этом деле.

– Пусти, – хныкнула я, дернулась, взвыла от прострелившей ступню боли. – Я не хочу посох. Я домой хочу к маме.

– Поздняк, – рявкнул огр и распахнул двойные дубовые двери, ведущие в… Боже. Там наверное цепи на стенах, кандалы и дыба стоит в углу. И в потолок крюки вбиты. Наверняка. – И не ори. Не дай бог напугаешь моего…

– Он у вас еще и пугливый? – перебила я монстра в шапке, стараясь рассмотреть помещение, в которое он меня приволок, через полумрак. Тепло, огонь в камине пляшет не яркий. Обычный дом, богатый. Только нет ни одного символа приближающегося праздника. Странно.

Глава 4

А зовут меня Николь. Вот такая у меня мама затейница. Николь, Николетта. Дурацкое имя. В школе меня дразнили Колькой, Колючкой и Колягой. В ТЮЗе все зовут Ляськой, уж не знаю почему. Никому не пришло в голову Никой меня обозвать, или Никки. Все таки имя определяет судьбу. Поэтому я такая вот. Ляська.

– Ляся, – всхлипнула я, развалившись на диване в позе «Лягушка готовящаяся к прыжку». Бородатый монстр шапку так и не снял, может плешь у него во всю башку, стесняется бедняга, ну или дыра в башке. Зато стащил с себя тулуп, и явил моему неискушенному взору шикарный торс, затянутый в футболку цвета неба и плечи как у Зевса громовержца. И что это он делает, интересно. Склонился к моей ноге и…

– Только не ори, – предупредил меня маньяк и вцепился пальцами в валенок. – Напугаешь мне Барбоса. Я тебя… Сейчас осмотрю, и если порядок, позову его. Чудо просто, что ты явилась. Как из… Слушай, лыж то тоже нет у тебя?

О, боже. Тут еще и барбос есть. Зачем? Господи, он меня раздевать собрался. Ооооо.

– Учтите, я уйду в астрал, и буду лежать бревном. Удовольствия вы не получите, – пробухтела я, пытаясь свиться улиткой.

– Да на черта ты мне сдалась? И так холестерин высоковат. Барбоса позабавишь, и все. Я ему обещал в этом году праздник, – хмыкнул бородатый. У меня все внутри заледенело от ужаса и отвращения. Мерзавец резко сдернул с меня валенок, я закусила губу. Может, если я буду послушной, он меня отпустит с миром? Хоть бы, хоть бы. – Лю, аптечку мне.

Из полумрака огромной комнаты тут же появилась крошечная тень, наряженная в строгое платье с белым передником. Маленькая азиаточка молча скользнула к дивану, на который сгрузил меня мясник в малахае. Надежда появилась у меня. Ну не станет же бородатый при посторонних непотребаства творить? Или…

– Чего рот открыла. Лю тайка. Мне нравится обслуга оттуда. Тихие, незаметные, молчат. А я люблю тишину. Свободна.

Горничная исчезла. Так же как и появилась. Словно в воздухе растаяла.

– Скажи. Прямо ниндзя, – я задохнулась. Нет, никто мне не поможет. Бородатый содрал с меня носок и нахмурился. Странное у него, конечно, отклонение. Я слышала, что есть те, кому ноги нравятся женские, но тут… Нога раненная капканом, да еще наверняка сморщенная от того что валенки чертовы промокли. И физиономия извращенца мне сейчас вот совсем не понравилась. Слишком сосредоточенная и напряженная.

– Нет перелома, ушиб сильный. Но печку играть сможешь, тюленя еще, наверное. Слушай, а Ляся это что, настоящее имя или в сценический псевдоним?

– А вы доктор, или это часть вашей игры?

– Был когда-то, – совершенно серьезно ответил хозяин дома. – Хирургом был. Хорошим, оперирующим. А потом… Да пошла ты.

Я угрюмо уставилась на громозепу в дурацкой шапке. Да нет, я привыкла уже, что меня все подкалывают по поводу имени, по поводу моего веса, за мою неуклюжесть и дремучесть в некоторых аспектах жизни, которая как-то вот не задалась у меня. Но вот от чего-то из уст именно этого мерзавца подколки мне слышать обиднее всего. Тюлень, надо же. Уж лучше пусть меня быстрее отдаст Барбосу, и все это закончится. И настроение у него меняется, как погода у моря. Что он озлился то? Я так устала, просто ужасно. И страшно хочу спать. И…

– Папа, – звонкий детский голосок прозвучал так неожиданно, что я подскочила на своем прокрустовом ложе не меньше чем на полметра. – Ух ты, ты что Деда Мороза словил? Ни фига себе.

– Геморрой я себе словил, – пробубнил по нос малахаистый великан. И полную шапку проблем, похоже. Улыбайся, а то морда у тебя сейчас, как у Гринча, а не как у доброго волшебника.

Под потолком вспыхнула люстра. Я ослепла на мгновение всего, а когда сфокусировала свои ясные очи, увидела крошечного рыжего мальчика, с интересом и восторгом глядящего на мою потрепанную персону. Ребенок, похожий на Антошку, любителя картошки, из мультика, конопатый и смахивающий на солнышко, рассматривал меня как диковинную зверушку. Только что не потыкал кочергой, которую зачем-то держал в руке.

– Па, а это нормально, что у деда мороза тетенькина грудь? – поинтересовался потомок Огра, который замер у камина, сложив на могучей груди огромные руки. – А ты говорил, что он не придет без елочки. Дед Мороз, а что у тебя с ногой? Ты из саней выпал, да? Ух ты, круть. А папа не верил, что ты прилетишь. А я загадал. А ты точно настоящий? – напрягся мальчик и почесал крохотный нос кочергой.

– Я помощник его, – вздохнула я, поправляя «Дедморозный» халат на груди, – дедушка не успевает везде сам. Поэтому нас отправляет проверять, как ведут себя хорошие мальчики. Ну и подарки передает с нами. Вот ты, например, что бы хотел в подарок?

– Я…? – в глазах ребенка зажглись искорки надежды. И нос он насупил, как Огр в малахае.

– Да. Я же к тебе приехал… приехала, – ну не обманывать же мальчика, так доверчиво на меня смотрящего. Он не глупый же, сразу понял, что я тетенька. Тетенька, блин. Я то все себя считаю девушкой.

– Я хочу маму, настоящую только, а не няню Гаджан, которая «р» не выговаривает и готовит гадский суп, а еще она не разговаривает со мной почти. Чтобы мама была красивая хочу. И чтобы у нас был стол новогодний, как в кино. Салаты чтобы с горохом, и пюре картошка. И еще… Чтобы папа в новый год…

– Так, Барбос, бегом переодеваться Сто раз тебе говорил, чтобы босиком не ходил по голому полу, – рявкнул бородатый, я уж и забыла что он тут, заслушавшись мечтами ребенка, который как мне показалось, страшно несчастен. Ну не будет счастливый малыш мечтать о таких простых радостях как салат. И дом богатый, вроде, а все в нем какое-то неживое. Нет елочки в доме, где живет ребенок, нет гирлянд веселых. И снеговика нет в огромном дворе. Только злобный мужик в малахае с ружьём, зовущий своего ребенка собачьей кличкой и тени в фартуках.

– Почему Барбос? – проводив взглядом крошечную фигурку, взлетевшую по лестнице с какой-то невероятной скоростью.

– А ты почему Ляся? – хмыкнул дьявол, наконец содрав с головы шапку.

Глава 5

Я теперь поняла. Почему он не снимал шапку. Варвар похож на яркий апельсин шевелюрой. Странное сочетание темной бороды, которая у него еще и кучерявится, явно от влаги, оставленной на ней озорными снежинками и лохматой копны волос цвета перезревшего на солнце апельсина.

– Чего? – прорычал мой пленитель, увидев, что я уставилась на него открыв рот. – Скажи красавчик.

– Я бы даже сказала, огонь, – хмыкнула я, спуская с дивана отогревшиеся ноги. Ступня тут же отдалась ломотой. Поморщилась и почувствовала, как чешется мое лицо от чертова клея, которым я присобачила бороду. На резинке носить дедморозный знак отличия нам категорически запретил Давыдыч. А клей купил самый дешмански, старый сквалыга. – Слушайте, а можно я бороду сниму?

– Опа, стриптиз будет? – Приподнял бровь огр. Красивый мужик, но какой-то… За маской напускной удали скрывается странная тоска. С чего бы ему депрессовать? У него все есть, о чем мне даже мечтать не приходится. У него есть чудесны маленький сын, дом. Деньги, власть, скорее всего. Слишком уж он самоуверен. И от чертова бородача за версту воняет мужиком. Настоящим таким самцом, который мне не светит никогда. Мой потолок Саня Ежиков, с которым мы играем в постановке колобка и облезлого зайца. При чем я заяц. Так что представьте…

– Слушайте, вам не надоело? Мальчик хочет праздник, а вы, вместо того, чтобы хотя бы елочку нарядить упражняетесь в остроумии.

– В этом доме не бывает елок, – он хмурится? Странно. И что за фобия у здорового дядьки, похожего на сказочного рыжего медведя, интересно? – Мы не празднуем новый год. Это ясно?

– Вы сектант?

– Почему?

– Потому что новый год это праздник, который помогает людям стать счастливее, – вздыхаю я, хоть и сама не верю в постулаты, что пытаюсь вложить в мохнатую рыжую башку маньяка. – И ваш сын ждет сказку. И все ваши загоны ему по барабану. Потому что он просто ребенок. Ребенок, который еще не разучился верить в чудо. Вы же не хотите, чтобы он вырос таким же толстокожим Бармалеем, кошмарящим чертову бородатую бабу, случайно не сдохшую в лесу? Такие, как вы.

Боже, что я несу? Сейчас Бармалей достанет свое ружье, а потом сожжет мои косточки в камине. Ну, или достанет кривой нож. А нет, он подошел к камину, взял в руки огромный колун, подкинул в руке. Больно, наверное, топором то…

– Новый год – это… Ну ты и наглая, – махнул рукой мужик. Схватил с кресла свой тулуп. Снова натянул на голову чертов малахай и быстрым шагом пошел к двери.

– Вы куда? – вякнула я в широкую спину. – Между прочим…

– Ты же сказала, что нужна елка.

– Вы что же рубить елочку собрались? Вы что… Вы варвар.

– Нет, блин, я ее уговорю, чтобы она сама из земли выкорчевалась ненадолго. Ты меня достала. Не искушай судьбу, – рыкнул отец Барбоса, выскочил за дверь, в завихрения воющей на улице вьюги.

Я вздохнула, стащила с себя чертов халат, расшитый белой мишурой, пайетками и рыбьим мехом, бросила его на диван, дернула себя за бороду, ослепла от боли, всхлипнула. Вот ведь угораздило меня. Но с другой стороны, это даже лучше, чем сидеть за накрытым столом в квартире мамы, есть набившие оскомину салаты и слушать, какая я дурная сестра. Что я должна съехать из квартиры, которую подарила мне бабуля, и отдать ее брату. Потому что у меня нет личной жизни и не будет никогда с такой толстой жопой, а Костику нужно устраивать судьбу. Но он несчастный бедолага, двухметровый, ищущий себя и не находящий. Ни дня в жизни не работавший. А я просто эгоистка и жадина. И это страшно обидно потому что я вечно верчусь колбасой. Чтобы погасить долги брата, коммунальные платежи мамули и ее желания быть светской дамой. А сама… Я забыла уже, когда баловала себя хоть чем-то, кроме жирных тортов после работы, дешевых и отвратительных. А тут хоть и страшно, но приключение. Наверное единственное в моей идиотской жизни. Завтра я вернусь в свои однокомнатные хоромы, выслушаю отповедь родственников. Получу по шапке от главного режиссера ТЮЗа и… Дальше ничего нового. Все по кругу.

– Дрова рубить пошел, – тоненький голосок заставил меня выпасть из тяжелых дум в странную реальность. Я словно провалилась в телесериал дурацкий, нескончаемый, но от которого не оторваться.

– Что? – уставилась на мальчика, который нарядился в заячью шапочку с ушами и меховую белую жилеточку.

– Папа когда злится или не знает, что делать дрова рубит. Там за домом уже до неба дров, – бесхитростно поделился со мной ребенок. – Он хороший, только считает себя плохим.

– Тебя как зовут то? – вздохнула я. Если хороший считает себя плохим, значит есть причины и повод задуматься.

– Барбос, – дернул плечиком мальчик. – Мы с мамой мультик любили смотреть. Про Барбоса и Шарика. И я придумал, чтобы она меня Барбосом звала. А папа Шариком был, потому что похож, а потом… Мама на небо улетела. Папа стал не Шариком. Понимаешь? И елку выкинул тогда, и больше не было у нас елочек, и Дедов Морозов, пока ты не свалилась на голову. Это папа так сказал. Ты правда свалилась? Из саней выпала, да? А папа сказал, бомба эта на голову свалилась. Почему бомба, я не понял. Ты же совсем не она. Ты красивая, хоть и с бородой. Но красивее всех тетек, что у нас работают. Они на привидений похожи. И говорят смешно. Бальбось, прикинь? Ржака.

Горло сдавливает колючая шипастая удавка. Бедный ребенок. У него матери нет, праздника нет он мечтает о глупостях, которые есть у всех. И он одинок, хотя вокруг него куча прислуги.

– А я Ляся. Точнее Николетта, но все меня зовут…

– А можно я тебя Ника буду звать. Красивше же? Ляся дурацки.

– Конечно. А я тебя…

– Я Ванечка, – улыбнулся мальчишка. Протянул мне руку. У него нет переднего зуба, а на носу ямочка, прямо на самом кончике. – Ты салат в бороде готовить будешь?

– Я никак ее не отдеру, – признаюсь я честно. – Клей плохой.

– Тю, папе скажи, он тебя отдерет.

– Лучше покажи мне где ванная, – отдерет он, вместе со скальпом. Но я не озвучиваю малышу свои мысли.

Глава 6

– Картошку и морковку мы запечем. А вместо колбасы нарежем в салат вареное мясо. Ванечка, ты любишь мясо?

Я чувствую себя почти человеком без бороды. Нога, правда, болит адски. Но жить уже все таки можно.

Кухня в доме огра чудесная, как в русской сказке, не хватает только дровяной печки беленой. А так, даже, самовар пузатый стоит посреди дубового тяжелого стола, с бабой на верхушке и салфеточкой под кривыми ножками. Сияет боками. И мне кажется, что я все таки провалилась куда-то в другое измерение. Страну, где за окнами воет вьюга, а снаружи колет дрова яростный бородатый берсерк. Ну или врагов крошит в капусту посягнувших на его вотчину.

– Люблю. Папа делает шашлык, знаешь какой вкуснющий? Вот придет весна, и он нам сготовит. Тебе понравится, – щурится мальчишка. Глупыш, не попробую я шашлыка, потому что до весны еще очень долго. А вот до конца завирухи снаружи несколько часов. И Ванька заснет к концу этой сумасшедшей ночи, а я растаю. Ну, или куда там исчезают чокнутые самозванные снегурочки, переодетые в Деда Мороза? – И соус еще он делает. Из помидорок и травок. И мы с ним прямо с палочек едим мясо. Только я кинзу не люблю, она воняет клопами. Ник. А ты же станешь с нами мясо есть? Правда?

– Я не знаю. Ванечка, – выдохнула я полуправду. Точнее полнейшую ложь.

– Это нехалаясо для маленький лебенок, – словно из воздуха возникла передо мной крошечная женщина в униформе прислуге. Если так пойдет дальше, я отсюда выйду постоянно улыбающейся безумной тетенькой. Хотя. Куда еще безумнее? – Для лебенок это ужас. Кальтоська. Мяса, касмаль.

– Неправда, – насупился Барбос, и даже кулачки сжал. И сейчас он копия отец. Такой же взгляд упрямый, и глаза колючие. Аж ножкой притопнул. – Это суп твой ужасный. Буээээ. Мерзотный. Кислятина и жжется. Мама варила борщ, и пекла булочки с чесноком. И папа был радый. А с ваших этих супов он не радый. И он сердитый. Вот. Уходи.

Женщина тут же исчезла. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Как робот. Вымуштрованная автоматическая кукла. Как солдат дуболом у Урфин Джюса.

– Знаешь, наверное не стоило… – господи, ну почему я начинаю воспитывать этого рыжика? Я же ему никто, и не имею права лезть с чужим уставом в чужой монастырь.

– Ника, а горошек же будет в салате? – да плевал малыш на мои нравоучения. Он уже воспитан. Воспитан отцом, для которого существуют только два мнения – его и неправильное. А малыш как губка впитывает все, что видит.

– А у нас он есть?

Что-то грохочет в холле. Я слышу дикий какой-то рык, бубнеж, снова грохот. Дожить бы до горошка.

Ну. Или хотя бы…

– Щас у папы спросим. Он знаешь какой? Он сильный вообще. И у него есть все, – просиял Ванюшка, показав мне щербатую симпатичную улыбку.

Спросим, ага, как же? Судя по звукам, сначала нужно за дверь бросить кусок сырого мяса окровавленного, дождаться, пока зверь утолит свой яростный голод, а уж потом, если повезет, можно будет попробовать потыкать монстра палкой.

Дверь распахнулась, но я не сразу это заметила, увлекшись дурацкими фантазиями. Кухня тут же наполнилась запахом мороза, распаренного дикого зверя и бороды… Да. Борода тоже пахнет, оказывается. Она пахнет солью морской, и штормом и надвигающейся бурей. И…

– Еще раз я чтобы бабу послушался. – Рявкнул огр, и мне показалось, что он собирается метнуть в меня «маленькую» елочку, которая по размерам едва ли не дотягивает до главной красавицы нашей огромной страны. Как он ее, интересно, заволок в дом?

– Я не баба. Это мы, кажется, уже обсудили, – ну кто меня за язык дергает? Он же не в себе. Определенно. А спорить с сумасшедшими…

– А кто ты? Дед мороз с сиськами? Чума с ногами? Выдра бешеная? Лю сказала, что ты, цитирую, Макара змеезубая. Ты как умудрилась так эту чушку раздраконить? Их же не пробьешь ничем. Морда все время кирпичом. Даже у меня не сразу получилось.

– Папа, это Ника же, ты чего? – встал на мою защиту мой маленький герой. – А Лю сама коза вонючая.

– Ваня, нельзя так, – он всего лишь ребенок. И если отец не старается научить его быть вежливым, я то чего лезу?

– А чего, это папа так говорит. И еще он говорит, что разгонит всех к чертям собачьим. И скормит Бантику, вот. Пап, ну скажи же? А нам горошек надо. Я Нике сказал, что у тебя все есть, правда же?

– Горошек? – оглушенно спросил бородатый, бросив задубевшую, но уже начавшую оттаивать елочку, на пол. По кухне поплыл одурительный запах хвои. – Еще и горошек?

– В банке. Нам для салата надо. И игрушки елочные. До нового года всего ничего осталось.

– Папа, а где у нас игрушки? – заскакал радостным зайцем мальчишка. Только дети умеют так радоваться мелочам.

– В чулане. Там же где и елка пластмассовая. Там… Оооооо, у нас же елка есть. Ты отправила меня в лес, в пургу. Ты исчадье. Ты лесное… лесное… Я убью тебя, – завращал глазами чертов медведь и начал медленно наступать на мою растерявшуюся персону. И что делать? Я икнула, выставила вперед руку с ложкой, вымазанной майонезом и сделала шаг назад. Запнулась о собаку, развалившуюся на полу, взмахнула руками и вцепилась… Блин, да в бороду я вцепилась в курчавую, дура такая, и начала заваливаться на чертова Бантика. Ну или Ракшасу, я еще не разобралась… Варвар взвыл, как медведь шатун и я поняла, мне не жить. И погибну я не от топора, который чертов дровосек так и не выпустил из рук. Он просто меня раздавит, потому что наше с ним падение стало неизбежным. Я грохнулась на собачку баскервилей, которая от неожиданности завыла, так, что, наверняка ее в космосе услышали на орбитальной станции. Расширившимися глазами уставилась на огромную тень, летящую на меня неумолимо и пугающе.

– Мамочка, – пискнула я, когда огромный колун воткнулся в пол, сантиметрах в десяти от моей тупой головушки. А ведь я бы могла замерзнуть в лесу. Какая приятная легкая смерть. Огромное тело вжало меня в деревянное напольное покрытие так, что я не могла не пошевелиться, ни вздохнуть. Каменное тело, словно высеченное из гранита. И шапка эта его свалилась мне прямо на лоб.

– Ух ты, – где-то в пространстве восхитился Ванька.

– Я тебя убью. – прорычал мне в самое ухо медведь шатун. – Ты не Ника, ты демоница. Почему именно ко мне в дом тебя принесло? Почему не к медведую в берлогу. Ты бы его ухайдокала там и успокоилась.

– Фффф, – попыталась я сдуть меховой ворс с глаз. – Вам не кажется, что вы слишком долго лежите на мне. Это недопустимо.

– Недопустимо быть такой ведьмой, – хмыкнул варвар.

– Вы бы хоть представились. А то ситуация такая странная. А я даже имени не знаю вашего. Должна же я знать, кто на мне лежит и угрожает убить.

– Дура.

– А вы Шарик. Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес, – вредно рявкнула я. Его лицо оказалось совсем рядом. И в глазах его плескалась сейчас такая болючая ярость, что я сразу растеряла весь боевой идиотизм.

– Не смей так меня называть, – опалил он своим звериным рыком мое ухо. – А как?

– Я Егор, – варвар словно сдулся. Стал маленьким, как дракон из мультика, которого никто не боялся. – Горошек принесу.

– Надо поставить елку, – тихо прошептала я.

– А папа и Ника влюбились, – заплясал вокруг нас рыжий апостреленок. Черт, затянулась эта странная пауза.

– Не выдумывай!

Глава 7

«Дорогой Дедушка Мороз. Меня зовут Ванечка, ну или Барбос, так папа зовет. Мне семь лет и скоро я пойду в школу. Я уже умею читать и писать, папа научил. Он хороший у меня очень, но у него болит там. Где людир чувствуют, понимаешь? И я тоже вел себя хорошо. А когда вырасту, хочу стать врачом, ну или космонавтом, еще дворником хорошо, мне нравится. Но я пока точно не решил. Вот. Я, знаешь, чего просить хотел? Мне игрушек не нужно, у меня есть все, даже машина есть почти настоящая, только детская. Ты не приноси мне ничего. Подари папе новую жену. Я скучаю по маме, но она же на небе и вернуться не может. А папа, может, выздоровеет, если снова влюбится, и снова станет Шариком. Только красивую нам надо, и добрую. Я буду очень ждать.

Ваня Зимнов 7 лет»

– Это я написал, – гордо улыбнулся Ванька. Я проглотила огненный ком, вставший в горле так, что ни туда, ни сюда. Прижала к себе мальчика, уткнулась носом в его макушку. – Представляешь. И тебя Дедушка Мороз нам скинул. Я прям офигел. Представляешь? Как он письмо мое то прочитал, если папа его забыл на почту отвезти? Или у него там компьютер специальный. И все, что дети пишут, сразу ему приходит на электронную почту? Ну как, знаешь, волшебные письма? А папа сказал, что Деда Мороза не бывает. Правда же он зря не верит? Надо верить, и исполнится тогда. Ник, ты чего?

Ничего. Маленький несчастный ребенок. Верить можно во что угодно, но ни один волшебник не сможет наколдовать то, что он загадал. Да и не красивая я, толстая, неуклюжая и глупая. Тут подгулял исполнитель детских желаний.

– Вань, понимаешь, даже самое заветное желание не всегда может исполниться полностью, – вздохнула я, потрепав рыжика по непослушным кудряшкам. Мы сидим с ним у окна и смотрим на бородатого великана, который в одной футболке и своей чертовой шапке. Мастерит подставку для елки. В завихрениях снежного танца он и сам похож на Дедушку Мороза. В его бороде, которую я проредила, идиотка такая, снежинки теряются, как Индиана Джонс в джунглях. А мышцы на руках переливаются, словно ртутные. И он зол, судя по сосредоточенному выражению лица. Как там звали злого брата новогоднего старца? Не помню. Игрушки елочные, которые мы с Ванькой перебираем, подготавливаем к работе, переложены старыми газетами, очень трогательные и винтажные. Домики, белочки, шишки, покрытые блестками и глазурью. Теперь таких не делают. Их собирала и хранила незнакомая мне женщина, с любовью, с надеждой на будущее. Что же случилось с ней? Почему она ушла на небо, оставив на земле тех, кто ее так любит? Ответ на этот вопрос наверняка знает огр, споро орудующий своим любимым топором, прямо под окнами. – Твоему папе нужна тетя, которую он сможет полюбить, понимаешь? Иначе она его не вылечит.

– Ну, я и говорю. Хорошо, что ты выпала из саней. А то какая-нибудь страшная ведьма бы явилась. Ужас, – хихикает мой маленький Барбос. Эту ночь новогоднюю я, наверное, запомню на всю жизнь. Да точно на всю, ну если меня деменция не скрючит, конечно. Буду сидеть одна в пустой квартире, в кресле качалке, пить глинтвейн, чокаясь с кошкой, раскачиваться и вспоминать сказочную ночь, проведенную мной в компании злобного Гринча и маленького мальчика свято верящего в то, что мечты сбываются. Сюрреалистическую ночь.

– Вань, а ты спать то не хочешь? Ночь же, – черт, я совсем не подумала, что он маленький мальчик. И что режим у таких мальчиков должен быть не сказочный и праздничный. Маленькие мальчики должны в кроватях лежать и видеть сладкие сны, а не пялиться в окно в компании самозванки, явившейся в его дом в личине новогоднего старика.

– Ты чего? Сегодня же праздник, – хочет он спать. Трет кулачками глазенки. Но упрямится, словно боится пропустить что-то важное. – Тем более папа идет. Сейчас будем елочку наряжать. Он же должен огоньки на нее повесить. Девочкам же нельзя, может током ударить. А я еще маленький. О нет, еще и елку наряжать с этим злючим варваром. Выдержать бы сие испытание.

– Девки, это самое, в потолок. Я гармошку приволок, – рявкнул появившийся, как всегда, словно черт из табакерки, громадный Егор, – Куда ставить корягу эту лесную? Эй, не баба, чего замерла? У меня сейчас грыжа выпадет, пока ты пуговицы свои таращишь.

– Вы все таки нестерпимый, – выдохнула я, покосившись на Ваньку, вертящегося вокруг отца, от которого исходят волны ледяного холода с мороза. Не заболел бы мальчишка. Он одет в шортики, гольфы, жилеточку от костюма заячьего. И глазенки сверкают в темноте таким восторгом, что хочется дать по башке чем-нибудь тяжелым его бесчувственному отцу дуболому.

– Будешь тут нестерпимым, если тебе бороду клочьями выдирает незнакомая чеканько, вломившаяся в твой дом, словно вирус Эболы, без предупреждения и объявления. Я еще, кстати, тебе так и не поверил, что ты не наводчица каких-нибудь татей. Обычно с мешками по ночам жулье всякое по улицам шлындает. А ты еще и в бороде была. Ужас. Так вот выйдешь ночью прогуляться, и инфаркт микарда, вот такой рубец.

– Папа, ух ты. Вот тут круто елочка стоит. Красивенная будет, правда же. И Ника сказала, что останется у нас, и шашлыки весной есть с нами будет.

– Правда? – мне прямо в глаза впивается яростный взгляд Егора бородатого. Ноздри раздувает, как бык перед нападением на тореадора. Ты так сказала?

– Я такого не говорила. Слушайте, вам бы… мальчик фантазирует. Выдает желаемое за действительное. Вы бы наняли ему няню нормальную, и с малышами, потерявшими маму психолог должен работать.

– Ты поучи меня еще, – прорычал горный тролль. Именно на него сейчас был похож малахаистый. – Тоже мне, ума палата. Как ты еще жива с такими то способностями выводит людей? Или ты в няньки набиваешься. Сорян, но кто угодно, но не ты. Ты меня бесишь.

– Ха, так у нас взаимные чувства. Я лучше сдохну, чем буду работать у такого самодура. Слушайте, ребенок ждет. Несите стремянку, звезда на макушку сама по себе не заползет, – мне просто надо вырваться из ловушки гипнотического взгляда мужика, которого я знаю всего несколько часов. И совсем не уверена, что поняла его даже на десятую часть.

– Я? Я звезду? Ты вообще что ли?

– Ну не я же. Или вы Ванюшку отправите на такую верхотуру. Или ниндзя Лю свою делегируете? И что у вас за тяга к гигантизму. Можно же было маленькую елочку принести. Так что сами виноваты.

– Я? Я? К гигантизму?

– У вас еще и мания величия. И, кстати, «Я» последняя буква в алфавите.

– Терпеть не могу все большое, особенно заумных баб, – буркнул великан и зашагал куда-то.

– Вы куда? – пискнула я, понимая, что рою себе могилу каждым своим дурацким словом.

– За стремянкой. Надеюсь, я с нее свалюсь, сверну шею и никогда больше не увижу твою физиономию.

– Вы еще и эгоист. Готовы оставить сына совсем одного сиротой? Не переживайте, я уйду, как только рассветет. Ни секунды не задержусь.

– Жду с нетерпением, – прошипел огр, оглядываясь на Ванюшку, упоенно исследующего новогоднее дерево. И он сейчас подумал о том же, о чем и я.

Глава 8

Раз-два-три, елочка гори!

– Звезда висит криво. Левее, еще. Нет, теперь правее, – я играю с огнем. Судя по напрягшейся спине миляги Егора, убивать он меня будет с удовольствием, смакуя каждый миг. – Ой, слезьте, я сама.

– Сама? Я сейчас слезу и тебя на макушку посажу, звезда, блин, – рявкнул великан так, что за дверью взвыли собаки. – Учит она меня. Еще не хватало мне разрушений. Если ты сверзишся с лестницы, в Японии снова землетрясение случится, а у них и так катаклизм за катаклизмом.

– Папа, но Ника же права. Звездочка некрасиво стоит. Кажется, что елочка грустит, понимаешь? – милый Ванечка снова бросился на мою защиту. Огр замолчал, засопел и начал поправлять громадную звезду.

– Вот. Теперь хорошо. Можете же, когда захотите, – радостно сказала я, наблюдая за тем, как великан начал спускаться, что-то ворча себе в бороду, явно не очень цензурное. – Эй, а вы куда? Надо еще же гирлянды повесить.

Гирлянды сосредоточенно разбирает Ванечка. Не видя и не слыша ничего вокруг. Так увлекся, что аж кончик языка розового высунул и нахмурился. Перенял все папины манеры. Молодец. Жаль только, вырастет он таким же злобным ворчуном, как и его отец. Иначе и быть не может. Если только…

– Еще и гирлянды? – то ли взвыл, то ли простонал бородатый варвар. – Слушай, откуда ты взялась, а? Кто тебя послал? Ты же явно какой-то агент, разрушитель нервных систем. Тебя же в стан неприятеля можно запускать с целью подрыва психических устоев.

– Ну, вообще-то вы меня сами вызвали, – я фыркнула, Егор озадаченно на меня уставился. Да, если честно, как на дуру он на меня уставился. Только пальцем у виска не покрутил. Хотел, но руки были заняты.

– Я? Ты в себе? Мне бы в голову не пришел такой отважный идиотизм. Мы не празднуем дурацкий праздник. Не праздновали. До твоего появления. Два года в этом доме была территория тотального безновогодья. Ванька бы сейчас спал в кровати и видел десятый сон. Я бы… Не важно. Короче, если бы я решил бабу вызвать, то точно не тебя. Попросил бы всех показать и выбрал бы самую тощую и вялую. Это все ты сюда приволокла, вместе со своим чемоданоподобным неугомонным задом и бородой своей. Мальчика мне взбудоражила только.

– Так, погодите, как это не заказывали Дедушку? У меня в заявке мальчик семи лет. Подарок игра настольная «Джанго» и ксилофон.

– Чего?

– Ну, ксилофон. Инструмент такой, молоточками по железочкам бьешь и он звенит, – тупо вякнула я.

– У меня уже башка звенит. Ау, какой ксилофон, пончик? Думаешь я на сыне настолько экономлю, чтобы вызывать дешевых лицедеев и дарить ему мешок фуфла? Слушай, у меня идея появилась. Ты же не сбежала из поднадзорной палаты? Ну, мало ли. Так вон в фильмах про маньяков постоянно показывают. Может ты серийная убийца отравительница, нафуговала чего-нибудь в оливьешку и выжидаешь?

– Ну правда. У меня и адрес записан. Лосиная три. Неужели вы думаете, что я бы поехала черте куда просто так, чтобы встретить праздник в компании… В вашей компании? Уж лучше к маме на отвратные салаты с грушей и рыбой. Просто, если бы я не исполнила последний заказ, нам с Борюсиком бы не заплатили за всю работу за день, – ну вот, теперь я растеряно хныкнула. Это какой-то абсурд же? Он просто надо мной издевается?

– Борюсик? Тут и Борюсик еще? О, боже. А тебя не удивило, что дом у нас на улице один? – приподнял бровь Егор, – ради которого, собственно, этой улице и присвоили название. Что дома номер три тут в помине нет, ну если только лисы не начали свои норы нумеровать.

– Ну, мало ли… Всякое же случается. Навигатор же меня сюда привел. А Борюсика я завезла домой. В общем… Это же катастрофа.

– Ну, да. Если навигатор, то конечно. Учитывая, что мой дом стоит на улице Лесной, и навигатор у тебя параша, – хмыкнул великан. А мне показалось, что пол под ногами у меня ходуном заходил. – В общем, плакали твои денежки, не баба. Зря ты валенки топтала.

Я всхлипнула и опустилась на диван. Боже. Я ужасная дура. Невероятная просто. И виновата, конечно, сама. Но так обидно. Ужасно. А еще больше бесит, что мама снова будет меня называть бестолковой и не получит дорогие духи, которые выпрашивает у меня уже полгода. И брат будет меня зло подкалывать. А я снова буду сидеть, ждать окончания экзекуции и улыбаться, блин.

– Папа, я гирлянды распутал, – радостно провозгласил Ванечка. Ну, раз уж я тут, хотя бы у него будет праздник. Настоящий и радостный. Нельзя же всех вокруг делать несчастными, только потому, что у тебя проблемы. Тут уже есть один такой похититель нового года, и он справляется прекрасно. С шапкой своей он сросся что ли?

– Может как то можно без гирлянд? – прошипел Егор мне в ухо, так, что показалось, что у меня теперь там ожог первой степени. – Пончик, ну их к черту эти огоньки.

– Если вам так трудно, я сама залезу, – вздохнула я, рассматривая не очень то внушающие доверие, местами перетертые тонкие проводки, лампочного елочного убранства. – И вот тут бы надо изолентой замотать. А вообще, желательно проверить гирлянды. Вдруг она не работает. Тогда наша работа окажется просто напрасной. Да и вообще, опасно вешать на дерево оголенные провода, в доме ребенок. Вы же мужчина. Должны знать.

– Вот ты зануда, конечно. Да эту гирлянду еще сто лет можно пользовать, – пробубнил огр, скорее из чувства противоречия. Конечно он видит, что провода от времени начали деформироваться. И знает все, без моих подсказок. Но врожденное ослиное упрямство не дает ему признать мою правоту.

– Сначала изолента… – кто бы слушал мой глас вопиющего в пустыне.

– Без соплей, как на льду. Учить меня будет бородатая не баба, заблудившаяся в трех соснах, – рявкнул малахаистый, воткнул вилку в розетку и…

В общем я и не осознала сразу, что произошло. Видимо провод возле вилки тоже оголился. Раздался треск ужасный, Ванечка свалился на колени и пополз куда-то. Дверь хлопнула, но я уже не обратила внимания на этот факт. Я увидела только малахай, летящий в воздухе, словно странная птица, развеваясь ушами. Метнулась к валяющемуся на полу великану, рыжие волосы и борода которого красиво встали дыбом и слегка дымились. Майка на красавце вс пошла подпалинами. А на лице застыло выражение такой ужасной злобы, что у меня ноги стали ватными. Отбросило то его знатно. Метра на два не меньше.

– Ты, ты, ты, ты… – ну слава богу, живой. Слава богу.

– Ник, а папа что, теперь так только будет разговаривать? – подполз к инсталляции «Плакальщица рыдает над телом поверженного титана» Ванятка. – Ух ты, зырь, какая прическа у него. Класс. Слушай, я думал его палкой придется отрывать. Я передачу смотрел, там дядьку одного током било. И его, чтобы от розетки оторвать лопатой по спине ударили. Короче, вот, – сунул мне мальчик в руки черенок огромной лопаты.

– Исчадье. Исчадье. Мой сын меня лопатой хотел… Исчадье. Боже. как пережить эту гребаную ночь?

– Папа, Ника же тут. Она нас спасет, прошептал Ванюшка.

Глава 9

Обычно я готовлю утку по-пекински. Целый ритуал. Сначала птицу опаливаю, проливаю кипятком, мариную в рисовом вине. Потом натираю крупной солью и сажаю на банку. Вообще, положено подвешивать ее на холоде. Но у меня квартирка крошечная, балкона нет. А холодильник такой, что в нем не то что утку подвесить, у мыши не получится вздернуться. Это все что осталось мне от бабули. Мое наследство, которое у меня так и норовит отжать маман в пользу любимого сына. Эх…

Так о чем это я? А точно. Утка – это философия. Я мариную ее три дня. Сливаю с нее кровь. Потом сушу на воздухе, потом обмазываю медом. А потом… Пеку на решетке, плотно укутав птичку фольгой. Наверняка китайцы придумали этот рецепт, чтобы несчастные утки отправлялись в Вальхаллу с почестями.

Подаю я утку с блинчиками Мандарина, зеленым луком и пятью соусам.

Что-то меня занесло. Сегодня у меня нет столько времени. В затылок мне дышит злобный взъерошенный мужик, судя по пыхтению голодный и взбешенный. И маленький Ванька крутится как волчок, глядя, как я колдую над новогодним угощением. А еще, периодически появляются горничные, которые словно сошли с одного конвейера. И если бы я не увидела сразу трех красоток, похожих на статуэточки сердитых богинь, то так бы и думала, что в доме только Лю «привиденит».

– Ты им не нравишься, – довольно хмыкнул огр, заглядывая мне через плечо. Он странный. И Ванечка прав, у него есть все, как у волшебника, способного материализовать из воздуха любое твое желание. Но… Скорее всего взамен он потребует что-то очень важное и нужное. Потому что волшебник этот прямо тот кого нельзя называть, только в малахае и рыжий.

– Вы бы не стояли у меня за спиной, я когда готовлю не очень дружелюбна. – надо же, не нравлюсь я. Я же не купюра в пятьсот долларов, чтобы всем нравиться. Я вон и зрителям то не очень захожу. Не Офелия я. Сотый лебедь в восьмом ряду. И после этой бесконечной ночи, я точно сменю профессию. Права мама, мой удел бухгалтерия, или на худой конец кассирша в супермаркете.

Так апельсины, мед, корица, чеснок, немного перца.

До боя курантов всего ничего. Могу не успеть. Но, салат у меня готов, еще я сделала канапешки с сыром и виноградинками, Ванюшке взбитые сливки с ягодой и голубикой, картошку пюре, как просил мальчик и…

– Да я уж понял, что можешь ножичком запырять, – слишком он близко. Шепчет в самое ухо, от чего меня передергивает. И что-то в животе расцветает огненным цветком. Странные ощущения. Не сказать, что неприятные, но кажутся мне постыдными. Ведьмина ночь. Нескончаемая. Сжимаю пальцами апельсин. Сок брызжет во все стороны.

– Ты что творишь? – взревел этот дикий вепрь, схватившись за глаз. Попала я что ли? Надо же. Впервые в жизни.

– Ой. Простите. Но я предупреждала, – ха, будет знать этот самоуверенный индюк. – Кстати, вы бы елочку поправили. Она криво стоит. Мой папа обычно подкладывал под ножки подставки книжки. Только аккуратно, чтобы не упала.

Да, папа подкладывал. Капждый день корячил бедную елку. Потом они ругались с мамой. Потом срывали злость на мне, потому что мой брат тогда еще был младенцем. А потом… папа сбежал, прямо перед боем курантов. Выскочил за дверь семейного гнезда и только его и видели.

– Лучше бы он был аккуратен в другом, – зло буркнул Егор. – Может тогда бы у него лучше получилось. Слушай. Ты такая зануда в кого? В папу своего бракодела? Или были другие родственники с неполным набором хромосом? Какие книжки? Ты берега то не путай. Я и так весь вечер, как рыжий на ковре.

– Пап, ну ты чего? Ну весело же. Я помогу. У меня и книжек куча. Я их уже прочитал все, – Ванюшке все в радость. Заскакал возле отца, у которого сейчас, кажется дым пойдет из ушей и из носа.

Утку я ставлю в духовку. У меня есть немного времени, чтобы выдохнуть, пока рычащий на все лады, злой Бармалей, регулирует чертову громадную елку, больше похожую на лешего, которого насильно приволок в дом еще более ужасный монстр, зад которого, обтянутый спортивными брюками, задорно торчит из еловых лап.

«Как орех» – мелькает в голове дурацко-пошлая мысль, от которой я краснею как дура.

– Па, ну чего ты. Вот сюда надо. Она теперь в другую сторону заваливается, – Ванюшка подполз к отцу, и советует. Да уж, такой перфоманс не часто увидишшь. – На тебе еще книжечку.

– Вань, – голос огра сейчас звучит глухо и как-то болезненно. Странно звучит, будто кто-то придушил огромного великана. – Это же книга про кролика. Ты же не расстаешься с ней? Ваня…

– Пап, ну я вырос уже. И мама… Она же всегда радовалась Новому году. И книжечка эта волшебная, она говорила. Я вот что подумал, я ее под ёлочку положу, и тогда Ника останется у нас точно. Понимаешь? Мама бы хотела, чтобы у тебя ледышки из сердечка выпали. Понимаешь?

– Ты…

– Прекрасно стоит елка, – с видом жизнерадостной идиотки провозгласила я, хотя в душе у меня сейчас творилось такое, что словами не передать. И игла колючая в сердце впилась. – Пора стол накрывать. Скоро наступит Новый год.

– А я можно тоже буду накрывать? – вынырнул из под лесной красавицы мальчишечка. Боже, боже мой. Что же с ними такое произошло, что так сломало?

– Конечно. Ты поставишь салат в центр стола, и разложишь приборы. Ты же знаешь, как правильно?

– Да. И папа тоже будет помогать. Да, папа? И надо хлебушек не забыть. А еще…

– Прекрасно, но сначала переодеваться в праздничное и чистить зубы, – я улыбнулась, глядя, как малыш бросился исполнять мои дурацкие приказы.

– Спасибо, – буркнул огр. Я аж онемела от неожиданности. Услышать от зла во плоти волшебное слово я совсем не ожидала.

– Слушайте, я никак не могу вас раскусить, – ошарашенно вякнула я, глядя в глаза великана, которые сейчас были совсем не ядовито ехидные. В них сейчас плескалась адская усталость.

– Не надо меня кусать, – мгновенно превратился он снова в насмешливого хищника. – У тебя вон какой аппетит, судя по стати. Ты кусать то не привыкла, поди заглатываешь целиком.

– Да уж. Знаете, когда вашу злобную сущность побеждает человеческая, вы становитесь даже симпатичным.

А ты всегда бородатая не баба, хмыкнул мерзавец Егор.

– Вот и поговорили, – вздохнула я, принюхалась. Черт, утка… Хотя… Горелая птица не пахнет… Порохом и химозой. И дым бы от нее валил совсем не черный. Что-то завсвистело там. где совсем недавно скрылся Ванюшка, зашипело…

– Твою мать, – проорал огр и метнулся в сторону кухни. Я ломанулась за ним, забыв про боль в щиколотке, да и вообще обо всем на свете.

Глава 10

– Там, там, Бальбось, узясь. Я хотеля ему не лязлесить, а он, – выскочила нам навстречу одна из горничных, больше похожая на кочегара, отстоявшего суточную смену. – А потом как взольвалесь. И… Узясь, узясь. Уволняться я. Это зе не дом, а стлясьная ужася.

– И ты свалила? – взревел великан. Я бы на месте бедолаги пылью рассыпалась от ужаса. Но женщина просто склонила голову. Дать бы ей по ее башке. Но некогда мне сейчас было.

Мое сердце, как мне показалось, остановилось. Я бросилась в клубы дыма, задыхаясь от страха и вони. Тишина в кухне стояла гробовая, и я чуть не взвыла от ужаса, стянувшего мою душу ледяными путами.

– Ванечка, – позвала я, и тут же закашлялась. – Ванюша, милый. Скажи хоть словечко.

Судя по звукам, и громкому топоту, Егор тоже метался по кухне. Стало очень холодно, скорее всего хозяин дома распахнул настежь окно, плиту выключил. Паника… точно, она стала отвратительно липкой, когда я увидела мальчика, лежащего на полу, словно кукла. Ванька молчал, только таращил испуганные глазенки и тихонечко поскуливал. Жив. Слава богу.

– Я хотел праздник, салют хотел. Чтобы громко и весело, – тихонечко всхлипнул ребенок. Я свалилась перед ним на колени, попыталась поднять. Дым начал рассеиваться, а ледяной сквозняк замел по полу. Бедный малыш наверное заледенел. Ухватила легкое тельце. Рука стала влажной и липкой, запахло металлом, и я только теперь поняла, что пижамка на плече мальчишечки набухла и поменяла цвет.

Дышать. Через нос. Раз-два-три. Главное не ахнуться в обморок. Сейчас нельзя.

– Дед Морозиха, где ты? Ты нашла подрывника? – словно гром прогремел над моей головой яростный возглас. В глазенках Ванюшки заплескалась паника.

– Егор, мы тут. Скорее. Ванечка ранен, – простонала я, борясь с дурнотой и головокружением. Ну да, я такая большая, но крови боюсь с детства. А сейчас я умирала от ужаса совсем не от вида чертовой крови, а от того, что бледное личико малыша скривилось от боли и едва сдерживаемых слез. – Егор, ну где же вы?

– Тут.

Вот сейчас мне стало еще страшнее. Голос у вепря дикого стал шелестящим и мёртвым. Словно дерево сухое со мной заговорило. Из страшного спектакля про белочку, потерявшую гнездо с бельчатами. Господи, какая дурь лезет в голову.

– У него плечо. Егор, вы слышите? – уставилась я на мужика, явно в ступор впавшего. Егор на себя сейчас был не похож. Глаза стеклянные, лицо перекошено. – Да отомрите же вы, черт бы вас подрал! Вы же врач, вы говорили. Лю, – истерично заорала я, понимая, что ничего не добьюсь от огромного, окаменевшего болвана. – аптечку принеси. Скорую вызови, да помогите же!

– Я не врач. Не врач. Новый год. Снова, – словно в бреду забормотал Великан.

Черт, и эти тени исчезли. Да и скорая в такую погоду вряд ли проедет в этот медвежий угол. Надо спасаться самим. Спасение утопающих… Что же делать? Что мне делать? Я же просто актриса погорелого театра. Даже по ОБЖ у меня всегда была твердая тройка.

– Папе страшно. Мама… – залепетал мой мальчик. Мой.

Я вскочила на ноги, подлетела к ошалевшему горе папаше и со всей силы залепила оплеуху по растерянно-бородатому лицу. Вложила в удар весь свой страх, всю ярость. Ослепла от злости и бессилия.

– Ты что, булка, ты что ох… – взревел огр. Но, хоть в себя пришел, снова стал похож на медведя шатуна. Взгляд стал осмысленным, и то слава богу.

– Это вы, по-моему, ох… обалдели. Давайте вы потом меня казните, умоляю. Там Ванечка, и он ранен, слышите вы? Егор, вы же врач.

– Был когда-то, – снова начал бледнеть «храбрый» берсерк. – Два года назад. Я не могу, Ника… Не могу еще и сына… Я уже потерял жену.

– Папа, все хорошо. Мне не больно почти, – прошелестел Ванюшка. Надо его с пола поднять, нужно перенести на диван, переодеть. А я не знаю, можно ли его перемещать. Лучше бы я в мед пошла, как мама настаивала. Лучше бы… А малышу больно. Я же вижу, как губки кривятся.

– Егор, послушайте, вы можете и сына потерять, пожалуйста, – горячечно шепчу я, пытаясь достучаться до этого балбеса. Время. Драгоценное, утекает, словно песок сквозь пальцы. – Да возьмите же себя в руки, вы же мужик, в конце концов. Или вы мужик только над женщинами глумиться?

– Что? Ты берега то не…

– Вот так, зафиксируйтесь в своем нормальном злобном состоянии и идите сына осмотрите, пока я сбегаю за аптечкой. Где она кстати? И я бы, на вашем месте, разогнала к чертям собачьим вашу прислугу.

– Ты не на моем месте, учит меня баба, которая в навигаторе не может вбить адрес без ошибкине свались ты нам на голову, ничего бы этого не произошло, – прорычал Егор и наконец опустился на пол возле сына. Я выдохнула, глядя, как он легко разорвал ткань пижамки на плечике Ванюшке. Мальчик тихо застонал. Плевать на тупые обвинения, пусть главное малыша вылечит. Пусть. Хотя, он ведь прав. Я вечное недоразумение.

– Терпи, ты же мужик, – прохрипел огр, голос его сорвался. – Ника, аптечка в кладовке под лестницей. И там же сумка, кофр медицинский. Спирт в шкафчике. Не в этом. Да. Чуть левее. Вата. Подай. А теперь за сумкой. Быстро.

Я бросилась исполнять короткие приказы. Это мне дало возможность хоть немного отвлечься от страха. «Теперь все будет хорошо» – словно мантру повторяла я себе под нос, пока бегала до кладовой.

– Пап, я не хочу укольчик, – хныкнул Ванечка, когда я наконец-то приволокла неподъемный баул.

– Ну, за каждое свое действие необдуманное приходится отвечать, сын, – сейчас голос Егора звучал спокойно. Я засмотрелась на его руки. Пальцы сильные, длинные, профессионально колдовали над раной, которая оказалась не такой уж и страшной. – Ты скажи, как ты умудрился из сейфа ружейного свистнуть патроны? И на фига их в духовку бросил? Это ж додуматься нужно было.

Я наконец огляделась и замерла с открытым ртом. У встроенной духовки вырвало крышку, напрочь. Мебель повело, местами расщепило дерево. Потолок кухни стал черным. Стены… Капец утке. Да и черт с ней. Главное все живы.

– Ну. Ты же ключик убрал в стол, а я видел. Пап, я не хотел. Я весело чтоб хотел.

– О, да, нам с Никой было капец как весело. Чуть не уписались от радости, буркнул Егор. – Да ведь, не баба? Удар у тебя, конечно, носорога скопытить может. На охоту тебя можно брать смело, на медведя. Ты его голыми руками уработаешь. Кстати, морда у меня не казенная, вообще-то.

– Вообще-то, когда в доме ребенок, нужно потенциально опасные вещи прятать так, чтобы он не мог их найти, – вредно буркнула я. Нашла время читать нравоучения. Да и непедагогично при ребенке, блин, учить его отца жизни.

– Куда бы мне тебя спрятать? Ты опаснее тротиловой шашки, – скривил губы неблагодарный Варвар, легко поднял Ванюшку на руки и понес в холл. Я засеменила за ним.

Глава 11

– А мама мне пела песенку. Про котенка и щенка, которые уронили елку. Мама была хорошая. Но папа ее ругал, потому что она…

Глазки у Ванюшки слипаются. Он маленький и смешной. Свернулся на диване калачиком, как котенок и заснул.

– Укол действует, – буркнул Егор, и продолжил обгладывать полусырую утиную ногу. Впервые в жизни у меня утка получилась такая. Сверху уголь, внутри живая. – Пусть поспит. Сон лечит.

– Да, а я думала врачи. Вы молодец, кстати. Может его в детскую отнести? – вздохнула я. Крошечный мальчик на огромном диване выглядит странно и ему наверняка телевизор мешает, который тихо бубнит какие-то глупые новогодние песни, на экране калейдоскопом сменяются радостные лица празднующих людей. Они в самой гуще событий. А мы… Мы затеряны в снежном вихрящемся безумии. Камин потрескивает уютно. И я вдруг осознаю, насколько устала.

– Нет, за Барбосом надо понаблюдать. Вкусно, кстати, – он что, шутит? Или очередной виток безудержного ехидства, в котором он весь вечер упражняется надо мной. – Я утку не ел сто лет. И оливье… Ванька прав, готовить ниндзя эти не умеют. Вечно у них какая-то параша пересоленная или острая, что аж в туалет страшно идти.

– Очень увлекательно, – вздохнула я. – Особенно про поход в уборную. Слушайте, метель вроде утихла и мне… Пора.

– Вот ты неугомонная, – его страшно меняет улыбка. Просто удивительно, как может простое проявление нормальности сделать из угрюмого бородатого буки красивого мужчину. – Утром тебя сам отвезу. И тачку твою дернем. Ты же говорила, что завязла.

– А что за песня про котенка и щенка? Ну, про елку, сваленную? – спросила я, бросив взгляд под огромную лесную красавицу, где вальяжно расположились два огромных пса. – И почему вы ругали жену?

– Шампанское будешь? – огр снова огр. Взгляд стал колючим и непрошибаемым. Того и гляди снова на себя малахай свой натянет и топор в руку возьмет. Ну вот что я лезу вечно? Ясно же, что тема запретна. Что Егор просто выжжен изнутри чем-то, что случилось два года назад в этом доме, полном призраков прошлого и полупрозрачных таек, прости господи.

– Я не пью, – ну да, не понимаю радости от алкоголя, да и невкусно мне.

– Умница. Я тоже не пью… Два года уже сухой. Шампанское детское. Ваньке брал. В городе был на днях, подумал, что лишать ребенка праздника не имею права, но перебороть не смог себя. И если бы ты не приперлась…

– Вы неисправимы, – улыбнулась я, принимая бокал из огромной великаньей лапы. Дотронулась пальцами до раскаленной кожи случайно и вздрогнула как от удара током. Страшно пить захотелось. Во рту пересохло, словно я всю эту ночь моталась по раскаленной пустыне.

– На том и держимся. – хмыкнул Егор и залпом осушил свой фужер. – Слушай, у меня предложение.

– Боюсь даже представить.

– Я тебе заплачу все, что ты должна была получить. И оплачу эту ночь до утра, а ты…

– Боже, ну почему вы вот такой? Все одним словом можете испохабить. Я не такая, ясно?

– Не какая? – удивленно уставился на меня варвар. В его глазах снова заплясали черти. – Я, знаешь, тоже не такой. Ну и не в моем вкусе ты, если это то, о чем я подумал. Я баб воздушных люблю. Не в смысле тех, что на воздушный шар похожи. Ну, ты поняла… Так что, возмущение твое праведное не в жилу. В общем, просто подари нам с сыном праздник, получишь денежек, порадуешь мамулю свою. Я так понимаю, семейка у тебя та еще, если ты не особо стремишься праздновать в ее кругу. И, кстати, телефон твой я отключил, а то он раскалился от звонков. Трещал и трещал, у меня аж зубы свело.

– Да какое вы право… Да… Мама наверное моя с ума сходит. Вы просто… Злобный, зловредный, лохматый горный гоблин. Вы… Хамло. Шар ему не нравится. А мне, может, шапка ваша не нравится. И вы в целом. И…

Егор смотрит на меня с неприкрытым интересом. Бровь приподнял, руки сложил на груди. Черт, умею я эффектно обо… обделаться. Но в целом то он прав, праздновать в кругу семьи я давно не люблю. Никогда не любила. Лучше уж тут, в компании зла во плоти и малыша, который должен наконец получить свой праздник.

– Так что? Где там ксилофон твой?

– А у вас майка вся в крови и дырявая. Говорят, в чем новый год встретишь, таким он и будет. Судя по вам, вы будете просить милостыню на паперти. Подождите.

Мешок свой я нахожу в прихожей. Он валяется возле лестницы, украшенный отпечатком огромного ботинка. Надо же, что-то новенькое. Халат на заду Борюсика каждый год таким узором украшается, но чтобы подарочный мешок… Неужели я так взбесила хозяина этого замка? Ксилофону то, похоже, крышка. Эх…

– Это что?

Я протягиваю опешившему варвару свитер, который купила брату. Должен подойти. Димка, ну брат мой, тоже крупный. Только у него пузо и жир, а у моего мучителя гора мускулов, которыми он сейчас играет совсем не от восторга, как я понимаю.

– Подарок. Померяйте, это хороший свитер. Шерсть пятьдесят процентов, – я дура, точно. Какая шерсть? Наверное та, которой он меня внутрь вывернет прямо сейчас.

– То есть весь следующий год, по твоим приметам, я буду оленем? Это лучше, чем бомжом ты считаешь?

– Почему только следующий? – ооооо, ну все. Чичас меня будут бить. Возможно даже ногами.

– Ты бессмертная? – прорычал дикий вепрь.

– Ну да, я же Дедморозиха. Ой, надевайте не копырьтесь. И, между прочим, ксилофон вы сломали. И кто вы после этого, если не…

– Олень!? – взревел Егор, вскочил со стула, на котором сидел. Не вскочил, даже. Взвился, бешено тараща свои синючие глаза.

– Вы сами сказали, заметьте, – пискнула я, и ломанулась куда глаза глядят. Интересно, если я за диван просочусь, как быстро он меня оттуда выколупает?

Глава 12

А свитер с оленем ему идет. Рукава, правда, коротковаты, но цвет зеленый, в сочетании с рыжими волосами и бородищей встопорщенной, гармонирует невероятно.

– Довольна? – насупил брови великан, так посмотрел на меня, что захотелось рассыпаться прахом и утечь сквозь доски пола.

– Очень. Если бы вы еще улыбнулись, то даже сошли бы за душку, – хмыкнула я и взгромоздилась на уродский барный табурет, который как-то очень неприятно подо мной закачался.

– А может мне еще гопака сбацать? А что, в этом свитере я бы порвал все танцполы районного дурдома.

– Вы себе льстите.

– Слушай, не баба, а ты танцуешь?

– Да? – я уставилась на огра с удивлением, ожидая какого-нибудь подвоха. Ну типа «Девушка, вы танцуете? Да. А я пою» и дальше безудержный издевательский хохот. Ну нечто подобное, в общем. В стиле бородача, который прищурившись сейчас смотрит на мою ошалевшую персону.

– Сто лет не танцевал. Мадам, позвольте…

– Между прочим, мадемуазель, – вякнула я, и задохнулась от того, что он резко дернул меня за руку, сорвал с чертовой табуретке и прижал к себе. Как то уж слишком тесно прижал, без пиетета и соблюдения социальной дистанции. И пахнет он елкой и деревом и свечным воском и… Лимонадом, эльфы его раздери на подарки.

– Нашла чем хвастаться, – прошептал этот коварный тип гражданской наружности. Щеке, на которую его дыхание попало, стало жарко ужасно.

– Пусти.

– Фиг тебе. Я плясать желаю. Танго умеешь?

– Чего?

– Танец такой, страсти и огня. Его еще раньше в пкубличных домах танцевали. Рррр.

– Буду кричать если что.

– Разбудишь ребенка, – рыкнул нахальный варвар, и подтолкнув меня к столу, вырвал из стоящей на нем вазы алую розу на длинном стебле? Так, еще немного и… Ведьмячья ночь. Я определенно попала в преддверья ада. И сам Везевул меня сейчас таскает по комнате, как деревянную болванку.

– И тогда вы меня высечете шипастой розгой?

– Слушай, а ты затейница. А по виду и не скажешь, – хохотнул мой мучитель. – Все печки такие горячие, или только те, у которых заслон закрыт?

– Слушайте…

– Расслабься, всем бабам нравится со мной танцевать. Я такой душка, ты сама же сказала. Хотя… Ты же не баба.

– Егор…

– Тише, – варвар он. Сто процентный. Сунул мне в приоткрытый рот розовый стебель, на котором не оказалось ни одного шипа. Не дал договорить. Повел в танце, как-то уж слишком умело. Я онемела от неожиданности, поддалась его движениям. Чертов танец, какой-то животный, головокружительный. – Лю шипы срезает, – шепнул огр, и перехватил из моего рта зубами проклятую розу.

Музыки не было. Только тихое завывание вьюги за окном, и треск дров в камине. Лед и пламя. И головокружение, и осознание того, что я все таки не жила, наверное, пока тут не казалась. А теперь вдруг поняла смысл гребаного бытия. Тишина и движение двух людей, слившихся в странном единении. Чужих людей. Хотя я уже начинаю сомневаться, что раньше не знала этого человека в дурацком свитере.

– Ну вот, а ты, дура плакала. Даже юбочка не помялась, – я и не поняла, что бешеное движение прекратилось, и я уже просто стою посреди комнаты, находящейся между небом и землей.

– Вы танцуете…

– Как бог?

Я не знаю, что и ответить. Эта насмешка его вечная, снова лезет сквозь маску нормальности. И я понимаю – это какая-то защитная реакция. Но на что? Я же не могу вызывать в таком самце сильных эмоций. Он прав, я нелепая и слишком неудачница. И вообще…

– Свитер и вправду дурацкий, – глупо прошептала я. – И мне надо мамуле позвонить.

Не надо. Просто надо как-то вырваться из странного сомнамбулического состояния, в которое меня ввел совсем мне незнакомый Егор.

– Меня жена научила танцевать, – его настроение меняется, словно морская погода. И тень сейчас набежала на лицо, похожая на грозовую тучу. – Она любила. Динка была из балетных. Пока ее не выперли оттуда за…

– Послушайте, вы не обязаны… – лепечу я. Ему больно, и мне передается эта его свербящая боль, словно по нервным окончаниям, которые все еще гудят от бешеного страстного танго.

– Мне надо это, наверное. От чего-то кажется, что ты не просто так салилась на мою голову. На наши с Ванькой. Освободить пришла.

– Он, кстати, хочет борща с пампушками. Ваш сын великое чудо, – я пытаюсь уйти от исповеди великана? Почему? Может просто не хочу видеть его душу? Так ведь мне будет проще потом, уже утром, когда я навсегда уйду отсюда, из сказочной избы затерянной в темном вьюжном лесу.

– А ты умеешь?

– Конечно. Все женщины… – я не права. Я должна его выслушать. Видимо для этого я тут и вправду. Так случается, подарки дед мороз дает людям разные. Порой не те, что они просят. Мне он подарил иллюзию того, чего у меня нет, и не будет никогда. Егору – возможность освободиться. – Ваша Дина не умела, да?

– Он у нее получался ужасный. А Барбос просто уже не помнит… Все, что он о ней знает намечтано и додумано. И песню про щенка ему пела няня, а книжку про кролика нарисовала моя мать. Дина предпочитала ему компанию удовольствий.

– Но он же волшебный, – я улыбаюсь, вздрагиваю. Мы давно не проверяли малыша, вдруг он проснулся. Или повязка слезла. – Егор, я схожу, посмотрю Ванюшку.

Он молча поднимается и идет за мной. Я слушаю шаги за спиной, размеренные и спокойные. И точно знаю, что в этом доме все будет правильно, пока его хранит огромный великан.

Глава 13

И вывихнуто плечико у бедного кузнечика…

– А я давно не сплю. Лю приходила, печенье принесла с пожеланиями. Красивое. Но невкусное. И буковки в нем непонятные были. Я знаешь, испугался вставать. Подумал, вдруг ты исчезла, – Ванюшка вдруг обнял меня порывисто и резко, чуть поморщился от боли.

– Я не могла уйти. Мы танцевали, прошептала я в сладкую макушку.

– Папа танцевал? – задохнулся малыш. – Ты точно волшебная.

– Я обычная. У волшебников все правльно, а у меня…. Даже подарка для тебя у меня нет, – вздохнула я. И Дед Мороз из меня получился фиговенький. Даже проклятый ксилофон не уберегла.

– Как это? Ты же мой подарок. Я же загадал? Наш с папой, – улыбка у Ванюшки такая открытая, светлая. А я сама себе становлюсь противной. Приперлась в чужой дом, дала надежду маленькому мальчику. Сама того не желая. И этот бородатый Варвар, который, кстати, копия Дед Мороз, только в молодости. Наверняка добрый волшебник был вот таким: огромным, сильным и бородатым. Только не сломанным… И мне его несказанно жаль, хотя, жалость моя, наверняка, ему нужна, как Бантику пятая нога или второй обрубок хвоста. И во всем виновата только я. Потому что дура невнимательная и растыка. Права моя мама, я только всегда все порчу. И уклад этой волшебной избы я нарушила, вот так просто, потому что…

– Лучший мой подарочек, это ты, – хмыкнул Егор, стоящий за моей спиной. Тоже мне, серый волк. – Слушай, Ника. Или как там тебя…

– Ляся, – ну не дура, а? Нашла кого жалеть. Он же меня проглотит не подавится. А я сижу, сопли развесила.

– Там метель то кончилась.

– Намекаете, что мне пора? – в глазах Ванюшки гаснут искорки. Того гляди заплачет.

– Намекаю, что скоро куранты бить начнут. И предлагаю выйти на улицу и посмотреть, как Дед Мороз летит по небу на санях, из которых ты вывалилась, – он не злой сейчас. Наоборот, в глазах пляшут снежинки, наверное. Искристые и совсем не колючие. Странный он, ночь странная. Только маленький мальчик в этом безумии как оплот нормальности.

– А Ванюшке можно? Ну… После ранения, и вообще, – пролепетала я, не зная, куда деться от этого взгляда мужского. Оценивающего и задумчивого.

– Можно, конечно можно, – заскакал на диване малыш. Он такой красивый и трогательный. Он настоящее чудо, жаль что не мое. И такого счастья у меня не предвидится, если только добрый волшебник, за то что я ему помогала всю эту новогоднюю ночь, не свершит чуда какого-нибудь. Но на это надеяться глупо. Деда Мороза же не бывает.

– Нужно, – пробасил Егор, и натянул на голову подпаленный малахай. Боже. Что у него за тяга к этой шапке ужасной? – Лю, Лю, твою… снежинку. Где ты шляешься? Уволю к чертовой бабушке, – проорал он оглушительно. – Барбоса собери на прогулку. И шапку его фамильную не забудь. Лю…

Тень появилась из воздуха, взяла за руку недовольного мальчика и утащила куда-то. И мне страшно стало, что эта женщина странная его забрала. Захотелось следом броситься. Не понимаю ничего, чужой ребенок, а я готова за ним идти на край света и…. О, нет. Не надо таких фантазий опасных. Бородатый огр утром не превратится в душку принца. И я из тыквы не стану Золушкой. Как это ни прискорбно. Ночь закончится и все закончится. Так и будет.

Я вздрогнула, но не от странно радостного великаньего вопля, а от вибрации телефона в моем кармане. Ну да, я убрала мобильник в карман, чтобы всякие там огры не распоряжались моей жизнью. Я бездумно достала трубку. Нажалана зеленую трубку и…

– Ты где? Что там творится у тебя? – впился мне в ухо голос мамы. Черт, зачем я ответила? Может, был прав хозяин лесной избы, когда отключил мой телефон? Он был точно прав, как это ни погано признавать. – Николетта. Что молчишь?

– Мама, я… так вышло, что я не могу приехать, – я снова мямлю, как и всегда, когда говорю с мамой. Ненавижу себя за это. Но ничего не могу поделать.

– Ты завела мужика? Без брака? Предпочла его общество семье? Так, все, это пора прекращать. Ты катишься по наклонной. И квартиру бабушкину превратишь… В общем, после нового года Дима переезжает в твою нору, а ты будешь жить у меня. Хватит уговоров, мне надоело. Ты непутевая. Превратила бабушкину квартиру в вертеп. Вся в отца своего поганца. Слава богу Димочка…

– Мама, я просто… И квартиру эту мне бабушка… И…

Я жалкая. И сейчас варвар смотрит на меня с жалостью. Пусть засунет свою жалость… Черт. На него то я почему злюсь?

Он куда пошел? Почему так близко сейчас стоит? Он что, все слышал? Черт, я же на громкой связи. Оооо, еще глупее я не могла бы выглядеть.

– Вы что себе позволяете, – зашипела я, вцепилась в телефон, который он легко вырвал из моей руки. – Не смейте, или…

– Или что? Зальешь меня соплями? Или съедешь из своей квартиры? Слушай, ты зубы то хоть раз покажи. Ты же печка, мать твою, а ведеь себя как пирожок с «поветлой», – тихо прорычал Егор, зажав трубку огромной лапищей. Оскалился, приложил мой дурацкий розовый телефон к уху. Аппарат в его руке смотрится словно кукольный, ей-богу.

– Здравствуйте, мама, – рявкнул так, что у меня от страха волосы дыбом встали по всему телу. Псы под елкой зарычали и напряглись. – Мы вот тут решили, что квартира для вашего сына жирновато. Да, мы с Никой. Нет, не Николь, она Ника. Правда? Ну это ничего, решаемо. Так вот, мы решили квартиру то продать. Да. Что? Ну да. Непосредственно под мостом. А что? Куда деньги? Я из проиграю в казино, наверное. Нет? А я в подпольном. Ну и что, что Димочка… Засудите? Да пожалуйста, под мостом то брать все равно с меня нечего.

– Что вы творите? – простонала я, попыталась выхватить трубку у варвара. Который сейчас смешливо зол. Аж кипит как чайник. Он отмахнулся от меня как от мухи, выронил мобильник, который разлетелся на мелкие осколки. Я свалилась на пол на колени и всхлипнула. Нет мне не было жалко телефона. Я вдруг увидела со стороны свою чертову жизнь.

– Я теперь понял, почему ты такая, – рявкнул огр, совсем не зло. – Не рыдай, телефон я тебе куплю, а вот самооценку…

Глава 14

– Вы, вы, ты… Полная шапка… – я задохнулась от яростного негодования. Да кто он такой. Чтобы вот так лезть своими грязными унтами в мою чертову омерзительную жизнь. И самое поганое, что он ведь прав.

– Ну, ну, продолжай, даже интересно, чего я полный малахай, – хмыкнул этот нахальный мерзавец, глаза сузил, и веселится, гад такой, хотя ситуация то совсем не располагает к веселью. Я лично сейчас просто лопну от чувства какого-то идиотского бессилия.

– Злости и ехидства вы полный малахай, – ну вот, я снова блею. Сдулась, как пробитый воздушный шарик. И усталость навалилась, как и всегда, когда я опять не отстояла свои убеждения.

– И чего ты к шапке моей примоталась, не баба? Я то зло, но как бы этого особо и не скрываю. Я не притворяюсь зайкой, и не обманываю глупых печек. А вот ты… Ты вся такая из себя альтруистка, мальчика чужого пожалела, отца его придурочного, типа вся из себя самодостаточная, сильная и независимая не баба. А на деле просто нюня и тряпка. Поэтому из тебя все веревки вьют. Ты слабачка. И даже эта чертова моя шапка тебя бесит. Но ты не можешь ничего изменить. Потому что у тебя кишка тонка. И твои родственнички трутни так и будут у тебя сидеть на горбу свесив ножки. Иди, отдай им квартиру, играй тупые роли, глотай, что тебе не платят за сделанную работу. И знаешь что? Скорее бы утро.

– Кишка тонка? – я сказала это спокойно. Ну да, я слабачка и лохушка. И квартиру у меня, скорее всего отберет мама, и печку я буду играть до старости лет. Но позволить надо мной глумиться какому-то зажравшемуся, самодовольному дикарю, с повадками лесоруба из злой сказки не могу. Я даже и не поняла как оказалась возле ошалевшего Егора. Содрала с его головы проклятый малахай и ломанулась к балконной двери. Еще, кажется, улюлюкала при этом глупо и громко. Но это у меня уже смазано в памяти, потому что я даже не поняла как оказалась на заваленном снегом балконе, по пояс в чертовых снежинках, растрепанная как фурия. Холод меня привел в чувства. Ноги, на которых у меня остались одни шерстяные носки огромного размера, выданные мне в самом начале безумной ночи радушным хозяином, намокли, а проклятый малахай… Я скинула его с чертовой террасы. Господи. Я дура, он прав. Дурища чебурища. И он меня сейчас убьет, кажется. И не найдут меня в этом замаянном лесу никогда в жизни. Это у меня пронеслось все в голове, вместе с картинками прожитой жизни, пока я поворачивалась медленно, без резких движений, как к хищнику, в гробовой тишине, к дикарю. – Я это… Егор, я…

Уставилась в посеревшее лицо, бледность которого страшно сейчас оттеняла всклокоченная борода. Нет. Он не зол, он… Напуган? В ступоре. Черт. Вот сейчас мне тоже стало страшно.

– Уйди оттуда, – просипел великан, со свистом, будто у него где-то нипель ослаб. И он стал похож на сдувшийся батут в детском парке развлечений.

– А вот фиг тебе, иди и достань меня отсюда. Что, тонка кишка? Нежный. Боитесь копыта замочить? – словно черт меня дергает, ей-богу. Ну почему? Что я за дура? Наоборот двинула к парапету кованому. Я высоты то не боялась никогда. А тут и этаж то всего второй. Он не пошел за мной. Я это чувствую. А еще ощущаю повисший в воздухе ужас.

– Ника, пожалуйста, – прохрипел Егор и начал оседать на пол. Черт, да что происходит. И на лице его появился такой ужас, что я пожалела сейчас о своей тупой лихости. Я же не такая. Он прав, я совсем не такая.

– Егор, эй, это, вы если из-за шапки расстроились, я сейчас за ней сбегаю. Вы меня слышите? – великан сидит на полу, глаза стеклянные. Только этого еще не хватало. Я сломала несгибаемого огра? Я дура. Набираю в руку пригоршню снега, и прикладываю его ко лбу хозяина дома. Он перехватывает мою ладонь, прижимает сильнее к своему лицу.

– Ты все таки выдра, я был прав, – хмыкнул он вымученно.

– Ну слава богу. Вы в порядке, – клещи, сжимающие мою душу ослабляют хватку. – Улыбнитесь.

– Это еще зачем? – он – снова он. – Что, какие-то новые приколы у тебя, дедморозиха?

– Ну, проверка на инсульт. Я уж подумала…

– Боже. Чушь какая, – хмыкнул огр и резко вскочил на ноги. – начитаются тырнетов, и все эксперты. На фига врачи всю жизнь учатся, черт его знает.

– Но вам было плохо. Вы посерели аж.

– Прости, что напугал. И вообще. Ты права, твоя жизнь – это твоя жизнь. Я не имел права лезть. И пожалуйста, закрой чертов балкон.

– Там что-то случилось?

– Где?

– Ну, на этой террасе? Там что-то произошло?

– Там я умер, – поморщился великан. – Это все? Ты же знаешь, какая оказия случилась с любопытной Варварой на рынке, не баба?

– Вот скажите, почему вы всегда вот такой? Я понимаю, за этой дурацкой бравадой вы боль прячете. Может лучше все это не держать в себе? Может нужно…

– Слушай, я заплатил кучу бабок мозгоправам. И они не помогли. А тут приперлась в дом не пойми кто, и я исцелюсь? Ты очень высокого мнения о себе, плюшка.

– А мне кажется это вы слишком себя привыкли жалеть? – вот сейчас он меня точно загрызет. Оскалился, как волк-зубами щелк. Проглотит не подавится.

– Да пошла ты.

– Отлично. И пойду. Вернусь на балкон, мне там понравилось. Тем более, что дверь я еще не закрыла.

– Что ты за такое существо? – простонал Егор, ухватил меня за руку, дернул на себя. Я впечаталась в широкую каменную грудь, вдохнула аромат мужчины, и…

– Ух ты, вы чего тут, целуетесь? – звонкий голосок Ванюшки разрушил что-то. Я отскочила от дикаря, в глазах которого сейчас снова плясали черти, только какие-то другие, не злоехидные. Совсем другие. Он задумчиво глянул на меня и отвернулся к сыну.

– Шапку я потерял. А Ника меня успокаивала, – хмыкнул великан и молча пошел к выходу из комнаты.

Глава 15

– Что? – спросила я у Лю, застывшей в центре прихожей, словно истукан. Уставилась на мои ноги в мокрых шерстяных носках. На лице ни одной эмоции.

– Хозяина сказяль, сьто вы на улице отблосите коньки, если я не плинесу вам вот это. Смотлю, где у вас коньки. И как ты их отблесись.

– Лю, это просто выражение такое. Отбросить коньки, значит замерзнуть до смерти, умереть.

– Аааа. Только я не Лю, я Чень. Лю уехаля домой давно. Сесть месяцев пелед. Вот, хозяина велеле пеледать. И… Он халесий, хоззяина. Помогает всем. Не злой. Дазе билеты покупает нам домой. И плятит халясе.

Тень сунула мне в руку пакет и испарилась. Странно тут все в этом доме. Странно, как в сказке какой-то снежной. И великан со льдинками в сердце, просто никак не сложит из льдинок какое-то очень важное слово. Волшебное, которое его сделает нормальным.

В пакете белоснежный малахай, огромный и очень красивый. Я аж от восторга замираю, закапываюсь пальцами в пушистый мех. Дорогой и шикарный. Вот только не ношу я натуральные меха. Мне страшно жалко животных, которых убили ради того, чтобы человеку тепло было. И варежки пуховые, тоже цвета снега. Боже. Откуда же в доме буки такие сокровища. Если только… Да нет, все абсолютно новое, это видно невооруженным взглядом. Словно соткано все из инея и снежинок.

– Вот есе. Обуви. Лязмел я угадала? Помеляй, – тень Чень вырастает прямо возле меня. И я от неожиданности вздрагиваю. Сгибается до пола, ставит передо мной унты, или угги скорее. Они тоже оторочены белой овчиной. Как будто подарки сказочного Морозко. – Одевайся, хозяина не любит зьдать.

– А мне он не хозяин, – прохрипела я, натягивая на голову чертову шапку. А если это вещи его жены? Но мне то что с этого? Я же тут случайный гость. Я их не вспомню через месяц, а они меня забудут уже утром. Но от чего же мне так не хочется, чтобы Егор сравнивал меня с той, которая его разрушила? – И где моя шуба?

– Вась халят я викинуть. Он испольтится. Хозяина его блесиль в камина. Сказзяль, сьто ви лягуська квакуська. Там тулуп висит. Его наденьте.

О, черт. С меня теперь Давыдыч еще и за порчу костюма сдерет три шкуры. Подзаработала, блин, елочками. Только головную боль и кучу проблем. И огромный тулуп, в котором я буду похожа на филипка совсем не прибавляет мне никакого оптимизма.

Из дома я вышла через полчаса. Пока подвязалась крест-накрест огромной шалью, чтобы не свалиться об длиннющие полы тулупа, пропахшего огром насквозь и стала похожа на француза плененного под Аустерлицем. Пока натянула на ноги сапожки шикарные, но страшно неудобные. А вы пробовали хоть раз нарядиться матрешкой и обуться? Не пробуйте, у меня бедро свело судорогой. Треснуло пару ребер, кажется, и закружилась голова от сего волшебного действа.

– Упс, – раздался радостный рев великана. Я едва устояла на ногах, получив снежком в распаренную, красную физиономию, выплюнула снег из открытого рта и сто раз пожалела, что не сдохла, пока обувалась. – Ника, прости. Я не хотел.

Да хотел он. Видно же по хитрым глазюкам, что именно этого эффекта он ждал все те полчаса, что я собиралась с мыслями и чувствами.

– Ника, весело же, – выскочил из-за ближайшего сугроба радостный Ванюшка. Я с тревогой посмотрела на мальчика. После ранения он слишком активничает. А его отец огр, совсем не смотрит на то, что шарф у малыша почти развязался, и шапка, тоже малахаистая и дурацкая, съехала на затылок. И весь в снегу ребенок. Но его глазки лучатся счастьем. – Мы с папой начали замок строить. И знаешь что? Он смеется. Папа смеется. И играет со мной, представляешь? Он не играл со мной сто лет. А еще…

– Как твое плечо милый? – мне нужно немного вздохнуть. И вся злость испарилась куда-то. И ледяной воздух, кажется раскаленным.

– Хорошо. Почти не болит. А папа…

– А папа заждался уже, – радостно прорычал Егор, подскочил ко мне и опрокинул меня в снег, сам свалился рядом. – Эй, не баба, ты умеешь снежных ангелов делать? Да расслабься уже, что ты как деревяшка? Кстати, как тебе подарки?

– Подарки?

– Ну да, не все же тебе «дедморозствовать».

Слишком близко он лежит. Пышет жаром, пахнет силой и уверенностью. И я боюсь повернуть к нему голову, потому что… Ну совсем он близко, даже дыхание ощущаю его щекой, которая теперь горит совсем не от того, что я долго собиралась и вспотела как мышь.

– Только не говорите, что эти вещи…

– Ну, обижаешь. Новье. Да и не налезли бы на тебя ее… вещи. Кстати, наряд снегурочки тебе идет больше, чем стремный халат на рыбьем меху.

– Вы не ответили.

– Это все делают мои эльфы, девочка, – хмыкнул Великан.

– У папы ферма своя. И он там сырок сам делает. Вкусный знаешь какой? Я смотрел один раз. Там пахнет, вау. А еще у него там работники, и фабрика. И они там делают сапожки, и шапки, и всякие красивые вещи. И… – Ванюшка аж захлебывается от восторга. И мне передается его озорное возбуждение. И мне и вправду хорошо. – И там зверюшек не убивают. Стригут специальными ножничками, а потом…

– Ванька, ну не интересно это Нике, наверное, – улыбка у варвара сейчас мягкая. С неба начинает сыпать легкий снежок. Это закончится скоро. Потому что долго у меня не бывает хорошо. И небо уже начинает светлеть. А я еще должна сварить борщ.

– Очень интересно, – шепчу я чистую правду. За что же мне такое испытание послал Дед Мороз в самую волшебную ночь? – Егор…

– Ты права, Ляся, мне нужна твоя помощь.

Я смотрю на Ванюшку, который наматывает круги возле огромного снежного кома. Они его с отцом скатали, пока ждали меня. Они есть друг у друга. И все у них будет прекрасно.

– Чем же я могу вам помочь?

– Освободи меня, – его губы близко. Опасно близко. Они кажутся мне отлитыми из раскаленного до бела металла. – Не знаю, кто мне тебя послал, но…

Его губы находят мои. Безумие продолжается. Мне бы вырваться, но я увязаю все глубже и глубже в своем идиотизме. Но как же хорошо.

– Мне надо… Борщ варить. И… Утро скоро. И вообще, все что вы там себе надумали… Это не нужно все. И…

– Да, прости, что-то я… Ника, слушай, мне показалось, что ты меня можешь освободить. Ну, если выслушаешь. Может ты и вправду тут для этого? Я вдругг понял, что не жил до твоего появления. И Ванька… Смотри, как он радуется. А я дурак столько упустил. А тут ты. Ну, случаются же чудеса.

– У нас осталось совсем мало времени, – выдохнула я, в розовеющее небо.

Глава 16

А по борщаму меня всегда бяла пятерка. Даже шестерка. Я никогда не кладу свеклу в зажарку. Тушу ее отдельно с щепоткой сахара и уксусом. Она получается рубиново – красной. И в конце варки я добавляю толченый с салом чеснок и много зелени петрушки. И пампушки обязательно. С чесночным маслом.

И сейчас кухня пахнет так вкусно и уютно, что мне жутко хочется остаться. Но я понимаю, что эти мечты утопичны.

– Останься, – Егор сидит на высоком табурете, уставший и совсем не похожий на злобного огра, которым он был каких-то десять часов назад. Тихо ткают старомодные часы на стене, небольшие бра светят тускло, словно свечи в канделябрах. Свет пляшет и преломляется. За окнами летят легкие хлопья снега.

– Назови мне хоть одну причину, чтобы я согласилась.

– Ванька будет счастлив, – он отводит взгляд. Все понятно. Это глупая затея. И даже обсуждать ее бессмысленно. И он это прекрасно понимает.

– И что из этого выйдет? Мы совсем не знаем друг-друга. Как случайные попутчики в поезде. Встретились, что-то друг про друга узнали поняли и разошлись. И скорее всего мы не увидимся больше никогда. Ты не вспомнишь обо мне, едва за мной дверь закроется, а я… Продолжу жтить, как жила. Но если я останусь, мы сломаем Ваньку. Ты наиграешься в радушного хозяина, а я снова попаду в кабалу, еще более безвылазную, чем с мамой и братом. Я тебе не нужна, Егор. И ты это знаешь.

– Я просто не могу отпустить прошлое. И боюсь… ТЫ когда на балкоон выскочила, я до слепоты испугался. Я испугался, ячто все повторится. Я…

– Ты хотел, чтобы я тебя выслушала. Мои уши в твоем распоряжении. Но о большем не проси, если сам не уверен, что всем нам это нужно, – я улыбаюсь натянуто. Мне не хочется видеть слабость этого громадного хищника. Я хочу уйти отсюда, сохранив в памяти образ ехидного злобного огра. Так мне было бы проще. Но я не могу уйти, не сдержав обещания. Я просто помощник Деда Мороза, и все. И время мое выходит. Мне пора возвращаться из странной сказки в мою реальность.

– Ты права. Но я и без исповеди уже понял, что нужно делать дальше и как жить.

– Она с балкона выпала, да? – он может хорохориться, но я же вижу, что великан все еще болен. У него в глазах отражается душа, искореженная и не верящая в сказку.

– Она пила. Динку из-за пагубной привычки выгнали из бадета. А мне все время было некогда заметить, что происходит с нами. Я работал, карьеру строил. Стал донецентом кафедоы хирургии, до профессора шаг… А она… Ей скучно стало.

– Развые так бывает? Если у нее был Ванька, разве могло стать скучно?

– Я виноват, Ника. Во всем. Порчувствовал себя почти богом, подумал, что мне дозволено все. А она слабой оказалась.

– Ты ее не любил?

– Любил, когда-то. Потом, ну не знаю, я женщину встретил другую, потом еще одну. Новые эмоции, ощущения. И потом, возвращаясь домой я видел невменяемую бабу, от которой тень прежней Динки осталась.

– Она узнала?

– Я узнал. Узнал, что мой сын один остается ночами. Она мне мстила. Глупая несчастная… – горькая усмешка великана похожа на маску. Страшно мне. Боль толчками выходит из каменных губ мужчины, острая и колючая, как ледяные иглы. – Новый год был. Я вернулся домой, пьяный, злой и куражный. Нашел Динку в ее привычном уже состоянии. Она даже не отрицала, что шляется черте с кем по ночам. Я дальше не помню, ослеп от злости… Она выскочила на балкон. А потом…

Я не дышу. Я не могу пошевелиться. На меня словно свалился весь этот многолетний чужой груз. Неужели он…

– Она от меня убегала поскользнулась… Под балконом лежали дрова, куча дров, только привез, не успел раскидать. Перелом шейных позвонков, пневмоторакс. Дина упала неудачно. А я… Я с тех пор не прикасаюсь к спиртному. Я врач не смог ей помочь. И оперировал ее другой врач, потому что у меня руки тряслись, мать их. Ты слышишь, я оказался не светилом и доктором от бога, как мне пели в уши, а обычным трусом и слабаком. Врач, блин, колхозный грач. Она умерла на оперцционном столе в двеннадцать часов ночи, тридцать первого декабря. Я констатировал смерть. Через неделю я уволился из клиники. И знаешь, меня только Ванька немного оживил. А теперь ты пришла, и все перевернула. И я больше не знаю, что правильно, а что нет.

– Правильно не жить прошлым. Ты считаешь, что виноват ты один? Знаешь, очень трудно винить того, кого больше нет. Ты идеализируешь свою Дину. Я банальность скажук, наверное, но в семейных несчастьях виноваты оба всегда. Твоя Дина была слабой и эгоистичной. Она любила не тебя и не сына, хотя я не понимаю, как такое возможно. Она оплакивала себя, и убивала твою к ней любовь. И это не месть была, а обида нереализовавшей свои мечты девочки.

– Она сбежала от меня туда, где я не могу у нее вымолить прощение.

– Оно тебе не нужно, Егор. И спасти ты ее не мог, и ты это понимал тогда, когда не стал оперировать, и понимаешь сейчас. Нельзя спасти того, кто этого не желает. Она ведь не поскользнулась? И не ты ее столкнул, я права? Она хотела тебя уничтожить любым способом, и у нее это получилось.

Он молча отвел глаза. Надо же, я не часто попадаю в точку. Прав был Лев Толстой. Все несчастные семьи несчастливы по своему. Глупая Дина разрушила великана. Слабая женщина, так глупо распорядившаяся своим счастем.

– Проверь Ванюшку, Егор, а я пока доварю борщ.

– Спасибо тебе, дедморозиха. Ты не исчезай только. Я провожу тебя, ну и заплачу, как обещал, – боль из его глаз уходит. И я вижу черную пустоту. Даже сильным хищникам нужно пережить крах трагедии, и перерождение. Он уснет сейчас рядом с сыном, я это знаю. Как знаю и то, что не сдержу слова, которое сейчас дам.

– Конечно дождусь, – улыбаюсь я, а у самой в душе бушует буря, пострашнее той, что завела меня в эту великанью избушку, затерянную во мраке тяжести воспоминаний. И привел в нее меня крошечный огонек, рыжий и трогательный, загадавший желание, чтобы его папа расколдовался и превратился из страшного огра в прекрасного принца. Только вот тыквам невезучим, принцы не светят. А долгие проводы, лишние слезы. – Еще же пампушки допечь надо.

Чесночные булочки доходят в покореженной взрывом духовке. За окнами разгорается яростный рассвет. Мне пора. Я свое дело сделала.

Поднимаюсь в детскую. Два мужчины – маленький и большой, похожие друг на друга как две капли воды, спят и видят волшебные сны.

– Ложкой снег мешая, – тихо шепчу я. Накидываю плед на совсем не страшного и не злого великана. Он улыбается, что-то бормочет сквозь сон. Прижимаюсь губами к бородатой щеке. – Все будет хорошо. Вы будете счастливы.

Спускаюсь вниз, накидываю уже привычный мне тулуп, шапку дареную, рукавички.

– Пока, – треплю по загривку Бантика, который лениво шевелит обрубком хвоста. – береги их.

Дверь закрываю за собой. Под ногами хрустит снег, похожий на сахарные кристаллики. Ели все в инее, красивые и величественные. А щеки жжет от предательских слез. Но сказка закончилась. И я возвращаюсь в свою жизнь. Мама меня ждет, и маленькая квартирка, которую мне подарила бабушка. Я же печка, и мне не положены зачарованные принцы, которым что-то там показалось. Максимум Саня гном, оказывающий мне знаки внимания только в периоды загулов. А еще, я наверное, заведу себе кошку. А сегодня все таки наряжу елку. И загадаю желание. А вдруг…

Глава 17

– И что, ты просто взяла и ушла? Вот так, просто? И денег не взяла, и мужика крутого бесхозного, который тебе предлагал остаться, через посох кинула? – вытаращила на меня глаза Танька. Моя единственная подруга, ну и коллега по совместительству. Ей только везет немного больше. Я печка уже семь лет, а она яблонька. Костюм у нее красивый, с рукавами раструбами и воздушный такой, а в принципе, те же яйца, только в профиль. Ха-ха, как говорит моя мамуля, не яйца красят человека, а человек яйца. Что-то не туда меня куда-то… Это от стресса, точно.

– А что мне нужно было делать? – угрюмо пробубнила я, откусывая очередной кусок от громадной шоколадки, которую мне по словам Танюхи принес зайчик. Боже. Если это Петрович, который у нас играет косого, то это даже страшно. Потому что милый серый зайчишка наш всегда слегка выбрит и до синевы пьян. И косого он играет филигранно, особенно когда петляет по сцене, пытаясь изобразить бегущего от волка, беляка. – Этот мужчина… Ну, он же на меня бы и не взглянул никогда в обычных условиях. Понимаешь? Он другой совсем. И он меня пожалел просто. И мальчик… Ну мы бы сломали его, останься я там. А малыш этого не заслуживает. Он просто маленький ребенок, который сам себе придумывает сказку. Но жизнь реальная, совсем не фантазии. Такой, как Егор не полюбит печку, Тань. Ему подойдет больше индукция, ну или мультварка, на худой конец.

– Зато, кажется, печка искру дала. А потом, ты ведь даже не знашь. какой его этот самый… Конец. Или? – прищурилась поганка Яблонька.

– Дура совсем? – плюнула я шоколадом в нахалку.

– Была бы умная, сейчас бы Офелию бацала где-нибудь в Ленкоме. А ты бы, если бы не тупила и думала о себе, а не о психике чужих мальчиков и правильной судьбе их пап, сидела бы сейчас в лесном особняке, или может лежала бы, что даже интереснее. А там глядишь что и вышло бы. Ну там, залетела, Егора этого за кокушки подтянула и вуаля ты мультиварка.

– Да, но я так не умею. Поэтому, права мамуля. Я ворона и идиотка, – вздохнула я, поднимаясь со стула. – И я сделала правильно все.

– Правильно, так и ходи девственницей. Тебе сейчас сколько? Двадцать восемь? Еще лет пять, и ты этот свой атавизьм сможешь на Сотбис выложить за деньги. Только вот купят ли, вопрос. Оно, знаешь, не вино, со временем в цене только падает. Но зато ты будешь честной и порядочной. Сама ты дура. Ляська. И мама твоя с братцем потому на тебе ездят, как на кобыле, потому что ты блаженная. И слушаешь злобный клекот своих родственничков, а в зеркало не смотришься. Ты красотка, Ляська, а ведешь себя как… Эх, – рявкнула мне в спину уже Танька. Нет, она, может и права. Да точно права, не про красотку, если что. У меня куча комплексов, что уж лукавить. Я такая, какая есть, и никуда не денешься. Но как быть с совестью, которая меня загрызет, если я поступлю неправильно?

Как же я устала. Устала ужасно. Иду по коридорам ТЮЗа, знакомым до оскомины. Танька дура, но в ее словах я услышала самое важное. Мне двадцать восемь, а я ничего не добилась в этой жизни. В личной жизни пустота, в работе перспектив не предвидится. Машину купила, да. Кстати, интересный факт, она и не застряла тогда в лесу. И вышла я к ней очень быстро. А ведь ночью я, как мне казалось, плутала бесконечно. Леший ли меня морочил, или… В общем, я все решила. И теперь иду к кабинету начальника. Финита ля комедия.

– Птичкина, ты какого… – я так задумалась, что чуть не сбила с ног ошалевшего Борьку, виновника всех моих бед. – Слушай, там Давыдыч тебя ищет. Злой, как дракон, только что с клыков ядовитая слюна не капает. Ох, как он меня ставил в позы. Слава богу, он спонсора нашел нашей богадельне. А то бы, наверное, меня уже в живых бы не было. Интересно, кто тот идиот, что решил вложиться в эту дохлятину. Поди с диагнозом богатейчик, иначе нет объяснения. А Давыдыч скот, представляешь, мало того, что не заплатил мне за наши с тобой утренники, так еще и стоимость костюма из зарплаты вычел, и штрафы. А ведь костюм ты промохала, между прочим. У самого денег теперь, костюмы можно нормальные купить, а он над дерьмом трясется. Меня жена колесует, мать его. Ты что не могла меня остановить? Видела же, что я качусь с синей горы. Кстати, у тебя нет шампусика?

– Нет, я ж не пью, – вздохнула я. Борька в своем репертуаре. Но так-то он прав. Вложиться в наш театр мог только совершенно ненормальный. И да, блин, я видела и я снова дура.

Видела. Но как остановить то что остановить нельзя. И как бы мне хотелось, чтобы я потеряла в ту ночь только деньги. Но увы, я потеряла гораздо большее, я потеряла надежду, себя и покой. Чертова ночь, теперь наверное я заразилась и возненавижу волшебный праздник, как Гринч в малахае, которого я не могу выкинуть из головы. Но я все сделала правильно. Правильно. Абсолютно. Что бы вышло, останься я в лесной избе? Сказки заканчиваются очень быстро. И волшебство новогодней ночи улетучилось бы с пробуждением великана. Скорее всего он бы просто заплатил мне денег и сам бы вкинул из их с Ванькой жизней. И то не химия была, а просто благодарность сломанного человека. Так иногда случается, что что-то показалось, кратко как искра. А потом она погасла. И все несчастны. Лучше, когда несчастен кто-то один. Пусть это я буду. Я привыкла. Зато Ванюшка не получит новую травму, а его отец… Чертов малахай…

Молча стучу в дверь начальника. Баста, карапузики, кончилися танцы.

– А, птица моя, заходи, – расплылся в улыбке Давыдыч. Я аж присела от неожиданности. Ни разу не видела у начальника на лице вот это вот, что-то, похожее на оскал, но вроде даже добрый какой-то. Ноги аж ослабли, ей-богу. Такое потрясение – улыбающийся Давыдыч.

– Я увольняюсь, – рявкнула я, не дожидаясь обзывательств и ругани и сжалась. Глаза закрыла, в ожидании, что в меня прилетит снежный шар тяжелый, стоящий на столе шефа. Нет, ну не может же он реально улыбаться. Это, скорее всего, маска устрашения, как у индейцев, например. Давыдыч Большой Змей, блин.

– Чего? – взревел дракон. Боже… Ляся, я тебя…

– Ника. Меня Ника зовут. Не Ляся, ясно?

Глава 18

Мой потолок Поросенок Хрюня. Ну, хоть не печка, и то вкусняшка. Хотя…

– Ну что? Не сожрал тебя дракон? – Борька как Сивка Бурка предстал передо мной. Как только я вывалилась из кабинета начальника, встрепанная и взмыленная, как конек горбунок, прижимая к груди конвертик с кровно заработанными и премией. Отсыпанной мне Давыдычем не понятно с каких щедрот.

– Отдал мне роли, – пикнула я, борясь с тошнотой и контузией. Орал шеф так, что я на ногах еле устояла. – Колобка, репку, царевну несмеяну и Поросенка Хрюню.

– Да ты что? А как же Гвендолина Аристарховна? Она же прима наша, – хмыкнул Борек. У меня тут же всплыла в мозгу помятая пачка советских папирос, которые частенько смолила бабуля. – Но, вообще, давно пора было бабку на пенсию отправить. Ну какой Поросенок Хрюня с морщинистым рылом? Дети пугались уже. Нашу приму уж с фонарями там ищут, – поднял Борюсик указующий перст вк потолку цитадели искусств, – а она все скрученным хвостиком на морщинистом заду повиливает.

– Я откажусь. Увольняюсь я, Борь. Не вышло с меня артистки.

– Ну и дура, – равнодушно дернул плечом напарничек, но тут же зацепился взглядом за конверт, который я так и не удосужилась прибрать в карман и улыбнулся от уха до уха. – Штуку дай до получки. Я верну. Нет ну подумай, везет тебе. А мне… Эх…

Я достала синенькую купюру, прекрасно понимая, что никогда ее больше не увижу. Сунула в руку Борьки и заковыляла по коридору на выход. Надо ехать к маме, надо оплатить ее коммуналку, забить ее холодильник, и подарить ей уже те чертовы духи. Надо. Кому надо?

Я вдруг совершенно явственно осознала, что не живу вообще. Хотя нет, я это осознала, когда вернулась в пустую квартирку, утром первого января. У меня ведь даже кошки нет. Не могу я себе ее позволить, потому что вечно всем что-то должна. У мамы аллергия на усатых полосатых, Димка просто не любит животных. И я… Я по инерции живу думая только о тех, кто совсем не думает обо мне. Я заведу кошку. Твердо решила. И…

Вот только доработаю две недели, как написано в моем трудовом договоре. Сейчас получу роли, отыграю положенный срок. И стану бухгалтером, скучным и пыльным.

И забуду волшебную ночь в лесной избе и ее обитателей.

В кармане звонит телефон. Старенький, дряхлый. Мой то погиб в неравной борьбе с великаном.

– Ты где? Что ты за человек, Николь? Сколько мы должны сидеть у тебя под дверями? – мамин голос, несущийся из трубки, режет слух привычным мне недовольством. Я вечное разочарование.

– Где? Мама, что ты делаешь у меня под дверьми. И почему мы?

– В смысле?

– Ну, ты сказала мы, – я задыхаюсь, вдруг понимаю, что с меня словно слетает зачарованность какая-то ледяная. Почему я должна все отдавать? И вместо того, чтобы купить себе новые сапожки, я плачу мамины расходы. У нее пенсия больше моей зарплаты. А Димка, здоровый лоб, не работает, но одет всегда с иголочки. Почему я пляшу на граблях? Потому что мне внушили, что так положено. А есть ведь другая жизнь. И я ее видела. И я имею право быть счастливой. Пусть не с великаном и Ванькой, но сама то я…

– Димочка готов к переезду. Мы привезли кое-какие вещи, – звенит мама голосом. Она недовольна и раздражена.

– Эта квартира моя. И я никуда не собираюсь, – я сказала это спокойно. Да. Именно так, как научил меня великан, даже чуть насмешливо. Страшно, капец, но я артистка или нет? – Мне ее подарила бабуля. И еще, я больше не буду оплачивать ваши расходы с Димой. Помогать – да, но не содержать.

– Ты будешь делать то, что говорю я, – надо же мама на визг срывается. Что ж, наверное я просто брошу трубку. И у меня не останется вообще никого. Котенок. Мне срочно нужен кто-то, кто будет меня любить не за что-то, а просто по факту. – И жить будешь под моим присмотром. Думаешь я не знаю, что ты в новый год делала? Я растила тебя не шлюхой дешевой. Это все бабка тебя разбаловала.

– Нет, мама. Это ты просто всегда права. И всегда делаешь все, как хочешь ты. И бабушка бы, может, прожила дольше. Если бы ты не заставила ее продать все хозяйство в деревне, чтобы купить конуру в городе. Она несчастной была, потому что ты решила, что она должна тебе что-то. Она по корове своей скучала, по привычной жизни. И я всю жизнь должна. Короче, уезжайте из моей квартиры, а то я вызову полицию. И еще… Я в последний раз все же послушалась тебя. Я увольняюсь из театра, буду бухгалтером. А теперь…

– На пузе приползешь, дрянь такая…

Я не дослушав сбрасываю звонок. И звенящая пустота в груди сменяется невероятной легкостью.

Егор тоже волшебник. Как-то получилось у него меня встряхнуть. Как-то вышло. Это не я его спасла, а они меня. И я страшно скучаю. Разве возможно вот так, всего за одну ночь привязаться к чужим людям? Это не просто привязанность. Это… Слишком громкое чувство. Жаль, что не взаимное. Я правильно все сделала. Все правильно. Так почему тогда так тошно? Оглушительно.

Завтра я выйду на сцену. Я буду толстозадым поросенком Хрюней, веселым и добрым. А сегодня…

– Куда спешишь с такой физиономией довольной? – Танька ловит меня уже у дверей. – Неужели решила к мужику в малахае наведаться.

– Кота купить решила, – улыбаюсь я. – И новые сапожки.

– Неужели не все мамуле своей змейской отвезешь? – таращит глазюки подруга. – Ты стал взрослым, Маугли?

– Я стала умной.

– Да неужели? Тогда может ты еще и перестанешь дурить и…

– Это невозможно, Тань. Тот человек и так меня научил жить. Этого достаточно.

– Дура ты.

– Зато завтра я буду играть Хрюню. Говорят весь зал выкуплен. Я волнуюсь до чертиков. У нас сто лет не было аншлага. Как думаешь, что вдруг?

– Думаю, что ты всех порвешь. Ляська. Ты талантище. И ты… Ты счастья заслуживаешь.

Мое счастье где-то рядом. Только недоступно.

Глава 19

«А солнце всхрю-хрю-ходит и за-хрю-хрю-ходит, а в моем свинарничке тепло. Хрю-хрю-хрю-хрю!»

– Это… Нууу… Вау, – простонала Танька, рассматривая мою персону. Честно говоря, я тоже сейчас могла разговаривать только междометиями и всхлипывая. Новый костюм поросенка Хрюни, поражал великолепием и артхаусностью. Из зеркала на меня смотрел… смотрела… смотрело…

– Там Вия кто снимал, загнулся бы от зависти. У них упыри и вурдалаки были просто милашки, карапузы в сандаликах, – восторженно простонала моя подруга. В общем то ее можно понять. Костюм доброго розового пятачка оказался цвета цикламен, от чего-то меховой и ужасно колючий. На розовый косматый комбинезон какой-то модельер умелец натянул трусы в клеточку на одной помочи, на грудь пришил огромный бант и пуговицу. Пуговицу? Размером с таз. Но страшнее всего оказалась шапочка, из которой вместо кокетливых ушек торчит нечто похожее на ветвистые рога и глаза, косо пришитые над пятачком, отсвечивают потусторонним красным огнем. – А в целом…

– В целом ощущение, что с Хрюни с живого содрали шкуру и заставили весело петь, – вздохнула я. У бедных детей будет психотравма, которую им придется прорабатывать всю жизнь.

– А хвост? Ляська. Я ведь не усну сегодня. Слушай. Тебе бы вилы еще в лапу и в аду бы тебя приняли за свою.

Могла бы и не рассказывать. А то я не вижу, что мой триумф актерский, скорее всего обернется полным провалом. В зале полная посадка, а я… Я выгляжу так, словно из меня заживо будут варить холодец для адской балы. Кстати, что-то тихо для толпы народа слишком. Может еще все обойдется. Страшно, капец.

– Меня побьют родители несчастных седых детей, – уныло хрюкнула я и пошла к выходу из гримерки. Помирать так с музыкой. В конце концов я же мечтала об этом. Подумаешь, час позора, зато потом… Что потом? Свобода? Одиночество это называется, а не свобода.

Я заковыляла по полутемному коридору театра, всхрюкивая на каждом шагу.

– … мать, – всхлипнул кто-то из мрачного закоулка. – Надо завязывать. Черти в театре. Черти в театре! Спасайся, кто может! – Борька. Выскочил из своего укрытия и голося как бегемот запетлял в сторону кабинета Давыдыча. Я проводила его взглядом, поразмышляла, не сорвать ли мне спектакль к чертовой бабушке. Но чувство ответственности все таки победило. Я замерла за кулисой, удивляясь странной тишине и отсутствию кого либо в зоне видимости, вдохнула полную грудь воздуха. Заиграла музыка. Фух, все в порядке. Просто все остальные актеры, задействованные в постановке, наверняка на исходных. Ну, раз-два-три. Вперед.

Я уперла руки в боки, и вприпрыжку заскакала на сцену, во весь голос напевая веселую песенку про мой любимый свинарничек. Ослепла от яркого света софит. Подпрыгнула. Подняла руку с вытянутым пальцем к потолку, следуя шикарному режиссерскому ходу нашего великого Давыдыча. Он от чего-то решил, что поросенок Хрюня должен танцевать как Траволта в Бринолине.

Народ в зале безмолвствовал, хотя обычно дети весьма шумные. Странно. Я прищурилась, пытаясь рассмотреть зрителей и… Все первые ряды были пусты, и что-то мне подсказало, что аншлага не вышло. И стало страшно обидно. Настолько, что на глаза навернулись слезы. Я даже Хрюня стремный. Печка мой удел.

– Ля-ля-ля, – завертелся вокруг меня хоровод цветочков, один из которых странно пах сивухой и не попадал в такт. Господи, это просто какой-то треш. Там кто и сидит в зале разбегутся. И слова я забыла. И… – Наш поросенок герой. Наш Хрюня храбрец удалец. Ооооо. Он победил страшного волка, а теперь идет спасать мир. Ааааа.

– Ляська, у тебя хвост… – заскакала вокруг меня Танька, одетая в костюм ромашки. – Он развернулся. И теперь…

– Зал пустооооой! – взвыла я, и закрутилась на месте, пытаясь рассмотреть свой тыл. Запахло гарью. Цветочек, который раньше был косым зайкой устало осел на сцену. – Я никомуууу не нужен. Вот такой я поросеноооок, – переорала я грохочущую музыку. Надо бежать. Прятаться. Да чем так воняет?

– Хвост. Хвост горит, – заорала Танька, метнулась к кулисе за огнетушителем. Я заверещала и хаотично забегала по сцене. Ломанулась к кулисе, из-за которой в это время вышел огромный, какой-то совершенно нереальный медведь. Медведь? В этой постановке же нет косолапых. И почему у медведя в лапах букет? Кто же там в костюме, интересно? Черт, я же не дочитала сценарий вчера. Думала и так роль знаю.

– Рррррр, агхр, – прорычал топтыгин, когда я на полном ходу в него вломилась, развеваясь огненным хвостом. А кому сейчас легко? Медведь свалился на пол с таким грохотом, что мне показалось, что сцена пошатнулась. Я шлепнулась сверху, закопошилась. Из зала раздались жидкие аплодисменты. Как раз в этот момент раздалось шипение, и на нас с незнакомым мне бедолагой вылились тонны пены из огнетушителя. Танька, чтоб ее.

– Я дурак, – каким-то совершенно знакомым голосом проорал косолапый. Но я находилась сейчас в таком состоянии, что не сразу оценила масштаб трагедии. – Я кретин полный. А на что я рассчитывал? Ты же страшнее зомбовируса. Ты…

– Класс. Офигенный спектакль, – закричал зритель из зала. Тоненький голосок привел меня в чувство. Его бы я узнала из миллионов. Это же… – Папа, скажи Ника красивучая? А костюм крутой какой? Клевенький. Пап, ну скажи уже ей, что мы решили, что она наша. Наша же?

– Офигенский, – пробубнил медведь и началал себе откручивать голову. Боже, боже… – Слушай, не баба, помоги а?

– Какого лешего вы тут делаете? – хныкнула я, пытаясь выползти из-под рычащего гризли. – Я же не говорила вам, где работаю. И что вы вообще себе позволяете? И слезьте уже с меня в конце концов.

– Ну да, у нас ТЮЗов то, в котором печек играют противные дедморозихи, сбегающие из приличных домов, до задницы. Но да, мне пришлось перелопатить все аниматорские богадельни в этом городе. Я перетряс все вертепы чертовы, между прочим, потому что… Потому что, почему я вообще бегаю за какой-то там… Хрюшкой.

– Потому что что? Почему же? Тем более, что я противная. Что вам надо вообще? – прошептала я, наконец глядя в прищуренные глаза злобного великана, похожие на ночное звездное небо.

– Потому что…

– Мы тебя любим, вот, – помог отцу малыш, желания которого должны же сбываться? – Папа, ну скажи. Ну скажи, что ты по лесу бегал, когда Ника ушла. Расскажи ей. Он знаешь как рычал. Ох. Сказал, что тебя отыщет и напорет.

– Ляська, помощь нужна? – проорала откуда-то из пространства Танька, как раз в тот момент, когда бессовестный полумедведь притянул меня к себе, и впился ртом в мои губы.

– Спектакль… – Давыдыч откуда взялся тут? Плевать. Мне сейчас было на все плевать.

– У тебя пятачок колючий, – хмыкнул мне в рот Егор, – слушай, костюм у тебя, конечно… Я куплю тебе красивый. Платье куплю…

– Папа, ну ты чего? Давай уже говори Нике, что мы с ней обжениться хотим, – Ванька уже стоит возле сцены. Смешной такой, в комбинезончике своем и малахае. Боже, разве может быть так хорошо?

– Подожди, а вдруг поросенок Хрюня не хочет, чтобы мы его украли, – хмыкает великан. – Это, не томи, а, Хрюня. Говори, ты согласна?

– Так ты мне ничего еще не предложил, – всхлипнула я, поборов желание пятачок вытереть рукавом. – Слушайте, мы ведь не знакомы почти. Ну что такое одна ночь? Пусть сказочная, пусть волшебная. И что если я не согласна? Что тогда?

– Тогда я все равно тебя украду. Одна ночь может быть целой вечностью, – он смотрит слишком серьезно. И весь воздух исчезает. И дышать становится нечем. А букет в его руке кажется огромным и искрящимся. – Ника, пожалуйста, я кольцо купил. Я. знаешь, не умею быть романтичным. Забыл как это делается. Но я… Я понял одно, что ты наша судьба. Моя судьба.

– Соглашайся, дура, – зашептала откуда-то Танька. Дать бы ей по башке. Потом дам.

– Соглашайся, Птичкина. Нельзя спонсору отказывать, – Давыдыч. Вот еще один, блин. Купидон плешивый.

Глава 20

– По усам текло, а в рот не попало. А это как, Ника? У меня на вашей свадьбе обязательно попадет. А папа в тебя влюбился. Сразу присразу. А когда ты исчезла, я подумал, что ты растаяла. А папа дров нарубил прям до неба. И он знаешь, выл как волчок серый бочок. А потом топор как кинул в сарай, аж стенку сломал. И на джипе уехал. А я смотрел в окно до самого вечера и ждал. Потому что папа сказал, что достанет тебя даже из…

– Не фантазируй, – хмыкнул великан. Он в свитере с оленем и своей вечной шапке. Я и не думала, что может быть так хорошо. – Там дырочка в стене малюсенькая. С кулак. Зато теперь в сарае есть вентиляция. И если Ника откажется на нас «обжениться», то я ее запру там, как девицу в темнице и буду охранять, как дракон, – он хмурится притворно, и мне становится ужасно смешно. Я его загадала. Смешно. Звезды ли ткак сошлись, или добрый дедушка Мороз и вправду имеет волшебный компьютер, в который наши желания прилетают электронными письмаи. Это не важно же как, главное, что новогоднее чудо случается. Нужно верить просто.

– Свитер тебе идет, великий дракон, – хихикаю я, – но ты не считаешь, что все слишком быстро? И эти твои театральные выкрутасы… И девичца в темнице. В общем, ты не маньяк же?

– Мы с Ванькой считаем, что даже очень медленно, – Егору ужасно идет улыбка. Она делает его похожим на мальчишку. – Я тебя ужасно долго искал. Чуть и вправду не пошел маньячить по паркам.

– Неделю.

– Дурища ты, не баба. Я тебя искал кажется вечность.

Милый, милый великан. Он меня искал, а я его ждала. Вот уж не думала, что всего одна ночь может так перевернуть все в наших жизнях. Вот уж не предполагала, что получу сразу столько счастья и любви. Я их люблю, это странно и пугающе. Но это самая настоящая истина мама бы моя сказала, что я чокнутая ворона. Что не бывает с первого взгляда сказки. А это был не первый взгляд, и даже не второй. Это что-то свыше, и такое бывает не у всех и только раз в жизни, а может в тысячи жизней.

– Я согласна на вас «обжениться», но при одном условии.

– Только не говори, что ты запретишь мне идти в ЗАГС в малахае, – притворно морщится Егор.

– И топор придется оставить дома, – смеюсь я, подхватываю на руки Ваньку, который заливисто хохочет. Егор прижимает нас к себе.

– Жаль, прикинть мы бы явились сочетаться браком, ты в костюме поросенка, я в образе дровосека. Мы бы там всех уделали. Но раз ты хочешь скучную свадьбу, я готов. Назначай дату.

– Тридцать первого декабря.

– Это же страшно далеко? – рычит мой великан.

Эпилог

Почти год спустя

– Шуба дурацкая. Борода колючая. Валенки еще эти. Ты точно уверена, что мы идем туда куда надо? Я вообще-то врач, практикующий хирург, почти профессор. Если меня увидит кто-нибудь?

– Абсолютно, – пыхчу я, с трудом переставляя дурацкие Снегуркинские сапожки. Кто только придумал, что внучка дедушки Мороза должна ковылять на каблуках по раскисшим снежным тротуарам. – Просто поздравим девочку и поедем в ЗАГС. Кто тебя узнает в этом костюме? Ванька просил, для него это важно.

– Если мы опоздаем в ЗАГС, я превращусь в Крампуса, достану топор из мешка и…

– Я тебя очень люблю, – хихикаю я, прижимаюсь бедром к моему великану. Самому любимому ворчуну. – Сегодня мы станем семьей.

– Извращуга. Ты же внуча моя по роли, не выпадай из образа, а то мы пропустим и поздравление Ванькиной пассии и наше с тобой бракосочетание. Я вон в тот подъезд тебя затащу и… Слушай, и как я подписался на эти хождения?, напомни

– Потому что Борька опять ушел в пике. А ты не смог отказать дедморозихе, точнее побоялся, что я снова куда-нибудь не туда заберусь. И, кстати, дед Мороз в малахае это…

– А дед Мороз в смокинге под дешманской шубой, это по твоему нормально? Нас ждет куча народу в ЗАГСе, а мы с тобой идем слушать стишок Ванькиной подружки. Короче…

– Ну не ворчи, мой дракон. Это последние мои гастроли. Я скоро осяду дома, буду печь блины, ухаживать за котом и сорбаками, толстеть и портиться характером.

– Чего это вдруг? – приподнял бровь мой почти муж. Удивленно на меня посмотрел. – Когда я тебе сказал, что прыгать поросенком Хрюней по сцене пора завязывать, ты меня чуть пятачком не запыряла. А тут…

– С того, что двое детей требуют больше внимания, и… Вообще, ты чего?

– Ты… Ты… Слушай, а ведь мое желание исполнилось. Исполнилось. Я когда с Ванькой писал письмо, там немного от себя добавил. Чуть чуть, про крошечную дочку, ну и еще маленько…

– Ты загадал ребенка?

– Я загадал счастье.

С неба сыплют легкие хлопья. Они кружатся хороводом снежинок, ускоряя свой волшебный танец. И Егор кружит меня, сграбастав в охапку. И я таю, таю, таю.

* * *

Крики: «Ёлочка, зажгись!»,

Вёдрами салаты…

Вот, конём оно…

– Эй, я еще песенку знаю про лучики. Вы куда? А как же елочка гори?

– Бежим, пока она не запела. До церемонии час. Успеем добежать до канадской границы.

Content

Инга Максимовская
Здравствуй, пышка, новый год!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог